Бесплатный фрагмент - Дневник училки — 2

Предисловие

Здравствуйте, друзья!

С вами снова УчилкаНаВсюГолову! Да, да, та самая, из Краснодара — «в меру упитанная женщина под полтос», «самочка Карлсона без пропеллера». Та, что жить не может без песен и мечтает побывать в Сибири.

В прошлый раз я обещала вернуться с новой книгой о школе. И что вы думаете? Мы — учителя — слов на ветер не бросаем. Сказано — сделано!

Мне даже почти не пришлось ничего выдумывать, потому что у нас в гимназии что ни день, то сюжет.

Хотите узнать точный адрес? Нет, я не стану раскрывать тайну, чтобы не обидеть другие школы, в которых могли произойти точно такие же истории. Весёлые и грустные. Одним словом, жизненные…

Производственная травма

1

— А ведь как хорошо начинался день! — бросаю в укор не то себе, не то ещё кому-то, одиноко сидя в пустом школьном кабинете.

Резкие звуки бьются о стены и, не найдя выхода, возвращаются ко мне противным эхом, напоминающим, что помощи ждать неоткуда и отвечать всё равно придётся. Вот только, хоть убейте, не пойму, за что!

Передо мной на парте лежит нетронутый белый лист формата А 4. Глубоко вздохнув, нехотя пишу как можно мельче в правом верхнем углу: «Директору МАОУ гимназии №… Калугиной М. А… учителя русского языка и литературы Грушиной Ю. В.». Дальше в центре страницы крупными буквами — «Объяснительная».

Задумавшись, устало перевожу взгляд на колышущиеся шторки окна и в безразличном отупении наблюдаю, как огромное малиновое пятно над крышами стареньких пятиэтажек постепенно превращается в тёмно-синее.

Пора, однако, поторапливаться… Только я никак не могу сформулировать в двух-трёх предложениях всё, что сегодня случилось. А ещё филолог! Гнать таких из школы поганой метлой!

Для пущего эффекта крепко зажмуриваюсь и начинаю прокручивать киноплёнку с первых кадров.

Утро выдалось, как у английской королевы: неспешное, размеренное. Мне ж сегодня ко второму уроку!

Выспалась. Откушала кофею. Причёску сделала. Юбку новую надела! И, улыбнувшись февральскому солнышку, с достоинством (а не вприпрыжку!) направилась в школу.

При входе кивнула охраннику и поймала себя на мысли, что до сих пор не знаю, как его зовут. Это неудивительно: после смерти нашей Гульнар охрана так часто стала меняться, что и запоминать не было смысла. Этот, правда, недели две уже сидит. Крупный, седой, лет шестидесяти пяти. Вежливый. И всё время Дюма читает. Может, и задержится… Но до Гульнар ему далеко.

2

Отчество у неё было такое сложное, что никто не мог ни выговорить, ни запомнить. Но ведь для легенды достаточно имени!

— Здрасьте, тёть Гульнар! До свидания, тёть Гульнар! — неслось с утра до вечера в дверях школы.

Крупная женщина в чёрном костюме охранника, с коротко стриженными волосами цвета воронова крыла, с интригующим разрезом внимательных киргизских глаз и яркой помадой на губах, буквально стала визитной карточкой нашей гимназии. Да что там — душой!

Мне до сих пор не хватает её утренних приветствий:

— Юлия Викторовна, Оленька вчера к Вам с молодым человеком приходила. Симпатичный! Жених или муж?.. А где учится? На каком курсе, говорите?.. Ну, бегите, Юлия Викторовна, педсовет уже начался. Вы ж, как всегда, опаздываете!

Для меня остаётся загадкой, как она умудрялась помнить по именам не только учителей, но ещё и их родственников.

Больше того! Гульнар знала в лицо всех наших учеников. А это без малого две с половиной тысячи. Посторонний ребёнок вряд ли смог бы незаметно проникнуть в гимназию, даже влившись в самую шумную и многолюдную толпу.

Для хулиганов охранница была грозой и авторитетом.

— Ковалёв, ты куда намылился?

— Тёть Гульнар, я только покурить и назад.

— Попробуй не вернись! Звонок через десять минут.

И ведь возвращался же! Знал, паршивец, что, если обманет хоть раз, Гульнар его больше не отпустит. А она знала, что лекции о никотиновой зависимости Ковалёву уже не помогут: он дымит с одиннадцати лет. Не выпустишь его на улицу — пойдёт в туалет и будет отравлять атмосферу всем присутствующим. Так и жили в строгости и взаимопонимании.

Даже родители находились под влиянием её неподражаемого, тонкого обаяния. Добродушные заботливые мамочки в День Учителя и Восьмого марта, проходя мимо входа, благодарно совали в окошко охраннице маленький букетик или коробочку конфет…

Год назад, промозглым февральским утром, наша Гульнар, как обычно, ехала на работу. Полупустой троллейбус плавно завернул за угол и, разогнавшись по выделенной полосе, как будто опаздывал на свидание, стал наконец притормаживать у остановки «Поликлиника». Стоя в дверях, Гульнар глянула на часы. Они показывали 6.57.

— Опаздываю! — подумала охранница, выходя из троллейбуса, и решила сократить путь.

Новенький «Мерседес» в утренней февральской мгле сначала не заметил женщину, перебегающую дорогу в неположенном месте. А потом было уже поздно…

В семь тридцать семь девятиклассники Ковалёв и Полушкин, дождавшись сигнала светофора, в плотной толпе переходили ту же улицу.

— Кажись, авария! — оживился Полушкин, повернув голову влево. — Глянь: вон «Мерс» стоит, стёкла битые, шины рваные. О! Гайцы подъехали!.. А под покрывалом что?

— Не «что», а «кто»! — выпучив глаза, ответил Ковалёв. — Трупак валяется!

— Фу!!! — Полушкина передёрнуло.

Мальчишки завернули за угол и устремились к школе, видневшейся за деревьями.

Через час страшная весть разнеслась по всей гимназии. От уроков осталось одно название. Взрослые и дети никак не могли взять себя в руки.

Ковалёв и Полушкин, не стесняясь ни учителей, ни девчонок, рыдали в голос и всем рассказывали, как тётя Гульнар в последний раз встретила их там, по пути в школу, как будто передавая всем прощальный привет.

3

Грустные воспоминания молнией вспыхнули в голове, но тут же уступили место картинкам настоящего. Звонок с первого урока застал меня у входа, возле рамки неработающего металлодетектора. По школьному вестибюлю уже сновали дети. Вдали виднелся просторный длинный коридор, по которому бодро, преследуя какую-то серьёзную, судя по сдвинутым бровям, цель, шагала Иринка, Заметив меня, она мгновенно расплылась в улыбке и помахала рукой.

Неожиданно всё пространство первого этажа пронзил душераздирающий крик:

— Пан, скотина! Дебил недоношенный! Тебя убить мало!

В пяти шагах от меня чьи-то тела покатились кубарем на пол, Закрутились, замахали в разные стороны руки, ноги, головы. Послышался звериный рык, хрипы, вопли.

Недолго думая, я швырнула сумки прямо на грязный пол и ринулась к дерущимся. С другой стороны, забыв про все свои дела, к нам спешила Иринка. В двух шагах от невнятной шевелящейся и мычащей кучи я с ужасом поняла, что это МОИ — Панов и Шеферт, два заклятых врага!

Чтобы оценить глубину трагедии, надо знать её предысторию. Севка Панов — самый «особенный» ребёнок из тех «особенных», которых я встречала на своём учительском веку. В свои пятнадцать лет он числится в нашем шестом «Г», потому что у него ЗПР и ещё какая-то инвалидность. Нет-нет, руки и ноги целы! На переменах в игре «в сифу» Севке нет равных. Он носится по коридору быстрее всех и очень точно мечет мокрую, грязную тряпку в спину противнику, в отличие от тех косоруких, которые иногда попадают «сифой» девочкам в лицо, а то и в учительскую голову.

С мозгами у Севки тоже неплохо, по крайней мере, он отлично помнит, на какой именно перемене нужно спуститься в столовую за бесплатным пайком, который причитается всем детям-инвалидам. Правда, лишнее питание не идёт страдальцу впрок: за последние два года он стал похож на широкий, увесистый комод, а вверх почти не вырос.

Славка Петухов вздумал было дразнить болезного по этому поводу, но получил от него такого увесистого тумака, что загремел в медпункт с лёгким сотрясением. Панову удалось уйти от ответственности только благодаря отцу — успешному предпринимателю, который изо дня в день учит Севку жизни:

— Не давай себя в обиду, сынок! Чуть что — сразу в глаз! Тебе ничего не будет. У тебя справка.

Наше счастье, что Пан-младший пошёл характером в добродушную мать, красавицу-домохозяйку, двадцать лет назад обучавшуюся в гимназии с таким же диагнозом, как у Севки. Старожилы-то всё помнят!

Пановы, конечно, могли позволить себе найти для сына хорошую коррекционную школу. Но мама не уставала твердить, что её учителя были самые ласковые и заботливые, поэтому Севка попал к нам просто — по прописке и по доброй памяти.

В начальной школе он, глядя на остальных, ещё хоть как-то пытался учиться. Вызубрил все буквы, читал по слогам. Довольно сносно и разборчиво переписывал тексты. Научился складывать и вычитать в пределах десяти. Кое-как запоминал простейшие стишки.

Но к пятому классу Севка отлично усвоил, что «есть справка» и его «всё равно переведут». Теперь он, сидя на уроках, ничего не пишет, не читает, не считает, а лишь развлекается в своём Айфоне. Иногда, забывшись, громко пукает и сам над собой ржёт. Есть в его арсенале ещё один прикол: посреди урока он смачно жрёт свои козюльки и с любопытством наблюдает, как приступ рвоты одолевает наших девчонок или молодых учителей. Нам-то, бывалым, всё уже нипочём! Мы и приятного аппетита можем пожелать.

В остальном Севка нормально социализируется: панибратски общается с девчонками и старшеклассниками. Помирился с Петуховым. Вместе они вечно что-то замышляют и воплощают в жизнь. Не дают нам скучать.

Мало того! У Панова открылась устойчивая тяга к прекрасному, и теперь он не пропускает ни одного общеклассного выхода в театр или на концерт. Вместе с нами ходит и его мама — Любовь Петровна. Она обожает фотографировать всех и вся. А потом с удовольствием одаривает фотографиями Севкиных одноклассников. Ну и меня, конечно.

В общем, пёструю картину шестого «Г» стало невозможно представить без Панова. Убери из неё этот неправильный, причудливый штрих — и весь колорит поблекнет.

4

Некоторое время назад у Севки обнаружилась ещё одна особенность — звериное чутьё в человеческих отношениях. Он безошибочно определял, кто ему искренне рад, кто по-настоящему жалеет, а кто исподтишка ненавидит. Последним Пан не давал спуску, придумывая всё новые и новые козни.

Смышлёный и педантичный Миша Шеферт, общепризнанный знаток математики и даже информатики, которую обычные дети начинали изучать лишь в седьмом классе, до поры до времени не выказывал особой неприязни к Севе. Все учились с Пановым с первого класса, все привыкли к его нелепым шуткам и неуёмной энергии и воспринимали, как само собой разумеющееся.

Однажды ответственный и старательный Миша получил за диктант тройку. Он представил, как строгий папа, который работает главным инженером и очень ценит порядок и целеустремлённость, станет ругаться и повторять, что они с мамой делают всё, чтобы он (их сын!), был успешным, был лучше всех… Мишку терзали муки совести. Он не знал, что отвечать отцу.

Но на переменке выяснилось, что тройка — это даже неплохо. Двенадцать человек из класса написали ещё хуже, но почему-то не лили слёз и вели себя как ни в чём не бывало.

— Слушай, Славка, — подошёл Миша к парте, за которой Петухов, рассеянно швыряя свои вещи в рюкзак, обсуждал с Пановым новую игру, — что ты говоришь родителям, когда приносишь двойку?

Славка на секунду опешил, поднял глаза на Шеферта, посмотел, как на инопланетянина, и брякнул с ухмылкой, но значительно:

— Михан, ты больной? Я им вообще про двойки не рассказываю.

— Но ведь всё равно узнают! — стоял на своём Мишка.

— Когда узнают, будет видно… — отмахнулся Славка. — Да, Панов?

— А шо Панов? — Севка с достоинством выпятил грудь. — У меня, между прочим, за диктант трояк!