Бесплатный фрагмент - Дни подснежника
В поисках вечной весны
Пролог
Эта книга не для всех. Она — для людей пишущих. Для тех, кто выбрал творческий путь.
Есть такое понятие — «художник-тень», когда не получается реализовать себя, но и сферу творчества покинуть не можешь. Литература — это моя жизнь. Я пишу и читаю, я живу в слове. Годами работала над чужими рукописями, а собственные тексты так и не приближались к финалу. И тогда я задумала эту книгу — как эксперимент.
Не нужно строить сюжет, в первый день года выгляни в окно — и дай шанс новому дню рассказать свою историю, а сама следуй за ним: шаг за шагом, птица за птицей. Не пиши, а записывай. Жизнь…
Получилась книга-календарь. Дни, месяцы, годы…
Двадцатые годы стали для меня временем некрологов и утрат. Вспоминается грустное письмо знакомого автора: «Люди уходят, оставляя по себе лишь книги». А от кого-то остались только слова в памяти, и нужно их записать, пока не исчезли. Они живут во мне, и я должна сохранить свое время.
Я верю, что большое растет из малого. Потому что книги пишут не «гении, поцелованные Богом», а обычные люди, которым есть что рассказать. Весь мир состоит из таких историй.
Январь
У любви нет прошедшего времени
1
Снегопад в новый год — как причастие. Мечтала дать шанс этому дню…
Конфетти на белом снегу, оберточный мусор несбывшихся обещаний, угнетающая пустота улиц. Ощущение уехавшего цирка. Первого дня свадьбы, которой заканчиваются все сказки мира. Наверное, никто и никогда еще не начал по-настоящему новую жизнь с первого января, но нам нужна эта условная черта как переход, как плацебо мечты, чтобы переписать свою сказку заново. На чистовик.
2
Взрывы салютов, окна зашторены наглухо. Отсчитываем праздничные дни, когда уже перестанут стрелять? А раньше фейерверк был чудом. На Мальте, в мою первую студенческую жизнь у моря. Феста — августовский праздник святых и салютов над островом. В черном небе взрывались цветы и парили жар-птицы. 2000-й год, которому все пророчили апокалипсис, стал самым волшебным.
В канун 2022-го мой взрослый уже такс впервые спрячется в ванной «между двух стен», собачье чутье.
Так и крадут у нас праздник жизни.
3
Говорят, над Москвой не видно звезд: световое загрязнение. В этом году мой город огней превратился даже не в заграничную рождественскую историю, не в неоновый Токио или Сеул, а в волшебную страну света. Посреди сверкающей праздничной кутерьмы поднимаю глаза к небу — и вижу в проеме крыш, как в бездонном колодце, звезду. Пусть будет путеводной на этот год.
4
Новогоднее желание любого писателя о книжках. На лекциях по литературному мастерству нам вещают о магии языка.
На праздники муж сварил полкило говяжьего, и теперь они с Бесом наперегонки каждый час бегают к холодильнику.
— Что в нем такого особенного?
— Попробуй — узнаешь.
Попробовала. Через час уже три лба столкнулись у холодильника. Магия. Чтоб мои книжки так разлетались, полкило за четыре дня, последний кусочек остался…
А муж просто любит готовить — и всегда пробует что-то новое.
5
5 января 1731 года в Москве зажглись первые уличные фонари. 520 масляных фонарей светили с 1 сентября по 1 мая и только в безлунные ночи.
Я всегда вспоминаю этот маленький праздник света, когда гуляю в метель под фонарями по бульварам. Снег в свете фонарей — что может быть красивее?
А в детстве мечтала, как стану фонарщиком: ночами гулять по городу с факелом. Или смотрителем маяка: дарить свет далеким кораблям, затерянным где-то в тумане невиданных морей.
6
Сочельник. Печенье предсказания из года в год выдает мне: «счастье в твоих руках».
В литературных кругах часто слышишь фразу «ненастоящий писатель», я ее заменила на «неподтвержденный», чтобы можно было задать вопрос: «Кем? Судьи кто?»
Публикации, премии, письма читателей… никогда не будет достаточно достоверных свидетельств…
Непременно возникнет на пути злой колдун, который скажет: без премии «Большая книга» ты — никто. Так магов и лишают магии…
Но писатель — это тот, кто пишет. Садись и пиши! Или так: «начни писать, жизнь обретет иное измерение, а значит — волшебство».
Собираюсь к морю. В парикмахерской меня, как Алекса из «Заводного апельсина» Энтони Бёрджесса, усаживают в кресло: «Не верти головой, смотри ровно на экран телевизора», его так излечивали от жестокости, а мне демонстрируют мою веру: подтвержденный писатель — тот, кто создает миры и героев, способных шагнуть за пределы рукописи.
В теленовостях — километры полей с рефрижераторами: «россияне массово замораживаются, медицина с каждым годом совершает прорывы, сегодняшнюю неотвратимую смерть от болезни лет через пять преодолеют и вылечат, как легкую простуду, родственники дождутся, есть смысл переждать во льду».
А в январе 2009-го при морозе минус пять в Москве лил ледяной дождь, вода тут же замерзала при соприкосновении с ровными поверхностями крыш, машин, витрин магазинов, железными поручнями, тротуарами, ступеньками лестниц, образуя прозрачную пленку на всем, как из непробиваемого стекла. Город словно заключили в огромную крио-капсулу.
Я писала роман «Белый город» о бессмертии и встречах по ту сторону времени, когда мне позвонили из будущего Криоцентра и пригласили как журналиста посмотреть на пустые поля в Подмосковье под застройку… Плацебо бессмертия, подумала я.
Сегодня Криоцентр один из самых продуктивных в Европе. Великая миссия у него тоже есть: хранят ДНК вымирающих видов животных. Если не у людей, так у планеты будет надежда.
А первый читатель «Белого города» оказался и его героем, даже жил в будущем — через час от меня. Роман, как и эту книгу, писала в сети, выкладывая по главам в Живом журнале. Он пришёл посреди романа — и помог изменить сюжет. Все написанное с душой и верой так или иначе воплощается в жизнь.
7
7 и 8 января дни рождения моих рыжих такс. Оба — как рождественские подарки. Бес первый, проживший с нами как ребенок шестнадцать лет и умерший у меня на руках, и Бес второй — его копия нового века. В пандемию нас выпускали из дома только с собакой на поводке — и мы решились на второго, ради свободы и любви к жизни, к свежему воздуху, к прогулкам по лесу и паркам… Малыш научил нас радоваться всему вокруг заново: шарики, мячики, солнце, новая сковорода… — в мире много круглого, всегда повод для восторга найдется, шутим мы.
Да, «нельзя помещать всю свою привязанность в собаку, Игемон», но «чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак».
Любовь собаки беззаветна и потому неисчерпаема: невозможно «поступить дурно», чтобы потерять, не нужно ни с кем соревноваться или казаться лучше, чтобы обрести. Просто будь собой и будь рядом.
А еще собаки учат меня любить людей и ни в коем случае не разочаровываться в жизни.
8
Музыка помогла отгоревать утраты, а потом исчезла. Когда я обрела гармонию с собой и миром, на ее место пришли шум дождя, плеск волн, пение птиц, звучание флимбо и флейты ветров… Я сама невольно построила связь: музыка = горе, и погрузилась в молчание. Когда-то было иначе: надеваешь наушники — и уносишься в мечты, а из мечты рождаются строки стихов, романов, пьес…
Сегодня создала первый плейлист вдохновения за многие годы: пора переписать этот печальный сценарий.
9
Новый год у нас празднуют с 1948-го, в 1991-м отменили «мораторий» на Рождество, а десятидневные каникулы появились только в 2012-м. Как раз в этот год я решила уволиться из «The Most Creative Agency of the World», чтобы гулять по весеннему парку в кроссовках. Было много падений и взлетов после. Но теперь я знаю: у каждого человека должен быть свой маленький рай на земле. И это не пространство, это — состояние. Утренний кофе. Можно смотреть на снег из окна — и никуда не спешить который год подряд, испытывая безмерную благодарность судьбе за то, что когда-то вырвалась на свободу. Свое дело — это не только деньги, но и возможность распоряжаться своим временем, а значит, и жизнью. Время — высшая ценность, никакой другой у нас нет.
Существует примета: первые дни года символизируют его месяцы.
Вечером поехали гулять на ВДНХ: посмотрели на город с высоты птичьего полета в одном из павильонов. Москва для меня началась с выставки на ВДНХ, как раз в сентябре отправили в командировку с первой работы. Помню, сидела на подоконнике гостиницы с видом на город и странной мыслью, что он скоро станет судьбой. Свой третий знаковый роман «Фигуры памяти» представляла здесь же на книжной выставке в сентябре 2015-го. Шла по аллеям света — и загадала на новую жизнь.
10
После Нового года зима теряет смысл, тем более если идет дождь и трава зеленая.
Читатель с грустью вспоминает прошлогодние морозы и мои крокусы:
«Январь.
— 25.
Под балконом — цветок в снегу.
Сначала подумала, кто-то выбросил букет после праздников, и его припорошило снегом. Но и на третий день растение не засохло, а продолжало цвести.
Раскопала снег. Из земли растет! В двадцатиградусный мороз! Сумасшедший цветок какой-то…
— Это крокус, — пояснил муж. — Ему так положено. Он — подснежник.
— Какая, оказывается, трудная жизнь у цветов… А мы сидим у камина — и жалуемся.
Теперь, когда в очередной раз замерзну, буду думать о крокусах. И о том, что всегда наступает весна, что бы ни случилось и как бы холодно ни было на душе».
Наверное, у каждого писателя должен быть такой текст: кочующий или прорастающий из книги в книгу. Как надежда на вечную жизнь…
11
Льет дождь за окном…
День рождения мужа. Двадцать два года вместе отпраздновали прошлой осенью.
Лет в шестнадцать думала, что никогда не выйду замуж, а сделаю карьеру, заработаю на жизнь и жилье и буду просыпаться в обнимку с большой пушистой собакой.
— Как все-таки верно Вселенная исполняет наши желания! Теперь у тебя большой лохматый муж, дом и маленький рыжий такс — под стать тебе, — шутили родные.
…Помню нашу первую осень. Дожди заливали Таганку. По съемной квартире на цокольном этаже передвигалась, как по мосткам Венеции. Пневмония от сырости и холода. Возвращаюсь домой после неудачного собеседования с мыслью: упасть в кровать, как в гроб… И вдруг на остановке у дома стоит мой Тоторо под лопухом зонта.
— Мы же не договаривались о встрече?!
— Знаю, но я подумал, что при таком дожде тебя смоет. И увез меня в теплое подмосковное Митино со словами «не фея, все ездят на работу на метро, а Садовое кольцо давно прогнило изнутри, того и гляди рухнет».
Через несколько лет старый дом на Таганке взорвали вместе с крысами и утопленниками, а я полюбила наш Митинский яблоневый сад…
…Выписываясь из больницы, раздавала лишние яблоки, которые муж приносил каждый день. Девчонки выстроились за ними в очередь — как за исцелением: меня же выписывали досрочно. Через год на обследовании спросила, как у них дела, у лечащего врача.
— Никто не выжил. Кроме той девочки, что заняла твою койку у окна.
— А я так надеялась!
— Да, но не их близкие, которые разбежались, как крысы с тонущего корабля. А муж в тебя верил, поэтому ты жива… Такая любовь непотопляема.
Спасибо, что ты есть у меня, любимый!
12
Уезжаем к морю, сдали мои цветы свекрови — жить на подоконник до возвращения.
— Это тебе спасибо, — отвечает. — У сына после ковида легкие пострадали, а ты уже четвертую зиму вывозишь его подышать морским воздухом…
Вспомнила, как ездила к ней в дом раньше. Представляла себя крепкой избушкой на курьих ножках: я в мысленном домике, и никакие шпильки о «моих творческих устремлениях не в ту сторону» не пробьют обшивку из сосновых бревен, не убьют вдохновение, не поранят душу.
Подумалось сегодня, что каждый из нас, стареющих, наверное, полюбив кого-то юного, дерзкого, страстного… пытается превратить его в «себя в молодости»: задним умом всем кажется, что сами были когда-то разумнее. А надо просто позволить человеку «выйти из домика», и тогда он вас еще не раз удивит и обрадует. Даже если вы сами в него никогда не верили.
13
Моя бабушка родилась в Новый год по старому стилю. Можно было бы сделать моложе на год, записав рождение следующим днем. Но записали честно, наверное, их израненному войной поколению нужен был этот лишний год в датах памятника…
…Она мне часто снилась после похорон, в старой маленькой квартирке, где мы провели мое детство вместе. Плакала во сне: комнаты заметает песком. На похороны я не смогла вырваться с первой работы в Москве, а о сне рассказала маме. Позже выяснилось: кладбище близ песчаных карьеров, песок могил не выдерживает обелисков — и они проваливаются в ямы, падают. Когда поправили памятник, мои сны прекратились.
В детстве я часто грустила и расстраивалась по мелочам.
— Почему у тебя вечно плохое настроение? — спрашивала она. — Вот, посмотри на бабушку, твоя бабушка всегда улыбается!
— Всегда улыбаются только идиоты, — ляпнула в ответ. Мне было лет семь, а стыдно до сих пор. Бабушка тогда сильно на меня обиделась.
А теперь каждый год пересматриваю фильм «Тот самый Мюнхгаузен» и повторяю про себя: «Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь!»
14
«Любовь — это диалог в голове, и он не смолкает ни на минуту», — писала когда-то.
Пока способна любить, отвечаешь на вопросы по умолчанию, и из ответов рождаются самые важные слова, на которые не была способна сама по себе.
Но с обидами и годами учишься молчать наедине с собой, незаметно начинаешь говорить себе «ты» и отвечать на незаданные вопросы в пустоте, где никто не осудит. Близкие по духу растворяются в мыслях-мечтах друг за другом с течением лет: кто-то улетает в Таиланд, а кто-то навсегда.
…И вдруг понимаешь, что писать письма в небо попросту некому, а значит не будет ни книг, ни смысла продолжать писать. Монолог неисчерпаем, но и не нужен никому. Даже тебе самой.
15
Однажды я решила составить список всех, кого повстречала и полюбила случайно. Психологи утверждают, что такие необязательные отношения, когда нечего делить и не о чем спорить, и делают счастливой.
Прощаемся теперь по списку, чтобы никого не обидеть внезапным исчезновением.
— Как до апреля? Это же целая жизнь! — грустно восклицают вслед во дворе и парке, в зоомагазине, в табачной лавке…
Да, лето зимой у моря и правда какая-то другая — лучшая — моя жизнь. Но невозможно куда-то по-настоящему уехать, если дома никто не ждет.
16
В полет надела любимую футболку с надписью «Only Good News. Good Times and Great Places», — звучит как пожелание на Новый год, тем более что вот уже третий год бой кремлевских курантов мы пропускаем…
На набережной нас так и прозвали «рыжие бестии — вестники весны»: в январе в Сочи шторма, снегопады, а с нашим приездом сразу солнце выходит и потепление начинается.
— С каждым годом весна наступает всё раньше и раньше, — улыбаются нам старые знакомые.
Для кого-то счастье — путешествовать, а для нас — возвращаться на любимые берега.
Перелетные птицы мы с тобой, рыжий.
17
Четвертую зиму я — архитектор рая. Были у меня такие стихи: «Малыш, прости, никто не архитектор рая, я тоже мерзну, жду весны»… У меня получилось!
После стольких лет почти рабского труда в токсичных офисах, где отпуск на неделю в изматывающем жарой июле вымаливаешь чуть ли не на коленях, полуголодных зим и вёсен в одних джинсах, пока создавала свое маленькое креативное агентство, по шестнадцать часов не отрываясь от компьютера, мы заработали на зиму у моря.
На пляже часто просят сфотографироваться с нами. Повесим, говорят, на доску желаний на экране: «море, ноутбук, такса», как «небо, самолет, девушка».
И я понимаю, что живу в недостижимой мечте многих-многих, это рождает благодарность Вселенной за то, что у меня сбылось сокровенное, и тем, с кем связана самой способностью мечтать.
В Сочи даже дышится свободнее, сюда приезжают душу реставрировать от столичных новостей. Бесконечностью море и небо отменяют пространство, если нет меры вещей и расстояний, значит, и время замедляет свой бег. В Москве все твердят: времени нет, а здесь я ощущаю его течение: вжих — вжи-и-и-их, набегает волна — утешающий звук, никогда не надоест.
Живем не по прямой достижений, а день за днем. Работаю с десяти до полудня и с вечера — в ночь, днями на море, уходящим за горизонт событий, что уже не здесь и не с нами… worklife balance.
Я и свой ноутбук, где у меня вся жизнь, окрестила Paradise — рай. Бывшие начальники давали имена «своим девочкам» — машинам, верным спутницам в московских пробках, единственной территории, где между офисом и семьей были сами собой. Почему бы и мне не дать имя тому, кто освободил и позволил путешествовать куда и когда хочу?
Забавная траектория у меня получилась: Скандинавский север — Сочи — Средиземное море — город огней Москва — много-много дорог по Европе и Африке — и снова Сочи, будто вернулась домой. Извилистая тропа, вобравшая в себя — и исторгнувшая все чужие пути.
Жаль только, что это история человека, чьи мечты сбылись, когда мир вокруг запылал и начал разрушаться. Повесть — как письма на другой берег времени и судьбы.
18
И как путь состоит из отрезков, так новое жилье гибрид предыдущих. Первый год — Лысая гора и полеты над городом в полнолуние у панорамных окон ЖК, предрассветные крики петухов из окрестных деревень и где-то в горах голос флейты, к морю километрами спускаемся по увитой виноградом Учительской, даже заприметили любимую калитку со львом и номером 27, на следующий уже живем в доме 27 под буквой «а» — и рыжая кошка ночами, запрыгивая с земли на парапет вокруг дома, приходит к нам на подоконник седьмого этажа, который на самом деле второй — Сочинские фавелы. Прошлый год на седьмом этаже нового ЖК «Москва» и вместо петушиных меня будят крики павлинов из Дендрария: каких-то пару лет — и заработали на «пять минут до моря».
В новой квартире из окна видно море, а я сама тайно вылезаю покурить через него на террасу крыши, как Карслон. Или рыжая кошка, которую когда-то не смогла приютить.
19
В Сочи праздничный шторм, 9 баллов. Крещенские купания отменили.
Последний раз у моря я была на Крещение на скалах Афродиты.
Существует легенда: если доплыть и коснуться камня, обретаешь вечную юность. В студенчестве я доплыла. А той зимой захотелось вернуться на берег юности.
На Кипре — забастовка автобусов. Никто никуда не едет.
«Нельзя к мечте прикоснуться дважды», — думала, сидя в кафе на набережной.
Живая музыка — скрипка, белые корабли у причала, ласковое солнце. Пила красное вино и подкармливала воробьев орешками. На обратном пути заблудилась и спросила дорогу ровно у того человека, кто ехал в сторону берега Афродиты. На дамбу — взглянуть, поднялась ли вода. На Кипре не опресняют морскую воду, как на других островах. А пресной не так много: талые реки с гор Троодос. Дамба — как источник живой воды, многие ездят проверять ее уровень, как надежду.
На берег Афродиты мы попали как раз проводить закат. Зрелище напомнило финальную сцену из фильма «Цвет Волшебства»: как это можно забыть!
Бродила по воде вдоль берега и смотрела, как в волны садится солнце.
Пафос, сказал Виталий, с греческого языка переводится как «страсть».
Мечтай страстно — и отпускай мечту, как птицу в небо. С благодарностью за то, что имеешь и без нее.
— Спасибо, что подарила мне закат, — сказал на прощание. — Два года не видел, хоть и на берегу живу, вечно за рулем.
А имя Виталий происходит от «vitality» — жизненная сила.
20
В жизни должны быть смысл и радость, или хотя бы что-то одно.
Дорогая читательница Дневника смотрителя Маяка, я потеряла твой адрес, как и надежду ответить на вопрос, действительно ли он нужен, чтобы светить вам всем в темном море сети…
Задумка творческого блога тоже принадлежит Сочи: как-то вечером, возвращаясь с прогулки по набережной, увидела, что одно окно в высотке над морем горит ярче других. Словно для меня. В соцсетях ощущала себя, как на ярмарке тщеславия — и скучала по Живому журналу. В нулевых мы вели в сети дневники и писали друг другу длинные письма, ради которых хотелось просыпаться даже в самый дождливый понедельник в году. А потом Живой журнал умер, и мне пришлось зажечь свой Маяк.
…Но твои шоколадные конфеты из новогоднего подарка с кофе — это чистая радость бытия. Спасибо за новый смысл утра!
21
Вчера отмечали самый грустный понедельник года: после праздников люди трезвеют, вглядываются в новую жизнь — и впадают в уныние.
Я опять всё пропустила: у нас Юкка зацвела (родина Невада и Мексика). Сочи — город-герой, город-госпиталь, но большинство мемориальных табличек посвящено не мертвым людям, а живым деревьям. Сочи — город-сад Земли: растения из всех ее уголков цветут день за днем, сегодня — Америка, завтра — Япония. Можно никуда не уезжать, гуляя по улицам, как по неизведанным континентам.
…В ночном небе над морем сегодня Великий Парад планет: Сатурн, Меркурий, Нептун, Венера, Уран, Юпитер и Марс выстроились в шеренгу. Следующий, пишут в Sky Tonight, будет через двадцать лет. Над морем видно только Венеру, Юпитер и Марс.
Помню, Сатурн — страшная планета смерти и времени — преследовала меня во всех пейзажах в год, когда умирала и писала «Безбрежные дни», а сейчас ее не видно: горизонт моря скрывает. Сегодня ярче всех планет сияет Венера. Она и оказалась моей путеводной звездой, пусть год пройдет под знаком любви.
22
Смотрю на волны, которые всегда возвращаются другими и все теми же, думаю о времени. Точнее, о том, как важно прибыть вовремя. Я всегда прихожу слишком рано, даже в аэропорт, а потом жду отложенных рейсов.
Писала автофикшн всю жизнь, получая неизменный ответ издательств: «Пушкин автобиографию не писал», а теперь все «современные классики» исследуют травмы детства и юности, премиальный тренд. Премии молодым тоже появились, когда преодолела предел возраста. И таких «дверей Кафки» в моей жизни десятки, если не сотни.
Отсюда вывод: никогда не приходите заранее — первопроходцы не выживают.
Прибыть точно в срок редко кому удается. Наверное, лучше опаздывать, но сразу бессовестно намного, чтобы не раздражать, а вызывать ностальгию по лучшим временам.
Помню, черным летом 2022-го я тепло смеялась над «запасами туалетной бумаги» в романе «Море спокойствия» Эмили Сент-Джон Мандел… Хотя некрологов в пандемию оплакала не меньше.
23
В «Дивноморской ракушке» перестали подавать кофе и чай.
— У нас ребрендинг, напитки только под морепродукты: пиво, вино, глинтвейн…
— Спасибо, не пью днем, мне еще работать до позднего вечера.
Невольно бросаю взгляд на пустое ведро с надписью «Чаевые». В прошлом году на его месте стоял плюшевый розовый мешок с налепленной скотчем фотографией белых фантастических пещер, почти как мой Белый город, и надписью «На мечту». Мешок всегда был полон под самые завязки.
— А где Милана?
— Уплыла в Турцию, гидом теперь работает в своей, как там ее?..
— Каппадокии.
Круизный лайнер сверкает огнями ночью у причала Морпорта.
Похоже, Сочи — Касабланка не для меня одной.
24
Моя Касабланка населена дивными персонажами.
Сладкоголосая Сирена: «Горячее пиво, жареное мороженое, пицца, паста, барабуля… У нас всё-ё-ё есть!», под ее песни начинаешь во всё и всем вокруг верить.
Белокурая Флора с мешком костей и букетами роз, должна бы продавать мужчинам цветы, но бегает по набережной с криками «Куда убежали мои кобели?» (в Сочи полно бродячих собак, и она их кормит).
Лошади, Ослы и Единороги. Розовые, пегие, белые, голубые, черные. Когда обнимают, кажется, что растворяешься в невесомости разноцветного плюша и живого тепла. Люди-игрушки. Машу им рукой издали, они вскидывают копыта в ответ.
Пират на припаркованной в порту шхуне пьет вино и пишет портреты и марины маслом. Шхуна, по-моему, давно забыла, каково это рассекать морские волны, и лишь поскрипывает-подремывает на прибрежном ветру.
Писатель стоит на лестнице из Приморского парка и раздает всем «самые добрые сказки на свете».
И когда-то на солнечных скамейках жил прибрежный дед, который умел улыбаться мне всеми морщинами. Бездомного унесли на носилках в одну из штормовых ночей, больше мы его не видели, но вместо него (реинкарнация?) родилась местная звезда. Зовут Купидон. Купается в шторм, потом выходит из моря и выкладывает каменные сердца и лабиринты на пляже.
И все — реальные люди. Напиши о них — родится роман длиною в «Сто лет одиночества». Может, поэтому я не люблю сочинять?
25
Татьянин день… У нас мимоза зацвела, еще елки новогодние убрать не успели. В Приморском парке толпы вокруг лестницы, утопающей в желтых облаках. К цветам не подойти, не сфотографировать без чужих спин.
Мысленно переношусь в первую выставку после пандемии: фотографии пустых городов, голубое небо над Мехико, рыба в каналах Венеции, волки в центре Берлина, скучающие статуи Карлова моста…
Карлов мост без туристов вообще не существовал, даже на открытках, но нашелся в конце двадцатого века один художник, который фотографировал мост на закате день за днем, а потом накладывал фотографии друг на друга, чтобы пустоты вытесняли людей. Через десять лет у него получилось создать коллаж «Опустевший мост». А потом кончились наши веселые десятые и мир познал изоляцию.
— У тебя есть фильтр в телефоне: «удалить людей».
Так бы легко из памяти!.. Одни люди для нас как маяки, а другие — подводные рифы, налетишь на них — и жизнь вдребезги.
А открытку с фотографией Маяка читательнице я сумела отправить: приложение Почты России хранит все мои адреса.
26
— Сейчас самый нежный свет, фотографы называют его «солнце в молоке».
Я смотрю на влюбленную парочку на фоне моря, на свинцовые волны, что разбиваются в белую пену почти у ног, на солнце в дымке пепельных облаков.
— Еще пару кадров! Чуть наклони голову и взмахни руками, как птица!
— А, по-моему, серость. Пойдем отсюда! — опускает руки.
У нее губы прямо-таки кровавого цвета. Само воплощение страсти, а ему нужна нежность. Люди — разные. Люди у моря…
Проходят мимо, и мы остаемся на пляже одни. Такс приносит мячик, лает, просит кинуть в волну. Закат напоминает картину Ман Рэя «Время обсерватории. Влюбленные»: годами рисует губы любимых и покинувших его женщин — парящие в небесах. «Любовь приобретает вселенский масштаб в этом произведении, написанном во времена, когда Европа тонула в потоках ненависти», — из дневника художника.
27
«Кадр, засвеченный солнцем, нездешний и невесомый», — всплывает строчка стихов. Смотрю на закат и вдруг вспоминается литературный фестиваль лет пять назад в солнечном Крыму. Читаю стихи на сцене, а из зала, от каждого сидящего в уходящей рядами вверх темноте, ко мне тянутся золотые лучи света. У рок-музыкантов есть поверье об обмене энергией, об астральном слиянии артиста и зрителя. Заметила тогда сразу, что дверь запасного выхода распахнута на балкон, а за балконом — солнце садится в море, световой эффект восприятия. Но по сей день продолжаю верить в слияние душ. Засвеченные кадры, переполненные счастьем. Память всегда озаряет прошлое каким-то особым сиянием, как закатное солнце…
28
Ночью снился странный — пугающий и одновременно прекрасный — сон: деревья, цепляясь за изогнутый горизонт, отбрасывают тени… людей. Когда-то они были нами и хотели уйти-убежать-уплыть, а теперь вросли в землю корнями.
В Приморском парке после реконструкции дорожек и газонов исчезла самая древняя криптомерия Сочи — символ бессмертия синтоистов. Я любила сидеть в ее тени на скамейке…
…Она решает дилемму «уехать нельзя остаться». Он — Хранитель родной стороны. Когда власти собираются рубить деревья, выкорчевывает и увозит в свой тайный сад за городом на холме над морем. Деревья приживаются, а те, кому не нравится новая земля, отращивают крылья и птицами улетают за море. И это не выдумка: есть такое дерево лириодендрон, растет только в Сочи, с листьями, похожими на лиру поэта и взлетающих птиц. А Он давно освоил гальванопластику, бережно храня отпечатки их рукопожатий в бронзе…
В ненаписанных историях я могу измерять свою жизнь.
29
Сегодня наступил Китайский Новый год, жгла свечи, гадала на воске. В плошке застыл непонятной медузой, попробовала перевернуть фигурку — и она превратилась в кита.
Медуза, пишут в Википедии, сама может только всплывать, а по поверхности моря ее переносят течения. Кит же — хозяин морей.
Наш любимый пляж переименовали в «Кит». Смотрю на надпись, щурясь сквозь солнечные лучи, и чувствую себя хозяйкой своей судьбы.
А Новый год так и должен начинаться — со свечей и солнца, чтобы быть светлым.
30
Разговор по телефону на пляже:
— Пишу в отчете «Январь», а за окном — солнце, пальмы. Третью зиму поверить не могу своему счастью!
«Рыцари свободного копья. Призраки больших и малых городов. Люди мира. Они учатся всему сами, не живут в кредит, не значатся ни в каких списках. Где бы ни обитали, везде неместные. Не ждут завтрашнего дня, не помнят вчерашнего. И мечтают лишь об одном: чтобы лето не кончалось», — сочиняла последний роман «Поколение бесконечности». А теперь сама слушаю шелест пальмовых листьев на ветру, эту вечную песню юга и безвременья лета.
У нас +20 на солнце днем. С веснушками сражаться уже бесполезно…
— Хочу лицо, как чистовик, чтобы не пользоваться косметикой, — сказала однажды в кабинете лазерной косметологии.
У мамы были тяжелые роды, я прорывалась на свет восемь часов. И появилась с родовой ссадиной на подбородке, лопнул кровеносный сосуд.
— Во-первых, эта ссадина вас не портит, а во-вторых, в метафизическом смысле — это метка человека, который всего в своей жизни добьется сам.
А в Москве, пишут, гололед и метели…
31
Бес вытаскивает белый камушек из моря и старательно закапывает его в песок. В детстве мы так создавали «секретики». Бродили по берегу в поисках выточенных водой ювелирных шедевров, потом писали заветное желание на листочке бумаги или прятали под стеклом любимую вещицу — и закапывали в песок. Мне всегда хотелось вернуться и отыскать хотя бы одно из таких посланий себе из прошлого в будущее. Но я не вернулась и не нашла.
А сейчас мы ходим по набережной в обратном направлении: будто возвращая время вспять, чтобы написать книгу. Я не понимаю, как люди пишут мемуары последовательно, за годом год, мне бы терпения не хватило: каждый день с его запахами, звуками, образами… вытаскивает на поверхность сознания какие-то свои, связанные с ним воспоминания, дарит открытия — и открывает новые грани памяти, будто меняется оптика восприятия: то, что казалось важным тогда, сегодня утратило значение, и наоборот — мелкие радости прошлого, как алмазные бусины, нанизываются на счастливую нить в «здесь и сейчас». Мы все живые сосуды воспоминаний…
— Будешь очень счастливой, — говорит мне цыганка на набережной. — Встретишь мужчину с именем на букву «А», родишь двоих сыновей.
— Все верно, — отвечаю. — Мужа, с кем вместе прожили уже двадцать лет, зовут Анатолий, а сыновья (мне нельзя иметь детей по состоянию здоровья) — это мои таксы: Бес I и Бес II. Жаль только, что предсказываете вы мне не будущее, а прошлое.
Буду верить, что у любви нет прошедшего времени.
Февраль
Каждый момент — это новое начало
1
Ледяной ветер с гор сдул праздную толпу с побережья. Редкие местные кутаются в шерстяные шарфы и чебурашки. Отпускной январь кончился, февраль — начало межсезонья. Время безлюдья и внутренней тишины.
Кому сказать, что с 2022-го года февраль у меня любимый месяц в году… Но среди общих бед течет маленькая личная жизнь. В том феврале сбылась моя мечта жить зимой у моря, и теперь мы сочинцы в четвертом поколении зимы.
Февраль — время собирать ракушки, в кармане они — как своеобразный календарь. Перебираю свои дни, как отполированные морем четки. Чем тяжелее карманы, тем меньше осталось дней. Когда карманы переполнятся, пора будет уезжать. Но место силы можно увезти с собой, чтобы греть ладони, когда становится трудно. Мое море — внутри.
2
В День Сурка я однажды умирала…
Перед поездкой в больницу, где мне вынесут приговор, ранним утром вышла на балкон. Неожиданно зимний ветер запах цветами и — морем. И казалось, будто кто-то невидимый нежно обнял за плечи.
А после… снег сверкал под ногами мириадами солнечных брызг, сосульки падали с крыш. Не пожалела денег на такси и поехала домой через всю Москву, чтобы не пропустить ни единого солнечного дня. Теперь у меня все дни были наперечет, и каждый должен быть прожит по-настоящему.
По радио сказали, что сурки в московском зоопарке спят и не спешат просыпаться. Как можно проспать столь ослепительный день? Как можно умирать посреди такой красоты?
С тех пор в этот день я выхожу на балкон (или на крышу, как сейчас) ранним утром, чтобы обнять ту испуганную девочку в прошлом, шепнуть ей слова поддержки: «У тебя прибавится шрамов, но сама ты станешь сильнее — и встретишь еще не одну весну!»
А в Сочи зацвели камелии…
3
Каждый месяц я придумываю себе счастливую примету. Солнечным утром выбежали с Бесенком на прогулку к морю. И вдруг в самом темному углу двора в вазоне увидели подснежник. Его не должно тут быть — среди тропических цветов и пальм!..
Здесь мой крокус — маленькое чудо. Если сомневаешься в себе, Вселенная обязательно пошлет тебе удивительный знак.
4
На невидимом волнорезе, как на поверхности моря, застыл призрак белой цапли. Наверное, вечерним приливом к берегу пригнало стайки рыб, а цапли охотятся в любое время суток.
Темные люди выходят из моря. Тени танцуют по краю белой пены волн. Мельком оглядываюсь назад: набережная светит огнями магазинчиков и кафе — и все, кто идет мимо, отражаются в море, как в зеркале. Бесконечный калейдоскоп, мистическая проекция.
Ночами у моря — как в лимбе, где после смерти можно в точности воссоздать земные часы своего счастья: мгновения, залитые солнечным светом, где близняшки в одинаковых красных пальто смеются и держатся за руки, влюбленные просят сфотографировать их на фоне радуги над горами, играет с мячиком в прибое собака, шершавая стена греет спину, все образы (а не названия) любимых деревьев, чаячий крик над волнами малахитового цвета, изгибы и архитектуру улочек, где так любишь гулять, все оттенки неба и облаков на закате, вкус кофе «по-восточному»… Но память размывается, будто водой. Воспоминания блекнут, поначалу вплетаешь в них фантазии, как яркие ленты или всполохи факелов, но потом и они гаснут. Остается лишь неосвещенная анфилада бесконечных комнат, где уже некому будет зажечь тебе свет. Память — твоя граница перерождения. И потому нести в лимб из жизни нужно не мысли или цитаты из книг, не достижения или разочарования и обиды, хотя они и хранятся дольше всего, а детали, приметы земного времени. Так что смотри — и запоминай. В лимбе создашь свой маленький рай, чтобы отдохнуть меж горбами жизней.
5
«Каждый момент — это новое начало», — написано на доске заказов в кафе, где теперь пью кофе.
На море — шторм. Громадные волны размывают пляж, поминутно меняя его очертания. Бес научил меня удивляться непрерывности перемен в пейзаже: ой, новая ямка, холмик, груда камней там, где вчера был песок… Даже самая маленькая волна оставляет след, как дольмен — вечный в своей преходящести.
Вспоминается израильский диалог из 2019-го:
— Если задержишься на пару дней, отвезу тебя на Мертвое море.
— Не могу, меня дома ждут. Но я обязательно вернусь — когда-нибудь потом…
…В Израиль поехала на поэтический фестиваль в Назарет, а дальше — Иерусалим и, конечно, на море Тель-Авива.
В Иерусалиме Храм Гроба Господня закрыли сразу после того, как увидела парящего под куполом голубя — чья-то душа… «Храм закрывают на ремонт, в новостях передавали. Ты — успела?» — кричит в трубку мама. «Это же как паломничество», — радостно выдыхает мой лечащий врач и ангел-хранитель Марина.
А Тель-Авив повел меня за руку в Яффо. Апельсиновый рай, долгие дни, длинные волны. На пляже смерть дальше, чем где-либо. Сказочная яхта на берегу, увешанная Санта-Клаусами.
— Все останавливаются сфотографировать, а ты прошла мимо. И я решил догнать.
Хайди — хирург: «У меня две квартиры: в центре Тель-Авива и в Яффо, но я часто живу на яхте, чтобы ощутить себя ребенком, яхта — моя детская мечта. Только дети способны верить в чудеса».
— А ты в них веришь? Что ты говоришь пациентам, когда понимаешь, что им конец?
— Я говорю: I’ll do my best! Не знаю, как сказать правду, и это меня мучает. Я не Бог предрешать конец, но и врать страшно.
— If You hide some truth, that’s not mean, that You are lier, — завуалировала просьбу не говорить утопающим о том, что они на дне. По своему опыту знаю: чудеса случаются вопреки упрямой статистике, а дно — не всегда.
— Подожди, я запишу, меня это спасет, — он спустился в трюм и вернулся с блокнотом.
Каламбур родился: Хайди и hide (скрывать). Но я верила в сказанное. Встречала честных врачей, и они говорили мне: «Я бы на вашем месте привел все дела в порядок, возможно, осени и не случится».
И только Марина твердила, как заклинание: «НИКОГДА не пиши завещаний». С Хайди мы весь вечер смотрели с борта яхты в печальное синее море. Я будто отдала дань: врачи тоже нуждаются в утешении. И обещала вернуться, чтобы встретить рассвет над Мертвым — ослепительно белым — морем. Когда-нибудь потом…
А сегодня в Израиле — война, и мои друзья живут не на яхтах, а прячутся во «внутреннем доме». Не хочу учиться их предусмотрительности, но все чаще зажигаю на окне иерусалимские свечи.
Белые гребни вздымаются над моим Черным морем. Никогда, повторяю себе, никогда ничего не откладывай на потом. Мир на твоих глазах непрестанно делится на «до» и «после».
6
После шторма на берег выходят золотоискатели…
«Море ничего не крадет и не дарит. Это люди воруют или делают подарки. А море — возвращает. Правда, не всегда тем, у кого берет. Не замечала, сколько людей бродит по берегу после шторма? Живут тем, что море возвращает: часы, золотые цепочки, кольца… Пару дней поискать и почти богач», — писала когда-то в романе «Проникновение».
Но мрачные мужики с пищащими то и дело металлоискателями не выглядят ни богатыми, ни удачливыми, ни тем более — счастливыми.
Я вспоминаю притчу о радости. Боги решали, куда ее запрятать от людей: в землю, в море или за облака — люди сильные и могущественные: всё раскопают, везде донырнут, дотянутся, поэтому радость таится у нас в душе. Себе в душу мы редко заглядываем.
Я думаю о том, что точка опоры, как и радость, у нас тоже должна быть внутри. И она не из золота… Недавно писала автобиографию для литературного журнала и поймала себя на мысли, что напоминает опись ценных бумаг и драгметаллов. Читать биографии начинающих авторов куда интереснее — они пишут о своих мечтах и учителях. А моя перестала быть историей, превратившись в доказательство — могу, имею право… Но для кого? «Одна из вещей, которые делают люди, это — гасить свет тех, кто светит рядом с ними, чтобы не казаться тусклыми в отраженных лучах», — услышала как-то на писательском семинаре, где рассказывали о «творческом геноциде». И что, будем сражаться с критиками на золотых перьях, как на шпагах или мечах?..
Часто слышу этот вопрос от авторов, которые приходят ко мне в агентство «Творческие решения»: сколько нужно золота, чтобы признали писателем?
Нисколько, отвечаю. «Если книги пишутся — то для того, чтобы кто-то среди них отыскал свою». Будьте как звезды! Ведь по-настоящему нас может заинтересовать чье-то творчество, если оно вдохновляет создавать нас самих.
7
Поздними вечерами сворачиваем с залитой огнями набережной на пустынный пляж в самом ее конце — и смотрим на звезды. Чтобы увидеть настоящий свет, надо погасить искусственный. Неоновые огни городов как суетный шум заглушают музыку звезд. А в темноте пляжа небо над головой — как звенящий купол, как колокол, поет…
И еще у звезд есть ароматы. Подумалось, что ароматами можно писать не только портреты, но и пейзажи. И у каждого пейзажа будет свое время года. Мои зимние звезды пахнут морем, а летние — кострами на шхерах карельских озер, куда уезжаю писать сказки о старателях. Старатели добывают осколки звезд, просеивая песок в пустыне. Правильно взвешенные они исполняют желания: мешочек на любовь, щепотка на богатство, кристалл на магию, звездная пыль как лекарственный порошок от неисцелимой болезни… да мало ли, какие у людей бывают желания. Свет звезд идет до земли миллионы лет, мечты всегда опаздывают. Когда они сбываются, мы уже изменились и у нас другая мечта. Поэтому всем и кажется, что живут как-то не так. Будто кто-то сверху навязал тебе чужие мечты, и ты живешь не свою, а чужую жизнь. Но всегда можно убедить, что купленного не хватило и нужно еще доплатить. Это почти непреодолимая зависимость: что-то сбылось, но не так, как намечтал, значит, надо пробовать снова и снова. В неоновых городах ценят иллюзии…
8
А в премии «Большая Книга» я тоже участвовала. Февраль как раз был финальным месяцем сдачи работ. Книги нужно привезти лично — и положить в коробку под лестницу, сопроводив письмом от издательства, которое в тебя верит. Я отнесла родовую, семейную историю «Фигуры памяти». В красной «двойке» (шапка и шарф), которую связала мне лучшая подруга-писательница Елена Янге.
«Почему ты должна в себя не верить? Верь!!!»
И неси сквозь морозы-метели свое тепло другим.
— Ой, красная шапочка тут у нас! — пошутили охранники в здании, указав в темный угол.
Волков я увидела позже. На закрытой пресс-конференции.
— Триста книг! Прочитать все невозможно, — рассказывала известный критик и член жюри со сцены. — Названия мы, конечно, все переписываем в табличку для статистики: сколько книг, от каких авторов, из каких стран-городов… Но члены жюри читают только «своих, рекомендованных», остальных попросту не успеть…
— А книги куда деваете потом? Не видела даже книги из лонг-листа в библиотеках.
— Иногда логистика стоит дороже книг, — был ответ со сцены.
Ты должна в себя верить, повторяет Лена в моей голове.
Она получила все премии, которые могла, а потом случился инсульт — и потеря речи. Для писателя — это как лишиться глаз для художника или рук для пианиста. Но с помощью дочери Лена выпустила статью о своем творческом пути, и эта статья до сих пор одна из самых читаемых в сети.
…Какой огненный закат сегодня над морем!
9
Сними, наконец, эти невероятной красоты волны: всех оттенков от свинца до малахита и лазури — и отправь видео маме! Мама — единственный человек, который по-прежнему, несмотря ни на что, хочет видеть мир твоими глазами… Она заранее тебе все прощает, даже если ты пропадаешь в «своих писаниях» и не звонишь. Мама, правда, хочет мою фотографию у моря: «ты же всегда по ту сторону камеры, а я так скучаю по тебе»…
Ветер сбивает с ног на побережье — и некого попросить сделать фото.
Я жалею, что не могу писать ни акварелью, ни маслом. Можно было бы создать автопортрет для нее: моя куртка цвета пепла роз и аквамариновый шарф в цветах равняют меня с пейзажем. А селфи — слишком убого для такой красоты вокруг…
С детства мечтала научиться рисовать. Когда заработала на «дополнительное образование для души», пришла в популярную школу живописи в Москве.
— Перед вами сплетение хаотичных линий, — сказали нам на вступительном экзамене. — Можете по контурам превратить их в пейзаж или в портрет, у кого не получится — создайте орнамент.
Я посмотрела на контур — и увидела идеальную по геометрии своей в природе паутину. Недолго думая, пририсовала паучка на одной из линий.
— Вы необучаемы, — указали мне на дверь без дальнейших объяснений.
…О том, что художники традиционной школы на дух не переносят концептуалистов, я узнала много позже, когда начала писать статьи для журнала о современном искусстве.
10
Годовщина Беса первого. Прожил со мной шестнадцать лет — и умер на руках.
Ясно помню миг, когда ушел от меня на пороге, за который боялся шагнуть на последнюю прогулку. Будто из живого тела вылетела птица. Я узнала тогда, что нас держит душа. Не сердце — механический насос, не мозг, а некий невидимый энергетический стержень, синяя птица любви и счастья. Да, теперь я не верю, а знаю, что душа есть у любого живого существа. Похоронили сами, без служб, выкопали могилку под сосной.
— Срочно заведи другую собаку, — посоветовала подруга.
— Нет, не поможет. Вновь прибывшему прикажу: «Зарой яму во мне!» Нельзя обрекать невинное существо на то, что оно дать не способно. Каждый из нас, тем более любимый, не важно, куда уходит — в землю или по земле другой дорогой, оставляет после себя пустоту, ровно по своему размеру. И никто другой не займет твое место, у каждого — своя суть. Свой след на земле. Не бывает живых существ, прошедших по миру незамеченными. Всякий, проживая жизнь, пишет свою историю прощания.
На первую прогулку после отправилась не в парк, а на выставку: «искусство — природа городов, искусство лечит раны». В Москву привезли картины Фриды Кало. Смотрела на «Летящую кровать», где ребенок на кровоточащей пуповине реет над художницей, ощущая себя лежачей больной, ту же полую бездну внутри. Боль пройдет, а пустота останется. Еще думала об улитке времени. Бес первый всю жизнь меня ждал, так умеют ждать только собаки. Уходила в офис, уезжала в командировки и на литературные фестивали, перед расставанием на пороге целовала в нос и говорила: «До вечера» или «На неделю». Он начинал считать часы, дни. Никогда не ошибался, когда усаживаться под дверь встречать.
После смерти уничтожила все его вещи, чтобы не плакать день за днем. Но весной перед поездкой на фестиваль в Калининград посреди коридора вдруг обнаружила его собачью тапочку от реагентов, будто пришел попрощаться перед дорогой, а на могилке распустился ландыш.
В первую годовщину в парке облизал черный лабрадор, а я вспомнила, как Бес приходил ко мне во сне уже после как раз в таком облике: «Смотри, какой я теперь большой, всем покажу!» Встреча на тропинке меж тем миром и этим… если любишь и тоскуешь, обязательно встретишься, даже если уже невозможно, ангелы что-нибудь придумают.
— О, Бес второй! — радостно приветствовали нас с рыжим в наши первые дни весны собачники во дворе.
Я физически ощутила, каким одиноким был год скорби: собачники же узнают друг друга по собакам, если одна — проходят мимо.
А с Бесенком мы теперь не расстаемся: вместе летаем к морю, путешествуем на поездах. У него совсем другие привычки, мечты, игры, и это — новая жизнь, над которой мы не властны. Все, что дано и позволено — распорядиться своим временем. Проведенным вместе.
11
Практика дня: напишите кому-нибудь незнакомому доброе пожелание, для вас — письмо в небо, а для респондента — письмо с небес.
Помню, в детстве мы писали такие «письма счастья» и рассовывали по почтовым ящикам соседей. А гениальная Патти Смит в мемуарах «Just Kids» прячет листки с первыми стихами между страниц чужих книг в магазинах.
Вырываю листок из блокнота с крылатым единорогом, беру фломастер цвета волшебства, пишу: «Сегодня — Твой день». Потому что и вчера существует только в сегодня, и будущее, наступая, превращается в настоящее.
Листок вложила меж реек любимой скамейки в Приморском парке — и подняла глаза к небу…
Криптомерия!.. Она — жива. Не все стволы дерева бессмертия срубили, центральный остался, просто спрятался за шапками пальм. Пусть твое сегодня обретет вечную жизнь!
12
Сегодня — Снежное полнолуние. Я вспоминаю первое, на Лысой горе: как проводила ритуал открытия путей…
…Не зря же мы, как две маленькие рыжие ведьмы, на Лысой горе живем.
Гора, кстати, совсем не лысая, а очень даже зеленая: пальмы, пирамидальные тополя, вишни, кипарисы… — тем сильнее верится в магическое происхождение имени и волшебство места.
«Магическое сознание инфантильно», — пишут в умных книжках повзрослевшие психологи, из тех, кто заказывает у меня «свежий» дизайн и «необычную» рекламу. Как они вообще выживают в своем мире энтропии и хаотичного столкновения атомов? Это ж абсурд. Гораздо легче живется, если веришь, что Вселенная к тебе неравнодушна, ответит на любой вопрос, подаст знак. Как сегодня вечером: увидела дверь, нарисованную желтой краской на сплошной стене, и вспомнила про ритуал. Его проводят, если в жизни — застой и молчание. Разорвать серые путы, открыть дороги, обрести голос. Последнее время чувствую себя Дэвидом Войнаровичем на знаменитом снимке с зашитым ртом, закрываю глаза — и мысленно перемещаюсь в первые кадры «Зеркала» Андрея Тарковского: «Я м-м-могу говорить!»
Я верю, что смогу. Хороший текст — это всегда ворожба времени.
Правда, в прошлый раз после подобного ритуала нас заперли по домам из-за пандемии коронавируса, но это не значит, что не стоит попытаться снова.
— Доброй ночи, — звучит из темноты над головой.
Вздрагиваю от неожиданности и улыбаюсь нечаянной мысли: «Ангелы».
Наш двор — колодец, я живу на шестом этаже, а выше — мансарды элитных двухэтажных квартир. Я стою на общем балконе, а они, наверное, сидят или лежат у распахнутого окна, не зажигая света.
— И вам — доброй, — отвечаю в пустоту перед собой.
— А мы каждую ночь вас видим.
— Я работаю допоздна, выхожу покурить. Приятно познакомиться.
Но окна напротив по-прежнему черны. Из-за крыш выплывает луна. Пора.
Воск свечи капает на бумагу с нарисованным перекрестьем дорог, пока не вспыхивает пламя, и улетает жар-птицей в ночь, а над горами звучит печальный голос флейты…
На нашей Лысой горе слышен лишь полночный вой собак и заутренние петушиные крики из окрестных деревянных домишек, вытесняемых грохотом дневной стройки новых жилых комплексов. А тут вдруг — флейта. Это ли не волшебство мгновения?»
Последнее волшебство в 2022 году…
13
Сочи силен в граффити. Лица на деревьях, лица на стенах. Визитную карточку города — граффити с Битлами «All You Need is Love» в 2023-м закрасили портретами героев «Молодой гвардии», в этом году побелили — чистый лист в ожидании новых персонажей.
А волшебную желтую дверь в переулке на нашем пути к морю повстречали сегодня. Тринадцатое число — мистическое, как и символ двери — перехода из одного мира в другой.
Жизнь научила меня главному свойству дверей: закрывается одна — открывается другая. Та, что тебе больше подходит.
Я не поступила в Университет родного города (все поступили, а ты — нет, на тебя было столько надежд!), зато устроилась на хорошую работу и выбрала платный Международный ВУЗ, где смогла не только на стажировки за границу ездить, но и в Кембридже поучилась заочно.
В Москву приехала улетать в Америку: искала временную работу на круизном лайнере, а получила должность в московском офисе круизной корпорации Royal Marine: мы больше года ищем человека с вашей историей!
Решила сделать себе первый авторский сайт, но разработчик исчез с моими двумястами баксами, и пришлось осваивать web-дизайн самой. На сайт наткнулось креативное агентство из «высшей лиги» BBDO — и пригласили на работу. Но графика не правит в рекламном бизнесе — нужно учиться видеомонтажу. И я выбрала мастерскую ВГИК. Мои учителя в прошлом писали сценарии для самого Годара, работали вместе с Тарковским. «Ты лучше пиши, — твердили они. — Режиссер — это директор на съемочной площадке, а тебя даже твоя собака не слушается». Пишу я и правда лучше, чем командую.
…В феврале передо мной открывались и закрывались разные двери. На собеседование на работу, откуда меня вытравили прямиком на больничную койку, я пришла в другой дом: оказалось, что существуют на одной улице два дома под одинаковыми номерами, ангелы пытались отвести от меня беду. Но если бы не болезнь, я вряд ли решилась бы открыть свое дело, и не было бы ни книг, ни моря зимой.
Все ключи от счастья должны быть в твоих руках — и часто они от дверей в твое прошлое.
А первой песней в моем плейлисте вдохновения будет «Space Oddity» Дэвида Боуи: смелый майор Том выходит из зоны комфорта в открытый космос… Саундтрек — как метафора внутренней свободы звучит и в любимых фильмах «Люди и Птицы» и «Невероятная жизнь Уолтера Митти».
Я знаю теперь: любая победа складывается из поражений. И помним мы лишь моменты, которые сделали нас теми, кто мы есть, моменты, в которые мы стали теми, кем хотели быть по-настоящему, а не по чужим лекалам.
14
Купидон ваяет для влюбленных каменное сердце на пляже, размером со средневековую крепость. Одного взгляда на его упорство хватает для вспышки безудержной радости. Он будит моего внутреннего ребенка.
Влюбленные позируют друг другу на фоне моря:
— Тот, кто любит, все время фотографирует вторую половину, а ты меня — только когда попрошу!
До времен Инстаграм я любила снимать истории любви на улицах городов. Даже посещала мастер-класс по стрит-фотографии знаменитого Игоря Мухина. Уличный фотограф похож на писателя: истории подбирают с асфальта, за столиками кафе, в отражении витрин… Подслушивают, подглядывают.
— Когда берешь людей на прицел, случается и болеть потом. И несчастья их впитываешь, и свою энергию отдаешь, такова правда и цена искусства, — рассказывал Игорь Владимирович. — Уличный фотограф — это убийца, но с надеждой на лучик солнца.
В классе непонимающе кивали свадебные и студийные фотографы и все ждали, когда он раскроет им тайну гения.
А потом и студийную фотографию убили селфи — и все рассказывают свою историю, как им хочется. Лгут, конечно, но зато с любовью. К себе.
И только Купидон орудует лопатой без устали…
15
В ярко-голубое небо с брусчатки площади взлетает стая голубей. И этот миг переносит меня сначала в Москву, где голуби на площади Китай-города целовались, как на Сан-Марко, а потом в Венецию, где под окнами моей комнаты работала местная пекарня — и подоконники по утрам были сладкими от восходящего сахарного тумана. Dolce Vita…
У каждого из нас бывало, что образ, вкус, запах, звук… вдруг уносит в те времена, когда были счастливы, такие «мадленки» мгновений. Человек — самая совершенная машина времени.
Помню сероглазого гондольера, который рассказывал мне о Дворце Казановы, Мосте вздохов и о том, что потомственных гондольеров хоронят в гондолах, на дне канала. «Но это еще заслужить надо, каналов на всех не хватит, и потому будем наматывать круги по лагуне, пока не спою тебе весь свой репертуар».
А потом я сижу на Сан-Марко, смотрю на свинцовую гладь лагуны и плачу.
— В Венеции у тебя украли паспорт? Я могу помочь, у меня дядя работает в посольстве…
— Нет, это Венеция украла мое сердце.
— Тогда это необратимо.
Если красота в глазах смотрящего, то слеза — это вычитание красоты из человека.
16
Сочинские фавелы — это особая геометрия. Здесь первый этаж может казаться пятым над морем, а седьмой — вторым над землей, где первые пять уходят, как лестница, в низ горы, парящей над городом.
— Не страшно переезжать из Москвы? — спрашивал таксист по дороге.
— Нет, мы любим ваши фавелы. Четвертый год приезжаем зимовать.
— С питомцем, — хмыкает он, подмигивая уставшему после перелета рыжему. — В Сочи любят всех: собак, кошек, черепах, кроликов, хамелеонов…, а один мой знакомый приютил богомола. Да, представляете?! В этом году всё рано: магнолии цветут, насекомые вылупляются. Живет теперь… М-да. Адская тварь. Будто жены мало.
— Не жди дня писателя, солнышко, — говорит муж в переходе, желтом от мимозы. — Она быстро отцветает, до третьего марта сил цвести у нее не хватит.
— Давай сейчас тогда купим, — отвечаю.
Дарит мне заветный букет. А в доме, обрезая ветки в вазу, вдруг обнаруживаю куколку на стебле. Бабочка тропической яркой породы? Главное — чтобы не «мертвая голова»!
— У тебя пятьдесят голов из этой куколки сразу вылупится и расползется. Смотри, что Google показал по фотке: это гнездо богомолов! Вынеси во двор под пальму, если не хочешь убивать. Будешь каждый день навещать и смотреть, как они растут. Только не в квартире, иначе нас выселят с таким приплодом!
…В лунном сумраке тени деревьев тянутся ко мне лапами гигантских богомолов. Я думаю о своих питомцах: как они там, в яйце? А еще о том, что мой дневник — это «шелест времени». И пока оно шелестит живой листвой на ветру, моя вера в мир не умрет.
17
В 2025 году Часы Судного дня, чьи стрелки приближают или удаляют ядерный апокалипсис, перевели еще на одну секунду ближе к полуночи, теперь 89! Даже Карибскому кризису дали целых десять минут. А сегодня счет идет на секунды — и это «самое малое расстояние за всю историю человечества».
В 2023 году в это время я снимала фильм под названием «90 секунд до полуночи».
Показать счастливых людей у моря: стариков, за ручку гуляющих вдоль набережной, музыкантов, влюбленных, детей, строящих замки из песка, шторма, закаты и цвета заката цветы магнолии Суланжа, блики солнца в бокале белого вина, птичий клин в небе, точностью перестраивания напоминающий авиацию… Мир, который мы потеряем.
Солнце выманивает на набережную прохожих. Бабушек в неизменных беретиках-плащиках, женщин и мужчин неопределенного возраста в косухах и джинсах, разноцветную молодежь в стразиках и синтетике. Исподтишка снимаю их мир на камеру для фильма — и вдруг понимаю, что мы все носим одежду нашей молодости. Бабушкам модные беретики показывали во французских фильмах о любви «новой волны», я их в детстве смотрела. Мы — дети рок-н-ролла. Наша старость жестка, как джинса, зато не мнется. Забавная она будет: серьга в носу — ну, талисман же, привык; на плече татуировка ящерицы, отбрасывающей хвост, как прошлое; синие, как море, черные, как южные ночи, так и не сумевшие разгадать символы и смыслы, навсегда въевшиеся в нашу кожу — и жизнь.
Я и себя воспринимаю как некую смесь времен. И здесь нужно вспомнить цитаты о зрелости — как некоем Янусе, смотрящим в прошлое, и о том, что вглядываемся в него сквозь призму настоящего, и о том, что, шагнув в новое десятилетие, вынуждены вечно оглядываться назад: «я остался в июле 2019-го» — знаменитый мем из сети. Открытый всем ветрам мир, который храним на сетчатке глаз, на краю памяти…
…А за «90 секунд до полуночи» мы с рыжими стали лауреатами премии «На благо мира». Когда между рабочими делами монтировала наш маленький фильм, вспоминала большой — от создателя «Горца» Рассела Малкэйя «На последнем берегу».
Там есть такая сцена: незамужняя старшая сестра смотрит на младшую, играющую в саду с дочкой, и говорит: «Если бы над каждой красной кнопкой висела фотография вашего счастья, ни у кого рука бы не поднялась нажать…»
На фоне крылатых ракет, ядерных грибов и хроники «Часов Судного Дня» я монтировала детей, радостно шлепающих по прибою, влюбленных, провожающих закаты, цветущие сады…, но главный в кадре, наверное, мой Бес, прыгающий по солнечной поляне одуванчиков за желтым шариком, напомнившим всем солнце, которое никогда не погаснет, даже если «и тени наших тел и дел не останется на земле».
90 секунд самых ярких мгновений, всего, что так сильно люблю и боюсь потерять…
В официальное приглашение на церемонию попросили поимённо вписать съемочную группу, так и хотелось спросить в ответном письме: а собаку можно?
Когда вошла в зал, ощутила, как по-разному люди настроены на мир. Я годами живу на природе: подмосковный лес, карельское озеро, пустынный зимний берег моря, с людьми почти не общаюсь, все проекты моего маленького агентства — виртуальные… А здесь сразу зал театра, и все друг от друга чего-то ждут…
Честно? Я не помню, что говорила под софитами, но точно рассказала о сцене из фильма «На последнем берегу». Организатор не раз обнимала меня за плечи и говорила: «мы с вами, мы любим вас». В зале стояла гробовая тишина. Но когда я развернулась к лестнице, все встали. Таких аплодисментов я не слышала ни на одном фестивале, ни даже когда литературную премию вручали…
В проходе мне жали руки, кто-то даже заплакал. И не важно, что не помню свои слова. Важно то чувство единения и доброты, которое вдруг возникло и замерцало золотым светом памяти о других временах. Возможно, не до конца утраченных.
Тогда я поверила: творчество спасет мир. Получилось же у детей цветов, и у нас с нашими воздушными шариками тоже получится. Один фильм ничего не изменит, но сотни-тысячи… историй способны спасти мир.
— Это тебе, — сказала Бесу, положив перед носом на пушистый коврик статуэтку в виде позолоченного ангела с сердцем в руках.
Такс долго обнюхивал ангела, лизал, переворачивал лапой, а потом бросил — и побежал за мячиком.
18
Красную поляну в горах заметает, в Сочи льет так, что кажется, обрушится крыша. Грею руки о чашку с кофе — жизнь под одеялом, почти как в Москве при минус двадцати. Снег доберется и до побережья, пугают в новостях.
Вспоминаю дипломную работу ВГИК: выбрала экранизацию «Посторонний» Альбера Камю. Действие перенесла в Россию, в 1996 год — накануне отмены смертной казни, так трагичнее. Метели Москвы — вместо песка Алжира. Имя героя Мерсо заменила на русскую фамилию Мерсов. Сценарий пополнил интернет-базу ВГИК…
— Мы прочитали… если вы что-то знаете… Мерсов — фамилия редкая, сообщите, пожалуйста! Мы ищем друг друга много лет…
Голоса звучали из Москвы и Швейцарии, Канады, Одессы, Африки, Португалии… разбросало ж по жизни! А я поневоле стала пересечением, где сходились тонкие линии их надежд.
После второго звонка записывала телефоны и адреса. Соединяла пропавших.
Годы напоминали гудки печали. Но Мерсовы верили, ждали, звучали. Будили с утра, среди ночи звонками. И дозвонились… Я написала первый оригинальный сценарий. И еще три следом. Одна из моих историй выиграла премию Кино-Хит. А потом начался кризис 2009-го — и все коммерческие съемки в большом кино отменились. Той зимой мы мерзли с друзьями-художниками «на пленэрах».
— Надежды рухнули, — ныла за спиной, стоящего за мольбертом.
Густая краска, неровные широкие мазки, синие деревья, красный закат, черно-белое поле… Друг подул на растрескавшиеся от мороза ладони, снял с мольберта недописанную картину:
— Дарю. А ты можешь так? Кто вообще захочет читать твою сценарную клинопись. На кино не сошелся свет. Пиши прозу. Выложишь в интернет — прочитают, снимут свое кино в голове, как это бывает, когда читаешь что-нибудь настоящее…
Так родился первый сборник повестей «Пустые времена» — из киносценариев, а потом я вообще отказалась от идеи сочинять. Иногда мы и правда во власти чужой силы: большие люди или глобальные события не пропускают наши мечты в мир. Но для человека пишущего важно сохранить свое время и близких людей вокруг. Пиши — жизнь.
19
Все написанное так или иначе сбывается… Но тонкая грань между жизнью и вымыслом рвется, когда работаю и над чужим творчеством, словно вживаюсь в него.
«Вдохновения, Марго», — пишет любимый клиент Эвелина. Монтируем нежно-снежные клипы на ее песни для детей. Впереди — «Метель».
Как-то в июльскую жару монтировали клип под названием «Дождик», Москву потом грозами затопило.
А в вестнике Сочи-Today уже пугают вовсю: «в горах Красной поляны снежный коллапс, в ближайшие дни метелями накроет и побережье».
20
20.02.2002 — был палиндромом и моим первым годом в Москве. В 20—02 на часах зажмурилась и загадала. С тех пор годами слышу или читаю в комментариях одно и то же: «как ты, такая нежная, выживаешь в городе, где все друг другу глотки рвут» или «как человек, чувствующий себя в зажравшейся столице, как рыба в воде, может вообще рассуждать о чем-либо духовном». Знаю-знаю, большинство из нас Москву воспринимает именно так: город возможностей. И наезжает, чтобы урвать свой кусок, завоевать себе место под солнцем. Но есть и другие обитатели города огней…
Впервые шагнула на Площадь трех вокзалов — как в сердце захватывающего водоворота. Окружающие так и струились, будто беспозвоночные. И, как рептилии, были хамелеонами: яркая одежда, лица всех национальностей, волосы всех цветов радуги, разноголосица. Лучшая тактика исчезновения, подумалось мне, раствориться в огнях витрин. Здесь никто друг друга не видит. Идеальная маскировка. В маленьком городе чужака за версту видать, а здесь все чужие, на равных. В родном городе часто чувствовала себя не в своей тарелке. В маленькой общине живешь под прицелом неспящих глаз, вечные сплетни, шепотки, ворчание, наставления: не туда, не так, неправильно… А здесь до тебя никому нет дела. Никто за тобой не присмотрит — и никто не осудит. И эта пьянящая анонимность в вихре танцующих вокруг призраков-невидимок подарила чувство безопасности, чувство дома.
И нас, пропавших без вести в толпе, поверьте, немало. Мы живем в своем волшебном мире, не соприкасающимся с настоящим, и требуем от окружающих лишь одного: не преследовать.
Иногда, правда, сами заглядываем в окна чужих офисов и домов, чтобы попытаться понять, каково это быть нормальным. Или написать очередную историю. После — стремительно исчезаем, потому что невидимость — лучшее свойство наблюдателя.
Мгновения, как фотографии, всплывают в памяти. Первый московский дворик на Мещанской улице близ Проспекта Мира. Есть такие места, где время будто останавливается навсегда, двадцать лет прошло — ничто не меняется: Сухаревский район, Сретенка, трамваи, старые магазины, бабушки в плащиках и беретиках, те же булошные… Чувство не ностальгии по юности, а глубокой скорби: будто все это может исчезнуть в одночасье.
Задумалась, что внуку первой квартирной хозяйки, любителю рисовать солдатиков в тетрадках моих стихов, сейчас столько же лет, сколько было мне, делающей свои первые шаги по Москве. Где-то он теперь… Двадцать с лишним для мужчины в наши дни — опасный возраст.
Первое жилье — в двух шагах от Садового кольца, но нельзя готовить. Ходила вечерами ужинать в «кафе Макаревича», там отлично и очень дешево жарили котлеты с картошкой. У входной двери развешаны фотографии маэстро с друзьями и родственниками и стихи со словами «гостей и августа много», написанные от руки, в рамке. Андрей Макаревич тоже любил это кафе, наверное, часто там отмечал дни рождения и семейные праздники. А у меня в этом кафе было много февраля… «Место, где свет».
Февраль вообще особенный месяц в году: самый короткий, но он же и определяет год.
Как писатель я ищу истории преодоления.
Выросла в северной глубинке с типовыми унылыми многоэтажками и очередями на автобусных остановках и в магазинах, где амбиции соседей определялись ценой турецких ковров на стенах в гостиных. Попав в ведущее креативное агентство Москвы, очень быстро осознала, как замкнутые пространства амбиций похожи: на гламурных вечеринках все носили одежду «лейблами» наружу.
Как разбить этот стеклянный потолок? Заслужить доверие города, который «слезам не верит»? И Москва научила меня писать. Многие мои собратья по перу до сих пор советуют обозначать в анкете родной город: так больше шансов на победу, москвичей же все ненавидят…
Но именно Москва сделала меня той, кто я есть.
Я рассчитываю дни в путешествиях, чтобы не превышали столичных, и Москва бы на меня не обиделась. И когда в ароматах лавровишни повеет московской сиренью, я начну отсчет дней до обратного рейса.
А пока над морем свиваются змеями и вихрятся черные смерчи, предвестники штормов и метелей, и мне далеко до экватора моего маленького побега в лето. Условного в этом году.
Кутаюсь в шарф на ветру и прощаюсь с официантами в кафе.
— Ты что, не почувствовала?!! Только что землетрясение было, почти четыре балла…
21
За окном метет. Соседские дети восторженно играют в снежки во дворе. Я смотрю на снег из окна и вспоминаю калейдоскоп всех белых окон своего прошлого.
Таким ледяным февраль был в Сочи только в 2022-м. «Снег на пальмовых листьях — небесная скорбь», — отвечала соседям на Лысой горе (у нас был союз на этаже на почве ненависти к снегам и морозам; собственные квартиры в ЖК «Жемчужина»: Омск, Томск, Иркутск, Новосибирск… и Москва снимает на первый побег в лето).
«Она теперь высоко над печальными днями», — вспомнилась фраза из кинофильма Дэвида Линча «Внутренняя империя», размышляла тогда о том, что сбывшееся со мной море — как сон внутри общемирового кошмара. Перечитывала роман «Волшебная гора» Томаса Манна, как сказание о внутренней эмиграции, писала письма на другой берег, понимая уже, что непрочитанное как бы и не написано. С адресатом и героем моего романа «Белый город» в последний раз виделись в Москве 2013-го. Он тогда шутил, что похитил весь снег из Ялты и Москвы и увез в Питер, в подарок друзьям. Летний сад заметало, и античные статуи, укрытые в коробах, на фото в мессенджере выглядели, как в гробах.
«Он теперь по другую сторону правды», — талдычат СМИ. А в Сочи пальмы прячут от снега в мешки…
«Мы выбрали роман „Поколение бесконечности“, но мы не можем опубликовать всю правду без купюр, существует цензура!» — сообщили мне из одного из старейших в России литературного журнала «Нева», издавшего когда-то первым «Белые одежды». Метель в Москве, троллейбус застрял в пробке на мосту. Я слушала «How can I go on» Фредди Меркьюри в плеере, привалившись лбом к стеклу, и смотрела на снег, заметавший все пути, когда пришло сообщение по электронной почте.
«Я же пишу о чувстве вины за несбывшееся прошлое», — хотелось ответить.
«Мы обрежем текст буквально по краю крыши. Герои смогут взлететь, читатель все поймет, а цензорам будет не к чему придраться», — заверили меня на этапе редактуры.
Мой последний роман вышел в 2019-м — том самом году, где многие из нас предпочли бы остаться.
Слишком много у меня всего белого.
Побелевшими от метели ночами думаю о своих богомолах: переживут ли холода, наверное, так и не вылупятся, застынут в яйце, как в криокапсуле. Нужно было все-таки купить им в зоомагазине закрытый аквариум.
22
Двадцатые годы — время сирен. Сначала кареты «скорой помощи» в пандемию, потом воздушная тревога — как всадники апокалипсиса. Они топят наши корабли, летевшие в океане времени в будущее, которое стало для нас теперь невозвратным прошлым. В руках — обломки штурвала, мы больше ничем не управляем: у нас нет ни прав, ни любви, ни свободы, ни голоса.
Но я отчетливо помню тот самый — последний — солнечный февральский день. Сидим с рыжим на скамейке под пальмами, вдали шумит море, в ясном небе парят птицы — и кажется, время застыло в красоте момента, как в янтаре… чтобы через сутки рухнуть в пропасть. Я хочу вернуться, и по-прежнему ищу этот разлом времени, уничтоживший старый открытый мир. Вернуться на предвоенные улицы, где в воздухе разлит аромат магнолий, а не тревога, ионизирующая в ужас и отчаяние. По-прежнему хочу жить вперед, в будущее, — и знать, что оно наступит, и знать, каким сбудется.
Читаю про ложные воспоминания или «эффект Манделы»: «все воспоминания связаны с нашими языковыми способностями, когда у нас появляется способность рассказывать истории о своей жизни». Воспоминания можно подменить, чем усердно пользуются СМИ в «фейк-ньюс», а еще существует неосознанный плагиат…
Вспоминаю: мои герои в «Пустых временах» и других рассказах летали над крышами города — это же кадры из «Шагающего замка» Миядзаки, фильм смотрели ночи напролет в ноуте на животе, когда муж вывез меня с утопающей в дождях и снегах Таганки. Может, поэтому я так не люблю сочинять: это как макраме из уже впитанных когда-то образов и чувств. Кто ты есть, если всё, что ты пишешь, — это кадры из просмотренных фильмов, сцены из прочитанных книг? А я хочу быть. Хоть где-то на карте истории — и осознавать себя во времени и пространстве. Было бы здорово обладать даром героя «Фунес — чудо памяти» Борхеса. Но время ускользает сквозь пальцы. 2020-й, 2021-й, 2022-й, 2023-й…
А потом читаю некролог по Льву Рубинштейну на Горьком: «мы не знали, о чем писать в 2022-м, все идеи „накануне“ прахом», «как высказать боль», «его светлый взгляд молча поддерживал»… Старые календари Льва Рубинштейна, забытые на чердаке, где каждая дата в истории соотносилась и перекликалась с личными воспоминаниями, спасли и меня.
«Прожитый день воспринимается как абстрактный образ любого дня не внутри истории, а вне времени».
Я нанизываю бисер своих дней на нить времени, чтобы вернуться: в апрельскую Ялту 2009-го, где мы пытались сочинить сценарий к новому фильму, а получилось — к собственной несбывшейся жизни; на Казантип 2017-го, где читала стихи со сцены вместе с киевскими поэтами на литфестивале, в 22 февраля 2022 года, когда усталая в ночь писала рецензию на книгу донецкого писателя, которая должна была выйти в издательстве Мариуполя…
В дни — Накануне.
Я открываю свое «окно в рай»: перед глазами мерцает белое пространство… самый нежный свет… солнце в молоке. Цифровой мир, где я могу сохранить всех, кто мне дорог, кого носила в мыслях и воспоминаниях по этим улицам к морю, чтобы они жили здесь, любили и смеялись между строк — в измерении моей жизни, а значит, для меня — вечно: жизнь и смерть никогда не встречаются. Это страшное, странное время требует времени на его переосмысление: посмотреть на события первых дней — с расстояния лет. И хотя сейчас мир видится фрагментами отражений чужих мнений-мгновений сквозь витражи, как в хаосе калейдоскопа, я знаю, что записать их важно: со временем память сотрет все детали.
Так, зачем я пишу все это?
Чтобы быть свободной. Продолжать жить самой собой.
Чтобы никто не смог стереть мою личность, подменив воспоминания новостями.
…Но на самом деле я творю свою территорию нежности.
23
Ослепительно белый пляж. Дети лепят снеговиков. Брызги фонтанов и пальмы в снегу. Тропическая экзотика.
«Любовь» Купидона припорошило снегом, но не завалило и не смыло в море. Настоящая любовь — как крепость, ее не разрушить.
Случайность полна неизбежности, повторяю себе. Недавно, сбегая к морю по солнечным улочкам, обнаружила в самом темном углу двора подснежник. И Черное море стало Белым, а снеговики на пляже — наше новое чудо февраля. Если прошлый февраль ощущался безвременьем, бесконечным летом посреди зимы, то этот заставляет переживать все сезоны года, как в калейдоскопе или в кино: июнь-ноябрь-март… Ощущение лихого ездока на машине времени. Умная магнолия Суланжа в Приморском парке закрыла первые три бутона и новые не выпускает, ждет. Наверное, заснула и во сне мечтает о настоящей весне.
А я всю жизнь мечтала увидеть океан, но ни до Владивостока, ни до Индии так и не долетела. Океан пришел за мной, не дождался. Вот они — идеальные волны для серферов, хотя вряд ли здесь найдутся смелые при столь нетропической температуре.
— Смотри, наш Пират в море! Его шхуну невозможно не узнать.
— Опасно же, шторм!
— Он вынужден, спасает безалаберные прогулочные яхты — тянет их на буксире к берегу.
24
Крещенский купальник случайно выпадает из шкафа. В нулевую температуру ни о каких заплывах не может быть и речи, но он напоминает мне другое 24 февраля 2023-го года.
Сначала был сон: синие бусины в мокрые волосы вплетает давно умершая бабушка. Февральские праздники на пляже Ривьера. У моря говорю мужу: не сметь надувать шарики рыжему, слишком сильный ветер. Но они же никогда меня не слушают!
А дальше — Бусю, мою Бусину, вслед за шариком уносит море: единственное пространство, что по-настоящему люблю в жизни, отнимает единственное существо, которое мне принадлежит в целом свете. Я чувствую слабость: предвидела — и не смогла предотвратить.
Муж вслед за собакой бросается в воду — и исчезает за бетонной стеной. Там уже не городской пляж, а правительственные санатории и резиденции — под охраной ФСО. 24 февраля. Мокрый мужик с воздушным шариком… В Москве могли бы и задержать, а в Сочи посмеялись, отпустили.
«Не волнуйтесь, поймаем вашу собаку, даже сосисок купим, у всех у нас — свои дома, поможем».
Ночью по «секретному звонку» гуляла по «запретному саду». Километры кедровых и хвойных ароматов… иголку в стоге сена искать, а не собаку!
«У нас здесь на машинах по территории ездят».
Малыш сам меня нашел: по следу, по хрустикам, которые разбрасывала на дорожках, как хлебные крошки в сказке про Гензель и Гретель. Не забыть ощущения пронизывающего насквозь счастья, когда схватила его на руки. И его плач — не собачий, так рыдают маленькие дети…
— Ривьера — гиблое место, — твердили спасатели. — Здесь река впадает в море, подводные течения. Многие даже летом тонут… Вам повезло, у кого-то сильный ангел-хранитель, или у всех троих.
Муж верит, что зло не сможет преодолеть реку. Поэтому мы теперь, как в мифах, мост не переходим. Гуляем по пляжам нашей стороны. Наверное, в каждом городе есть своя Зарека и свой Рубикон.
25
Годом раньше о «проклятии» Ривьеры мы не знали и ходили гулять через мост в парк культуры с памятником таксе у парадного входа.
Закатное солнце освещало аллею, а после зажглись фонари. Волшебные — с фигурами музыкантов: флейта, скрипка, труба, виолончель… Название и обложка сборника прозы творческой гостиной на Маяке родились мгновенно: «Симфония судеб».
«Любовь и одиночество, поиск своего пути и спасение чужих жизней, жестокость и умение прощать, неумолимое время и мечты, сбывающиеся вопреки всему. Жизненное и трансцендентное. Каждый творческий голос уникален, но вместе они звучат как симфония. Симфония судеб».
Мой первый благотворительный издательский проект соединил авторов из России, Украины, Германии, Грузии… — накануне, а сколько пришлось преодолеть санкционных барьеров!
Помню, как писали друг другу письма весной 2022-го: «Не волнуйся, к осени все закончится — и пришлешь мне книгу». Наивные… Но в третью годовщину я радуюсь, что сделала хоть что-то хорошее в этом мире просто так, за свой счет. И по-прежнему верю, что творчество спасет мир.
26
Креативный исчезающий класс сам создает себе реальность. Буду писать свою книгу года; издавать, редактировать и переводить фантастику, мирскую цветочную поэзию и романы о любви. Кто знает, а вдруг родится миф-утешение?
У моря, в несуществующем теперь кафе «Атлас», глядя на атлас волн, я в 2022-м впервые за многие месяцы вернулась к черновикам и обрывкам прозы — и начала писать «Повесть без авторства». Сигнал из рассылки в почте: пишите, личные дневники способны спасти наше общее время — Историю. Будто подключили небесный Wi-Fi.
Моя повесть не может быть опубликована ни здесь, ни тем более в тамиздате. Но если раньше это было внутренней эмиграцией, альтернативой жизни, то сейчас моя книга будто пишет — и возрождает меня саму.
А в агентстве рисуем с художником детскую сказку про ясноглазых енотиков. Читаю новости в Сочи-Today: «В городе орудует банда енотов, проникают по деревьям на балконы и террасы, устраивают кавардак в квартире».
Вылезаю вечером покурить на крышу — сидят на ветвях ливанского кедра, что тянет ветви на мою террасу. Глазами сверкают.
— Бес, ты спасешь нас от енотов?
Охотник запрыгивает на диван и — яростно закапывается в одеяло.
Надо срочно дорисовывать сказку, пока они тут не прописались…
27
Смотрю на алую полоску на горизонте и невольно улыбаюсь мысли, что слово, так часто повторяемое в последние годы, «форс-мажор» перевожу иначе: «сила радости», мажорная нота надежды — солнца сквозь шторм.
Последние годы чувствую себя волком из детской игрушки: он ловит яйца, а они падают-падают-падают, все быстрее и быстрее, бьются и бьются — до слез иногда, но ты не спишь, закапываешь в глаза визин — и ловишь-ловишь-ловишь, даже если безнадежно поймать, бережно раскладываешь по разным корзинкам: а вдруг из них вырастут птицы, способные летать над миром? Я спасаю свои проекты — и своих людей. Кого могу. Здесь и сейчас. На войне виноваты все, прав лишь тот, кто защищает свой дом. Где он, мой настоящий дом? В окне Paradise, больше у меня ничего и нет своего в этой жизни.
«Неправедно осуждать тех, кто продолжает жить. Радоваться, что живешь, — это как благодарение, как молитва», — написал мне одессит из Иерусалима. Я верю ему — он верит в Бога.
Свет уходит и поднимается ветер. Люди на берегу жмутся друг к другу, я обнимаю собаку — чтобы вместе творить тепло. Браслет на запястье из бисера всех цветов радуги: солнца, неба, моря, вечнозеленых деревьев — из подарочных бутылочек с пожеланиями на Новый год от читателей Маяка. Сходила в «Лавку магии» на набережной докупила бисера — и вплела в браслет цвет волшебства, восьмой цвет радуги. Бусины нанизаны на рыболовную леску. Handmade… Make love, no war. Нам неверно перевели: не заниматься, а делать — создавать. Любовь. Мир вокруг. Жизнь. Потому что мы все — хранители наших жар-птиц.
28
Последний день февраля. На пляже — сюрреализм: местные, как и я, млеют на ярком солнце в шубах, туристы разминают синие ноги на ветру, чтобы занырнуть: отпуску не пропасть!
Я не выдержала лед метелей — купила себе рыжую чебурашку. Фотографы набережной теперь шутят в адрес Беса: «Охотник выгуливает свою лису на подводке».
Я пролистываю фото в телефоне до 29 февраля прошлого года — этот день остался только в памяти. Дракон подарил нам еще один удивительный-дополнительный день февраля. 29-го из-за сбоя в системе обнулились все программы в телефоне и на ноутбуке.
— Чему ты радуешься? Твоя техника превратилась в кирпич!
Сложила тогда все кирпичи на подоконник — и сбежали с рыжим на берег моря. День был тихим, солнечным, почти летним, как дар небес. И все равно февраля как будто бы не хватило…
В этом году на завтра назначена весна: и неважно, в шубе или в футболке, на море нельзя не быть счастливой. Мы, дети поколения X, полюбили метафору Роберта Хайнлайна «Дверь в лето». Весна и есть наша дверь, магический переход. Волшебную страну редко описывают в сказках, только само путешествие туда.
Март
Красота исцеляет
1
Круизный лайнер Astoria Grande отходит от причала. Через Гибралтар отправится на остров Санторини в Средиземном море. Белый город из моих снов…
Мы сворачиваем от Морского порта в парк у реки, где накануне снегопадов расцвели камелии.
…И цветут до сих пор! Земля усыпана алыми лепестками, но на ветках распустились новые бутоны. «Самой холодной зимой я узнал, что внутри меня — непобедимое лето», — писал Альбер Камю. Я запомню мудрость камелий о стойкости хрупких цветов: что бы ни происходило, всегда выпускай свежие бутоны.
И выбираю новую цитату Анаис Нин: «Настанет день, когда риск остаться в бутоне станет болезненнее риска распуститься» на смену той, что затвердила себе в 2022-м о «честном» молчании: «оно подходит человеку, вся жизнь и творчество которого остались обещанием», — из книги «Любовь в эпоху ненависти».
2
Потеряла перчатку. Это уже традиция: зимняя перчатка теряется — и сразу весна начинается.
Венецианский дож в первые дни весны бросал свой перстень в воду лагуны. Венецианцы верили, что это спасет их от наводнений.
Муж просил привезти ему перстень-печатку из путешествия в Венецию.
Его мизинец — как мой средний палец.
Несколько дней прогуливалась вдоль лавочек на Риальто и Сан-Марко, нашла настоящее средневековое чудо, из муранского стекла и черного серебра. Верила, что у перстня есть история. На старинных картинах видела похожие перстни на пальцах дожей и вельмож.
— Но это женское кольцо!!! — возмутился муж. И добавил: по-моему, перстень выбрал тебя…
Кольцо дожа ношу уже тринадцать лет, берегу как могу, много раз теряла, но кольцо всегда возвращалось. Зато каждую весну безвозвратно теряю перчатки. И это обнадеживает. Весна — лучшее время года на свете. Время надежд.
Закат сегодня идеальный: красный шар садится в море и угасает свечой в глубине — кадр из кинофильма «Достучаться до небес». Провожаем до последней искорки, исчезающей за горизонтом.
Да, закаты — самое банальное (и прекрасное!), что можно сфотографировать. Но за миллионы лет на земле ни один закат ни разу не повторился. Всякий раз палитра была и будет иной. Творчество часто вырастает из печали по мимолетным мгновениям, из невозможности сохранить свое время, из ностальгии по невозвратному. Все на свете имеет свой финал, кроме заката: из ночи он будет вечно возрождаться в рассвет.
3
Отмечаю День писателя правильно: просто пишу…
Вспомнилось вдруг, как задержали в аэропорту Челябинска со статуэткой Южно-Уральской премии.
— Что это за контрабанда?
— Я лауреат премии, вот диплом, — залепетала, вцепившись в Дон Кихота.
— Поздравляю с победой над ветряными мельницами! — пошутил досмотрщик.
Я задумалась о том, что ветряные мельницы писателя — время. И оно неисчерпаемо, а значит — непобедимо, пока мы живы.
А после 2022 года этот день для меня тесно связан с мимозой: «Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы».
Впервые в качестве поздравления и поддержки онемевшим коллегам составила коллаж: желтый букет на голубом фоне моего блокнота с крылатым единорогом. Для тех, кто несмотря ни на что не утратил любовь к русскому языку. Кто-то сегодня из Киева или Бердичева публикует рассказы в журналах «Волга» или «Москва», а кто-то стал членом Союза писателей Санкт-Петербурга.
4
Познакомилась с новым персонажем моей Касабланки. Хранитель пляжа «Кит».
— Это я обустраиваю вам природные скамьи из камней у стены. Камни нагреваются на солнце — и сидеть на них очень приятно. Правда, мальчишки вечно утаскивают их в море. Но каждый раз я качу камни обратно. А вот этому камню, с черной кварцевой поверхностью, уже двадцать лет, он лучше всех нагревается, мой любимый…
Вспоминаю «Миф о Сизифе» Альбера Камю:
«…Рано или поздно наступает время, когда нужно выбирать между созерцанием и действием. Это и называется: стать человеком…
…В этом мире нет смысла, и тот, кто узнает это, обретает свободу. Все завершается признанием глубочайшей бесполезности индивидуальной жизни. Но именно это признание придает легкость, с какой они осуществляют свое творчество, поскольку принятие абсурдности жизни позволяет полностью в нее погрузиться.
…Абсурдный человек должен быть творческой личностью. Только творчество, выражая подлинную свободу, может преодолеть абсурд. Работать и творить «ни для чего», лепить из глины, знать, что у творчества нет будущего, что твое произведение рано или поздно будет разрушено, и считать в глубине души, что все это не менее важно, чем строительство на века».
Благодарю своего пляжного Сизифа за то, что напомнил, как свободно пишется, когда для себя, как радостно творить просто так, ради процесса. Joy as an act of resistance: выжить и быть счастливым — это уже протест против забвения и смерти…
Я вдруг понимаю, что книгу пишут не в будущее, а в прошлое, где все уже свершилось и ничего не изменишь. Не потомкам, а тому, кто еще способен понять и простить. Писатель будто оцифровывает свое время в словах, кусок своей маленькой вселенной. Да, книга оживает, когда ее читают. Непрочитанное как бы и не написано. Но главная тайна все-таки в самом потенциале воскрешения.
Задумалась о том, что писательство вовсе не дар, а метод самовыражения. Дар — это то, чем делишься: например, богатое воображение и фантазийные миры, или интуиция и умение предвидеть будущее, или эмпатия и способность вызывать сострадание, или наблюдательность — когда видишь то, что от других ускользает.
Нельзя привязывать свою идентичность, суть и душу только к слову. Писатель — деятель, но художник внутри него — создатель, а значит, идея сама выберет форму воплощения: истории можно рассказывать и в фотографиях, песнях или картинах.
«Основная задача художника — сделать так, чтобы люди научились хотя бы немного радоваться жизни. А когда меня спросят, какие художники справились с этой задачей, я отвечаю The Beatles».
Поставила себе строчки песни «I know it’s true, it’s all because of you…» на будильник.
5
Через год мои родители отпразднуют золотую свадьбу. А встретились совершенно случайно: мама после Университета выбрала большой город на реке, а папа распределение попросту проспал, хоть и мечтал о Дальнем Востоке и океане.
«Случайных встреч не бывает», — считает муж: к нему на первое свидание я примчалась вовсе не на «договоренную» Боровицкую (станция метро близ Арбата), а на знакомую Баррикадную (с Патриарших для меня началась Москва), и он об этом каким-то непостижимым образом догадался…
А потом в романе «Фигуры памяти» я намечтала нам всем дом у озера. И с тех пор, как родители решились на родовое гнездо, мама растит в саду белые лилии. Цветы закрываются в полночь, но под куполом звезд меня еще долго окутывает их нежный незримый, но непреходящий аромат. Аромат счастья бытия.
Я часто падала в жизни, и мама, сокрушаясь, твердила: «Ох, неправильно мы тебя воспитывали, надо было меньше свободы давать».
Но я буду бесконечно благодарна им за то, что родительская опека в моей жизни была как аромат лилий в ночи: обволакивает со всех сторон, но легко и неуловимо, будто из лучшего из миров, где никто не предсказывает, но ничто не случайно.
«Выбирай свой путь, а мы всегда рядом, поддержим, поможем», — говорили родители.
Наверное, так и нужно растить свободного человека.
6
Семьи у моря объединяются вокруг двух разных дел и пределов: разрушение и созидание.
Первые с какой-то ожесточенностью швыряют камни в волну, соревнуясь друг с другом, у кого больше взрыв брызг или дальше по воде пропрыгал камень.
Обижаются, спорят, порой дерутся. А я слышу стон моря как женщины, побиваемой камнями на площади вечности. Только представьте: тысячи рук день за днем, год за годом… Море плачет и вьется у ног, моля о пощаде.
Но есть и другие. Они сосредоточенно строят замки на песке. Или крепости из камней. Голова к голове склоняется, сплетение рук, нежность и смех. И мимолетный поцелуй — как прощение, если вдруг эта лестница в небо из камней вдруг рухнет…
Так и в жизни сбывается: соревнование и агрессия — разрушают, сплоченность — создает. И только созерцание всегда протекает в одиночестве.
Оглядываюсь по сторонам: нашего Сизифа нигде не видно. Пока не все его каменные скамьи разрушили или зашвырнули в море. Присаживаюсь на черный кварцитовый камень у стены — погреться: ветер по-прежнему ледяной.
Наверное, он почувствует, когда разрушители победят. И вернется.
7
Набережная и подземные переходы утопают в разноцветных облаках роз, тюльпанов, мимозы. Реки ароматов текут вверх по улицам. А наряды женщин слились в один — самый модный цвет сезона — фуксию.
Не хочу даже вспоминать офисные соревнования женщин за внимание коллег и конкурсы нарядов. 7 марта сбылось для меня лишь однажды по-настоящему.
2009-й год: отпросилась с работы, сказавшись больной, дописать последнюю главу романа «Белый город».
«Такой праздник пропустишь!» — пожалел начальник.
Но я поминутно помню этот самый счастливый день своей жизни: солнце падает из окна наискосок — и впереди долгие часы, успею дописать свой первый роман. Должна успеть к вечеру — последняя глава, тридцать страниц за раз…
Подобный рекорд никогда больше не повторится, а тогда я прилегла как спасшийся из моря на берегу у порога комнаты — уже в сумерках…
Писать роман — Эверест складывать, как пирамиду, из мелких камешков. Жить на семи ветрах эмоций, бережно собирать дождевую воду фантазии, а иногда и водопад приходится перекрывать, чтобы потом процедить ее, мутную, очистить и наполнить кувшины, которые потащу вперед и вверх — в гору на плечах. Чем выше поднимаюсь, тем дальше от земли. Точка в финале — вершина. И голова кружится от высоты! Мир сверху кажется таким игрушечным. И он весь — мой!
Помню, финал романа у меня был связан с Большим каменным мостом, неудивительно: за ним — Александровский сад и Китай-город, московский белый город. Трудно описать это чувство словами, как будто перестаешь существовать, или существуешь везде и сразу, словно летишь над крышами и мостами Москвы. Именно ради этих двух-трех минут головокружительного полета и стоит жить и писать. Это самое яркое из всех чувств, которые я когда-либо испытывала. Никакое другое с ним не сравнится. А писатель, наверное, и есть мост между внутренним и внешним, мистическим и реальным миром, между прошлым и будущим, его книга — шаг в бесконечность.
8
Когда спрашивают, как меня понять, советую прочитать книгу «Своя комната» Вирджинии Вульф. Но муж открыл в себе дар волшебника: все подаренные им цветы прорастают, пускают свежие побеги, выстреливают новыми бутончиками. Пугаюсь, пересчитываю бутоны — и слышу успокаивающий голос бабушки: «В букетах на чёт-нечет не пересчитывают!»
На утренней прогулке с таксом замечаем, что возле дома на теплом пригорке распустились первые бутоны магнолии Суланжа. Цвета самого нежного рассвета. Как подарок природы на 8 марта…
А еще в этот день в 2017 году на Мальте рухнула арка Одиссея. Azur Window или Лазурное окно. Если смотреть сквозь окно в море, сбывается самое заветное. Я однажды под ней проплыла ради мечты, как корабль Одиссея в фильме Андрона Кончаловского.
Подводная пещера — как каменный храм, громада свода давит сверху — ощущение ничтожности до почти полного исчезновения. Водоворот, затягивающий в себя. Рук и ног не хватает бороться. Рокот морского дыхания и триумф оглушают. Я сделала это! Azur Window — сакральная церковь природы. Здесь не молишься, а силами меряешься кто кого по обрядам язычников. Если победишь — место наделит своей силой. Подумалось, что человек — самое безрассудное существо на планете, единственный, кто способен умереть ради абстрактной мечты, идеи. Но тогда я поняла безрассудство подвига, поняла тех, кто покоряет Эверест. Если посвящаешь себя, свою жизнь чему-либо (писатель ты, художник, архитектор, предприниматель…), то в трудные моменты, когда одна, можешь закрыть глаза, вспомнить свой свод/глубину/вершину и сказать себе: тогда не отступила — и сейчас рука не дрогнет. Если делаешь что-то всерьез, придется покорять вершины и нырять на самое дно, даже если все камни потом будут брошены в твою жизнь. Azur Window — моя Триумфальная арка. Желание я так и не загадала: не до того, когда пытаешься преодолеть столь мощную стихию и выплыть, вернуться на берег, в жизнь.
А в 2017-м году падения арки Одиссея в море я только-только открыла свое маленькое агентство. И почувствовала себя дома.
В найме проживаешь чужую жизнь, обменивая свое время на деньги.
Собственное дело позволяет ощутить течение времени, потому что каждый миг становится важен. Ты сама выбираешь, чем занять свои минуты, часы, дни. И это потрясающее чувство свободы!
Azur Window, пишут СМИ, восстановили искусственно, но вряд ли теперь это чудо природы исполняет желания. Да и стоило ли восстанавливать? Природа сама решает, сколько ей жить и когда умирать. Иногда нужно уметь гасить путеводные звезды прошлого — и прощаться. Меня больше не тянет за границу, хочу жить по проложенному счастливому маршруту возвращений.
9
Тропа здоровья из Сочи в Мацесту — почти пять километров, а точнее 4565 м. Мы открыли ее в самую счастливую и жаркую зиму года Дракона.
Тропа пролегает вдоль побережья мимо санаториев у моря. Минуем Radisson SAS, где провели медовый месяц длиной в неделю, ровно настолько нас выпустили тогда из офисов. Что там успеть: три дня у моря, три дня в горах… Тогда тропы еще не существовало, а сейчас близ Radisson — крутые ступеньки вверх, а после — скамья для отдыха.
— Она прямо в дерево упирается! Удобно: сел — и закинул ноги на ствол, чтобы перевести дыхание.
— Оптимист, — усмехается муж. — Нет, это скамья отчаяния, головой в дерево биться, смотри, на уровне лба дупло уже.
— Скамья для тех, кто не хочет уезжать и не может остаться…
После я шаг за шагом уношусь в свой первый самостоятельный 2017-й год — и благодарю себя за то, что решилась пройти этот путь. Свое дело — это и правда великое возвращение к самой себе. Навсегда.
А мой личный рекорд — 46 километров пешком в день (почти в 2 раза!). В 2017 году уехала из Сорренто в Амальфи на автобусе, побродила по сказочному городку, а потом пропустила последний рейс, потому что писала стихи в кафе неподалеку от автобусной остановки.
Путь домой: закат над морем, белоснежные виллы, как средневековые замки на скалах вдоль дороги, звезды над головой… Вдоль моря можно идти сколь угодно долго, не испытывая усталости. Наверное, что-то целительное разлито в воздухе, не зря же мы все когда-то вышли из моря. А цикл стихов, написанный в то время, так и назывался: Ritorno или Возвращение.
10
День рождения папы. Взглянув на браслет-талисман из бисера цветных пожеланий на новый год читателями, вспомнила, как вышивали с ним вдвоем нитками мулине всех цветов радуги. «Не мучайте ребенка, ей же побегать у моря хочется!» — восклицали тетушки на пляже. А мне хотелось именно этого медитативного процесса — сплетения, складывания пазлов, погружения и какой-то внутренней тишины, какой папа наградил меня с детства. Мама нашу медитацию называет «прострация». Смеюсь, и чувствую, как пространство внутри растет, расширяется, заполняется чистым воздухом и радостью детства.
Часто вспоминаю, как папа пек мне в детстве оладушки. Я болела — и прогуливала садик. Он писал диссертацию и сидел со мной на больничном.
«Какая умница, все съела!» — всякий раз восклицал он, глядя в мою пустую тарелку. И убегал на кухню печь еще. А я вставала на кровати, дотягивалась до полки, брала ближайшую книгу — и рассовывала оладьи между страницами. До сих пор не понимаю, чего больше жаль: испорченной домашней библиотеки или тех невероятно вкусных почти воздушных оладушек.
Всякий раз поздравляя его с днем рождения, испытываю даже не угрызения совести, а то самое чувство — «щемит сердце».
Однажды пожаловалась ему, что много читаю, но как-то хаотично. Если впечатливший писатель упоминает свои любимые книги, то я откладываю собственный список чтения и читаю то, что прочитал он.
— Так и надо, — сказал папа, — так читают ученые, все люди, кого я знаю, из мира науки.
Он убедил меня в существовании метода чтения «древо мудрости». Каждый автор растет из и ссылается на других авторов — и так до бесконечности, до самых первых песен у костра. И это не хаотичное чтение, а поиск истины, уже заданный корнями твоей души.
11
Прохладное солнечное утро на море — и снова ощущение, что впереди весь день, как в детстве…
В детстве категориями «вся жизнь» не мыслишь, живешь день за днем. Когда удалось вернуть свою жизнь себе, тоже живу день за днем. Но протекают они быстрее, будто скользят сквозь меня, как облака с гор сквозь город к побережью. Сегодня экватор нашей маленькой жизни у моря между снегом и летом. Теперь дни полетят еще быстрее. Согласно исследованиям, к середине жизни, с годами и накопленным прошлым, время начинает неумолимо ускоряться. Если вам три года, то год жизни — это ее треть, а как замедлить год, если он уже 1/47-я?
Я смотрю за горизонт и думаю об «Astoria Grande» у берегов Пифагора. Согласно его теореме, видимый горизонт можно рассчитать — и он неизменен: на открытой равнинной местности для человека среднего роста радиус области, охваченной видимым горизонтом, составляет примерно пять километров. Если я больше не расту, то как замедлить время?
Пишут, новизна и неопределенность, ожидание и неприятности растягивают дни, но я не хочу ничего менять в своем сегодня, как и страдать от синдрома отложенной жизни. Может, поэтому я и пишу: записанное как бы проживается заново?
Книга года учит меня главному: если сразу не получается записать, всегда можно вернуться во вчерашний день — и переписать заново… А если наша жизнь — это память, и она избирательна, значит, любую несчастливую историю можно переписать в историю побед, которых не бывает без поражений, мол, «пусть все твои черные полосы станут взлетными!»
«Нет, я больше не редактирую свои тексты. Если все время переписывать прошлое, некогда будет писать будущее», — из переписки о романе «Белый город».
12
Сворачиваем в прошлое. У Беса кончились хрустики — собачье лакомство. Из лавки на Грибоедова тянет вверх, к перекрестку на Учительскую, нашу первую улицу Сочи. По ней в тревожном 2022-м спускались к морю с Лысой горы в нашу первую заветную зиму…
Солнце струится сквозь гроздья винограда и белые колонны пансионата «Москва» — и вот уже та самая «калитка со львом», дом номер 27…
…В 2022 году Учительская лежала в руинах. Дороги перед началом курортного сезона перекладывали, дорожные рабочие карабкались от моря в горы. Пансионат «Москва» — на вид старинный замок в окружении пальм с уходящей в поднебесье лестницей и колоннадой — со всех сторон бережно укрыли мешками с песком, чтобы уберечь мраморные колонны истории от обрушений, пока бурами вскрывают и перекладывают асфальт.
Всякий раз, проходя мимо, я видела Киевские памятники с фотографий первых дней… и Булгаковский музей, где в одной из комнат Лариосик отдыхал душой за кремовыми шторами…
— Buongiorno! А вы всё гуляете, — насмешливо укоряет нас черноглазый рабочий, а голова — в белых перьях облаков лазурного неба с картин эпохи Возрождения… Идеальная фотография. И сиюминутная мысль о том, что слово «привет» в теперь уже международном городе Олимпиады можно выучить и на итальянском, и на всех языках мира внезапно срывается в пропасть чувства вины: где-то кто-то уже погиб, а мы идем к морю, каждый день — как на работу, потому что больше не знаем, куда идти, а идти надо, иначе можно сойти с ума…
Каждый день мы становимся ближе и выше. И шутки над нами с рыжим: «Чтоб я так жил!», пока переносила на руках коротколапого через очередной ров, казалось, не кончатся.
Но вот она — плитка ровными квадратами: сангиновые дни у нас под ногами.
…В тот год после снегопадов и штормов в Сочи зацвели магнолии и вишни. Деревья словно облиты цветами. Можно захлебнуться и утонуть в ароматах цветения. Или заснуть посреди рабочего дня. Наш черноглазый строитель мирно похрапывает на парапете. Я поднимаю с тротуара его бейсболку и кладу на глаза, чтобы солнце не слепило во сне. Он улыбается, не просыпаясь. Dolce far niente, вспоминается мне итальянский перевод его улыбки. Блаженство спасет мир.
…2023-й год:
— При-в-е-е-т! — выскакивает, как тень, из-за поворота и сгребает в охапку нашу семью. И мы все четверо врастаем друг в друга на мгновение, как вечная криптомерия…
— Это же вы плитку на Учительской в прошлом году укладывали! — догадывается муж.
— А вы по ней сейчас идете, хорошо же уложили? Рад, что вернулись. Очень-очень рад.
И мы. В Сочи — легко: курорт, расслабленный город фланеров. Здесь все ходят по набережной туда-сюда, улыбаются, едят мидии и днями напролет смотрят на море. Единственные новости — из Сочи.Today: в горах Красной поляны выпал снег, на побережье ожидается похолодание, нет ничего печальнее снега на цветах магнолий… Безвременье.
Подхожу к тому самому парапету, обвожу пальцами невидимую улыбку. Интересно, встретим ли мы мастера наших дорог в этом году, или в нем проснулась жажда к перемене мест?
Dolce far niente, dolce far niente — шепчу заклинание солнечных мгновений, чтобы запечатлеть навсегда…
13
Белые цапли сменили место обитания. Теперь они рыбачат на реке Сочи, близ парка Ривьера.
Смотрю на них и вспоминаю место, где увидела их так близко в городской среде впервые. Шварцвальд, река Альб. Мой первый литературный фестиваль в Германии.
Фахверковые домики в окружении дымчатых гор. И нескончаемый дождь. И дорожки от рыжих фонарей дрожат на мокром асфальте улицы, скрывающейся за поворотом. Я оглядываюсь через плечо — и вдруг сквозь чужое лицо проступает полузабытая цыганская мечта. В смущенной улыбке угадывается знакомый привкус счастья. Новый роман рождается в одно мгновение: «ты научил меня свободе поколения бесконечности».
Тот, что напомнил героя романа, жил этажом выше, и время мы зачастую проводили на балконах, глядя на дождь. Иногда к нам прилетали белые цапли…
Писателю позволено перепроживать свое прошлое на страницах романов. Снова и снова. Пока есть силы помнить, пока способна писать. Сублимация — основа любого творчества.
На прощание подарила открытку-перевертыш с цаплей: горизонтально — птица сидела рядом в кресле, вертикально — заглядывала на мой балкон с верхнего этажа. А он позже прислал мне фото: открытка с цаплей стала закладкой между страниц моей книги «Проникновение».
14
Всякий закат после экватора моей жизни у моря ностальгический. Меня учат испытывать благодарность, но я ощущаю лишь острую тоску по уходящему дню. Не верю, что благодарность за жизнь сможет остановить смерть.
Впитываю в себя вид на окрестности с моей крыши-террасы Карлсона: в пролете фавел солнце стремится быть поглощенным морем, светлая башня из стекла парит над городом. Там точно живет Художник. Уровня Микеланджело. Пусть сотворит Новый мир — без утрат.
Многие мои друзья мечтали о собственных светлых студиях, но писали на кухнях, в чуланах, на коленке в парке.
Кадр из прошлого: запихиваюсь в вагон метро по дороге на работу ранним утром, перед глазами на сидении — полицейский, чересчур красивый для своей унылой униформы, набрасывает портреты пассажиров в блокнот, ловит мой взгляд и улыбкой предлагает сесть на его место. А сам протискивается к выходу: смена — двенадцать часов патрулировать улицы под моросящим ледяным дождем. А мечтает писать картины в художественной мастерской, полной солнечного света и воздуха…
«В тоннеле… токийская электричка… включает прожектор.
Я тоже, уезжая осенним днем в темный, полный обмана город,
должен включить в своем сердце яркий-яркий фонарик…»
А сегодня у меня есть солнечный шар — как Вселенский фонарь над изгибами крыш.
15
Субботний вечер. Сочинские девушки — густо накрашены, на тонких шпильках сворачивают на набережную. Вспоминаю себя: выросла в северном городке на берегу озера размером с море… И жизнь у нас тоже протекала на набережной. Большинство моих подруг вышли там замуж: ЗАГС был прямо на берегу с видом на синие волны.
С той лишь разницей, что парни нашей набережной были одни и те же, и потому мне с юных лет хотелось уехать куда подальше. А к сочинским девчонкам каждую неделю приезжают новые женихи на курорт…
— Дочь вышла замуж в Челябинск, — рассказывает Ирина, мой парикмахер, подрезаю у нее в салоне отросшие вихры после экватора у моря. — Прекрасная семья, любит ее… но ужасный климат! Мало того, что морозы под тридцать, так еще ядовитые испарения с химзаводов. Не знаю, что и делать. Внучку себе в Сочи отвоевала на зиму, там она вечно болеет…
Любовь зла. Так и вспомнила оды челябинских поэтов желтому туману и как таксист, узнав, что опаздываем на московский рейс, закатил глаза и его «в Москву!» прозвучало, как «в Рай!»
…Свою первую — взрослую любовь — я тоже встретила на набережной Сочи. В свой первый осенний отпуск, парня родом из Сургута.
От участи жены декабриста меня спасла мама. Помню, звонили из таксофона родителям, счастливые до невозможности, объявить о нашем решении…
— Приезжай домой за шубой, как ты в Сибирь поедешь в осеннем плащике? — возмутилась мама. — Сургут столь же далек от Сочи, как и от дома, невелик крюк, дома мы тебя оденем в дальний путь.
А дома меня ждало нераспечатанное письмо о заочном зачислении в Кембридж…
Но картину, которую я ему подарила перед расставанием, помню до сих пор: два силуэта, блуждающие за стеной тумана.
16
Ресторан в конце Вселенной называем мы наш пит-стоп на кофе с видом на Ривьеру. Маленький кафе-бокс на пару чашек эспрессо с ванильным сиропом. В феврале мы тут одни торчали у порога невидимого за туманом берега зла.
А сегодня — жара и уши закладывает от рева моторов. Этот проезд от Морпорта — байкерский, и все они сегодня празднуют весну.
Девчонка в шапочке с розовыми ушками кролика и ламбадой из колонок трехколесного скутера уже дважды объезжает толпу в косухах: «Полетим в закат?»
— Сочинские байкеры, — усмехается муж, — где вымораживающий heavy metal?
Я думаю о том, что музыка, как и запах, способна отправить нас в путешествие во времени. Мое детство было пронизано ламбадой. Странно, что юные персонажи выбирают то же самое. Может, поколение X и Зумеры похожи в переосмыслении мира? Мы бунтовали против всевозможных правил, а они, гедонисты, попросту забили на них.
— Я назову наше кафе Краепад, в честь Терри Пратчетта.
Не то, чтобы я фанат его Плоского мира и читала все его книги. Но талант создавать миры и отстаивать свой у забвения внушает уважение. Человек и есть память…
Я из тех людей, кто хочет продлить свои дни, необязательно физически (на моем веку медицина не шагнет так далеко, чтобы преодолеть запрограммированный предел в 120 лет или продлить среднюю статистику доживания до 90), я ищу способ растяжения восприятия. Время не линейно, и не циклично, оно — ощущение мгновений. Хочу найти алхимический способ проживать каждый день как маленькую вечность: когда для всех прошло несколько часов, а для тебя будто целый год сбылся или несколько лет…
…Наконец косуха решается поручить своего железного коня друзьям — и розовые ушки на трехколесном скутере мчат мрачного, но нестареющего рокера в закат.
17
Если читаете меня в самый промозглый и безнадежный день, я научу вас творить волшебство. В каждом городе есть аптека, на каждой аптеке горит яркий зеленый крест. Если долго (в течении минуты хотя бы) смотреть на фосфоресцирующие зеленые диоды, а потом резко развернуться на улицу — она будет цвета Волшебства. Все огни будут цвета заката. Так работает наше восприятие зрения. Впервые обнаружила этот эффект случайно, когда в снегопады и дожди февраля ждала мужа под аптекой, а теперь оторваться иногда не могу от этой радуги внезапного счастья.
18
Ветер уже напоён ароматами лавровишни. Сочи — берег лавровых, и цветут они — не надышаться!..
Шагаем по набережной, смотрю на фланеров у моря: они, как волны, сменяют друг друга. Счастливые и несчастливые. Кто-то нежится в январе будто в июле, а чей-то отпуск выпадает на снегопады, дожди и шторма. Гарантированное лето зимой достается тому, кто живет у моря в межсезонье и умеет ждать.
«Эти ясные синие дни,
созерцание и прозрения марта не для вас.
Они — награда для той,
кто сумела переплыть долгую вязкую зимнюю ночь,
ничего от себя в темноте не оставив,
и вернуться из мира теней,
и сохранить любовь».
Мои первые стихи в год надежды. Как я тогда боялась солнца! Но сила прячется в слабости, озарения настигают в тени, жить лучше в тайне. А лучшее решение — жить с миром наоборот: зима у моря, лето на севере.
В тот год я писала акварелью неумелые картины под великим названием «Времена возрождения». Двенадцать месяцев года в рисунках самых значимых деталей прожитых дней, и каждый был в цвете настроения месяца. Март был первой картиной, синего цвета. С тех пор я всегда смотрю в синеву моря или небес со знанием, которое постигла в те безбрежные дни. Красота вокруг нас возвращает нам целостность. Красота исцеляет. Помогает обрести мир в себе, а себя — в мире.
19
В свой первый 2000-й год в Сочи я жила на улице Роз. В центре города высилась главная на тот момент гостиница «Москва» (сейчас здание на реконструкции). От нее до улиц Морского порта и набережной ведет, наверное, и сейчас самый длинный подземный переход.
Сегодня там перегорела проводка, и вдоль всех стен по периметру горят свечи. Озаренный мистическим светом тоннель, переход от Москвы к морю. Мой Рубикон.
Как раньше я не поняла символизм своей судьбы? Я в Сочи не летала тогда, а ездила на поезде через Москву.
Переходный, обнуляющий всё и всех год, рубеж веков…
Сочи, как шекспировские Монтекки и Капулетти, делят между собой два клана.
Побережье принадлежит местным. Они курят «Золотую Яву» и ездят на черных «Волгах».
Дендрарием заведуют серьезные ребята с Дальнего Востока в ярких спортивных костюмах. Они предпочитают иномарки и стомиллиметровые сигареты «Вирджиния».
Я счастлива. Устроилась референтом в порт. Сбылась мечта жить у моря.
— И что вас забросило на наш скудный юг с ваших северов длинного рубля? — спросил меня на собеседовании будущий начальник.
— Море.
Он снял очки и уставился в синюю даль за окнами:
— Каждый день море-море… одно и то же море.
Тот же сплин преследовал и моих друзей. Люди у моря, они смотрели вдаль — и не видели ее бесконечности. Помню, объясняла им свое происхождение: Карелия, русская Скандинавия, северо-запад России. Они смотрели в мои раскосые глаза, на финские письмена в старом паспорте — и мечтательно произносили: «Корея». Так и не поверили, что я из России. Обещали: «Приедем к тебе в гости». Наверное, загадочная, далекая Корея манила их к себе, как меня море.
Человек вечно ищет что-то за горизонтом, кажется, только на другом берегу начнется новая счастливая жизнь.
А она плещется под ногами. Мелеет и испаряется…
Уже через пару месяцев я вернулась домой — пришлось вернуться: жизнь в курортном городе раза в три превышала мою зарплату, у местных был хоть сад-огород, а у меня — только съемная квартира с ценой проживания на повышение, чем ближе к сезону, тем невыносимее… В общем, после Университета я переехала жить и работать в Москву. А Сочи отстроился высотками и стал южной бизнес-столицей уже после Олимпиады и после меня.
Город мечты не получилось взять наскоком, путь был извилист. Москва многому меня научила: офис за офисом, как «мои тюрьмы — мои университеты», год за годом, навык за навыком приближали меня к свободе своего дела. Четвертый год зимуем у моря в Сочи, и город счастья уже родной…
Настоящая мечта непременно сбудется! Но позже и по-другому.
— Осторожнее! Смотри под ноги, — говорит в переходе свечей муж. — Здесь крутые ступеньки.
20
Море — дымчатый изумруд под пепельными облаками, похожими на крылья истлевшего ангела. Потемневшая от дождя галька. Мы одни сегодня на пляже. Лето последних дней превратило набережную в метро в час пик. Улыбаюсь мысли, что сегодня мне вернули февраль межсезонья и тишины, которого всегда чуточку не хватает.
— Вашей улыбкой можно тучи разгонять! — выпрыгивает на нас фотограф неожиданно, будто из-под земли. Ослепительный, как солнце, в куртке апельсинового цвета.
Что ж, в безлюдном, покинутом всеми мире будем светить друг другу.
21
День Поэзии на побережье пасмурный. А значит — без теней. Есть такое понятие — «художник-тень», когда ты по каким-то причинам не можешь реализовать свой талант, но и сферу творчества покинуть не в состоянии. Литература — это моя жизнь. Я пишу и читаю, и только посредством слова жива и воспринимаю жизнь…
Сажусь у стены на пляже Сизифа — штормовые волны подпирают, и взглядом ищу «Глаз Кита». Тщетно, конечно…
В солнечные дни января, когда гадала на воске, море подарило мне талисман судьбы. Гладкий камень, по форме напоминающий тело кита, с глубоким отверстием. Заглянула: там, внутри, ракушка и, если переворачивать камень, створка открывается-закрывается и будто моргает — живой глаз. Как такое чудо смогла сотворить природа?!
— Это ваш мячик? — прозвучало сквозь грохот волн.
…Мы встретились в 2022-м. Я сидела у стены и думала о том, что любая власть — как штормовая волна, которая несется прямо на тебя, неотвратимая абстрактная разрушительная сила, нет, ее не удержать ни голосом, ни руками, ни молитвой. Мы тогда впервые заняли его писательское место у стены. Обычно мы с таксом в мячик играем у самой воды, но пляж был во власти моря. В солнечные дни видела его краем глаза: всегда в черном, писал что-то в блокноте, как неудержимый. Я ему даже завидовала: в моем блокноте рисунки чаек уступали место начертанию отчаянных планов по спасению международных проектов, а опубликованных рецензий на чужие книги написано на трехтомник собраний сочинений какого-нибудь древнего классика… Но это же не свое! Чужие двадцатые не породили во мне ни строчки. А он пишет и пишет, с такой скоростью пишут только стихи…
— Спасибо, — говорю и забираю мячик. — Нам некуда сегодня было присесть, скоро уйдем.
— Наоборот, я хотел поговорить, мне так одиноко…
Его профиль на фоне моря чем-то напоминает Байрона на черно-белых портретах.
…С тех пор так или иначе каждый год встречаемся — и по очереди кидаем таксу мячик в волну:
— Как думаете, когда наступит мир?
— Мир амбивалентен и стремится к энтропии. Саморазрушение — наше все.
— Легче пережить отчаяние, чем надежду…
И только Бес из года в год радостно прыгает и лает «еще-еще!» — и отважно несется за своим мячиком в штормовую волну, как маленький вечный двигатель.
«Глаз Кита» я забыла на январском пляже. А после стольких штормов он уже давно на дне моря. Вывод: никогда не отвлекайтесь от красоты, даже на разговоры о смысле жизни.
22
Годовщина теракта в «Крокус Сити-Холл». И снова море цветов и свечи на плакатах…
Помню, Эвелина звонит — и плачет, не может остановиться, объяснить толком, что случилось. Она живет в Красногорске, через мост от трагедии. Я включаю телевизор: стрельба по людям на концерте, взрыв, пожар, больше сотни погибших, будет больше, завалы еще не разобраны, рухнула крыша…
Наутро в Сочи на каждом перекрестке вновь зажгутся свечи на черном фоне плакатов «Скорбим», возникнет гора плюшевых мишек и кукол у эстампа «Москва» на площади центрального вокзала.
Я снова оказываюсь в своем 2002-м. Теракт на Дубровке.
Помню, как покупала билет на «Норд-Ост», на вторник, 22 октября (в этот же день выйду замуж, два года спустя). В понедельник был выходной, а со среды билеты дороже. Помню, как в лужах ломался первый тонкий лед под каблуками, когда шла до метро, а над головой кружились еще осенние листья, как танцевала на льду под финальную песню, звучащую в мыслях, в темном переулке, где никто не увидит… — будто на грани сотни смертей после… И еще у них там был корабль, взлетающий в небо прямо со сцены, как в наше будущее…
— У тебя талант балансировать на краю, — говорит муж.
На слове «край» в памяти вечно теперь всплывает навязчивой рифмой девиз 2020-х: «мир никогда не будет прежним».
…Тоненький перезвон колокольчиков в свете заходящего солнца — и розовые облака миндаля. Помню, как стрижи и ласточки резали небо, как торт, на тысячи мелких кусочков и раскачивались на проводах, будто на качелях, натянутых над проулком горной деревушки, где облако в форме ангела простерло надо мной длань накануне некрологов нового десятилетия…
23
Каждые выходные мы идем вдоль гостиницы «Приморская». Сейчас там стройка мегаполиса, которому позавидует Moscow City.
— Если откроют границы, все полетят на Средиземное море, и эти гиганты разорятся…
— Давай не будем загадывать, кто куда полетит… В двадцатые это непредсказуемо.
На плакатах строительных загородок Приморского парка обещают сохранить хотя бы «привратный» облик с колоннами и стеклянным куполом, как мечтается, глядя на старые фото в сепии, размываемые дождем…
Никогда не забуду, как писала из красного холла под куполом: не было тогда wi-fi в номерах и мобильного интернета, выход в сеть заказывали на стойке гостиницы и рассаживались по кругу, как в кафе или ресторане. Невиданная сейчас роскошь быть ближе даже в своих мирах.
Я писала о море, а моя лента в Живом журнале была окрашена кровью. 2010-й, на Лубянке гремят взрывы терактов, и многие близкие пишут мне рассветное смс с просьбой ответить, что жива. Я работала у метро Лубянка и могла бы погибнуть в то самое утро по дороге на работу, но… проспала ответы на смс в Сочи. При смене руководства посчастливилось выпросить отпуск в марте — аж на три недели тишины у моря.
Таксист в аэропорту присел от тяжести моего первого дорожного ноутбука: поставила Word на старый игровой монстр мужа и увезла с собой, чтобы писать у моря…
— Ох, и ноутбук у вас! Вы — писатель?
— Даже не знаю.
— Значит, писатель. Только у писателей мысли такие тяжелые. Сюда много ваших приезжает творческий кризис морем излечивать. И все отвечают именно так. Я раньше художником был. Море писал маслом. Хотел стать вторым Айвазовским. А сейчас у меня свой таксопарк на пять машин. И знаете что, это гораздо полезнее всех этих споров со временем… А что вы пишете?
— Мистерию.
— Боюсь, роман у вас здесь уйдет далеко от первоначального замысла. Смотрите, какая погода солнечная!
Первое впечатление: синее-синее море и у самого берега — остов ржавого корабля. Странное сочетание, как горизонт событий…
24
Бесу моря не хватило, но увидев, как серьезно я втыкаю шнур телефона в ноутбук, вздохнул и тихонько улегся у ног. Понедельник — день тяжелый…
Стадии взросления собаки: сначала осознает, что еда не растет, не рождается в холодильнике, и за ней нужно идти в магазин. А потом — что в магазине нужно платить. Однажды показала ему, как расплачиваюсь за хрустики с телефона — и он все понял! Наверное, думает, что на охоту я хожу в иной мир по ту сторону экрана. Но как только постиг философию творчества еды, перестал мешать работать и заступил на должность директора по вдохновению.
Помню, как лихо писали с ним рецензии на книги в пандемию, в первый год его жизни. Пишу абзац, подбегает такс и тянет за носок, отрывая меня от стола и упорно подкатывая мое кресло на колесиках к двери. Я все это время повторяю вслух недописанные строчки, чтобы не вылетели из головы по дороге…
«Счастливые люди любят понедельники», — писала когда-то. В декабре моему маленькому агентству исполнится десять лет, надо бы отпраздновать. Подарю ему мягкую игрушку, как самому успешному сотруднику.
…Два часа ночи, тропическая тьма — влажная, дикая, ароматная — охватывает, овеивает со всех сторон. Силуэты исполинских деревьев. И пронзительные вопли павлинов. Мы близ Дендрария живем, а у павлинов — время весенних песен.
Представляю, что не на своей крыше-террасе Карлсона сижу, а на горе Мезозоя, слушая перекличку динозавров…
И от любимой работы, бывает, устаешь, если в две смены пахать, пусть и с перерывами на прогулки вдоль моря. И хочется в джунгли…
25
25 марта в России отмечается день рождения почтовой открытки, считается, что именно в этот день первая открытка появилась в 1872 году в нашей стране.
Мой первый авторский проект, объездивший со мной немало международных фестивалей и разлетевшийся посланиями по разным городам и странам назывался «Книга ветра: истории на почтовых открытках».
Фотографировала счастливые мгновения в путешествиях и придумывала под них маленькие притчи, истории, пожелания. А потом создала набор открыток, которые можно отправить по почте близкому дальнему.
Вместо эпиграфа: «Ветер снует повсюду, проникая в дома через открытые форточки, окна и двери. Подслушивает самые заветные мысли, волшебные сны, украдкой запоминает слова песен. И улетает прочь. А следующей ночью он уже нашептывает твои тайны кому-то другому. Так и случается, что очень часто два незнакомых человека на разных концах Земли вдруг думают об одном и том же. И каждый считает себя сочинителем».
Стоит выбрать из всех фотографий Сочи самый счастливый миг — и отправить его себе в будущее через приложение «Почты России». И тогда из почтового ящика в Москве достану не только счета-счета-счета, но и маленькое окошко в прошлое и прожитое здесь счастье.
Открытка самой себе — как связь времен.
26
Неожиданный ливень и шторм вдруг спасают вечер. Успела дописать статью и рецензию до ужина… А после — улеглась на диван с книжкой.
Волны будто в дом бьются. Дождь стучит по крыше. И так уютно читать в желтом свете лампы, когда вокруг тьма.
«Я словно молодею, когда читаю». Правда, читая книги, она воспринимала их как рассказы о прошлом, никогда — как мечты о будущем; она находила в них все то упущенное, что ей уже никогда не наверстать. Сама она давно уже выбросила из головы всякие мечты о будущем. Литература не научила ее впредь думать о себе, но показала ей, что время для этого уже упущено».
Многие люди читают действительно в прошлое (историческую прозу, дневники, мемуары, автофикшн) или о том, что у них никогда не сбудется. Но есть и те, кто читает в будущее: фантастику и книги по саморазвитию. Я читаю и то, и другое, но уже больше в прошлое.
Хотя: «фильмы и книги, если они принадлежат подлинному искусству, всегда приводят нас к трансцендентному. Категория времени растворяется. Книга обретает силу, когда на ее страницах возникают образы, которые можем видеть лишь мы одни, и раздаются звуки, каких нет на самом деле, но мы их слышим. И тогда реальное время перестает существовать».
Муж смотрит по телевизору какую-то передачу о театре: «Он попадал в нерв времени, так и хотелось разыграть по ролям то, что написал! Но писал он жизнь, и это невозможно было поставить на сцене».
— Все хотят писать жизнь, а не сочинять по чужим стандартам! — окатывает меня кипятком эмоций.
Задумываюсь о том, что роман вообще какая-то устаревшая гибридная форма перехода от Библии к живым дневникам и письмам. О повествовании в лицах: мое безродное настоящее «Я» (первое лицо в настоящем времени не имеет рода, как третье лицо в прошедшем). Есть еще честное третье лицо Сэлинджера в «Глассах» или «Дне» Майкла Каннингема, где автор не всевидящий Бог, а скрытая камера, то и дело встраиваемая в глаза героя. Мне не достичь их совершенства, я пишу от себя. И верю, что истории обыкновенных «маленьких людей» создают настоящую — подлинную — Историю.
27
Мартовский дождь спасает и от загорающих, возвращая нам тишину пляжа. Горизонт тонет в белесой дымке, и кажется, парусники парят в облаках. Эффект Фата-моргана.
В Сочи — международная регата, соревнуются 350 яхт из разных стран. Паруса: алые, желтые, зеленые, голубые, белые — даже черные (думала, у нас тут один Пират, а сейчас целая банда прибыла). Миражи исчезают один за другим. И на горизонте замирает одинокий синий парус — цвета моей печали. Писатель тоже отправляется в одиночное плавание…
Когда-то давно было иначе: ты любила рассказывать друзьям истории, сидя у костра под звездами. Сочинила сказку о творчестве, или об огне, воде и медных трубах. У костра было весело и шумно, огонь стал виден с большой дороги, и к нему начали подтягиваться самые разные путники. Пришли и те, кто залил твой костер водой. И тогда ты решилась переплыть море…
На другой берег под гром медных труб доберутся не все. И это точно не твоя история. Так что просто греби, день за днем…
28
Наверное, наши местные друзья на набережной считают нас с рыжим содержанцами. Днями гуляем вдвоем, а серьезный хозяин с бородой и трубкой во рту, за глаза прозванный Хемингуэем (он и правда похож на программный портрет Хема из книг «Прощай, оружие» и «Острова в океане»), появляется только по вечерам и в выходные. Хозяин у нас не сам на себя работает, а на удаленке, но скоро отпуск — в горы…
— А вы вполне тянете на содержанцев, — смеется моей догадке. — Бес холеный и самодовольный, как шоколадный лимузин, а ты, наоборот, со своим бараньим весом выглядишь на десять лет моложе меня.
— Морщины выдают. Лучи уже вокруг глаз.
— Очки солнечные носи, чтоб не щуриться на солнце.
В юности собирала коллекцию солнечных очков, как Элтон Джон, на каждый день и случай, а лет в тридцать вдруг перестала носить. Когда поняла, что цветные или затемняющие стекла крадут у меня красоту этого мира.
…Задумалась, как много вокруг историй, в которых на самом деле все иначе, чем кажется…
Купидон, рассказывают, был когда-то серьезным бизнесменом, а потом все бросил и теперь строит каменные сердца на пляже. Достаток от слова достаточно. А все, что по-настоящему делает тебя счастливее, можно получить бесплатно: море, солнце, цветы, любовь…
Может, поэтому из всех сочинских только фонтан Мюнхгаузена пересохший? Слишком многие напоили коней своей мечты?
29
Прозрачный солнечный золотой свет на ветвях нашего чудо-кедра. Любуюсь, пью кофе на крыше. И вдруг — свет меркнет. Солнечно, но темно, будто не день, а вечер. В ужасе ринулась в дом за очками — проверить зрение: как всегда, работала в ночь, не жалея глаз. Вспомнила цитату из рассказа Борхеса: «Старость — это не внезапная слепота, а медленное погружение в сумерки, так день превращается в ночь — незаметно».
Если лишиться красоты в глазах смотрящего…
На пороге окна прогудела напоминалка: «Солнечное затмение». Мы в Сочи его не увидим, но почувствуем.
День был странный, медленный, как фильм Антониони. Снова задумалась о явлениях, которые если не останавливают, то замедляют время: новые впечатления, ожидание чего-либо и страдания. Нет, продлевает dolce far niente — бытие в моменте.
Впрочем, «все проходит, как снег, боль или отпуск. Жаль, что и жизнь тоже. Не завершается, а проходит. Делал что-то, делал, не успел доделать — и уже шагаешь по дороге из желтого кирпича в Изумрудный город».
А что нужно сделать, чтобы остаться в конкретном часе конкретного дня в конкретном городе?.. Не приезжать каждый год в новый контекст, а перепроживать текущий момент вечно? Достижимо ли это, хотя бы в лимбе?
30
В Москве километровые очереди в посольство Японии: открылся сезон цветения сакуры. А мы идем в Дендрарий: там целое поле сакуры, чтобы охватить сад взглядом, нужно подняться на гору.
Но март в Сочи — это расцвет магнолий. Розовые и белые. Я их всех относила к Суланжа, потому что «голыми» цветут: сначала цветы и только потом листики. Моя белая любимица в конце Приморского парка расцветала раньше всех, в феврале, потом — снег, заморозки… Вечно жалела ее: опять поспешила, замерзла в одиночку, и теперь так хило цветет. А оказывается, она и не должна была пышным цветом, потому что не Суланжа вовсе. Прочла на табличке в Дендрарии: «Магнолия Кобус. Северная».
Недаром сразу почувствовала в ней родственную душу. Редкие белые цветы, почти прозрачные, как и моя жизнь в тайне.
Вспоминаются строчки из книги «Годы» Анни Эрно:
«Жить — это пить себя, не ощущая жажды… Истинно лишь то счастье, которое ощущается в самый момент проживания… Миру не хватает веры в непреходящую истину». И это — цветение, изменчивая и непреходящая красота. А магнолии — самые древние цветы, появились в эпоху, когда еще не существовало пчел, и потому опыляются жуками. Жуки в нашем влажном климате отлично справляются.
«У вас красивые мысли», — пишет первый читатель моей книги года.
31
Дождь и безлюдные набережные — как прощальный подарок. Мой прозрачный зонт не скрывает горизонт, и я вижу, как дождь тонкими серебристыми нитями соединяет небо и море. Может, поэтому в дождь возникает такая блаженная тишина — связь с небесами? Дождь дарит уединение.
Побродив по набережной, решаю заглянуть в арт-галерею в старом форте. И будто переступаю порог рассвета — так прекрасны картины. Не помню, когда еще видела в одном пространстве столько вдохновляющих идей и разных техник. Форт — идеальное место: где-то перегородки разделяют, а где-то картины художников занимают малый лофт, комнатку с окнами и нужным углом света. Одно пространство — единый стиль, тема. Даже лестница — особый ход: поднимаешься и погружаешься в серебряное утро, которое чувствуешь нутром, будто сама за стол с вазой белых цветов присела: и окна в самой работе и в размещении холста у окна создают ощущение присутствия в картине. Или вот: бабочки и морские раковины написаны широкими мазками, огранены тонким пером, картина маслом смотрится как витражи, сверкает и переливается под разными углами.
Есть пространство смыслов: вышивание на холсте Вселенной или отражения от гладких поверхностей (глянец стола, зеркало плиты…), в быту мы их не замечаем, а на картинах мир вокруг зеркалом-спутником, отражающим нас самих. Картины, возвращающие в детство — и картины о сокровенном: домик у моря на скале, где гнездятся ласточки с абрисом призрачного замка «Ласточкино гнездо». Близкая мне тема родового гнезда.
Все картины продаются. Дорого. Но будь у меня такие деньги, я бы купила все. Нет, будь у меня лишние деньги, я бы брала частные уроки у мастера живописи. Вдруг у меня бы тоже получилось? Необязательно становиться маститым художником, важно уметь дарить другим возможность выглянуть из твоего окна, увидеть мир твоими глазами.
Застываю перед еще одной картиной: я точно была там, помню этот двор, дом и свет из окна. Мистический собирательный образ, который помнят, наверное, все. Читаю название: «Вечер. Пора домой». Символично в последний день межсезонья…
Апрель
Бог — это перемены
1
День газлайтинга называю про себя первое апреля. В этот день празднуют корпоративный день рождения в офисе, где мне пытались внушить, что все творческие люди сумасшедшие. Что ж, в чем-то они правы: нужно выйти за пределы листа, как в той головоломке, чтобы соединить тремя линиями четыре точки. Чтобы взлететь, придется оторваться от земли.
О газлайтинге я узнала из книги о психологическом насилии, мой первый серьезный заказ. 1000 страниц терапии чужой боли с комментариями специалиста я должна была превратить в бестселлер. На гонорар и купила свой Paradise — окно в мир и свободу жить там, где хочу — в вечной весне.
Странно, я никогда не любила месяц своего рождения — ни до болезни, ни после. Месяц, который вмещает все времена года: осенние листья, не сорванные зимой ветром с деревьев, и бурные ручьи, лед на лужах синими ночами и жаркое солнце июля в полдень, снег на цветах сирени и первая гроза, и все это окутано нежно-зеленой дымкой, как предчувствие. Месяц перемен.
Аптека, что дарила нашим улицам цвет волшебства, называется «Апрель». И всякий раз, проходя мимо в феврале, думаю: как много у нас дней впереди! А сегодня — апрель…
На пляже — лето. Камнепад — и скамья Сизифа затонула в море, метрах в двух уже от берега искрит на солнце черный кварц под водой.
Это ж какой силой нужно обладать, чтобы зашвырнуть столь тяжелый камень в море! Мне одной на берег его не вытащить…
Исчезли расслабленные улыбки знакомых официантов на набережной. «Сезон близко!» — и морщинка тревоги пролегла меж бровей. И все торопятся, суетятся.
«Прости, малыш, никто не архитектор рая». Я могу заработать нам на зимовье у моря, но не в силах остановить или хотя бы задержать на пороге сезон.
2
Солнце в молоке, прохладный ветер — и (о, чудо!) пустой пляж. Саксофонист на набережной играет мелодию из кинофильма «Земля Санникова»: «Есть только миг между прошлым и будущим. Именно он называется жизнь».
Плюсы высокого сезона: живая музыка, все инструменты мира сливаются в единый гимн жизни. В феврале мы слушали одинокий голос флимбо, как небесные колокольчики, а сегодня: скрипка, джаз-бэнд, саксофонист…
Саксофон зачаровывает: я будто вижу, как звуковая волна струится и сияет в облаках. В 2022-м в этот день прилетели в Москву, в снегопад и сугробы. Никогда не забуду глаза собаки: ты куда меня привезла?! В первую зиму я сожалела, что не успела насладиться цветением вишни, а в этом году вишневые деревья отцвели ровно день в день.
Бес стоит у кромки воды и задумчиво вглядывается в морской горизонт. От красоты момента замирает сердце. Достаю телефон, фотографирую — и отправляю «открытку сбывшегося счастья» в будущее Москвы.
3
Мир меняется на глазах: никто не курит и не хохочет в голос, как в пустоте, не машет друг другу издалека, узнавая своих. На пляже вглядываются не в морскую даль, а в экран смартфона: отпуск всего неделя, а дальше долги ипотек и кредитов.
По сравнению с зимними, сезонные люди агрессивны. С напряженными лицами таскают коляски. Постоянно ругаются и отвешивают детям подзатыльники, дети ревут.
На самом деле они злятся, потому что несчастны: пропаганда пользы для общества не дает им понимания личной значимости, личного смысла бытия и места в мире.
«Нет ничего более морального, чем быть бесполезным», — писал Альбер Камю. Смысл жизни в том, чтобы просто быть. Счастливым — здесь и сейчас. Ведь никто так и не пообещал нам будущего, не гарантирует даже права на жизнь.
4
«Россияне должны мучиться и терпеть. Если у человека все хорошо, то Бог забыл о нем», — вещает с телеэкрана протоирей РПЦ.
У меня сразу падает настроение… Он, как тот монах, что переписывал древние тексты и перепутал celebrate (празднуй, радуйся) c целибатом (сelibate).
Сидя на любимой скамье в Приморском парке, еще думаю об этом.
— Можно с вами пообщаться? — подсаживается ко мне седовласый старик с тростью.
Никогда не отказываю людям преклонного возраста, а вдруг их больше некому выслушать?
— Какая красота вокруг, но никто не верит в Бога. Говорят, Большой взрыв создал Вселенную. Но если гору взорвать, камни сами собой не сложатся в замок, нужен ваятель. Совершенство не возникнет из хаоса само по себе, путем естественного отбора. Вы верите в это?
— Скорее, как Эйнштейн, уже знаю. Десять лет назад исцелить меня могло только чудо. И было явлено. Я живу.
— Да. Каждая маленькая жизнь — неповторимая нота в великом танце мира. И потому надо радоваться и благодарить за то, что дано. А люди всё ворчат, сетуют на жизнь, это несправедливо по отношению к Творцу.
Воюют, убивают друг друга, мы вот с вами в очередную эпоху крестовых походов живем, и конца края человеческой неблагодарности Ему не видно. А наша обязанность Богу за мир — быть счастливыми в нем. Вы счастливы?
— Сейчас — да. И каждый миг испытываю благодарность за то, что жива. За то, что на столе свежие цветы и фрукты, которые дарит муж, за то, что вижу море…
— Оно у вас в глазах плещется! Поэтому и подошел, очень открытое лицо у вас, светлое.
Я хотела выслушать старика, но впервые исповедуюсь сама… Как приняла крещение — осознанно, сама пошла в церковь в шестнадцать лет: первая в жизни травля, между всё принимающим детством и юностью, не прощающей ничего, с нечеловеческой какой-то жестокостью… Друзья родителей рассказывали о своем крещении за ужином, а меня всегда пускали посидеть со взрослыми на равных.
Иконка святой Маргариты и экскурсия от старушки по церкви Зареки: вот икона Божьей матери, а вот Николай чудотворец, покровитель тех, кто в море. Слезы и радость исповеди: я редко кому о себе что-то личное рассказываю. Все хотят знать, как у меня дела, но никто не спросит, а что я чувствую…
— Своя тропа к Богу — самая верная. Мой вам совет: не выбирайте церковь, выбирайте Бога.
Внезапно вспоминаю подругу, уехавшую в Германию еще в девяностые: она генетик по образованию, и там была лаборатория для ее исследований. Живет в маленьком городке, и вот уже много лет, православная, причащается в католической местной церкви, где ее не только принимают, но и не требуют перейти в католичество.
— Помните, если двое в поле, то и я рядом третьим? Бог сотворил совершенный мир — и потому наделил нас свободой воли: выбирать между страданием и радостью бытия, между красотой и ненавистью.
На выходе из Приморского парка замечаю, что зацвела Бешорнерия. Раньше наблюдала за растением, думала, новые листья выпускает. А это — цветы! Крылатые алые ангелы.
Бешорнерия — семейства агавовых. Сама агава раз в сто лет цветет, а Бешорнерия первые цветы выпускает через 5—10 лет жизни, но потом цветет каждый год. Благословил меня Приморский парк на четвертой весне.
5
5 апреля 2020 года забрали из таксопитомника домой малыша. Обстоятельно обнюхал меня в машине (муж накануне нажарил мяса), блаженно вздохнул и по-собачьи заулыбался. С тех пор учит меня главной заповеди — радости бытия.
Росли в пандемию: спецпропуска, прогулки на сто метров от дома, Москва, будто приснившийся город-призрак, а Средиземноморье — как далекая галактика. И всю весну наблюдаю, как расширяются границы мира щенка: выползли из темной коробки и побежали исследовать большой яркий и шумный дом, скоро можно будет ступить на зеленую травку во дворе, а сколько вокруг таинственных запахов! Детство тем и прекрасно: каждый день открытие. Смотрю на него и вспоминаю, что и творчество тоже способно расширять границы восприятия мира. В ту весну много пишу, в стол, в дневник, но пишу…
Открыли парки в Москве — и люди кинулись играть в футбол, волейбол, баскетбол… на площадках. А у Беса появилась Мечта. Настоящую мечту легко отличить от чужой, навязанной: это полет и трепет, будто все твое существо устремилось вслед за мячом. Помню, как создавала агентство: вскакивала в полшестого утра без будильника с мыслью «еще сайт не готов, а уже пришли первые клиенты!», как красила акварелью алые паруса, как танцевала под декабрьским дождем… незабываемые ощущения полноты бытия.
А Бесу нужен Мяч. И не маленький для щенков из PetShop, чтобы в пасть влезал — так частенько Вселенная поступала со мной: давала ровно по размеру, чем обрекала на разочарование не только в мечтах, но и в себе.
Неплохо было бы сперва подстричь когти, а Мяч отдать в утешение. Но и это тоже я испытала на своей шкуре — и избавила малыша от тупой установки: мечту надо выстрадать. Поэтому когти мы так и не подстригли, стачивали об асфальт игровых площадок.
Мяч купили в спортивном магазине — футбольный. Придя домой, сразу хотела вручить, но… наткнулась в прихожей на описанный тапочек. Переждала по методу Вселенной: таксеныш еще решит, что будет получать всякий раз по мячу за свои непотребства, так никаких тапочек не напасешься. Мяч спрятала до вечера, в парке он снова понесся к площадке волейболистов, а я ощутила укор совести, может, лучше сразу было отдать?
После прогулки началось: помой овощи, накорми голодных ужином… — не до мяча. Совсем уже поздно спохватилась — и изобразила ровно то, что он в парке видит: стукнула мячиком в пол. Но на маленькой кухне мяч отскочил с грохотом от пола, ударился в стену, столкнулся с Бесом. Тот, бедный, взвыл и спрятался под диван…
Сидели потом вдвоем у ночного окна. И расстроенная «вселенная» утешала своего подопечного: «И фиг с ней, с Мечтой, боишься — выбросим, у нас и без мяча полно радостей в жизни: плюшевый заяц, одуваны в парке, хрустики…»
Мяч положили на «мусорное» место под дверью, чтобы не забыть выбросить, и пошли спать. Утром, вернувшись с прогулки, застали мужа, катающего мяч по прихожей в одиночестве. И началось… «Бес, ты что Марадоной был в прошлой жизни?»
Малыш теперь заправский футболист, однажды даже баскетбольный — недостижимых для него размеров — мяч угнать умудрился с игровой площадки, чем привел всех в восторг: «Такса, подавай!»
…Когда-то записала эту историю затем, чтобы помнить, как трудно на самом деле Вселенной исполнять наши мечты: вечно что-нибудь насущное да мешает. Но какой бы великой мечта ни была, до нее всегда можно дотянуться, если она действительно твоя.
Теперь шутим в семье: в мире столько круглого, всегда повод для радости найдется. Мячики, воздушные шарики. Однажды Бес накинулся аж на сковороду в магазине: блестящая и круглая, по размеру превосходит все мячики-шарики…
Интересно, существует ли измеритель восторга?
Засыпая вдвоем, обволакиваю-окружаю собой, как в позе зародыша, и шепчу в нежное плюшевое ушко: «Ты засыпаешь на Земле — самом огромном шаре в своей жизни, и пусть он летит в необъятной ледяной пустоте космоса, но ты даже представить себе не можешь размеры этого шара».
«Как бы все ни повернулось в ее жизни, она хотела, чтобы в ней была собака».
6
Человек, который тебя прочитал и для которого ты и сама играешь роль Музы — это… как Данте и Беатриче. Брак, заключенный на небесах.
«Я смотрю на облака и за ними вижу тебя, хотя я даже не знаю, как ты выглядишь. Спасибо за дар видеть небо в акварели, спасибо за дар придумать тебя».
Чувствую себя Патти Смит, писавшей Роберту: «У моря, где Бог разлит везде, я увижу небо, нарисованное тобой. Рафаэлевские облака цвета раненой розы. Я научилась смотреть на мир сквозь тебя»…
Цитата из книжного шкафа — как открытка из мирных десятых, дополненная уже в Москве. Ты тоже многому меня научил.
Когда-то давно, аж пятнадцать лет назад, целая жизнь… советовал мне в Живом журнале: «Люди без свойств, как избитые идеи, все одинаковы, неразличимы, плоски…, но наряди их в нелепые рюши, нанизь на палец фамильное кольцо — серебро с бирюзой, вонзи в волосы черепаховый гребень — и они обретут суть, а значит, и время. Все эти пыльные кремовые занавески на окнах, подгнившие вишни на столе, кляксы в тетрадке… и делают их живыми, помещают в нутро времени, в историю».
Так просто — и невероятно красиво. Смотри во все глаза — но не пиши, а записывай жизнь. Родной язык определяет сознание: то, как мы видим мир вокруг. Поэтому и дилемму «уехать нельзя остаться» я не решала, а училась справляться с действительностью день за днем.
Сегодня — 6 апреля, твой день рождения. В 2009-м мы праздновали его в Ялте, тогда еще украинской. На прощание подарил мне букет лаванды — символ Крыма. Сухостой — не цветы, лишь остановленное время цветения, замерший навсегда образ. Словно в букетах уже тогда продавали воспоминания о несбывшейся жизни. Из твоей открытки «счастливы мы только на бумаге» и веточки лаванды сделала коллаж, он и сейчас висит над рабочим столом.
«Я тебя никогда не увижу, я всегда буду видеть тебя».
7
Сегодня встретила человека будущего. Поколение альфа, пишут СМИ, первые дети мира технологий: родились и росли в мире изоляции, но именно они способны невидимой нитью объединить наши миры, разорванные на части. В современных романах их называют Мирайдзин. Дети, что отстаивают правду свободы человечества вопреки «прав и свобод» разногласий его рас, национальностей, идеологий, меньшинств…
Нарратив разворачивается у кромки воды. Бес закапывал секретики, я смотрела на облака. На пляж пришла семья, сели рядом: тут же погрузились в смартфоны, но один из — самый младший — воспользовавшись моментом, отправился на поиск булыжников. С тоской думаю: сейчас начнет убивать море!..
А он носит и носит тяжелые камни, складывает рядом на берегу. Тем временем море все ближе и ближе, прилив, нас уже захлестывает волной. И тут светловолосый мальчуган начинает… строить. Дамбу и волнорезы на берегу, два ряда укреплений, которые задерживают волны. Я так увлекаюсь, наблюдая за ним, что незаметно мы остаемся на построенном им острове втроем: мальчик, я и моя собака. Остальную часть пляжа захватывает море. Его семья давно вжалась в стену, механически отодвигаясь от прилива, не замечая волн, не отрываясь от экранов телефонов, в привычном, наверное, ожидании юного архитектора.
«Никто не остров,
цельный в себе;
каждый — лишь камешек материка,
тверди частица;
…ибо — внедрен в человечество»…
— всплывают в памяти строчки Джона Донна.
Вспоминаю: «любая власть — как штормовая волна, которая несется прямо на тебя, неотвратимая абстрактная разрушительная сила». И мальчик становится воплощением идеи о вечном ваятеле вопреки хаосу: и стихии, и воле людей. Воле, к нему непричастной, но той, которую он в состоянии изменить. Пусть на полчаса-час, но и этого бывает достаточно, чтобы уверовать в будущее. Я верю в поколение бесконечности.
8
«Я из США, хочу издать в России свои мемуары, можете помочь?» — читаю письмо по электронной почте.
Могу. В агентстве я постоянно работаю с рукописями русских эмигрантов. Кто-то уехал в девяностые — за карьерой или замуж. Кто-то бежит сейчас…
Зачастую эмигрантская проза там невостребована: немногим интересно читать о покорении чужаками знакомых с детства улиц и площадей. Зато здесь она воспринимается историей успеха.
В «бушующем» мире эмигранты создают свои острова: авторы из штатов пишут о русской диаспоре, но Америка и есть страна эмигрантов, сложнее тем, кто внутри Германии или Франции создает «русский мир» и ходит друг к другу в гости, или на Кипре открывает сеть магазинов, где продают борщи и селедку под шубой… Это как сон внутри сна. Русская матрешка. Эмиграция запечатана в границах языка, восприятия мира — эмпатии и понимания. Там даже жесты и взгляды — иначе. А слова уж точно, как далекие волны, обречены возвращаться к родным берегам.
Пишу ответ и внезапно вспоминаю опыт работы в редколлегии немецкого издательства и литературного журнала «Зарубежные задворки». Еще в 2012-м главред, Евгения Жмурко, писала мне: «У писателя должна быть гражданская позиция!» Но мне и сейчас кажется, что литература — это искусство, а значит, отражает общечеловеческие ценности, оно — за наш общий сад на Земле. Нельзя делить ни чувства, ни землю.
В Москве и Берлине сейчас идут две параллельные друг другу выставки современной русской литературы. Соцсети бурлят, битва всевозможных лагерей «правд и свобод», игры престолов и дележи смыслов.
«Третий путь? Он существует…», — нагадала на первой строчке своего последнего романа по сожженной дороге 2019-го года. Что ж, буду учиться новому языку — у ветра, цветов и моря. Кто-то же должен хранить равновесие. Наблюдать за людьми и миром скрытой камерой, нет, не Бога — всего лишь влюбленного. И если меня спросят: моя книга — о правде красоты и о свободе единения, потому что в своих мечтах мы все одинаковы: рассветы и звездопады, надежное плечо рядом и тепло руки, детский смех и собачий лай, прогулки вдоль моря и по лесным тропинкам, свежий ветер и солнце по краю ресниц… На самом деле мы все мечтаем, чтобы никогда не увяли наши цветы.
9
«Снег в Москве! В Москве выпал снег на первоцветы!!!»
А что вы скажете о южном курорте, месяцами живущим между снегом и летом, где температура в течение недели меняется на 10—15 градусов, то вверх, то вниз? В горах — лавины, и десятки пропавших без вести. На побережье — шторма и дожди.
Вылезаю на крышу покурить. И тут на меня сваливается семья из квартиры рядом: крыша Карлсона у нас проходная, тишь была зимой, в апреле заселяются. Прямо Крыша Мира теперь — и только мы с ним наоборот ждем конца снежного апокалипсиса в горах.
— И нас с гор лавиной скинуло на побережье, — смеются, прибывая и прибывая, люди на крыше.
Из двоих сыновей женщины, возникшей из темноты чудо-кедра со словами: «а чего одна сидишь?», младший спрашивает: «чем занимаетесь, чтобы в Сочи зимовать?»
Так друзья-официанты на набережной интересуются, мол, зимуете месяцами, а ни разу не зашли в наш ресторан… Так потому и зимуем, что сами себе готовим, парируем в ответ. Живем не впроголодь, но по мудрости Омара Хайяма.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.