Бесплатный фрагмент - The Spirit. Aspid: Тёмная сторона III

Глава 1

— Агата! Тихо! Поднимайся! — я тряс сестру за плечо, пытаясь разбудить. Голос срывался от тревоги. Она все еще крепко спала, свернувшись под тонким покрывалом. За окном едва светало, стрелки часов замерли на четырех утра.

— Что случилось? — Агата резко открыла глаза. В них читался страх, смешанный с сонной растерянностью.

— Отец, — выдохнул я, не в силах произнести больше ни слова.

Она мигом все поняла. Без лишних вопросов сбросила покрывало, нервно оглядываясь в поисках одежды. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь ее дрожащими руками, шарящими по комоду.

Я занял место у двери, едва приоткрыв ее, чтобы следить за коридором. Уши ловили каждый шорох. На лестнице послышался тяжелый, гулкий шаг — тот, что вселял ужас в нас обоих.

Мы знали, что времени мало. Это был не первый раз, и, к несчастью, вряд ли последний. Когда отец напивался, дом превращался в поле боя. Гнев, распирающий его изнутри, находил выход через кулаки. Я уже давно перестал понимать, за что именно мы становились мишенью.

Но одно я знал точно: моя задача — защитить Агату. Каждый раз я принимал на себя удары, стараясь заслонить сестру от безумной ярости. Шрамы на теле заживали, но страх, спрятанный в ее глазах, остался навсегда.

Отец не всегда был таким. В трезвом состоянии он оставался тем самым любящим родителем, которого мы помнили с детства. В такие моменты мы действительно его любили. Но стоило ему напиться, словно что-то чужое овладевало им. Его взгляд становился пустым, слова — резкими, а руки — тяжелыми. К счастью, это случалось нечасто.

Матери мы почти не помнили. Она погибла, когда мы с Агатой были совсем маленькими, оставив нас одних с отцом и его болью, которую он, кажется, так и не смог преодолеть. Некому было встать между нами и его вспышками ярости.

С годами мы научились рассчитывать только на себя. Я, как старший брат, взял на себя роль защитника. Между нами с Агатой был всего год разницы, но я всегда чувствовал, что обязан быть ей и опорой, и щитом.

Мы знали: выстоять можно только вместе. Единство стало нашей главной опорой, той нитью, которая удерживала нас на плаву даже в самые страшные ночи.

Агата быстро натянула штаны и приблизилась ко мне, стараясь двигаться бесшумно. Она встала позади, и я почувствовал, как ее горячее, неровное дыхание касалось моего затылка.

— Он там? — тихо спросила она, пытаясь заглянуть в щель приоткрытой двери. Голос дрожал, выдавая тревогу.

— Не знаю, — шепнул я, прикрыв дверь и осторожно взял сестру за руку.

Мы начали продвигаться по темному коридору. Каждый наш шаг казался слишком громким в пугающей тишине дома. Я напряженно вслушивался в звуки снизу, но там царила зловещая, обманчивая тишина.

Мы уже почти добрались до лестницы, но стоило сделать шаг вниз, как раздался оглушительный, хриплый крик отца:

— Феликс!

Эхо его голоса разлетелось по дому, сковывая нас обоих страхом. Я почувствовал, как рука Агаты дрогнула в моей, но крепче сжал ее пальцы.

Я, перепуганный до дрожи, схватил сестру за плечи и потащил к своей комнате, которая находилась совсем рядом с лестницей. Захлопнув дверь за собой, я лихорадочно повернулся к Агате.

— Тата, прячься под кровать! — бросил я, с трудом удерживая голос от срыва.

С детства я звал ее Тата. Не знаю точно почему — может, потому что она была младше, и я всегда чувствовал себя ее защитником. Полное имя казалось слишком длинным, а «Тата» звучало как-то тепло, по-семейному. Это прозвище прижилось, словно отражая ту ответственность, которую я чувствовал за нее.

Агата, не задавая вопросов, мгновенно юркнула под кровать. Я занял позицию у двери, подперев ее спиной и изо всех сил уперся в пол ногами.

Через секунду ручка двери начала дергаться, раздавая сухие, резкие щелчки. Сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Феликс! Открой немедленно! — голос отца был грубым, срывающимся, будто рев зверя.

Я прижимался к двери изо всех сил, но чувствовал, как она угрожающе поддается под его натиском. Мне было всего семнадцать. Худощавый, слабый в сравнении с отцом, который когда-то занимался спортом и до сих пор выглядел широкоплечим и грозным.

— Пап, пожалуйста, уходи! — выкрикнул я, чувствуя, как слезы горячими дорожками потекли по щекам.

Больше всего я боялся за Агату. Она знала, что в такие моменты лучше молчать и не выдавать себя. Но я знал: если он войдет, мне не удержать его от поиска.

Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Я едва успел отскочить в сторону, инстинктивно вжавшись в угол возле кушетки. Прежде чем я смог понять, что происходит, в лицо прилетел тяжелый удар. Громадный кулак отца обрушился на меня с такой силой, что перед глазами вспыхнули яркие всполохи.

— Где твоя сестра?! — закричал он сиплым, полным ярости голосом.

Я не успел оправиться от первого удара, как следом полетели второй, третий. Каждая новая вспышка боли напоминала, что сопротивляться бессмысленно. Против него я был беспомощен, как ребенок против бури. Главное — чтобы он не тронул Агату.

Удары не прекращались. Я рухнул на пол, слабея под его тяжелыми, отточенными годами силы ударами. А потом начались пинки. Отец яростно бил меня ногами в живот, каждый раз заставляя мое тело изгибаться от боли. На нем были тяжелые солдатские берцы с железными носками. Я почувствовал, как внутри что-то надломилось. Во рту появился металлический привкус, и теплая струйка крови потекла по подбородку.

Глаза искали ее — единственное, о чем я мог думать в этот момент. Агата лежала под кроватью, прижав ладонь ко рту, чтобы сдержать рыдания. Ее плечи тряслись от тихих, отчаянных всхлипов. Она ничего не могла сделать.

Я незаметно протянул руку к ней, пальцы нащупали ее дрожащую ладонь. Агата крепко сжала мою руку, будто пытаясь передать мне хоть крошку своей силы. Я хотел сказать ей что-то, но силы покидали меня. Сознание мутнело, туман медленно затягивал реальность. Перед глазами расплылись контуры комнаты, и я почувствовал, как темнота окончательно поглощает меня.

Я пришел в себя от жжения на лице. Открыв глаза, увидел Агату. Она сидела рядом, бережно промывая ссадины на моем лице влажным тампоном.

— Как ты? — прошептала она, слегка касаясь губ ваткой, пропитанной перекисью.

Я поморщился от резкой боли. Жжение будто обжигало кожу.

— Да вроде пока живой, — попытался усмехнуться, но лицо будто окаменело. Каждое движение вызывало новую волну боли, словно мышцы сговаривались протестовать. Казалось, вся кожа горела в огне.

Смотреть в зеркало не хотелось. Даже думать об этом было страшно — я знал, что там увижу.

— Где он? — хрипло спросил я.

— Ушел, — тихо ответила Агата. Слезы ручейками стекали по ее щекам, но она упрямо продолжала обрабатывать мои раны. Смочив тампон в перекиси, она принялась промывать брови. Я стиснул зубы: резкая боль пронзила голову, но я не издал ни звука.

— Похоже, он рассек их… — заметила она, отворачиваясь, чтобы выкинуть окровавленный тампон. — Завтра будут синяки. Большие. — Она вздохнула, а потом вымученно добавила: — Значит, скоро снова переезжаем?

— Да, — с трудом выдавил я и посмотрел в ее зеленые глаза. В них была не только усталость, но и молчаливая решимость, которая всегда меня поражала. — Все будет хорошо, Тата.

— Я устала, — прошептала она, опустив взгляд. — Постоянно переезжать, привыкать к новой школе, снова и снова… И от этих побоев. Мне тебя так жалко. Ты всегда защищаешь меня, и каждый раз всё достается тебе.

Агата убрала перекись в аптечку, медленно закрыв ее крышку.

— Все будет хорошо, Тата, не переживай, — повторил я, хотя сам уже сомневался в этих словах. Собравшись с силами, попытался подняться. Боль в ребрах заставила меня замереть, но я все же сел на кровать, опираясь на спинку.

— Ты как попугай, — она резко повернулась ко мне. — Все время твердишь одно и то же: «Все будет хорошо». А если опять случится? Если он снова тебя изобьет?

— Не думаю, — пробормотал я, глядя в окно, где начало заниматься утро. Серый свет просачивался сквозь занавески, заливая комнату холодным светом. — Сегодня он, скорее всего, протрезвеет, а завтра мы начнем собирать вещи.

Агата молчала, уставившись в пол. Ее плечи ссутулились, но я знал: она будет держаться. Мы оба будем.

Это стало нашей странной, болезненной традицией. Каждый раз, когда отец напивался и срывал свою ярость на нас, через день или два мы собирали вещи и переезжали в другой город. Почему так происходило, мы с Агатой не понимали. Это началось с самого детства, и, кажется, длилось бесконечно. Мы уже объездили полстраны, а может, и всю.

Казалось, отец что-то искал. Каждый раз. Но когда поиски затягивались на месяц или два и не приносили результата, он погружался в запои. А после — вспышки гнева, которые мы встречали в страхе и боли, — и очередной переезд.

Мы оказывались в самых разных местах. Харбург, Телкин, Кингинг — странные названия, которых не найти на карте. И это было не просто наше воображение. Эти города словно нарочно вычеркнули из всех карт мира, как будто их засекретили. Но на деле они ничем не отличались от обычных мегаполисов: шумные улицы, высокие дома, толпы спешащих людей. Только атмосфера была другой — что-то невидимое витало в воздухе, словно эти места скрывали свою истинную природу.

Мы с сестрой сменили десятки школ. Каждый раз одно и то же: новый город, новая гимназия, новая попытка влиться в чужой коллектив. Завести друзей, привыкнуть к учителям, освоиться в новой обстановке. А потом — внезапный переезд, когда мы уже начинали чувствовать себя частью этой жизни.

Это был замкнутый круг, и мы с Агатой никак не могли из него вырваться.

Мы провели весь день, не выходя из спальни. Я едва мог подняться с кровати — тело ныло, словно каждое ребро, каждая мышца протестовали против любого движения. Агата все время сидела рядом, молчаливая и напряженная. Ее глаза то и дело скользили к двери, словно она ожидала, что отец вот-вот ворвется снова.

Но к вечеру голод напомнил о себе. Мы ничего не ели и не пили со вчерашнего дня, и это становилось невыносимым.

С усилием я сел, стиснув зубы от боли в ребрах. Попытался встать, но резкая боль заставила меня приглушенно зашипеть. Губа, уже опухшая и разбитая, отозвалась новой волной жжения, когда я прикусил ее, пытаясь не закричать.

— Ты куда? — встревоженно спросила Агата, пристально глядя на меня.

— Нам нужно что-то поесть, — выдавил я, пытаясь подняться. В ответ я услышал тихий, жалобный звук, доносившийся из ее живота.

— Сиди, я сама схожу, — внезапно решилась она. Агата поднялась на ноги быстрее, чем я успел что-либо сказать, и уже стояла у двери.

— Ты уверена? — спросил я, все еще пытаясь осознать, что она серьезно хочет пойти одна.

— Нет, — призналась она, оборачиваясь через плечо. В ее голосе звучала неуверенность, но глаза горели решимостью. — Я боюсь. За тебя. И за себя. Но за тебя больше.

Она осторожно приоткрыла дверь, затаив дыхание, и шагнула за порог. Не оборачиваясь, аккуратно прикрыла дверь за собой.

Я остался один, вслушиваясь в каждый звук за дверью и моля, чтобы отец не заметил ее.

Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить дыхание, и медленно опустился обратно на кровать. Голова раскалывалась так, будто кто-то забивал в нее раскаленные гвозди. Тело ныло, каждая мышца отзывалась тупой, пульсирующей болью, а ребра… Боль в ребрах была острой, мучительной, словно по мне несколько раз проехался каток.

Я с трудом верил, что это произошло на самом деле. Отец никогда не бил меня так сильно. Да, случалось, прилетало пару раз по лицу, и на этом все заканчивалось. Обычно он уходил, бурча себе под нос, словно остывал после вспышки ярости.

Но этой ночью все было иначе. Что-то сломалось — в нем или, может, в самой реальности. Его удары были жестокими, яростными, как у зверя, загнанного в угол.

— Что с ним произошло? — прошептал я себе под нос, прижав руку к груди, пытаясь унять боль.

Мы с Агатой давно привыкли к его странностям, но в этой жестокости было что-то новое. Казалось, будто он на грани, будто что-то довело его до точки кипения. Может, он просто устал? Или… или это связано с его бесконечными поисками?

Что он ищет? Этот вопрос глодал меня уже давно. Мы переезжали из города в город, меняли дома, школы, но никогда не понимали, зачем. В редкие трезвые моменты отец был угрюмым и замкнутым, но из него нельзя было вытянуть ни слова. А теперь, когда его ярость становилась все страшнее, мне казалось, что это «что-то», что он ищет, разрывает его изнутри.

Агата вернулась быстрее, чем я ожидал. В руках она держала тарелку с двумя сэндвичами, а подмышкой прижимала бутылку газировки. Я тут же протянул руку к воде, другой придерживая ребра. Во рту пересохло, и жажда накрыла меня с такой силой, будто я провел несколько дней в пустыне.

Я попытался открыть бутылку, но пальцы дрожали, сил не хватало.

— Дай сюда, — тихо сказала Агата. Она поставила тарелку на тумбочку, забрала бутылку и ловко открутила крышку.

Я жадно поднес горлышко к губам и сделал несколько больших глотков, чувствуя, как прохладная жидкость смывает сухость и облегчает дыхание.

— Отец дома? — выдохнул я, все еще держа бутылку в руках.

— Нет, его нет, — ответила Агата, поднимая с тумбочки тарелку и беря один из сэндвичей. Ее взгляд был задумчивым, словно она мыслями все еще находилась где-то там, на кухне.

— Ты чего такая? — спросил я, заметив ее рассеянность. Поставил бутылку обратно на тумбочку и взял сэндвич. Но стоило мне попробовать укусить его, как челюсть отозвалась резкой болью. Повезло, что зубы все на месте, но жевать я точно не смогу в ближайшие недели. Вздохнув, я положил сэндвич обратно на тарелку.

— Спасибо, Агата, но я, наверное, пас. Аппетит куда-то пропал, — попытался отшутиться, хотя ей это вряд ли было смешно.

— Скоро уже вечер, — сказала она, медленно пережевывая свой сэндвич. — Боюсь, что отец снова вернется пьяный.

— Нет, думаю, он отойдет. Скорее всего, завтра будет извиняться, как всегда. Ты же знаешь, как это бывает, — ответил я, стараясь придать голосу бодрости. Протянул руку и слегка сжал ее ладонь. — Все будет нормально.

Агата подняла на меня глаза и вдруг улыбнулась.

— Что? — спросил я, хмурясь. — Опять суперсимпатичный?

— Очень, — с усмешкой ответила она и едва не подавилась сэндвичем.

Я усмехнулся в ответ, хотя понимал: мое лицо сейчас, скорее всего, похоже на цветовую палитру художника, покрытое синяками и ссадинами.

Солнце давно скрылось за горизонтом, и комната погрузилась в полумрак. Единственным источником света были тусклые уличные фонари, едва пробивавшиеся сквозь занавески. Мы с Агатой сидели молча, нервно поглядывая на настенные часы. Стрелки двигались мучительно медленно. В такие моменты время словно растягивалось, превращаясь в бесконечность. Каждая секунда становилась пыткой ожидания.

Внезапно снизу раздался звук захлопнувшейся входной двери. Этот глухой хлопок заставил нас вздрогнуть. Наступил миг истины.

Агата тут же схватила мою руку и сжала ее с такой силой, что пальцы онемели. Но я промолчал. Пусть так, пусть держится за меня, если это помогает ей не бояться. Другой рукой я все так же держался за ребра, которые болели при каждом вдохе.

— Феликс! Агата! — раздался голос отца снизу.

У меня в ушах застучала кровь, пульс гулко отдавался в висках. Сердце бешено колотилось, будто пытаясь вырваться из груди. Агата крепче сжала мою ладонь, и я почувствовал, как наша кожа стала влажной от пота.

Голос отца звучал громко и резковато, но я не мог понять — он был пьян или трезв? Это неопределенность пугала сильнее всего.

Я хотел было подняться и подпереть дверь, но сил на это не оставалось. Боль в ребрах лишила меня уверенности в собственном теле, и я знал, что Агата одна тоже не справится. Она была хрупкой, а отец мог с легкостью выбить дверь одним движением.

Тишину нарушили тяжелые шаги на лестнице. Звук шагов был медленным, но неотвратимым, как удары часов перед полночью. Агата стиснула мою кисть еще сильнее, и мне на мгновение показалось, что я услышал слабый хруст костей.

Мы сидели в полной темноте, едва дыша, слушая, как звук шагов приближается к нашей двери.

— Агата! — голос отца раздался в коридоре, и мы поняли, что он проверяет ее комнату. Послышался скрип двери, а затем тяжелые шаги вновь направились к нам. Он уже подходил к моей комнате.

— Феликс! — позвал он, и его голос эхом отозвался в моих ушах.

Я все еще не мог понять, был ли он пьян или трезв, но это уже не имело значения. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

Дверная ручка дернулась. Мы с Агатой затаили дыхание, но через мгновение дверь медленно отворилась. В дверном проеме появился силуэт отца, освещенный тусклым светом из коридора.

О, боже… В этот момент все чувства смешались в голове. Вроде бы он просто стоял, но я за долю секунды пережил целую вечность. Говорят, перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами, и именно это я ощутил.

Сердце сжалось в груди. На мгновение мне показалось, что оно остановится прямо сейчас — не от ударов, а от страха. Я знал, что если отец снова начнет бить, я могу не выдержать. Все внутри будто кричало, что мое тело на пределе.

Но больше всего я боялся не за себя. Моя последняя мысль перед тем, как отец шагнул в комнату, была об Агате. Что будет с ней, если меня не станет? Кто защитит ее, кто будет рядом? Этот страх за нее оказался сильнее, чем боль и ужас, которые меня переполняли.

Агата опустила голову, глядя на отца. Слезы одна за другой катились по ее щекам, а губы дрожали от страха и напряжения.

— Бля, сынок! — вдруг вырвалось у отца, но его голос резко изменился, став неожиданно мягким, почти заботливым. Он резко шагнул ко мне, опустившись на колено.

Я застыл, недоверчиво глядя на него. Его глаза больше не метали искры ярости, и я понял: он протрезвел. Полностью. Но это почему-то не принесло мне облегчения. Страх, сидящий глубоко внутри, никуда не ушел.

Я не выдержал. Слезы сами начали катиться по щекам, срываясь горячими каплями на грудь. Агата, все еще сжимавшая мою руку, ослабила хватку, но не отпустила. Она тоже не доверяла этой внезапной перемене.

Отец осторожно протянул руку и дотронулся до моего лица. Его пальцы скользнули по опухшим щекам, оставляя за собой едва ощутимую боль. Он внимательно рассматривал кровоподтеки, будто не верил, что это его рук дело. Я заметил, как в его глазах появились слезы — настоящие, искренние.

— Это я сделал? — прошептал он сдавленным голосом, будто сам не мог произнести эти слова громче.

Я не мог ответить. Комок застрял в горле, а слова просто не находили дороги наружу. Я лишь медленно кивнул.

— Прости, сынок… Я не хотел… — его голос дрожал.

— Не хотел?! — внезапно выкрикнула Агата. Она отпустила мою руку и встала перед ним. Ее лицо покраснело, а слезы были вытерты с такой яростью, словно она решила больше никогда не плакать. — Ты каждый раз говоришь, что не хотел! Каждый раз, когда напиваешься, ты избиваешь нас до полусмерти, а потом приходишь трезвый и просто говоришь: «Прости!»

— Мне действительно жаль, — отец поднял глаза на нее, и в его взгляде было раскаяние. — Что мне еще сказать? Что сделать?

— Не пить! — резко перебила его Агата.

— Я ведь… я не сильно пью, — начал он оправдываться, поднимаясь на ноги. Его руки нервно терли лицо, стирая слезы.

Агата смотрела на него, не отводя глаз. Ее голос стал тихим, но в нем звучала такая горечь, что он, казалось, обжигал воздух.

— Ты хороший папа. Мы тебя любим. У нас кроме тебя никого нет. Но почему ты так с нами поступаешь? Почему? Если бы не Феликс, то я бы тоже была вся в синяках. Все удары достаются ему только потому, что он защищает меня.

Отец отвернулся, словно не мог выдержать ее взгляда, и снова посмотрел на меня. Его лицо было искажено болью.

— Я не знаю, почему… Я не могу это объяснить… — его голос звучал сломленным.

Агата сделала шаг назад, уже почти у двери, и вдруг выкрикнула:

— Если бы мама была жива, она бы никогда нас не дала в обиду!

Ее слова прозвучали как удар. Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь нашим тяжелым дыханием.

Отец внезапно повернулся к Агате. Его глаза налились кровью, а кулаки сжались так, что костяшки побелели. Я заметил это движение и замер от страха за сестру. Но я знал: в трезвом состоянии он никогда не поднимал руку ни на меня, ни на нее. Однако слова про маму задели его слишком сильно.

— Если бы она была жива, вы бы уже давным-давно лежали в сырой земле! — выплюнул он, разжав кулаки и сделав шаг назад.

Его слова обрушились на нас, как гром среди ясного неба. Мы оба молчали, не зная, как на это реагировать. Отец отвернулся, тяжело вздохнул, подошел к двери и на мгновение остановился.

— Простите меня. Это был последний раз, обещаю, — сказал он, повернув голову в нашу сторону. — Собирайте вещи. Через пару дней уезжаем.

С этими словами он вышел из комнаты, оставив нас наедине с тишиной и гнетущими мыслями.

Агата вытерла слезы рукой, повернулась ко мне и слабо улыбнулась, пытаясь показать, что держится.

— Ты как?

— Было и лучше, — ответил я, пытаясь улыбнуться в ответ, но боль в скулах тут же заставила меня поморщиться. — А ты?

— Просто замечательно, — сухо ответила она, и в голосе послышалась горькая ирония. Агата подошла ко мне, осторожно обняла, стараясь не задеть мои больные ребра. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, Тата, — ответил я, прижав ее к себе настолько, насколько позволяли силы.

Она отстранилась и посмотрела на меня с грустной, но решительной улыбкой.

— Попытайся отдохнуть, ладно? А я пойду собирать вещи. Мы снова переезжаем, — добавила она, направляясь к двери.

Я кивнул, проводив ее взглядом, и тихо сказал:

— Хорошо

Когда дверь за ней закрылась, я остался в комнате один. Впереди был еще один переезд, еще одна новая жизнь, и, возможно, еще одна ночь, которую предстояло пережить.

Я осторожно опустился на перину, стараясь не задеть больные ребра, и уставился в потолок. В голове вновь и вновь звучали слова отца: «Если бы она была жива, вы бы уже лежали в сырой земле!»

Что он имел в виду? Почему он это сказал? Эти слова задели меня глубже, чем я ожидал. Я никогда не слышал от него ничего подобного.

И тут меня поразила другая мысль. Я ведь почти ничего не знаю о нашей маме. Даже не помню, как она выглядит. В доме нет ни одной ее фотографии, ни малейшего напоминания. Просто пустота. Она будто никогда и не существовала.

Я пытался удержать эти мысли, найти ответы, но усталость взяла свое. Голова тяжело опустилась на подушку, и я не заметил, как провалился в сон, размышляя об этих странных словах.

Глава 2

Утром отца дома не было — видимо, он ушёл увольняться с работы. Агата уже собирала свои вещи, делала это шумно, с заметной нервозностью. Она с раздражением отбрасывала ненужное в сторону. Я её понимал. Мне самому не хотелось никуда уезжать. Но выбора не было: если отец сказал, что надо — значит, надо.

Я нехотя начал собираться. Всё с трудом уместилось в большую дорожную сумку. Несколько небольших коробок ушли под книги и личные вещи.

Оставалось собрать всё по комнатам — и мы будем готовы. Я вышел из своей. Агата, молча, как заведённая, укладывала вещи в коробки в гостиной. Я подумал: а может, собрать и отцовские вещи? Хотя… это его комната. Нам с сестрой туда заходить было строго запрещено.

Я замер у двери. Стоял, колеблясь. Папа мог жутко разозлиться — даже ударить, если вернётся трезвым. Он никогда не позволял нам заходить внутрь. Никогда.

Но времени почти не было, и кто знает, когда он вернётся. Я дотронулся до ручки и начал поворачивать её…

— Ты что делаешь?! — испугал меня голос Агаты.

Я вздрогнул и отдёрнул руку. Она уже стояла рядом, с ужасом глядя на меня.

— Тебе жить надоело? — прошипела она.

— Я… просто хотел собрать его вещи… — пробормотал я, как будто оправдывался перед мамой.

— А он тебя просил?

— Нет, не просил… — но её слова не останавливали меня. Что-то будто тянуло меня внутрь. Я открыл дверь и вошёл.

Агата молча последовала за мной.

В комнате было темно — шторы плотно задернуты. Агата нащупала выключатель и щёлкнула. Мы переглянулись.

Внутри уже стояли коробки. Почти всё было собрано. Видимо, отец упаковал вещи ещё ночью. Или же, что более вероятно — он просто не распаковывал их всё это время. Мы ведь жили здесь всего два месяца, и, похоже, он с самого начала знал, что это временно.

Единственным неубранным местом оставался письменный стол. На нём стоял ноутбук, беспорядочно разбросаны бумаги. А над ним — стена, усыпанная фотографиями. Всё выглядело как сцена из фильма про следователей или детективов, ведущих запутанное расследование.

Я знал: отец что-то ищет. Уже давно. Но что именно? И зачем?

На фотографиях — лица незнакомых людей. В центре — одно слово, обведённое маркером: «Аспид». Это имя или прозвище? Кто он такой?

— Смотри! — прошептала Агата. Она нашла фото, лежавшее на столе. На нём — отец, заметно моложе, и женщина рядом. Что-то в её чертах до боли напоминало Агату.

— Это… наша мама? — спросила она, не отводя взгляда от снимка.

— Думаю, да, — ответил я, вглядываясь в лицо, которое мы с ней никогда не видели. Ни на фото, ни в жизни. Отец, похоже, уничтожил все её изображения. Почему?

Я хотел посмотреть остальные снимки, но Агата резко дёрнула меня за руку. Мы замерли.

Звук мотора. Машина. Он вернулся.

Мы молча выскользнули из комнаты, будто и не заходили туда. Каждый занял своё место — будто всё это время лишь собирали вещи.

Дверь скрипнула. Отец вошёл. Молча взглянул на нас, не сказав ни слова, и тут же направился в свою комнату.

Я посмотрел на сестру — та только пожала плечами и вернулась к своим коробкам. Кажется, она почти всё уже собрала.

Мы ехали в темноте по шоссе. Мелкий дождь дробил каплями по лобовому стеклу. Выехали поздно, около девяти вечера, и вот уже четыре часа в пути. На удивление, все наши вещи уместились в отцовский джип. Часть вещей, почему-то, решили не брать с собой — наверное, их довезут грузчики, как бывало раньше.

Отец всё это время молчал. Ни слова. Я сидел рядом с ним на переднем сиденье. Агата растянулась на заднем, спала, свернувшись в клубок, как будто и не замечала происходящего.

Дождь постепенно стих. Впереди, как из ниоткуда, возник густой туман. Всё казалось странным — будто дорога бесконечна, и мы мчимся в никуда. В голове застряло это имя — Аспид. Звучало знакомо, как будто я где-то его уже слышал, но где — не вспомнить.

А ещё — глаза матери, что я видел на той фотографии. Тёмно-карие, с длинными ресницами. Захотелось увидеть их вживую… хотя бы раз.

— Отец… — вырвалось у меня внезапно.

— Да? — он словно очнулся из глубоких раздумий. Приоткрыл окно и закурил. Я чувствовал: разговор может завести куда угодно, но молчать больше не мог.

— Кто такой Аспид? Что ты ищешь в этих городах?

Он не закричал, как я ожидал. Лишь затянулся сигаретой, бросил взгляд на меня, потом — в зеркало на спящую Агату.

— Были в комнате? — спокойно, почти равнодушно спросил он. Я молча кивнул.

— Я знал, что рано или поздно вы туда зайдёте, — тихо сказал он, докурил, щёлкнул окурком в окно. — Но сейчас я ничего не могу вам объяснить. Не потому что не хочу. А потому что боюсь. Боюсь втянуть вас в опасность. Мне нужно увезти вас туда, где будет безопасно.

Он замолчал. Эти слова будто повисли в воздухе, пронзили меня холодом. Опасность? Какая? Нам что-то угрожает? Неужели именно поэтому мы всё время переезжаем? Он кого-то прячет? Нас? От кого?

Я не знал, что думать. Отец больше не произнёс ни слова. Он только смотрел вперёд — в молочный туман, в пустоту. Агата тем временем продолжала спокойно спать.

Наконец, сквозь пелену я с трудом разглядел табличку на обочине. Белые буквы на синем фоне. Название нового города.

Как всегда — незнакомое. И, скорее всего, его даже нет на обычных картах.

На табличке было написано: «Тихаск».

Сам город словно растворился в густом тумане — безмолвный и скрытный. Видны были лишь очертания домов вдоль дороги. Это были не покосившиеся избушки, как в других городках, что мы проезжали. Здесь стояли добротные, внушительные двухэтажные коттеджи. Всё выглядело… слишком аккуратно, слишком правильно.

Мы ехали дальше, и дома, казалось, не кончались. Видимо, город был куда больше, чем казался. Наконец, отец остановился у одного из таких домов. Заглушил двигатель, но не спешил выходить. Просто сидел, глядя на здание перед нами. В его взгляде читалось что-то знакомое. Словно он уже был здесь. Не один раз. Он явно волновался, хотя и пытался это скрыть.

— Мы уже приехали? — Агата поднялась, сонно осматриваясь. Её взгляд упёрся в дом. — Где мы?

— Дома, — коротко бросил отец и тяжело вздохнул.

Мы с сестрой удивлённо переглянулись.

В этот момент в доме зажёгся свет — сначала на первом этаже, затем на мансарде. Входная дверь распахнулась, и на пороге появилась фигура.

Отец, будто только тогда решившись, открыл дверь машины.

— Пошли. Познакомимся.

Эти слова прозвучали странно. Отец никогда не знакомил нас ни с кем из своих знакомых. В этом было что-то неестественное. Мы с Агатой послушно вышли из машины и пошли за ним. Шли медленно, словно по краю чего-то непонятного и тревожного. Отец заметно нервничал, хотя и пытался держать себя в руках.

У входа в дом силуэт стал чётче. Это была женщина. Молодая — или просто так выглядела. Рыжие, вьющиеся волосы бросались в глаза. В одной руке она держала длинную сигаретную трубку, из которой лениво тлел дым. Второй рукой обнимала себя за талию, поддерживая локоть с трубкой.

— Смотрите, кто пожаловал, — хрипло, с усмешкой сказала она. — Его Величество Глеб. Чем обязана столь редкому визиту?

В её голосе звучал ядовитый сарказм. Меня это даже слегка развеселило.

— Я тоже рад тебя видеть, мама, — ответил отец и подошёл ближе.

Мама?! Это бабушка?.. Я даже не подозревал, что у нас вообще осталась бабушка. Всегда думал — нет её уже, и не было давно. А тут такой поворот. Мы с Агатой снова переглянулись — глаза у неё были точно такие же изумлённые, как у меня.

— Я просила не называть меня так, — выдохнула женщина, или, как выяснилось, наша бабушка. Из трубки вырвался плотный клуб дыма. — Я ещё не готова принять тот факт, что у меня сорокалетний сын. Кто это там у тебя за спиной? — она прищурилась, пытаясь разглядеть нас сквозь туман.

— Прости, Джулия. Забыл, — отец слегка усмехнулся. — Не только сорокалетний сын, но ещё и бабушка для двух великолепных внуков.

Он отступил в сторону, жестом показывая на нас.

Лицо женщины изменилось. Взгляд стал мягче. То ли от неожиданности, то ли от чего-то глубже — возможно, от боли или радости, спрятанной под слоями прошлого. Мне даже показалось, что она поперхнулась дымом, едва завидев нас.

— Господи, — прошептала она. На секунду в её глазах блеснуло что-то влажное. Слёзы? Не похоже… Она держалась стойко. Джулия не из тех, кто даст себе слабину при посторонних.

— Сначала ты увозишь их отсюда в спешке, — её голос стал резче. — А теперь, спустя столько лет, снова привозишь?

Она подошла ближе, остановилась между нами. Долго всматривалась в наши лица, словно пытаясь увидеть в нас кого-то из прошлого.

— Сколько лет прошло… — почти шёпотом. Она задержала взгляд на Агате, потом — на мне. Её глаза сузились.

— Что с тобой случилось?

Я быстро опустил глаза. Не хотел, чтобы она смотрела на моё лицо, избитое, покрытое багровыми и фиолетовыми пятнами. Агата, на удивление, тоже ничего не сказала. Лишь бросила короткий взгляд в сторону отца.

Тот всё понял без слов. Он взглянул на меня с таким выражением… почти с виной. Почти с раскаянием. Но слов не было.

Джулия резко развернулась к нему.

— Ты что, бьёшь их?! — голос стал громче. Она выпрямилась, резко затянулась трубкой, смотрела на него неотрывно. — Глеб?!

Отец молчал. Его глаза всё так же были направлены на меня. Ни оправданий, ни объяснений.

— Агата! — сестра первой решилась прервать гнетущую тишину между отцом и Джулией.

Бабушка резко повернулась к нам, и по её лицу вдруг растеклась тёплая, даже немного неожиданная улыбка.

— Я это знаю. Ты сильно похожа на свою мать, — сказала она, но слово мать у неё прозвучало жёстко, почти как упрёк.

— А ты, значит, Феликс? Тебя назвали в честь моего мужа. То есть, твоего дедушки.

Я опешил. Внутри всё перемешалось. Стало как-то горько. Я не знал этого человека. И, судя по её тону, уже никогда не узнаю.

— А что с ним случилось? Он жив?

— К сожалению, нет, — сухо ответила она. — Он погиб на войне.

Слово война прозвучало странно, даже зловеще. Не как обычная армейская история — скорее как что-то… потаённое. Как будто война, о которой она говорила, вовсе не та, что показывают в новостях.

— Так, что же мы стоим на улице? — Джулия бросила косой взгляд на отца, потом махнула рукой. — Проходите. Дом не кусается.

Она первой зашла внутрь, а потом жестом пригласила нас следом.

Внутри было удивительно уютно. Просторные комнаты, тёплый свет, мягкий запах дерева и свежей выпечки. На секунду мне даже показалось, что мы вернулись домой. Прямо сейчас, казалось, из кухни выйдет мама в фартуке, протрёт руки о полотенце и спросит, как прошёл день…

Но этого, конечно, не произошло.

Джулия и отец зашли последними, их шаги были медленными и какими-то осторожными.

— Ребята, вы, наверное, голодные. Идите на кухню, сделайте себе что-нибудь. Чувствуйте себя как дома, — бросила бабушка, не дожидаясь нашего ответа, и уже направилась в другую комнату.

Мы с Агатой пошли по длинному коридору. Он вёл в огромную кухню. Всё выглядело современно и дорого: серый глянцевый гарнитур, огромный кухонный остров с плитой и встроенной мойкой. Стол был как барная стойка, с высокими мягкими стульями вокруг. Здесь хотелось остаться.

Джулия и отец с нами не пошли. Они остались в гостиной. И было очевидно — они хотят поговорить. Наедине.

О чём? Что-то важное? Секретное? Опасное?

Мы с Агатой переглянулись. Она молча села за стол, явно думая о том же, что и я.

Джулия, разумеется, не умела говорить тихо. Её голос, даже в полушёпоте, прекрасно разносился по дому — а может, у меня просто слишком хороший слух. Агата тем временем подошла к холодильнику, достала колбасу и сыр, и, не говоря ни слова, принялась делать бутерброды.

— Почему-то мне кажется, что ты приехал не просто так, — донёсся до нас дрожащий голос Джулии.

— Ты права, — тихо ответил отец.

— Всё ещё ищешь своего Аспида? — в её тоне сквозила усталость, почти жалость. Глеб промолчал.

— Господи, Глеб… когда же ты поймёшь, что его не существует! Его. Нет, — добавила она резко, с болью. — Порой мне кажется, ты ищешь не Аспида… — она осеклась, и в этой паузе было больше смысла, чем в десятках слов. Голос её стал мягче, почти сломался. — Ты ищешь его…

— Если я найду Аспида, то найду и его, — упрямо и очень тихо сказал отец.

— Он мёртв! — голос Джулии сорвался, и я услышал, как она чиркнула спичкой. Видимо, пыталась закурить, чтобы унять дрожь в руках. — Если бы я знала, что эта дрянь собирается сделать, я бы её сама…

— Не говори так, — прервал её отец. — Она не виновата.

— Не виновата?! — выкрикнула Джулия так, что я чуть не подпрыгнул на табурете.

— Да, — спокойно, но едва слышно подтвердил он. — Я приехал не для того, чтобы выяснять, кто прав, кто виноват. Мне нужна твоя помощь.

— Лучше бы ты занялся тем, для чего ты рождён! — с надрывом выдохнула она.

— Я не хочу всю жизнь им услуживать, — впервые в голосе отца прорезалась злость.

— А бесконечно искать того, кого нет, напиваться после каждой неудачи и срываться на своих детей — это по-твоему лучше?! — её голос стал ледяным. По спине побежали мурашки. Агата молча протянула мне сэндвич. Я взял его, но не отрывал глаз от двери. Мысли были только об одном — о том, что мы услышали. Откуда она знает? Знала… про это? А главное — знала давно.

— Так ты поможешь мне? — отец будто не услышал её слов. Или просто не захотел услышать.

— Чем ты хочешь, чтобы я помогла? — раздражённо затянулась она.

— Пусть дети поживут с тобой немного.

— Немного… — повторила Джулия. В голосе снова появилась тревога. — Это на всегда?

— Пока я не найду его. Если они будут со мной — боюсь, однажды я не сдержусь. Я люблю их. Но боюсь потерять. Боюсь самого себя.

— Глеб…

— Мама, пожалуйста. Хоть раз в жизни… сделай, как я прошу. Хоть раз.

Наступила тишина. Наверное, они вышли на улицу. Я откусил бутерброд, но продолжал прислушиваться. Мой слух… временами он пугал даже меня самого. Я взглянул на Агату. Она уже съела свой сэндвич. Наверное, тоже всё слышала. Но молчала. Лишь смотрела на меня.

И вот — снова голос Джулии:

— Хорошо. Это и их дом. Был. И будет. Это ты их увёз отсюда. Не я.

Через несколько секунд на кухне появился отец. За ним — Джулия, по-прежнему покуривающая свою длинную трубку, похожую на соломинку. На лице отца была печаль — я это сразу заметил. Он не хотел с нами расставаться. Но в глубине души знал, что так будет лучше. Иначе… иначе он действительно когда-нибудь мог бы нас убить.

— Ты уезжаешь? — я опередил его, пока он не успел заговорить первым. Мы с Агатой подошли ближе. Она по-прежнему молчала. На её лице не было ни капли сожаления. Как будто ждала этого момента. Я не знал, любит ли она его ещё. Но я точно — да. Несмотря ни на что. Хоть он и был жестоким.

— Да, — просто сказал он. Обнял нас. Посмотрел на моё лицо, аккуратно коснулся пальцами моего синяка. — Мне очень жаль. За всё.

— Я знаю, — ответил я, сдерживая слёзы. Комок подступал к горлу, но я не дал ему выйти. — Ты надолго?

— Как получится. Постараюсь вернуться поскорее. Но пока не найдусь — вы должны быть в безопасности. Запомните одно: вы брат и сестра. Берегите друг друга. И никогда, слышите, никогда не оставляйте друг друга в беде.

Он сказал это с каким-то странным напряжением в голосе. Мы с сестрой и так всегда были рядом, всегда держались друг за друга. Но сейчас эти слова прозвучали по-особенному. Как предупреждение.

— Джулия покажет вам ваши комнаты, — добавил он, кивая в сторону своей матери. Та скривила губы, будто что-то хотела сказать, но промолчала. — Я занесу ваши вещи.

Он ещё раз крепко обнял сначала меня, потом Агату. Она так и не проронила ни слова.

— Берегите себя, — сказал он напоследок и вышел.

Джулия молча потушила трубку и направилась к лестнице.

— Идём. Наверняка вы устали с дороги, — произнесла она и начала подниматься. Мы шли за ней, как два щенка, тихие и печальные, с опущенными головами.

— Только одно условие, — она остановилась на повороте и обернулась. — Не называйте меня бабушкой. Я ещё не старая. Просто — Джулия. Договорились?

Мы кивнули. Она открыла одну из дверей.

— Это будет спальня Агаты, — сказала она. Сестра взглянула на меня и вошла, не говоря ни слова.

— А твоя — напротив, — Джулия кивнула на соседнюю дверь и ушла, оставив меня одного в тишине нового дома.

Я зашёл в комнату и тихо закрыл за собой дверь. Снизу донеслись шаги — Джулия спускалась по лестнице. Я включил свет и начал рассматривать спальню. Комната была на двоих — две кровати, два шкафа. Всё выглядело так, будто кто-то специально ждал нас.

За окном послышался глухой гул двигателя. Я подошёл ближе. Сквозь туман заметил, как машина отца отъезжает от дома и вскоре растворяется в белесой мгле. Он уехал.

Мне было странно. Всё происходящее — словно во сне. Я не понимал, почему отец нас здесь оставил. Почему он никогда не рассказывал про Джулию? Почему мы её не навещали, не знали даже, что она существует?

Я лёг на кровать. Усталость навалилась тяжёлым грузом. Столько всего за один день — и никакой ясности.

Дверь скрипнула, приоткрылась. В щели показалась голова Агаты. Я обрадовался — будто стало теплее. В этом незнакомом доме, в этой чужой комнате — стало не так одиноко. Агата молча вошла, закрыла за собой дверь и села рядом.

— Не против, если я сегодня с тобой переночую? — спросила тихо.

— Конечно, не против. Тут даже кровать вторая есть, — я ухмыльнулся, показал на соседнюю.

— Он уехал навсегда? — она медленно встала и устроилась на второй кровати.

— Не знаю, Тата… Не знаю, — я услышал, как она всхлипнула. Она плакала. Мне захотелось встать, подойти, обнять… но я не знал, правильно ли это. — Будем надеяться, что он вернётся. И, может быть, мы снова переедем, как обычно.

— Я на это надеюсь. Мне не нравится это место, — её голос становился всё тише. Она засыпала. — Я обожаю тебя…

— Я тоже люблю тебя, Тата… — прошептал я в темноту. Она уже не ответила. Я закрыл глаза и почти сразу уснул.

Глава 3

— Где он?! — раздался циничный, хриплый голос, прорезавший тишину.

Отец висел, подвешенный за руки на крюке, закреплённом на цепи, уходящей в потолок. В помещении царил полумрак. Один-единственный тусклый свет бил ему прямо в лицо. Он был весь в крови и ссадинах. Левый глаз заплыл и посинел — его явно долго и жестоко избивали.

— Кто?.. — с трудом прохрипел отец, едва размыкая губы. Одним глазом пытался рассмотреть фигуру перед собой.

— Аспид! — шагнул ближе силуэт. Лица его не было видно — оно терялось в тени.

— Я его не нашёл… Я не знаю, где он…

— Лжёшь! — человек резко приложил руку к груди отца.

Тот закричал — пронзительно, нечеловечески. Будто кто-то живьём вырывал у него сердце. Изо рта пошла кровь, он задыхался от боли.

— Я не… з-наю!.. — прохрипел отец сквозь судороги.

Чужак убрал руку. Молча уставился на его искалеченное лицо.

— Может, твои миленькие детишки знают, где он? — насмешливо процедил голос.

— Они ни-че-го не знают! Не смей… не смей трогать их!

— Врёшь! — произнёс тот и коснулся пальцами его виска. Под рукой вспыхнул белый, жутковатый свет.

— Нееееет!.. — взвыл отец. Глаза его закатились, он обмяк… и больше не дышал.

— Феликс! Проснись!

Я резко открыл глаза. Надо мной склонилась Агата — уже одетая, встревоженная.

— Тебе приснился кошмар? Ты кричал, — встревоженно сказала Агата.

Я сел на кровати и не сразу понял, где нахожусь. Весь мокрый от пота, сердце бешено колотилось. Сон был таким ярким и реальным, будто всё произошло наяву. Неужели это правда?.. Неужели отца… больше нет? Но кто мог это сделать?

Я резко схватил телефон и начал набирать его номер.

— Абонент временно недоступен… — холодный голос автоответчика ударил по сердцу. Руки затряслись. Нет… только не это. Пожалуйста, пусть это не правда…

Слёзы подступили к глазам и одна из них скатилась по щеке.

— Что с тобой? — Агата с опаской посмотрела на меня.

— Всё хорошо. Всё нормально, — вытер слезу, стараясь улыбнуться. — Просто… страшный сон. А ты куда собралась в такую рань?

— В школу, — коротко ответила Агата и направилась к двери.

— В школу? — я удивлённо посмотрел на неё. — Но мы же только вчера приехали?

Агата не ответила. Просто вышла из комнаты. Я вскочил с кровати и поспешил за ней.

На кухне нас уже ждала Джулия. Она сидела у холодильника, как всегда с трубкой, из которой лениво поднимался дым.

— Доброе утро, — бодро произнесла она. — Как спалось в новом доме?

Мы сели за стол, молча. Я всё ещё переваривал сон. Агата — казалось, всё так же холодна и собрана.

— Завтракайте скорее. С минуты на минуту приедет школьный автобус.

— А как вы нас так быстро записали в школу? — удивлённо спросила Агата. — Мы же только ночью приехали?

— Я знала, что вы это спросите, — с усмешкой ответила Джулия, затянулась и медленно выдохнула дым. — Вы родились в этом городе. А здесь, если ребёнок рождается, его автоматически зачисляют в «Высшую школу имени Шмита».

— Кто такой Шмит? — с интересом спросила Агата.

— Адам Шмит — это основатель этого города… и не только, — ответила Джулия.

Повисла тишина. Она замолчала, словно что-то вспомнила. В её взгляде промелькнуло что-то странное, будто бы она соврала. Но я не стал копать — меня больше мучал тот сон. Был ли он всего лишь кошмаром или… чем-то большим? Всё внутри меня дрожало, как будто я не проснулся до конца.

— Тебя что-то тревожит? — Джулия прищурилась, смотрела так, словно читала мои мысли.

— Немного, — выдохнул я. — Отец не звонил?

— Нет. Не выходил на связь, — бабуля затянулась своей соломинкой и с шумом выдохнула дым. Будто она всегда таким способом снимала тревогу. — Когда он в поиске, он выключает телефон.

— И что он ищет?

— Хм… интересный вопрос, — её взгляд снова пронзил меня. — Но это длинная история. Может быть, как-нибудь расскажу.

— А мы никуда и не торопимся, — нахмурился я.

Агата сидела тихо, ковырялась в еде и казалась совершенно спокойной. С того момента, как мы сюда приехали, она изменилась — вела себя так, будто всё в порядке, будто ничего не произошло. Меня это начинало пугать.

— Неужели? — хрипло рассмеялась Джулия и снова выпустила струю дыма в мою сторону. — Автобус уже приехал. Вам пора в школу. Поговорим позже.

— Но…

— Феликс, — перебила она и повысила голос, — я сказала: потом.

Я не стал спорить. Мы с Агатой встали из-за стола, Джулия сунула нам по пакетику с обедом, и мы вышли на улицу.

Туман по-прежнему стоял густой, тяжёлый, как молоко. Было ещё темно. Я не видел ни автобуса, ни дороги — да и рук своих бы не увидел, вытянув их вперёд. Но чем ближе мы подходили к обочине, тем отчётливее я начал замечать слабое оранжевое пятно.

Автобус.

Он действительно стоял там.

Но как Джулия его заметила? Или услышала? В этом тумане ничего невозможно было различить…

Автобус ничем не выделялся — самый обычный школьный транспорт. На борту снизу белыми буквами значилось: «Школа имени Шмита». Я никогда не слышал о каком-то великом человеке с таким именем, чтобы его именем называли школы. Ни в истории, ни в новостях. Странно.

Мы с Агатой зашли внутрь. Почти пусто. Всего человек пять учеников, не больше. Я поначалу подумал, что школа совсем маленькая, и, может, весь Техаск — это посёлок городского типа, который почему-то упорно называет себя городом.

Ученики в автобусе смотрели на нас как-то особенно. Внимательно. Чуть ли не без моргания. Будто мы были экспонатами в музее. Это было неприятно.

Мы сели на последнее сиденье. Я наклонился к сестре:

— Тебе не кажется, что всё это… странно?

— Что именно? — Агата чуть улыбнулась, посмотрела на меня спокойно, будто и правда ничего особенного не замечала.

— Всё! — прошептал я с нажимом. — Отец внезапно исчез. Нас сразу отправили в какую-то школу. Сразу, понимаешь? Обычно, когда мы переезжали, проходила неделя, пока оформят документы. А тут — бац, и мы уже в автобусе! И эта бабушка… точнее, Джулия. Она совсем не такая, как обычные бабушки. Слишком много таит.

Агата посмотрела на меня с лёгким недоумением. Улыбалась так, будто я не догоняю очевидного. Или будто я параноик. Но промолчала.

Автобус тронулся. Мы поехали вперёд. Несколько километров мы двигались через густой туман, но потом он начал рассеиваться. На горизонте появился рассвет. Солнце поднималось медленно, окрашивая небо в красные и оранжевые тона.

Я повернулся к окну — и застыл.

Наш автобус как раз в это время съезжал со склона, и весь город открылся перед нами как на ладони. Но это был не просто город.

Это был мегаполис.

Вдалеке возвышались небоскрёбы, какие я раньше видел только по телевизору. Виднелся парк аттракционов, широкие магистрали, множество зданий, сверкающих в лучах восходящего солнца. Это был настоящий современный город.

— Что за… — прошептал я.

Почему я раньше никогда не слышал о Техаске? Его даже на карте не вспомнить. Название само по себе странное. Звучит, как гибрид Техаса и Аляски… или Нью-Мексико.

Слишком многое здесь не складывается.

Постепенно на возвышенности показалась школа. На первый взгляд — ничего особенного. Здание как здание. Обычная архитектура, такая же, как у сотен других школ. Перед входом — большой круглый фонтан, рядом — столики, видимо, для обедов и отдыха после уроков. С другой стороны — парковка.

Меня удивило, что там стояло довольно много машин. Значит, ученики тут явно не бедные. Но откуда у школьников машины? Им же, на вид, максимум четырнадцать. Ну ладно, вон в двенадцатом классе, наверное, уже по восемнадцать лет — тем, наверное, можно. Хотя…

Вообще, двенадцатый класс — это уже само по себе странно. Я привык, что в школах одиннадцать классов, а тут — на год больше. Система какая-то иная.

Откуда я это узнал? Пока ехали в автобусе, одна девчонка, решившая со мной заговорить, немного рассказала об этой школе. Я тогда не сильно вникал, но слова о двенадцатом классе запомнил.

Автобус остановился, и мы с остальными учениками вышли наружу. Когда подошли ближе к зданию, я понял, насколько оно на самом деле большое. Снаружи, издалека, казалась обычной школой, но теперь, стоя перед ней, я чувствовал — это гигантское здание. Сколько тут учеников? Полсотни? Сотни? Тысячи? Глаза просто разбегались от потока людей.

Мы с Агатой вошли в просторный холл. Там нас ждал мужчина лет тридцати пяти. Он был одет строго — черный костюм, белоснежный галстук. Когда мы приблизились, он посмотрел прямо на нас и немного скривил губы в подобии улыбки.

— Агата и Феликс Алмаз? — пробормотал он хриплым голосом.

Я удивился: как он сразу узнал нас среди такого количества учеников? Мы с Агатой переглянулись и кивнули. Подошли ближе.

Он смерил нас внимательным взглядом, сначала меня, потом сестру. В его глазах что-то было… странное. Какая-то неестественная глубина. И цвет… показалось, что они черные. Совсем черные. Даже при свете.

— Я директор этой школы, — произнёс он наконец. — Меня зовут Виталий Терентьевич.

Я сглотнул — сам не зная зачем. Директор продолжал смотреть на нас так, словно пытался заглянуть внутрь. И в этот момент прозвенел звонок. В коридорах мгновенно стало пусто и неожиданно тихо. Ни шороха, ни шагов.

— Следуйте за мной, — спокойно произнёс Терентьевич и развернулся.

Агата молча взяла меня за руку. Я почувствовал, как влажная у неё ладонь — явно волнуется. Мы пошли следом, осторожно ступая по полированному полу, будто боялись потревожить эту тишину.

Он остановился у серых, мрачных шкафчиков. Цвет будто выцвел от времени и тревоги.

— Вот ваши ящики. Пароли и учебники — в библиотеке, — произнёс он коротко, сухо.

И снова двинулся дальше.

Мы поднялись по лестнице и остановились у кабинета русского языка.

— Феликс, подожди меня здесь, — коротко бросил он, затем открыл дверь и ввёл Агату внутрь.

Я остался стоять в коридоре. Вокруг было слишком тихо. Даже слишком. Почему-то внутри поселился дискомфорт. Это место казалось чужим. Не своим. И вовсе не потому, что я был новеньким — это было что-то другое.

Через пару минут директор вышел. Один.

Без слов продолжил путь. Я пошёл за ним, не решаясь спросить ни о чём. Это было странно. В других школах директоры хотя бы задавали пару вопросов, пытались создать иллюзию заботы. А этот… будто мы его просто не интересовали.

Мы подошли к кабинету истории. Директор потянулся к ручке, и тут я заметил татуировку на его ладони — буква «К» в круге. Быстро, почти незаметно. Что бы это значило?

В классе было человек пятнадцать. У доски стояла высокая, худая женщина и что-то писала мелом. Услышав, как открывается дверь, она обернулась и уставилась на нас. Все ученики тут же прекратили заниматься и тоже повернулись.

— Доброе утро, класс! — произнёс директор. — У вас новый ученик. Феликс Алмаз. Прошу любить и жаловать.

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив меня наедине с десятками глаз, уставившихся прямо в душу.

Их взгляды были странными, удивлёнными, даже враждебными. Казалось, будто я — их враг, которого нужно немедленно уничтожить. Лишь через секунду я вспомнил: моё лицо всё ещё в синяках после последней стычки с отцом. Прошло всего пару дней. Возможно, они смотрят на меня именно поэтому — пугает вид, или настораживает.

Ко мне подошла учительница истории.

— Здравствуй, Феликс. Меня зовут Анна Петровна. Можешь сесть вон туда, — она указала на последнюю парту в среднем ряду.

Я неспешно пошёл на место. Парни, сидящие у прохода, не сводили с меня осуждающих взглядов. Кажется, я попал в «дружелюбный» класс.

Сев, я краем глаза снова глянул на своих новых одноклассников. Те продолжали сверлить меня глазами, пока Анна Петровна не отвлекла их возвращением к уроку.

Чёрт, я еле высидел этот первый урок. Он длился полтора часа — непривычно долго, как будто это не школа, а какой-то колледж.

На перемене пошёл в библиотеку, получил учебники и пароль от шкафчика. Агату за всё это время не видел, но по словам библиотекаря, она уже забрала свои материалы. Интересно, как она там? Держится? Или ей тяжелее, чем мне?

Я открыл дверцу шкафчика и стал складывать внутрь учебники. В этот момент кто-то резко захлопнул дверцу прямо перед моим лицом. Я едва успел отдёрнуть руку — ещё секунда, и пальцев бы точно не стало.

Обернувшись, я увидел его.

Шатен. Я узнал его — он был из моего класса. Его внешность выдавала в нём местного «альфача»: крепкий, уверенный, с холодной усмешкой. За его спиной маячило ещё пятеро — видимо, его свита. Все они смотрели на меня, как стая волков на чужака, ступившего на их территорию.

— Голубой-алмаз! — бросил он, и вся его свита расхохоталась. Я сразу понял: дело в моих синяках. «Голубой» — у них это игра слов. Очень остроумно.

— Откуда ты? Сигареты есть?

— Извини, не курю, — ответил я спокойно. В ту же секунду в живот ударила жуткая боль — он всадил мне кулак прямо в солнечное сплетение. Я согнулся пополам и рухнул на пол, хватаясь за живот.

— Первый вопрос был: откуда ты? — ухмыльнулся он, присаживаясь рядом. Его голос был липким, как плесень, а лицо — самодовольным до отвращения.

Я мог бы ответить ударом. Я знал, как махаться, и не испугался бы. Но после последнего побоища с отцом, у меня не осталось сил. Не физических, не душевных. Хотел уже выдавить из себя хоть слово, но тут в коридоре раздался голос:

— Дебил! Ты в курсе, что пока новенький не прошёл испытание — его трогать нельзя? Отошёл от него!

— Да в курсе я, — буркнул тот, бросив взгляд куда-то в сторону, потом снова посмотрел на меня. — Повезло тебе, что сын директора за тебя вписался. Увидимся на посвящении.

Он развернулся и ушёл, вместе со своей свитой. А я так и остался лежать на полу, всё ещё корчась от боли. Воздух будто застрял в лёгких. Хотелось просто остаться здесь, на этом холодном полу, и не двигаться.

Перед моим лицом замаячили кроссовки — чёрные, с белой подошвой. Я медленно поднял глаза. Передо мной стоял парень в спортивном костюме, «Найк». На глазах — тёмные очки. Он улыбался.

— Ты как? — спросил он и протянул руку.

Я ухватился и встал, чувствуя, как с меня осыпается пыль. На его запястье я заметил ту же татуировку, что была у директора — буква «К» в круге. Что-то вроде герба? Тайного знака? Фиг его знает.

— Всё в порядочке, — выдохнул я.

— Блин, паренёк, с твоим лицом что? Это те придурки уже успели приложиться? — он нахмурился, сдвинул очки на лоб и вгляделся в меня внимательными тёмно-карими глазами. — Им **ец. Они вообще не имели права тебя трогать до испытания. Вот уроды.

— Нет, это не они. И меня зовут не «паренёк», а Феликс, — сказал я, не вдаваясь в подробности. Зачем каждому встречному рассказывать, что мой отец — тиран?

— Что за испытание такое?

На лице парня появилась довольная ухмылка, растянувшаяся чуть ли не до ушей. Было видно — он явно не школьник. Постарше, увереннее, словно вырос среди этих стен, но больше не принадлежит им.

— Кирилл. Но для своих — просто Кир, — представился он и протянул руку. На запястье снова мелькнула та же эмблема — буква «К» в круге. Я, не раздумывая, пожал его ладонь.

В тот момент, когда наши ладони соприкоснулись, я ощутил жжение… и тепло. Где-то в глубине что-то щёлкнуло. Будто мы знакомы уже вечность. Будто в нас что-то общее. Родственное.

И, странное дело — живот перестал болеть. Исчезла та тупая боль, что ещё мгновение назад мешала дышать.

Я отдёрнул руку.

— Рад знакомству… Так что там за посвящение? Пока меня тут кто-то окончательно не прикончил.

Кир продолжал улыбаться, изучая меня взглядом. Я отвёл глаза — его внимание было слишком пристальным. Почти читающим.

— Ерунда, — сказал он. — Ночь в школе. С духом. Ну, ты ведь не веришь в привидений… не боишься?

— Не верю, — выпалил я слишком быстро. Прозвучало как самозащита. Посвящение? Просто ночёвка? Да это же глупость. Или…?

— Учишься тут? — спросил я.

— Нет, уже давно закончил. Но захожу иногда… — он поправил очки на глаза. — Увидимся ещё, Феликс.

Он развернулся и пошёл прочь по коридору. Я смотрел ему вслед с каким-то странным ощущением. Хотелось его задержать. Поговорить ещё. В этой школе только он обратился ко мне нормально. Остальные — либо молчали, либо били.

Раньше такого не было. Я всегда был душой компании, в любой школе. А тут… словно другой человек. Мальчик для битья. Неужели всё дело в этой школе? Или это последствия побоев от отца? Я будто иссяк — ни сил, ни настроения, ни желания быть собой.

Интересно, где Агата? Как у неё дела? Я не видел её весь день.

Прозвенел звонок на следующий урок. Я открыл шкафчик, вытащил учебник по алгебре — «двенадцатый класс». Хотя я даже одиннадцатый ещё не окончил.

Да, эта школа определённо странная. Как и сам город. Техаск. Даже звучит будто с ошибкой.

Глава 4

Юноша, что ударил меня, оказался моим одноклассником. Вся его свита тоже.

В течение дня я узнал, что его зовут Адам. Он не сводил с меня глаз весь урок — и в этих глазах читалось одно: «Тебе конец».

Я думал, что на каждой перемене буду получать от него по новой. Но Адам держался на расстоянии, даже не приближался. Похоже, слова Кирилла… то есть Кира — подействовали.

Интересно, как мне его теперь звать? Кирилл или Кир? Он сказал: «Для друзей — Кир». А я… я уже его друг? Или нет?

Да что со мной? Почему я вообще об этом думаю? Какая разница, может, я его больше никогда не увижу. Но всё же… сейчас мне действительно нужен был хоть кто-то. Хоть один нормальный человек рядом.

За весь день в этой школе ко мне никто не подошёл, никто не заговорил. Ни одного друга.

На душе стало как-то гадко и горько. Прямо тошно.

Неужели… я правда стал изгоем?

Я и не подозревал, что в этой странной школе уроки идут до восьми вечера. Почти как полноценный рабочий день для взрослого.

Отсидеть всё было непривычно и тяжело.

Когда вышел на улицу — парковка уже опустела. Ни машин, ни школьных автобусов. Я всё ещё надеялся, что они вернутся, и стал ждать.

Но меня насторожило то, что никто другой не ждал — все просто разошлись, кто куда.

Я остался один на холодной парковке. И, по правде говоря, понятия не имел, куда идти. Где живёт бабушка? Агаты не было видно — наверное, успела уехать на автобусе.

Прошло полчаса. До меня дошло: автобуса больше не будет. Всё это казалось странным.

И что теперь? Повернувшись к зданию школы, я заметил, как оно выглядело жутко пустым. Вдруг за спиной раздался знакомый голос:

— Автобусы уже давно уехали.

Я обернулся. Передо мной стоял Кирилл. Всё та же широкая улыбка, всё тот же спокойный взгляд.

Неподалёку от него стоял тёмный мотоцикл. Я не мог оторвать глаз — такой только во сне можно было представить.

— После восьми автобусы больше не развозят учеников, — добавил Кир.

— Странно это всё, — я подошёл ближе. — А как тогда ребята добираются домой?

— Пешком… или на своём транспорте, — Кир усмехнулся, глянув на байк. Его улыбка стала ещё шире. — Подвезти?

— Было бы круто… но я не знаю, где живёт бабушка. То есть, Джулия.

— Джулия?! — переспросил он, внимательно посмотрев на меня. — Я и не знал, что у неё есть внуки. И что её зовут бабушкой! — он хмыкнул. — Я знаю, где она живёт.

— Серьёзно?

— В этом городе все знают Джулию.

Он завёл байк и протянул мне шлем.

— Садись!

Я без раздумий взял шлем, надел его и сел на байк. Почему-то показалось, что Кир ждал меня специально. Хотя… зачем ему это?

— Держись! Крепко только! — сказал он, глянув на меня. Даже через шлем я почувствовал, как он усмехнулся.

Я вцепился руками в его каменный пресс.

Байк ожил, Кир немного погазовал, будто хвастался. Мне было всё равно — главное, чтобы доехать до дома Джулии.

Мы тронулись.

Кир разгонялся всё быстрее, но мне не было страшно — наоборот, я чувствовал, как по венам разливается адреналин.

Ночной город выглядел куда круче, чем днём. Тумана не было, только яркие огни и ощущение жизни. Это был по-настоящему большой город — не то, что тот захолустье, где мы жили раньше.

Я залип на виды и даже не заметил, как мы остановились у дома.

На крыльце стояла Джулия. Смотрела прямо на Кира и нервно затягивалась дымом через тонкую соломинку. Её взгляд был явно недружелюбным.

Я снял шлем, слез с байка и встал рядом с Киром. Можно ли назвать его моим другом? Я надеялся, что да… но кто знает.

Кир тоже не спешил снимать шлем, но когда всё-таки сделал это — посмотрел на Джулию с лёгкой ухмылкой. Она была больше хитрой, чем радостной. Даже немного странной.

— Спасибо, Кир, что подвёз. Если бы не ты — до сих пор сидел бы в школе, — я протянул ему шлем.

— Всегда пожалуйста. Но, зато, тебе не придётся ночью пробираться туда для посвящения, — его взгляд скользнул по мне, но он всё ещё косился на Джулию.

— В смысле? — я нахмурился.

— В прямом, — спокойно ответил он. — Жди. Ночью за тобой придёт класс, чтобы отправить тебя обратно.

Удачи, — он протянул руку.

Я пожал её молча. Не сказал ни слова.

Почему-то его взгляд казался мне до боли знакомым. Почти родным, если можно так сказать.

Когда я смотрел в эти тёмные карие глаза, внутри не было ни волнения, ни тревоги.

В Кире было что-то… необычное. Но я никак не мог понять — что именно.

На прощание он улыбнулся мне по-доброму и подмигнул. Потом начал надевать шлем.

— Увидимся! — крикнул он и резко сорвался с места.

Я стоял пару секунд, слегка ошарашенный, а потом двинулся к дому.

На крыльце Джулия всё ещё курила свою соломинку. Её взгляд пронзал насквозь.

— Тебе не стоит с ним общаться, — неожиданно сказала она, как только я подошёл. Голос был грубее обычного.

— Почему? — удивлённо посмотрел на неё.

— Я запрещаю! — отрезала она и больше ничего не добавила. Просто открыла дверь и впустила меня внутрь.

— Ну как тебе школа? — вдруг резко сменила интонацию, голос стал мягким, почти как у любящей бабули. Захлопнула за нами дверь.

— Необычная… — ответил я, проходя на кухню.

Там сидела Агата и ещё какая-то девушка. Они пили чай с чем-то вкусным и о чём-то разговаривали.

— Привет! — Агата заметила меня, сразу встала из-за стола и обняла. — Как ты?

— Нормально, — кивнул я, усаживаясь рядом. Мой взгляд всё время скользил к новой подруге сестры.

— Это Илона, моя одноклассница, — поспешно представила её Агата.

— А ты не рассказывала, что у тебя такой красавец-брат, — сказала Илона с лёгкой улыбкой, глядя прямо на меня.

Несмотря на то, что лицо моё всё ещё украшали синяки, я, как оказалось, всё ещё мог нравиться девушкам. Хотя блондиночки — не совсем в моём вкусе, сейчас я не обращал на это внимания. Я ведь всегда пользовался популярностью в новых школах, особенно у подруг сестры. И эта ситуация не стала исключением. Илона была симпатичной, и я явно ей приглянулся. Может, что-то и выйдет…

На кухню вошла Джулия с привычной соломинкой в зубах. Молча прошла к холодильнику, достала продукты и принялась готовить.

— Ты готов? — вдруг спросила Агата, широко улыбаясь.

— К чему? — удивился я.

Не говоря ни слова, Джулия положила передо мной тарелку с сэндвичем.

— К посвящению! — удивлённо воскликнула Илона.

— Все только и говорят об этом, но никто не утруждает себя объяснить, что это вообще такое, — буркнул я, откусывая сэндвич. Смотрел то на сестру, то на Илону.

— Посвящение… — тихо подала голос Джулия. Она села у холодильника, затянулась своей горькой соломинкой и выдохнула дым. — Это старая традиция. Никто не знает, откуда она пошла. Каждый, кто приходит в эту школу, должен пройти это странное, глупое, но, вроде бы, простое испытание. До него — ты никто. После — у тебя появляются друзья, враги, с тобой начинают общаться. Но… были и те, кто не проходил его.

— И что тогда? — дожёвывая ужин, я внимательно смотрел на неё.

— Тогда тебя начинают травить. Все: ученики, учителя, даже уборщицы. Помню, был такой Пётр. Не прошёл посвящение…

Джулия замолчала и какое-то время смотрела в одну точку на столе. Все ждали продолжения. Даже дышать перестали.

— Он не выдержал. Повесился, — наконец сказала она, глубоко затянулась, задержала дыхание, а потом выдохнула дым. — Что вы уставились? Всё. Конец страшной сказке на ночь.

Она встала и пошла из кухни.

— Так, идите отдыхайте. Вас ждёт длинная и ужасная ночь, — добавила она с усмешкой, скорее пугая нас для эффекта.

Мне не было страшно. Всё это казалось каким-то глупым абсурдом. Детскими страшилками.

— Ну, ладно, я пойду, — Илона поднялась, взглянула сначала на Агату, потом на меня. — Отдыхайте. За вами придут в полночь.

Она улыбнулась и вышла. Сначала с кухни, потом из дома.

Я ничего не сказал — просто посмотрел на сестру. Она пожала плечами и ушла в свою комнату. Остался один.

Сидел на кровати, уставившись в окно. Из головы почему-то не выходил этот Кир. Необычный парень. Что-то в нём было… странное, беспокоящее, но притягательное. Может, мне просто показалось? Или это мой разум отчаянно ищет в ком-то поддержку, защиту… друга?

Чёрт, я как девчонка — сижу, думаю о каком-то парне. Словно поймал себя на этом, и по лицу пробежала невольная улыбка.

Я подошёл к зеркалу и посмотрел на себя. Ужас. Два здоровенных синяка под глазами, один глаз слегка заплыл от опухоли, второй налит кровью. Выгляжу так, будто меня толпа избивала. Как вообще я осмелился пойти в школу в таком виде? Что подумали обо мне одноклассники? Да я бы и сам, увидев такого типа, посмеялся бы за глаза.

Отец, конечно, постарался на славу той ночью…

Теперь я понял, почему директор молчал при встрече. Он просто не знал, что сказать. Был в шоке, как и я.

Я ещё раз взглянул на своё отражение, потом отвернулся и рухнул на кровать. Устал. Эти длинные занятия, непривычная нагрузка — тяжело слушать преподавателей по полтора часа подряд. Закрыл глаза. Даже не заметил, как провалился в сон.

Глава 5

— Они уже пришли, — Агата стояла у окна, глядя вниз.

— А нам это обязательно? — я сидел на кровати и широко зевал. Глаза ещё не до конца раскрылись, веки тяжелели.

Агата разбудила меня ровно в полночь. Честно говоря, идти куда-то сейчас совсем не хотелось. Особенно на это странное посвящение.

— Не поняла? — Она резко обернулась ко мне. — Мой старший брат, смелый и сильный, который всегда защищал меня от отца, — вдруг испугался какого-то дурацкого посвящения? — Она подошла ближе и села рядом, внимательно посмотрела на меня.

— Дело не в этом, — я протёр глаза, чтобы окончательно проснуться. — Просто… скоро отец вернётся, и, наверное, мы опять переедем в другой город. Вот я и думаю — есть ли вообще смысл…

Агата опустила глаза. Резко, как будто я ударил её словами.

— Ты всё ещё его любишь? — тихо сказала она. — Ты до сих пор не понял… он не просто так оставил нас. Он ушёл. И не вернётся.

— Да, я люблю отца. Даже после этого, — я кивнул на своё побитое лицо. — И ты его любишь. — Повисла короткая тишина. Мы оба знали — я прав.

Иногда я тоже думал, что отец не вернётся. В памяти всплыл тот жуткий сон, в котором его убили. По коже пробежали мурашки.

Агата заметила, что я вздрогнул. Мягко обняла меня и прижалась лбом к моему плечу.

— Тебе нехорошо? Может, перенесёшь посвящение на завтра?

— Нет, всё нормально. Я пройду это глупое посвящение — ради тебя! — Я резко поднялся с кровати, улыбнулся ей и протянул руку, чтобы помочь подняться. Мы поспешили выйти из комнаты.

Джулии нигде не было видно. Было ощущение, будто её вообще не было дома. Но куда она могла уйти в такой час? Мы не стали её искать — у нас была другая задача. Это дурацкое посвящение. Школьная забава, которая на самом деле никому не нужна. Наверное, старшеклассники просто пугают новичков, чтобы проверить, кто выдержит, а кто сломается.

Я был готов ко всему. Честно говоря, мне было всё равно — пройду я это посвящение или нет. Гораздо больше я волновался за Агату. Ей это было действительно важно. Если у неё не получится, я не хотел видеть её разбитой и раздражённой.

Когда у неё начинается депрессия, за ней нужно следить не отрываясь. В пятом классе она получила двойку по физкультуре — да, даже по этому предмету можно получить двойку. Тогда я буквально не отходил от неё. Она срывалась по любому поводу, полдома разнесла… Хорошо, что отца тогда не было. У неё даже были мысли о суициде. Я смог её успокоить. Не кулаками, а словами. Всё-таки двойка — это не конец света. Но если она не пройдёт это посвящение… Даже думать страшно.

На улице нас уже ждала толпа. Два класса. Мой и Агаты.

Во главе моего стоял тот самый неприятель — Адам. Он подозрительно мило улыбался. Светловолосый альфа-самец, как их называют. Широкие плечи, тёмные глаза с пронзительным взглядом. Спортсмен. За день я уже успел узнать, что он занимается профессиональным футболом. Все девчонки от него без ума. Но для меня он был обычным уродом — тем типом, который унижает всех, кто ему не по душе.

Во главе класса сестры стояла Илона. Блондинка. При лунном свете она выглядела особенно эффектно. Даже где-то внутри что-то дрогнуло. Наверняка, она — альфа-самка в их классе.

Из неё и Адама получилась бы неплохая пара. От этой мысли я сам невольно усмехнулся и закатил глаза. Мы подошли к толпе.

— Рано радуешься, — Адам пристально смотрел на меня. — Готов, голубок, к испытанию?

— Мне вот любопытно, — я не убирал ухмылку с лица и не отводил взгляда. — Ты меня так называешь из-за синяков на моём лице? Или просто хочешь, чтобы я был таким? Может, ты просто запал на меня?

Я не сводил с него глаз. Отец всегда учил меня — никогда не опускай взгляд. Так показывают страх.

Улыбка Адама резко исчезла. Он нервно прикусил нижнюю губу, я заметил, как его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки. Но он сдержался. Не ударил. Кир говорил, что пока он не имеет права трогать меня — видимо, это действительно так. Может, поэтому я чувствовал такую уверенность. Но если я не пройду посвящение — за эти слова он меня точно достанет. Не буду сейчас об этом думать. Я пройду. Обязательно. Утру ему нос. А там уже поговорим на равных.

— И что, мы долго будем стоять и глазеть друг на друга? — раздался раздражённый голос Илоны. Она стояла рядом, глядя на нас как на двух идиотов.

— Тебе повезло, голубок, — процедил Адам, резко развернулся и пошёл вперёд. Вся толпа молча двинулась за ним.

Я так и не дождался ответа от моего нового врага. Посмотрел на Агату — она скривила губы, но пошла за своей новой подругой.

Забавно. Сестра нашла подругу, а я — серьёзного врага.

Около школы наши классы разошлись. Мой класс свернул к восточному крылу. Я думал, что посвящение мы будем проходить вместе с сестрой. Но нет — нас решили разделить. Чтобы были поодиночке и испугались сильнее. Или они всерьёз думают, что мы не сможем найти друг друга внутри? Наивные. Или это я наивный, полагая так?

Адам остановился у окна туалета — я сразу понял, куда он меня ведёт. Открыв окно, он посмотрел на меня злобным взглядом, на губах растянулась натянутая ухмылка.

— Надеюсь, ты не пройдёшь, — прошептал он, когда я начал залезать в окно.

— Не дождёшься! — бросил я и спрыгнул на гладкий кафель пола. Едва не поскользнулся. За спиной послышались голоса, и окно захлопнулось.

И что теперь? Мне тут ночевать всю ночь? Было темно, и становилось не по себе. Место незнакомое. Днём я ещё не успел обойти всю школу, а сейчас боялся, что во мраке попросту заблужусь. Утром меня вряд ли кто-то найдёт.

Но выбора не было. Первым делом я решил найти Агату. Вдвоём будет не так страшно. Не представляю, что она сейчас чувствует. Хотя… Нет, моя сестра смелая. Наверное, уже полшколы обошла, пока я тут топчусь в туалете. От этой мысли я даже усмехнулся.