Бесплатный фрагмент - Антология новелл эпохи Тайсё

Предисловие от составителя и переводчика

Эпоха Тайсё (1912–1926) — один из самых насыщенных и противоречивых периодов в истории японской литературы. Это время стремительной модернизации, культурного диалога с Западом, экспериментов с формой и содержанием, а также глубоких внутренних поисков японской интеллектуальной элиты, к которой принадлежали авторы, чьи произведения вошли в данный сборник.

Представленная антология позволяет увидеть панораму литературного ландшафта эпохи Тайсё во всём его многообразии. В неё вошли произведения писателей, чьи голоса формировали эстетические, философские и социальные дискурсы своего времени. Здесь и эгобеллетристы, и модернисты, и гуманисты и классики пролетарской литературы. Сменялись литературные поколения. Уходили старые мастера, новые авторы вовсю заявляли о себе, предлагая своё понимание литературы и искусства.

Первая мировая война, рисовые бунты, интервенция в Россию, рост рабочего движения, Эпидемия испанского гриппа, Вашингтонская конференция, корейские погромы, Демократия Тайсё (которой не было), Великое землетрясение Канто 1923 — это лишь короткий список событий и явлений, произошедших в эпоху Тайсё. И на этом фоне писали, дружили, ссорились, создавали литературные объединения и журналы авторы этого сборника.

Данная антология — это не просто собрание текстов, но портрет эпохи, стоявшей на перепутье. Здесь соседствуют исповедальная искренность Касаи Дзэндзо и изысканный психологизм Ёсано Акико, социальная сатира Арисимы Такэо и модернистские поиски Ёкомицу Риити, философская притча Симадзаки Тосона и богемная жизнь Кумэ Масао. Объединяет их общий интерес к человеку в момент кризиса — социального и экзистенциального. Это хор голосов людей, которые создавали уникальный художественный язык, определивший развитие японской прозы на десятилетия вперёд.

К сожалению, в данный сборник не вошло множество выдающихся писателей того времени. Это и Танидзаки Дзюнъитиро (1886—1965), и Нагаи Кафу (1879—1959), и Сига Наоя (1883—1971) и множество других, чьи работы ещё не перешли в общественное достояние в России. Но всему своё время.

Павел Соколов

Ёсано Акико. Завещание

Об авторе: Ёсано Акико (1878—1942) — выдающаяся японская поэтесса и писательница эпох Мэйдзи, Тайсё и начального периода эры Сёва. Супруга поэта Ёсано Тэккана (1873—1935). Главные произведения: первый поэтический сборник «Спутанные волосы» (1901), где она воспевала свободу личности, женскую чувственность и любовь, а также перевод на современный японский язык «Гэндзи-моногатари». На русском языке публиковались переводы стихов, эссе и прозы Ёсано Акико. Данная новелла взята из сборника «После возвращения», Ridero, 2025.

I

Письменное завещание, которое вы оставите мне, как и то, что пишу я, в равной степени не будет иметь юридической силы. Поэтому это всего лишь памятная записка. Хотя она предназначена тем, кто позаботится о детях, пока я жива, мне не избежать обращения именно к вам.

Когда-то я уже писала нечто подобное. С тех пор прошло восемь лет. Тогда, перед рождением Ханаки и Мидзуки, в дни физических страданий и душевной тоски, я почувствовала необходимость изложить свои мысли. Начала писать днем 25 декабря. Помню, в первых строках упоминала, как мы с вами радовались рождественским подаркам для Хикару и Сигэру.

То завещание тоже было лишь памятной запиской. Как и сейчас, я старалась писать просто, чтобы вам было легче читать. Но тогда мои мысли были куда более возвышенными. Я рассуждала о женщине, которая станет вашей следующей женой, называла имена, давала оценки, высказывала пожелания.

Оглядываясь назад, понимаю, какой смешной мечтательницей я была! Хотя мои размышления были пустыми, а слова — дерзкими, мне все же хочется верить, что сейчас, как и тогда, найдется четыре-пять женщин, достойных вас. Эта мысль утешает меня, когда я представляю, как вы читаете эти строки.

Среди них есть одна особая. Вы не знакомы с ней сейчас, я сама никогда ее не видела и мало что о ней слышала, но в последнее время меня не покидает ясная, слишком ясная уверенность: после моей смерти вы неизбежно станете ее мужем, и никто лучше нее не позаботится о моих детях.

Даже мысленно обращаясь к дням после своей смерти, я не могу без боли созерцать эту картину. Казалось бы, я спокойна и хладнокровна, но меня поражает, как сильно я страдаю от мысли о вашей будущей боли.

Эта женщина — ваша первая любовь. Вы прожили с ней несколько лет, а после расставания она семнадцать-восемнадцать лет оставалась одинокой. К сожалению, она, вероятно, старше вас. В прошлом году господин Иваки, приехавший из ее родных мест, рассказал нам многое о ней. По его словам, она старше его на два-три года. А сам он, наверное, на два-три года старше вас.

Значит, в ее волосах уже появилась седина? Кожа под глазами просвечивает синевой? Бедный, бедный вы мой…

Вы говорили мне о ней лишь однажды, в первый месяц нашего брака, когда мы еще не думали о личной выгоде. Вы рассказывали о бывшей возлюбленной просто и искренне. Но я провела ту ночь без сна.

II

В ×× префектуре есть женская школа, которую основал ваш старший брат. Восемнадцати-девятнадцатилетним вундеркиндом вы преподавали там и жили в общежитии.

Каждую ночь вдова-военная с короткой стрижкой приходила к вам с фонарем. Притворяясь, будто обсуждает, кого из двух местных умниц вы выберете в жены, она на самом деле пыталась соблазнить вас. Вы отвечали, что первая умница некрасива, а вторая — та самая женщина — вам нравится.

Вы рассказывали, как хотели застрелиться в лесах Северной горы в Киото от горя, что не можете быть с ней. Как через пять-шесть лет все же сошлись, как у вас родилась дочь, которая вскоре умерла. Как при расставании она принесла ваши письма — целый ивовый сундук — к вашему учителю и сожгла их.

На мой вопрос, почему вы расстались, вы ответили: «Из-за смерти ребенка». А когда я спросила, каково это — любить женщину старше себя, вы просто сказали: «Она была красивой, и я не замечал разницы в возрасте».

Вы часто удивлялись, как люди могут жениться на старших или выходить за младших. Я же всегда думала, что для них возраст просто не существует — и завидовала этому счастью.

Лишь три-четыре года назад я узнала, что, несмотря на ненависть, заставившую ее сжечь ваши письма, она поддерживала с вашими братьями и сестрами почти родственные отношения. Возможно, вы узнали об этом позже меня. Или, может быть, сестра рассказала вам в Модзи, когда вы уехали на Запад.

Однажды я месяц прожила с вашей сестрой Цуей в ваше отсутствие. Без злого умысла, просто так, она часто говорила мне о той женщине, особенно во время своих истерик — до слез часто.

Я слышала, что ваши брат и невестка доверяют ей больше других. Именно слова Цуи заставили меня поверить, что лучше нее никто не позаботится о моих детях.

Когда господин Иваки пошутил, что мог бы сосватать ее за одного знакомого вдовца, я рассмеялась. Вы были рядом. Наверное, вам показалось, что я смеюсь искренне? Я не видела вашего лица тогда.

Я собиралась писать только о детях, но невольно отвлеклась на прошлое завещание.

III

Мысль написать это пришла мне сегодня, когда Ханаки и Мидзуки принесли записку учителя: нужно принести по 46 сэн на тетради и кисти. Мне вдруг представилось, как они останутся без меня — и некому будет показать эту записку.

Я вспомнила, как четыре-пять лет назад, ожидая смерти, писала другое завещание. Тогда я вообразила себя призраком, возвращающимся домой.

В доме в Хигаси-Кобайтё кабинет и гостиная были на втором этаже. Внизу, в двух смежных шеститатамичных комнатах, спали вы с детьми.

Мой призрак являлся, конечно, глубокой ночью. Я входила через окно, выходящее на купол Николая-до, и останавливалась у стены в комнате, где мы когда-то читали «Гэндзи».

Я не описывала, как от моего тела исходит голубоватый свет, постепенно освещая все вокруг, как сквозь воду. Нет, я просто щелкала выключателем, заливая комнату светом.

Комната всегда была безупречно чиста. Я представляла, как дети, устав от темноты внизу, поднимаются наверх, и вы кричите, заметив клочок бумаги или обломок игрушки: «Разве вы не видите этот мусор?».

Даже если беспорядок не их вина, вы все равно ворчите: «Разве вы не видите эту пыль?». С каждой ступенькой ваш гнев только рос. Наверняка бывало, что вы ломали фарфоровых кукол в шелковых нарядах, серебряные трубы, футляры для кисточек — и швыряли их с веранды на улицу.

В нише токонома все расставлено точно так же, как при моей жизни. Только перед вазой теперь стоят в два ряда восемь томов моих стихов — нововведение. В книгах повсюду белые листочки-закладки.

На одной из книг лежит письмо от госпожи Тино из Киото. Мне хочется перечитать ее добрые советы о полном собрании сочинений, но я откладываю — уже поздно.

Мне любопытно, как упорядочены мои стихи, но я бессильна это проверить. Осознание этого заставляет с горькой улыбкой признать, что и мои ночные визиты к детям бессмысленны.

У моих произведений есть несколько преданных читателей, любящих их больше, чем я, их создательница. А у моих детей есть только строгий отец. Эта мысль наполняет меня стыдом.

Сначала я не заметила: на ивовом сундуке лежит моя фотография. Наверное, ее вернули из какого-то журнала.

IV

Сегодня я решаю не заглядывать в кабинет. Хотя до последних дней я проводила там по восемь часов в сутки, переживая и радости, и горести, теперь мне невыносима мысль увидеть свой бывший письменный стол, превратившийся в подставку для новых журналов.

Однако, чтобы спуститься вниз, нужно пройти через кабинет к лестнице. Но я же призрак! Мне не нужны ступеньки. С лёгкостью проникаю сквозь пол.

В детской горят лампы куда ярче прежних слабых свечей. Мне отрадно видеть вашу заботу — вы не хотите, чтобы дети чувствовали себя одиноко.

Но вот что странно: под пологом противомоскитной сетки лишь три спальных места. Хикару, Сигэру и… одна девочка. Сердце призрака сжимается. Неужели их всего трое? И в каждой постели спит лишь по одному ребёнку.

Та, что осталась, должно быть, Мидзуки. Значит, исчезла Ханаки? Наверное, её забрала тётя из Мино. Я сразу понимаю это своим призрачным чутьём.

С тех пор, как Сабуро уехал к госпоже Тино в Киото, прошло уже пятнадцать дней. Когда же уехала Ханаки?

Размышляя об этом, я подхожу к изголовью оставшейся близняшки Мидзуки. В её маленьком сердечке должен звучать горестный стук, от которого взрослый не смог бы заснуть. Бедная Мидзуки, как же ей тяжело!

Близнецы связаны непостижимой для обычных людей любовью. Ещё в четыре-пять месяцев они, заливаясь слезами, тут же улыбались, увидев друг друга. Хотя вы, будучи любимицей родителей, всегда, всегда защищали свою младшую (по положению, но не по духу) сестру.

Вы вместе болели, в один день начали переворачиваться и ползать. Без всяких подсказок подносили друг другу бутылочки с молоком. Вы были редкими близнецами — родились в одном плодном пузыре!

Я пытаюсь заглянуть в лицо Мидзуки, шепча эти воспоминания, но девочка уткнулась в красное мериносовое одеяло. Видно, что уснула она в слезах.

У изголовья стоит стеклянная коробка с новыми игрушками. Наверное, у Ханаки есть такая же — вы ведь покупали им всё парами.

На раскрытой ладошке Мидзуки лежат два малиновых тэмари. Я киваю — да, это те самые, я сделала пять шаров: три отдала Ханаки, два оставила Мидзуки.

Сигэру, обычно такой бойкий, выглядит похудевшим. С жалостью взглянув на него, я подхожу к старшему — Хикару.

Ему снится что-то тяжёлое: между бровей то появляется, то исчезает взрослая морщинка. Мне хочется обнять первенца, закричать: «Хикару!».

Только это имя. Больше ничего. Даже если мне больше никогда не суждено их увидеть, пусть хотя бы сейчас, этой ночью, я разбужу его этим зовом.

V

Постепенно его лицо становится спокойным, и я зачарованно любуюсь этой красотой.

«Какой же ты прекрасный! — думаю я. — Никогда в жизни — ни когда была живой, ни теперь, странствуя между небом и землёй, — я не видела ничего прекраснее!».

Я испытываю тот же восторг, что и тогда, в доме на холме в Сибуя, когда впервые увидела Хикару — своё продолжение.

Но сейчас его глаза закрыты. Алые губы мягко сомкнуты, профиль напоминает юную девушку. Как жаль, что это дитя укрыто дешёвым ситцевым одеялом — даже жёлтое хатидзё или шёлковое стёганое покрывало были бы недостойны его!

Меня раздражает небрежно заштопанный воротник. У изголовья лежит открытка, нарисованная цветными карандашами: девочка с большим бантом.

Надпись гласит: «Мидзуки, ты всё плачешь, потому что скучаешь по Ханаки? Когда Ханаки станет большой, как на этой картинке, брат сам поедет за ней на поезде. Ты ела в поезде яблоко, которое он дал?».

Адрес на открытке не указан.

Я проникаю под ваш полог. С тех пор, как Сабуро уехал, ваша постель кажется одиноким островом в океане. И здесь горит яркая лампа.

Трижды обойдя вашу постель, я, смущаясь, сажусь у изголовья спиной к вам. Как призрак я лишь однажды осмелилась вглядеться в ваше лицо.

И вот что я вижу: (хотя на самом деле у вас такого нет) — свёрток из пяти-шести моих старых писем. Каждый раз, приходя, я замечаю, что вы берёте их с собой из кабинета, чтобы перечитать перед сном. Но узелок на верёвочке так и не развязан — он остался таким же, каким был ещё до нашего знакомства.

Там же два письма от незнакомых мне женщин и одно — от малозначительной особы. В отличие от моих пожелтевших посланий, их конверты сохранили яркие цвета.

Есть и мужское письмо. Одно из женских — не сегодняшнее, его читали уже пять-шесть раз за последние дни.

Две открытки. Одна от моей сестры — о том, что Мидзуки в хорошем настроении. От неё пахнет слезами, и мне вновь становится невыносимо грустно.

Другая написана корявым почерком:

«О чём ты думаешь, собираясь жениться? Это тебе не на пользу. По другим вопросам — всегда к твоим услугам. Знаю толк в делах».

VI

Улыбнувшись словам Сакамото, я направляюсь к игрушечным полкам в нише.

Нижняя полка пуста. На второй в углу одиноко лежит погремушка Сабуро. «Неужели Ханаки забрала с собой даже разбитый кофейный сервиз и сломанную игрушечную сушилку?» — думаю я.

На третьей полке расстелено одеяльце, на котором спят две куклы. Перед ними — угощение из листьев и цветов. Только на одну персону.

«Ханаки, кушай!» — должно быть, так налили воду в эту чашечку.

Верхняя полка, где раньше всё стояло парами, теперь полна сиротливых половинок. Не только Мидзуки — сколько других близнецов лишились своих вторых половинок!

Собираясь уходить, я заглядываю на кухню. При свете лампы вижу две пустые полки у побелевшей стены.

Сначала замечаю резиновую соску Сабуро в стакане. «Каждую ночь около двух часов я приходила за молоком, — вспоминаю я. — А когда уже не могла вставать, поняла, что умру».

В пыльном углу стоит карманное зеркальце. Меня раздражает полураскрытый пакет с мыльным порошком.

Хотя, если подумать, даже когда я была жива, моё недовольство редко выходило наружу. Я была терпеливой хозяйкой — не из добродетели, а из страха остаться без прислуги и заниматься чёрной работой.

Вдруг я вижу грязные сапоги у водостока. Чьи они? Конечно, не ваши. Хотя в кабинете и прихожей никого не было, ни один гость не выглядел так, будто пришёл в таких сапогах.

«Неужели вор?» — озираюсь, но стеклянные двери заперты.

Тут я слышу громкий мужской храп из комнаты служанок. Две девушки и одни сапоги — эта загадка пугает меня.

«Сакамото говорил такое, но если хозяин станет ночевать вне дома, будет совсем худо», — думаю я.

На этом та рукопись обрывается. Я сразу уничтожила её. Старые записи могут когда-нибудь всплыть.

У меня есть и другое, ненаписанное завещание — кажется, перед тем, как заболела нефритом.

Тогда я была уверена, что ваша сестра Цуя заменит меня и воспитает детей даже лучше, чем я. Готовая умереть в любой момент, я хотела написать: «Пожалуйста, не отдавайте детей мачехе. Пусть их воспитает Цуя, которая, в силу физических особенностей, останется незамужней».

VII

Мир устроен так, что через два-три года в самых непреложных истинах обнаруживаешь неожиданные изъяны. Но я не приписываю это ограниченности человеческого разума. Виновата я одна.

Я ошибочно полагала, что люди с такими… особенностями не подвержены женской истерии. Не заметила, как в её характере проступила мужская резкость. Шесть месяцев — ничто по сравнению с жизнью, но я доверила Цуе тела и души своих детей без тени сомнения.

Теперь мне не выплакать своего горя. В Европе я мало что знала о детях и тёте. Четверо людей пытались заговорить об этом, но я — из страха узнать правду (ведь это мы с вами косвенно мучили детей) — отделывалась туманными фразами.

Однако по четырём-пяти историям я представила целое и испытала всю меру скорби. Я не отрицаю всего, что сделала Цуя в мое отсутствие. Просто в её любви к детям был отцовский, но не материнский свет — вот их несчастье.

В парижской гостинице я каждый день рыдала, мечтая вернуться. Лишь теперь понимаю: дети мысленно звали меня. В этом опыте я вижу нечто мистическое.

Наутро после отъезда Цуи Хикару сидел за завтраком рассеянный.

— Что случилось?

— Жалко учеников из ××ского детдома. С сегодняшнего дня их станет мучить тётя, как нас.

Я закрыла лицо руками.

— Но разве ты не рад, что мама вернулась к жизни?

А если бы я не вернулась?

Цуя, вернув Сахо из деревни, где та твердила: «Не хочу к маме!», окружила её королевской заботой. «Вот увидите, Сахо будет попирать братьев!» — говорила она.

Разве настоящая мать пожелает, чтобы младшая дочь топтала старших?

Когда я привезла по три платья Ханаки и Мидзуки и одно — Сахо, Цуя решила, что я пренебрегаю девочкой, и в слезах побежала к Киёси.

— Детские вещи быстро становятся малы — их нужно передавать младшим! Материнскую любовь нельзя измерить такими мерками!

В день моего возвращения собака утащила одного из двух карликовых петушков. Цуя сказала кухарке:

— Вчера Сахо стала изгоем среди братьев — теперь она, как этот петушок, одинока.

Разве бывает так, чтобы с возвращением родителей ребёнок становился одиноким?

— Иди к маме! Иди! — кричала она, стуча по голове любимицы Сахо. А когда меня не было, заставляла большую девочку сосать свою грудь.

Сахо возненавидела меня. Братья, прежде покорные, вышли из повиновения. Их гнев был естественен.

VIII

В тот день, когда Цуя при мне и матери ругала Хикару за «двуличие», я, к стыду своему, заразилась её истерией.

Схватив тяжёлого Хикару, я выбежала под дождь:

— Убежим от страшной тёти!

Харуо и Сюкусэн ухаживали за мной. Слушая, как Цуя вежливо благодарит их за просушенные таби, я горько усмехнулась: настоящая истеричка оказалась мной.

— Если перед тётей Хикару «двуличен», то и передо мной тоже, — хотела сказать я. — Он просто не делает ничего хорошего.

Но я, выросшая в Осаке, не смогла бы выразить этого должным образом.

Вы ведь не станете отрицать, что Хикару добрый мальчик? Учителя повторяют это три-четыре раза в год. Господин Фудзисима согласен. Госпожа Тино, провожавшая меня до Цуруги, успокоила:

— Хикару невозможно не любить — тётя его полюбит.

Но, видимо, у таких… промежуточных существ есть непостижимые для мужчин и женщин психологические изъяны.

В первых записках я даже рисовала схемы: какой формы должен быть фартук Хикару, как сшить шаровары. Теперь он вырос. Наши с вами труды кажутся то трогательными, то прекрасными.

Если через несколько лет понадобится новое завещание, эти чувства углубятся. Может, я не стану писать так много. А может, напишу ещё больше.

Но, сравнивая ваше воспитание с жестокими методами деда Хикару (он оставил десятки шрамов на головах своих детей от ударов мундштуком), я не нахожу слов для тревоги, с которой думаю о будущем детей.

Разбив клетку вашей птицы, мои дети будут изгнаны. Разбив привезённую вами из Франции вазу, они сто раз услышат: «Верни, как было!».

Мне становится дурно. Может, сиротам лучше, чем детям без матери? Или это действие какао?

Мне мерещится последний шаг, который сделала одна вдовствующая императрица для приёмного сына-императора. Но я никогда так не поступлю.

Я ведь пишу для вас. И особенно — чтобы ваша первая любовь с седыми растрёпанными волосами не подумала, будто я хотела уйти вместе с вами.

Тон становится странным.

IX

Расскажу ещё об одном случае с Хикару. Это было позапрошлой зимой.

Сигэру попросил купить резиновый мяч. Я поручила это Хикару — простой порученец для него. Он пошёл с Юдзуру, сыном Киёси.

Купив мяч в квартале Кодзимати, Хикару отдал его Сигэру. Тот в радости подбрасывал мяч по дороге домой.

Неожиданно мяч закатился в ворота усадьбы некоего Комэнани. Скромный Хикару не решился бы войти в незнакомый дом за своей вещью. Да и бедность бедностью, но родители могли купить ещё десять-двадцать мячей.

Он уже собрался возвращаться в Кодзимати, но увидел расстроенное лицо брата — и не выдержал. Будь они вдвоём, может, и ушли бы. Но кузен, наверное, переживал не меньше — и как старший, Хикару должен был проявить смелость.

Он сделал пять-шесть шагов во двор — и был обруган слугой неизвестного богача. Оскорблён.

Хикару мало рассказал, я мало спрашивала. Но я долго не могла забыть этот случай.

Я представляла слугу: то краснолицым пьяницей, то сгорбленным юнцом, то в одежде рикши. На каком диалекте он ругался? Осакском?

Мне ненавистен этот полуторгаш-полустудент, для которого даже пылинка на его территории — священная собственность.

Я не хочу оставлять детей в мире, где воспитывают таких людей, где улицы застроены ненужными стенами. Разве сады венского Хофбурга не открыты для горожан?

«Император Франц Иосиф несчастен, — скажет Комэнани. — Под его окнами бросают окурки! Жалкий правитель! На Дальнем Востоке только я умею поддерживать достоинство!».

Я назвала Комэнани «неизвестным», но во время скандала с взятками на флоте его имя часто мелькало в газетах — то как дающего взятки, то при обысках.

X

Каким взрослым должен стать Хикару? Даже у ребёнка с двумя родителями этот вопрос важен.

Ангел без крыльев не знает человеческих пороков и не готов к ним. Мне страшно.

Хикару ещё верит, что детей приносит мама.

— Разве не странно, что дети наследуют отцовские черты, просто живя в одном доме? — недавно услышала я его слова Сигэру.

— Наверное, потому, что люди женятся, — осторожно ответил брат.

Скептицизм Сигэру куда основательнее. Он видит, как мы холим Хикару, и решил идти своим путём.

Хикару предпочитает дружбу с девочками.

— Хочу красивую вещь! — говорит он, и я, вместо того чтобы ругать, даю ему лоскуты, как Ханаки и Мидзуки. У него есть цветные нитки.

Обычно он не играет с ними, но когда приходят подружки, достаёт чёрную коробку с нижней полки и шьёт куклам платья.

В школе с совместным обучением он, может, и не был бы сторонним наблюдателем на площадке. С возрастом это пройдёт.

Хикару не лишён мужественности. Взгляните на его смелые рисунки, почитайте дневник! Он — мужчина, какого я бы желала.

Меня страшит пробуждение его пола вблизи от противоположного.

Недавно я двадцать минут ждала трамвая. В праздничный вечер дети в нарядных одеждах играли в салочки под деревьями. Их постоянные возгласы не напечатать — такие слова изъяли бы из продажи.

Ужасный город! Грустный город! Неужто на южных островах дети тоже так скороспелы? Я стояла, бледнея.

Половое воспитание — не забота тех родителей, но наша главная забота. Пожалуйста, подумайте об этом.

Размышляя о Хикару, я не могу не сказать о Сиро.

Разве я плохо видела, как он растёт? Видя пяти-шести-семилетних сирот, я боялась, что с Хикару случится то же, — но он дожил до тринадцати.

А Сиро? Ему всего два. Неужели я, глядя на него — вылитого Хикару, — ошибочно успокаивала себя, будто ему уже тринадцать?

При мысли, что ему два года, я не могу умереть. Не смею.

В тетради не осталось чистых страниц. Не знаю, стоит ли продолжать.

1914 год

Мори Огай. Двое друзей

Об авторе: Мори Огай (1862–1922) — один из основоположников современной японской литературы, писатель, переводчик, критик и военный врач. Сочетал в своем творчестве западное влияние с японской эстетикой. Оказал огромное влияние на интеллектуальную жизнь эпох Мэйдзи и Тайсё. На русский язык переведено множество его работ.

Данная новелла впервые публикуется на русском языке.

В Будзэн (историческая провинция на острове Кюсю, часть современной префектуры Фукуока — прим. ред), в городе Кокура, я пробыл без малого четыре года. Дело было в октябре первого года моего пребывания там. В доме на улице Кадзимати, который я снял посреди июньского затяжного ненастья, я провёл унылое лето, но ещё оставались кое-где следы лета, и дни стояли тёплые. Возвращаясь после четырёх часов из канцелярии, куда ходил каждый день, и усаживаясь в комнате площадью в десять татами, я слышал, как мимо карниза время от времени пролетают пчёлы, которых держал хозяин жилища. Через дорогу, где едва могли разъехаться два рикши, из дома напротив доносилось жужжание колёс прялки. Пряла одноглазая старая дева, в те дни, когда моя служанка уходила к себе, она приходила помогать.

Однажды, вернувшись из канцелярии, я раскрыл оставленный на столе учебник по психологии Вундта, прочёл полстраницы, но, не чувствуя охоты, отложил. И так, бесцельно прислушиваясь к привычному жужжанию прялки, я задумался.

Тут служанка принесла визитную карточку незнакомой персоны. На вопрос, что это за субъект такой, ответила: мол, молодой человек в европейском платье. Я велел принять, и вскоре тот вошёл.

Лет двадцати с небольшим, казался он живым и бесцеремонным. Позже я понял, что это впечатление он производил потому, что, общаясь с иностранцами, незаметно для себя утратил восточную сдержанность.

После первых приветствий я спросил, с чем он пришёл. Я буду называть его господином Ф. Ответ господина Ф. был весьма необычным. Мы оба из провинции Ивами, говорил он, но я родился в Цувано, стало быть, из владений рода Камэй, а вы, так сказать, из императорских земель. Рано решил посвятить себя изучению немецкого и приехал в Токио. Записывался в разные школы, испробовал различных учителей, но, с нынешних позиций могу сказать, ни одна школа, ни один сэнсэй не могли меня удовлетворить. Старался общаться с немцами, но, подобно тому, как у японцев мало кто знает японский язык систематически, немцы тоже не владеют в совершенстве немецким. Затем штудировал немецкие тексты, написанные японцами, и японские переводы, сделанные с немецкого, но все они изобилуют ошибками. Среди них господин Ф. обнаружил, что я пишу по-немецки наиболее свободно и перевожу наиболее точно. Однако в Токио моя жизнь казалась ему слишком занятой, и он не решался обратиться. А потом я переехал в Кокуру. И вот он специально приехал из Токио по моим следам. Желает жить в Кокуре и учиться у меня немецкому.

Выслушав это, я изумился самоуверенности господина Ф. и вместе с тем тому, сколь высоко он меня ценит, и некоторое время молча смотрел на него. Позже, вспоминая, я чувствовал, что это было жестоко с моей стороны, но в тот миг в моём сердце уже зародилось подозрение: уж не сумасшедший ли он?

Затем я ответил примерно так. Вы меня переоцениваете. Я не столь выдающаяся личность. Но отложим мою персону в сторону: действительно ли вы настолько владеете немецким, что не могли в Токио найти достойного учителя? Простите, но я в этом сомневаюсь. С этими словами я взял со стола учебник Вундта, протянул господину Ф. и сказал: это книга несколько специального толка, не совсем подходящая для простой проверки немецкого, но если хотите, прочтите-ка страницу и объясните мне смысл. Если хотите другую книгу, у меня есть романы и журналы, можно взять их.

Господин Ф. взял у меня книгу, взглянул на заголовок и произнес:

— Психология.

— Так. Вы сможете это прочесть?

— Почему же нет. Я только слышал об этой книге, но не видел её. Однако когда я изучал педагогику, то решил, что без психологии не обойтись, и заглядывал в кое-какие книги по психологии. Где прочитать? — перелистывая книгу, он наткнулся на главу «Die Seele» ближе к концу.

— Прочтите-ка вот это немного, — сказал я.

Господин Ф., казалось, слегка смутившись, прочёл вполголоса пять-шесть строчек. Голос был тихий, но произношение хорошее. Я слушал, как он читает бегло, и мог ясно разобрать смысл.

— Довольно, объясните-ка мне теперь смысл, — сказал я.

Господин Ф. без труда растолковал смысл оригинала, составленного почти целиком из терминов.

Я вновь изумился. Господин Ф. не сумасшедший. Его самоуверенность вполне оправданна. Я сказал:

— Если вы можете так читать, то между вами и мною нет никакой разницы.

— Что вы. Это не так. Я буду задавать вопросы, — сказал господин Ф.

Тем самым стало ясно, что он не хвастун. Но всё остальное для меня оставалось под вопросом. Я решил разъяснить эти вопросы постепенно. Однако была одна вещь, которую следовало узнать немедленно. Это обстоятельства жизни господина Ф. Его положение.

— Если речь идёт о том, чтобы стать вам собеседником в изучении немецкого, я не отказываюсь. Но как вы собираетесь жить в Кокуре? — спросил я, но господин Ф. молчал. Я тут же настойчиво и откровенно задал вопрос:

— У вас есть деньги?

Господин Ф. не мог больше молчать.

— Деньги все ушли на билет из Токио. Из дому, может, кое-что и пришло бы, но сейчас это не поможет. Нельзя ли мне пока что пожить у вас?

Эти слова немало повлияли на мою оценку. Познания господина Ф. в немецком, которые вначале заставили меня усомниться, не сумасшедший ли он, весьма возвысили его в моих глазах, но эти слова вновь сильно его уронили. Конечно, бедность человека не умаляет оценки его таланта. Но если господин Ф. явился ко мне, не имея за душой ни гроша, то не было ли его прежнее восхваление лестью, угодничеством, а не преувеличением? Если к желанию учиться присовокупляется желание пожить нахлебником, то мотивы, побудившие господина Ф. последовать за мной, становятся весьма нечисты. Хотя в человеческих поступках едва ли найдётся совершенно чистый мотив, но не слишком ли нечист мотив, побудивший к действию господина Ф.?

Среди тех, кто приходил ко мне с просьбой стать учеником, ещё не было человека с такими познаниями, как у господина Ф. С этой стороны он был чудом. Но среди тех, кто просился ко мне в дом нахлебником, сколь угодно много было людей без единого сена. С этой стороны господин Ф. был заурядным искателем счастья. С такими субъектами обращаться — для меня дело привычное. Идя этим проторённым путём, мне следовало лишь, учитывая другую, чудесную сторону, внести некоторые поправки.

Я ни в коем случае не даю искателям счастья наличных денег. Таков мой принцип в обращении с ними. И потому я сказал господину Ф. следующее:

— Вы хорошо знаете немецкий. Я знаю о вас только это. Только на этом основании я не готов жить с вами под одной крышей. Поэтому я направлю вас в гостиницу, где мне доверяют. В гостинице из уважения ко мне вас примут и будут кормить. За это время я поищу для вас место. И, судя по вашим способностям, у меня есть кое-какие соображения. Если всё устроится, вы сами оплатите счёт в гостинице из своего заработка. Если же не устроится и из дому деньги не придут, я возьму на себя только счёт в гостинице. Большего я обещать не могу. Довольно с вас? — спросил я.

Господин Ф., выслушав мои слова, казалось, почувствовал, что дело обстоит несколько иначе, не так, как он ожидал, но всё же согласился. Вероятно, думал, что я либо соглашусь, либо откажу. А мой ответ не был ни согласием, ни отказом, и потому, должно быть, оказался для него неожиданным. Во всяком случае, он не выказал особой благодарности, а просто согласился со мной.

Я послал за служителем, дал ему нужные указания и велел проводить господина Ф. в гостиницу «Татими». «Татими» — гостиница близ станции Кокура, в которой я остановился, прибыв в эти края. Хозяйка — вдова лет сорока, очень любит японских спаниелей. Сообразительная, хорошо понимает любые разговоры. Господина Ф. я поручил её заботам.

――――――――――――

Я сказал, что у меня есть кое-какие соображения насчёт господина Ф., потому что как раз тогда в Кокуре была молодёжная группа, искавшая учителя немецкого. Я тут же поговорил с попечителем этой группы и устроил так, чтобы его пригласили. Счёт в «Татими» мне не пришлось оплачивать.

Господин Ф. стал приходить ко мне почти каждый день. Разговоры не выходили за пределы немецкого, но особо трудных вопросов он не задавал. Он устроился на новом месте и с жаром изучал методы преподавания немецкого новичкам, советуясь со мной в этом аспекте. Из этих разговоров я постепенно узнал, что между его и моими познаниями в немецком есть немалая разница. И у того, и у другого были свои достоинства и недостатки. Он хорошо разбирался в грамматике и падежах. Разбирал предложения, вдаваясь в мелочи. Порой я с удивлением сталкивался с терминами, которые слышал впервые. Но в его немецких текстах была та «японизированность», о которой говорят учёные-кансиноведы. Я указывал ему, что немец так бы не сказал. Если он не соглашался, я приводил доказательства, доставая изданного Рекламом Гёте, которого возил с собой даже в поездках. Такие собеседования были весьма занимательны, и я сам стал ждать его прихода.

В хорошую погоду по субботам и воскресеньям я брал господина Ф. с собой на прогулки. Узкие улочки Кокуры было не обойти от края до края, поэтому мы ходили по берегу моря до Дайри или ехали поездом в сторону Касии. Хотя у него не было особого времени для чтения, он всегда прятал под одеждой немецкие книжки. Эпистемологию и этнологию в издании Гешена. На вопрос, зачем, отвечал: мысль, что если появится время, можно почитать, радует. Человек с огромной жаждой знаний.

Через две-три недели я как-то, возвращаясь из канцелярии, зашёл в «Татими», чтобы узнать, как живётся господину Ф. Как раз хозяйка выгоняла на улицу маленькую собачонку.

— Видите ли, моя собачка — сука, и разные псы ходят, беспокоят, — сказала она и, оставив эту фразу, заворчала: «Проклятая, проклятая», — глядя вслед уходящей с видом победителя собаке. Спаниель же из-за конторки смотрел с безразличным видом.

— Как поживает господин Ф.? — спросил я.

— Как и следовало ожидать от человека, о котором вы заботитесь, он странный, — с улыбкой ответила хозяйка.

— Странный, потому что я о нём забочусь? Вот беда. А в чём же странность? — спросил я, усаживаясь у конторки.

— Нет, он очень хороший, но вот уже утром и вечером стало холодно, а он всё ещё ходит в одном лёгком кимоно. Когда холодно, накидывает на плечи плед и читает книжки, — сказала хозяйка, подавая мне подушку для сидения.

— Да ну. Может, стеснён в средствах? — пробормотал я словно про себя.

— Нет, что вы. Прошло немного времени с тех пор, как он остановился, и он говорит: сейчас есть деньги, — и оплатил счёт до конца месяца.

Поскольку уже наступил ноябрь, господин Ф., должно быть, заплатил вперёд из денег, полученных от молодёжной группы в прошлом месяце.

Во всяком случае, я решил повидаться с ним и поднялся на второй этаж. В гостинице «Татими» лучших гостей размещали в отдельной комнате в глубине. Далее шёл второй этаж главного корпуса, выходящий во внутренний дворик. В маленькой комнате на втором этаже, выходившей на главную улицу, было окно с частой решёткой, и туда гостей не селили. Господин Ф. сказал, что ему подойдёт самое дешёвое место, и обосновался там.

— Господин Ф., вы здесь? — позвал я, и он открыл изнутри сёдзи. Действительно, поверх фланелевой рубашки на нём было лёгкое летнее кимоно. У самого окна с частой решёткой, заслонявшей солнце и потому полумрачного, стоял старый письменный столик, который и служил ему рабочим местом. Я уселся напротив него, с маленькой жаровней с древесным углём между нами.

Тут же моё внимание привлекло то, что напротив столика в качестве книжного шкафа стояла вертикально поставленная пустая коробка из-под пива с этикеткой «Эбису». И более чем половину этой коробки занимали три большие книги в коричневых кожаных переплётах, а остальное пространство было заполнено маленькими книжками и блокнотами. Три большие книги были совершенно новыми. Из полумрака коробки сияли золотые буквы на коже переплётов. Я наклонился, чтобы прочесть золотые буквы.

— Малый Мейер, — сказал господин Ф.

— Вот как. Вышла очень солидная книга. А у меня в двух томах.

— Та старая. Я видел, что эта появилась у «Наикодо», послал почтовый перевод и выписал.

— Но она так раздулась, что даже «малый» теперь помехой будет. Зачем же выписывали?

— Да как же, когда преподаёшь, просят объяснить имена, названия мест, без такой книги как-то неспокойно.

Мы с господином Ф. поговорили о словарях. Обсудили достоинства и недостатки Мейера и Брокгауза. Поговорили о том, чем эти немецкие книги отличаются от «Ларусса» и «Британники». Обсудили тенденцию, по которой популярные издания постепенно приближаются к научным. В конце концов я засиделся до вечера, пока не зажгли лампу.

Вернувшись на съёмную квартиру, я послал служанку отнести господину Ф. одно своё старое стёганое хаори. Я подумал, что, заплатив за пятьдесят дней постоя и купив словарь, он истратил всю полученную месячную плату и даже табак теперь курит не абы как.

— — —— — ———

Я считал, что у господина Ф. есть черта искателя счастья, и с самого начала, общаясь с ним, сохранял некую дистанцию. Но по мере того, как шло время после нашего знакомства, эта дистанция постепенно сокращалась.

Отчасти потому, что я признал его любовь к учёности, готовность покупать книги, даже отказывая себе в еде и одежде. Но не только. Глубина его познаний в немецком была ясна мне уже в день первой встречи. И если так, то его любовь к знаниям и говорить нечего, само собой разумеется.

Главная причина, сократившая дистанцию между мной и господином Ф., крылась в том, что я обнаружил его «девственность». Обнаружил, что он почти не имеет знаний, касающихся противоположного пола. Возможно, это было моей ошибкой. Но я и сейчас не верю, что он меня обманул.

Я не думаю, что у господина Ф. не было секретов. И не думаю, что он никогда не говорил неправды. Но, кажется, он не был человеком, нарочито ловко скрывавшим ложь. Кажется, не был субъектом, утруждавшим себя измышлениями ради лжи. Попробуй он усесться напротив меня и начать хитрить — я бы тут же почувствовал сильное отвращение. Это мой инстинкт. Благодаря ему меня не так-то легко обмануть. Не раз случалось, что я с первого взгляда разгадывал мошенников, обманувших многих.

Напротив, если человек, лишённый чувства долга, аморальный, тот, кого свет считает никчёмным, садится напротив и откровенно излагает свои мысли, я чувствую удовольствие. Бывало, я подолгу общался с такими людьми, не вступая в конфликт.

Итак, как я уже говорил, с самого начала я считал господина Ф. искателем счастья. Но его речь никогда не вызывала во мне отвращения. Его слова были порывисты. Его мысли разворачивались передо мной явно, порой доходя до крайней бесцеремонности. Порой он поразительно прямо говорил, что думал. Я всегда принимал это и даже находил удовольствие.

Мы встречались почти ежедневно, порой проводя вместе целые дни, и наши с господином Ф. разговоры перестали ограничиваться немецким языком и философией. Однажды я сказал ему нечто вроде следующего. Я служу в этих краях, и меня знают многие. Эти люди теперь узнали и господина Ф. И, говорят, считают нас братьями. Зашёл я в галантерейную лавку «Токуми» на главной улице, и хозяин говорит: «Младший братец тоже заходил к нам». Спрашиваю, о ком это, — оказывается, о вас. Я ответил, что мы земляки, но не родственники. Хозяин, казалось, был удивлён: «Хм, а вы так похожи». Я взглянул на господина Ф. и спросил:

— Я похож на вас? Как вы думаете?

Господин Ф. ответил тогда, что, видно, бывает немало случайных сходств, и рассказал вот что. Дело было в ночь, когда он остановился в Ономити. Его поместили в комнату на втором этаже с одной стороны двора. А напротив, на другой стороне второго этажа, остановился гость, который позвал целый гарем гейш и устроил шумное веселье. Господин Ф., не в силах вынести скуки, вышел в коридор и посмотрел на ту сторону. Оттуда тоже вышла гейша, облокотилась на перила и смотрит сюда. Та гейша позвала другую. Две что-то шепчут и смотрят сюда. Господин Ф. подумал, что смотреть-то он может, а вот чтобы на него смотрели, — неприятно, и вернулся в комнату. Шум напротив продолжался до поздней ночи. Он лёг в постель и, раздражённый звуками сямисэна, всё-таки заснул. Немного поспав, ему показалось, что в комнату кто-то вошёл, и он открыл глаза. Видит — пришла гейша и сидит у изголовья. Он в испуге вскочил.

— Что случилось?» — спросил он.

— Хочу кое о чём разузнать, — ответила та.

Он встал, убрал постель. Затем спросил гейшу, в чём дело. Её речь была такова. Она одна из множества гейш, что пришли и остановились в комнате напротив. Местная уроженка, был у неё брат. Он ушёл из дома, и с тех пор о нём ничего не известно. И вот, увидев вас только что из комнаты напротив, она сразу же подумала, что это тот самый брат. С тех пор как они расстались, прошло много лет, но она каждый день думала о нём, хотела увидеть, и потому не забывала его. Увидев вас, она сразу же хотела прибежать, но из-за людских глаз сдержалась. Если ошиблась, просит прощения. Но если, увидев человека, похожего на горячо любимого брата, расстаться, не поговорив, будет потом очень жаль. Спрашивает, кто вы такой. Господин Ф. ответил так.

— Очень жаль. Я из провинции Ивами, в Ономити впервые. Чтобы вас не узнали, лучше бы вам поскорее уйти, — сказал он, по его словам.

Эту историю господина Ф. я слушал с интересом. С моей точки зрения, его слова вначале о том, что бывают случайные сходства, должны были быть иронией. Когда гейша пришла к нему в спальню, он, подобно Инудзуке Сино, на которого напала Хамадзи, убрал постель, встретил её напрямик и спросил, в чём дело. Затем выслушал её речь с полной серьёзностью и почтительно её удалил. Когда он закончил рассказ, я пристально вгляделся в его лицо, ища там ироническое выражение. Но тщетно.

Господин Ф. воспринял слова гейши как правду. Т в таком виде мне их и передал. Я был поражён. И сказал:

— Японские женщины кажутся своевольными, но на самом деле скромны. Будь это европейка, она бы наверняка набросилась на вас. И тогда вы, подобно Вильгельму, не сумевшему оттолкнуть Филину, стали бы пленником этой дамы.

Услышав это, настал черёд изумиться господину Ф. Позже я узнал, что хоть он и не читал романов, следуя чьему-то совету, но «Годы учения Вильгельма Мейстера» и «Видящего духов» всё же знал, и, услышав мои слова, словно прозрел после операции по удалению катаракты.

После этого случая я стал внимательнее наблюдать за словами и поступками господина Ф. в отношении противоположного пола. И понял, что в этой сфере он совершенно неопытен. «Он не печётся о недостатке пищи и одежды. Он обуздывает плотские желания. Он не такой, как обычные искатели счастья. Он в любом случае выдающийся», — подумал я. И потому не стал препятствовать тому, чтобы дистанция, которую я сохранял с ним вначале, постепенно сокращалась. Возможно, моя оценка была ошибочной. Но я и сейчас не верю, что он меня обманул.

――――――――――――

Наступил декабрь. Шестой месяц с моего приезда в Кокуру, третий — с тех пор, как господин Ф. последовал за мной. Я начал изучать французский и стал каждый день после ужина ходить к миссионеру на улицу Басякумати.

Это сильно повлияло на наши с ним отношения. Потому что, даже когда он приходил, я говорил о французском. Он говорил:

— Французский, наверное, тоже интересен, но я предпочитаю глубоко знать один язык, чем поверхностно — два.

— Ещё одно мнение, — отвечал я.

За этим скрывался смысл, что не всё так просто. Он это улавливал. И чувствовал некоторую неловкость. К тому же, добавилось неизбежное в таких частых встречах чувство пресыщения. И вот он, приходивший ежедневно, стал появляться через день. Затем через два. Если проводить аналогию, то поначалу мы жили, как две далёкие параллельные линии, потом расстояние между ними сократилось, а теперь вновь стали жить как две близкие параллельные линии.

Господин Ф. жил, преподавая немецкий. Я жил, служа чиновником и попутно изучая французский. И мы изредка встречались для бесцеремонных разговоров. Между нами установились обычные дружеские отношения.

――――――――――――

Наступил следующий год. В начале апреля господин Ф. пришёл и сказал, что должен съездить домой из-за болезни отца, и попросил одолжить ему денег на дорогу. На вопрос, сколько нужно, ответил, что хватит двадцати пяти иен. Я тут же отсчитал и отдал. Я больше не обращался с ним как с искателем счастья. Об этих деньгах потом ни я не заикался, ни он. Я не ожидал, что они мне вернутся. Да и он был не из тех, кто зацикливается на подобном. Я считал, что это не было ни наглостью, ни притворным незнанием. За всё время нашего долгого общения он доставил мне материальные хлопоты лишь этим единственным разом.

Вскоре господин Ф. вернулся и снял комнату на улице Торимати. И по-прежнему преподавал немецкий. Летним днём я навестил его, и он угостил меня лимонадом.

В конце года домохозяин на Кадзимати неожиданно поднял арендную плату, и я переехал на Кёмати. Из дома, где слышалось жужжание прялки, я перебрался в дом, где слышались звуки барабана. Кёмати была задней улицей квартала развлечений Кокуры, и оттуда постоянно доносились звуки сямисэна и барабанов. В этот дом господин Ф. тоже часто приходил поболтать.

Снова сменился год. Третий год моего пребывания в Кокуре. В середине августа господина Ф. пригласили в Ямагутскую высшую школу, и он уехал туда.

В марте следующего года моя служба изменилась, и я вернулся в Токио. Как раз на четвёртый год я покинул земли Кокуры.

――――――――――――

В Кокуру я отправился без жены, а в Токио вернулся с женой. Но не только супруга последовала за мной. Был ещё один человек, который пришёл следом почти сразу. Это был ещё молодой монах, которого в нашем доме звали «Анкокудзи-сан».

Анкокудзи-сан стал приходить ко мне каждый день примерно с того времени, как я переехал на Кёмати в Кокуре. Возвращаясь из канцелярии, я неизменно заставал его уже ждущим меня, и он оставался до ужина. В это время я читал и переводил с ним немецкий текст «Введения в философию». А он, в свою очередь, читал мне лекции по дзен-буддизму. Проводив Анкокудзи-сана, я ужинал и шёл к миссионеру на Басякумати учить французский.

Поскольку так оно и было, когда я уезжал из Кокуры, на станции меня провожало множество сослуживцев и знакомых, но больше всех сожалел о разлуке Анкокудзи-сан. «Вам-то уехать, а вот Анкокудзи-сану придётся туго», — сказал мне знакомый, наполовину в шутку.

И действительно, Анкокудзи-сан не смог перенести разрыва наших отношений, уступил свой храм, настоятелем которого был, другому и безмятежно покинул Кокуру. Затем он снял комнату в доме напротив моего жилища на холме Дангодзака в Токио. Напротив моего дома был обрыв, спускавшийся к низменности, ведущей к Нэдзу, и на краю обрыва был лишь клочок земли, что зовётся «кошачий лоб». Там в эпоху, когда Нэдзу был веселым кварталом, стоял небольшой домик, где жил отшельник из «Хатиманро». Позже его выкупили и снесли, поставили длинные столбы под обрывом и построили просторный двухэтажный дом напротив моего, так что карнизы наших домов смотрели друг на друга. Мой дом, прежде имевший прекрасный вид, стал мрачным жилищем из-за этого двухэтажного строения. Анкокудзи-сан остановился именно в этой двухэтажной гостинице.

Однако моя жизнь после возвращения в Токио, в отличие от жизни в Кокуре, стала занятой. Анкокудзи-сан, приехавший с таким трудом, не мог, как прежде, обмениваться со мной знаниями. Пока я сожалел об этом, как раз в это время туда же, в гостиницу, приехал и господин Ф. Он оставил место в Ямагути и приехал, решив пожить в Токио.

И вот Анкокудзи-сан решил, что вместо меня чтение и перевод «Введения в философию» будет делать ему господин Ф. Однако подход господина Ф. к иностранному языку отличался от моего. Я работал с текстом в целом, будь то разговорный или письменный язык. Господин Ф. же непременно разбирал его досконально, с точки зрения грамматики и падежей. Я открывал «Введение в философию» Кёбера и переводил слово за словом с первой страницы. Причём старался переводить, используя буддийские термины. Анкокудзи-сан, способный свободно толковать «Читтаматру», понимал это подобно тому, как обычный человек понимает букварь или учебник. Господин Ф. не мог следовать этому свободному методу и пытался обучить Анкокудзи-сана, начиная с грамматики. Анкокудзи-сану пришлось прилагать усилия в совершенно иной области, и ему было очень трудно.

Спустя некоторое время господина Ф. пригласили в Первую высшую школу, но он остался в той же гостинице, откуда было недалеко до школы, и его отношения с Анкокудзи-саном остались прежними.

――――――――――――

После моего возвращения в Токио сакура отцвела, и погода, не успев стать по-настоящему тёплой, превратилась в жару. Поднявшись на второй этаж и глядя на гостиницу напротив, я видел, что там тоже распахнуты двери на втором этаже. Помещений было много, и комнаты, где жили господин Ф. и Анкокудзи-сан, не было видно. Видно было помещение, где жила молодая студентка.

Порой на перилах сушилось кимоно с красной подкладкой ворота или тёмно-бордовое хакама. Порой небрежно брошена была красная нижняя рубашка. Хозяйка этих нарядов по вечерам, надев яркое лёгкое кимоно, прохлаждалась на веранде. Случайно увидев, как она, вернувшись, переодевается, я отворачивался. Постепенно запомнил её лицо, но не было случая узнать её имя, не представилось возможности узнать, в какой школе она учится. Та дама не была ни красивой, ни некрасивой, ничем не выделялась, чтобы привлекать внимание.

Постояльцы в доме напротив, судя по всему, часто менялись: я замечал, что знакомые лица исчезали и появлялись новые. Но господин Ф. и Анкокудзи-сан никуда не переезжали. И студентка, видимая с второго этажа моего дома, тоже не переезжала.

――――――――――――