Бесплатный фрагмент - Дверь, открывающаяся внутрь

Кто он мне,

Стоящий поодаль, белокурый, горчей, чем полынь-трава?

Герой моего романа

Эта книга — фундамент к роману, и даже к нескольким. Так бывает, когда айсберг истории вмещается в художественный текст всего лишь одним, острейшим, осколком, а остальное дожидается своего часа под толщей воды. Пришел или нет тот час, но задача поставлена — собрать в одну книгу всю фактологию, которая в противном случае утекает, как вода на землю, которую не собрать. Эта книга написана, чтоб совершенно точно не забыть, с чего всё начиналось, какими путями проходило, во что развилось.

С героем, который послужил отправной точкой и одновременно катализатором дальнейшего исследования, я познакомилась в 2010 году — насколько возможно было познакомиться с покойным по документам и весьма отрывочным хронологическим данным. «Всегда прихожу на встречу» — один из вариантов перевода девиза шотландской фамилии Хепберн, один из представителей которой, Патрик Хепберн, 3-й граф Босуэлл по прозвищу The Fair Earl, попался мне на глаза в процессе поиска идей в совершенно другую книгу. И попался так ярко, что развидеть его стало уже невозможно.

Как Алиса в кроличью нору, ухнула я в шотландское Приграничье первой половины XVI века — и лечу куда-то в бездонную тьму до сей поры, а герой и время не отпускают, приводя за собой всё новых героев времени.

В 2010 г. состоялась моя первая поездка в Шотландию — на четыре дня, за которые я успела лицом к лицу (лицом к гербу на окне Стерлинга) столкнуться с героем, хотя вовсе не планировала этой встречи. В 2017 г., благодаря Александру Гинзбургу и моим друзьям, живущим в Шотландии, Виктории Лединской и Юрию Сухаревскому, мне удалось проехать по местам былой славы 3-го графа Босуэлла. Из очерков о тех местах, в том числе, и состоит эта книга. И еще из переработки материала, прочитанного по теме шотландского Приграничья за 14 лет работы над циклом художественных книг, не исключая, впрочем, и моих собственных соображений.

О земле и людях Шотландии в первой половине XVI века написаны мною пять книг, и они суть время, текущее руслом истории одной семьи: «Младший сын», «Права наследства», «Король холмов», «Грубое сватовство», «Засветло вернуться домой». В это время, к этим людям, я и приглашаю вас на нижеследующих страницах. Вас ждет в некотором роде исследование, погружение, если угодно, в Шотландию приграничную и не только. В моей библиотеке есть книга Годфри Уотсона «Приграничные рейдеры» (The Border Reivers), купленная на Амазоне подержанной. Читай и благодари Бога, — как написал некий неизвестный мне шотландец на ней дарственную своему другу, — что живешь здесь именно в нашем времени.

Воистину золотые слова.

О странностях перевода всего одного девиза

Девиз благородного семейства — все равно что логлайн сериала, вкратце излагает и предысторию, и последующее развитие рода. Девиз — программа к действию и одновременно пояснение, чего ты стоишь на самом деле.

Согласно легенде, земли вокруг Хейлса и в Хаддингтоне были получены неким Адамом де Хиббурном (Adam de Hibburne) от Патрика де Данбара, графа Марча, в благодарность за то, что Хиббурн, англичанин из Нортумберленда, находящийся в плену у шотландцев в ожидании выкупа, спас этого самого графа Марча от дикой (вариант — бешеной) лошади. В итоге де Хиббурн обосновался в Шотландии, фамилия трансформировалась в Хепберн (Hepburn) и в эмблему получила голову белой лошади (вариант — с разорванной уздой). Девиз семьи «keep tryst» часто переводится как «храни веру» — но этот перевод действительности, с моей точки зрения, не соответствует, так как в правописании шотландского языка в XVI веке u и y взаимозаменяемы, а tryst значит совсем не то, что trust. Tryst в шотландском — место встречи рейдеров (приграничных грабителей и угонщиков овец) перед рейдом на чужую территорию, а так же и рынок угнанного скота. Keep — кроме значения глагола «хранить, сохранять» — также и существительное в значении «укрывище, башня, крепость». Легендарный разбойничий шотландский замок Хермитейдж, к примеру, — типичный keep. Словом, девиз семьи Хепберн допускает довольно широкие толкования. Я в романах использую два симпатичных мне литературных варианта: полный — «всегда прихожу на встречу» и сокращенный — «иду навстречу». Вольный смысл же двух слов в том, что представители рода являются на стрелку всегда, без базара. И криминальная, сниженная лексика в аналогии тут вполне уместна, ибо мало было в XVI веке мест более разбойных, чем граница Шотландии и Англии. Словом, то еще было благородное семейство.

А был ли выбор? В смысле, имени

Самый основательный упрек к циклу книг о Хепбернах, наверное, будет звучать так: да почему ж у вас стольких героев зовут-то одинаково?!

Так вот, автор тут не при чем.

Если спуститься во времена, когда Хепберны появились в Шотландии (и звались вовсе не Хепбернами), то выяснится, что этимология фамилии говорит о чем-то вроде «высокое место/холм над ручьем» (burn — ручей). Собственно, сам замок Хейлс оно и есть — высокое место, обрыв берега реки Тайн, со стороны суши ограниченный ручьем Олдхейлс.

Отцом Адама де Хиббурна, которого зачем-то шотландцы взяли в плен в Нортумберленде в 1317 г., был, как ни странно, Николас, а дедом — Роберт (Robert de Hyburne), первый лорд манора Ньютон. А вот потом уже Хепбернов заело — оно и понятно, если имя приносит удачу, так отчего бы его не повторить два-три раза в одном поколении. Итого, начиная с 1322 г., имеем следующую цепочку персонажей: Патрик Хепберн из Хейлса (крещеный, вероятно, как раз в честь благодетеля) (1322 — 1402), далее его сын Патрик Хепберн-младший (дата рождения неизвестна, погиб вместе с отцом в битве при Нисбет-Мур в 1402 г.). Этот последний человек был в своем роде прелюбопытный. Женат был дважды, первым браком (старший сын — Адам) на некоей даме из семейства Во (история вообще неблагожелательна к дамам, может быть не указано имя, может быть перепутана мать и дочь, могут быть перепутаны сестры), вторым браком — на Кристин де Горлэй…

Вот с этого момента подробней. Несмотря на то, что семейству Хепберн земли были дарованы Данбаром, графом Марчем, замок, ставших их логовом на 250 лет, они приобрели именно с этим браком. И был это замок Хейлс — цитадель, запирающая реку Тайн недалеко от устья. Горлэи — норманнская фамилия, пришедшая в те края с Вильгельмом Завоевателем, построили Хейлс в виде башни, обнесенной стеной. Хепберны, получившие замок очевидно через брак, стали его укреплять и достраивать по собственному вкусу. Хозяин, Патрик Хепберн-младший, не только весьма удачно женился, но и склонен был к поступкам неординарным: в 1363 г. он получает от короля Англии Эдуарда III охранную грамоту для посещения гробницы св. Томаса Кентерберрийского, в 1364 г. получает аналогичное письмо по причине посещения Оксфордского университета — для учебы. А в 1388 г. он же вместе с отцом командует правым флангом в битве при Оттербурне — в той самой легендарной битве, которую, согласно балладе, мертвый Дуглас выиграл у живого Перси. От наследницы Горлэев у Патрика двое сыновей, Патрик (разумеется!) и Александр. Сын последнего, Дэвид — родоначальник ветви Хепбернов Ваутона.

Адам Хепберн из Хейлса (ум. ок. 1446 г.) — один из переговорщиков, посланных в Англию для обсуждения условий освобождения из плена короля Джеймса I Стюарта. Он был женат на Дженет Бортсвик и имел от нее пятерых детей, имена всё те же, повторяющиеся в поколениях в рамках одной семьи: Элизабет, Агнес, Элен, Маргарет, Патрик. Этот конкретный Патрик первым получил титул лорда Хейлса. Элен вышла замуж за Джона Сомервилла, 2-го лорда Сомервилла.

Патрик Хепберн, 1-й лорд Хейлс (ок. 1412 — после 6 декабря 1482), получает лордство в период с осени 1442 года до лета 1443 года. Женат был на Элен Уоллес, имел от нее троих сыновей — Адама, Патрика, Александра (родоначальник ветви Хепбернов Уитсома) и дочерей Элизабет и Маргарет (побывала замужем трижды, за Керром Алтонберном-Кессфордом, Форрестером и Халибёртоном, имела потомство от Керра и Форрестера). Также с большой вероятностью в браке с Уоллес у первого лорда Хейлса рождается сын Джон — тот самый, который впоследствии станет приором Сент-Эндрюса, настоятелем собора св. Андрея и хранителем государственной печати Шотландии. Этот превосходный, высокой святости человек отражен мной и в «Младшем сыне», и в «Правах наследства» во всей красе — по тем крупицам материала, которые о нем можно было собрать.

Адам Хепберн, мастер Хейлс (ок. 1435 — ок. 1479), умер ранее своего отца и 2-м лордом Хейлсом стать не успел. Женат был на Хелен Хоум, с 1462 г., как поговаривали, состоял в связи с королевой Марией Гелдернской, вдовой короля Джеймса II Стюарта. Поучаствовал в заговоре против Джеймса III, однако был впоследствии прощен. В апреле 1467 г. получил должность шерифа Бервикшира. От брака с Хоум на свет появляется чудный выводок, трое из которых выведены в «Младшем сыне», это старшее поколение семейства — Патрик, Джордж и Адам. Их сестра Маргарет либо оказалась здесь учтена неверно, либо сильно младше своих братьев — потому что два поколения спустя дочь Маргарет выйдет замуж на внука Патрика.

Я так подробно расписываю генеалогию Хепбернов ровно затем, чтобы оправдаться перед читателем. Не было выбора, не было — ни у меня, ни у героя, не было у нас с ним шанса ни на какую оригинальность имени и фамилии.

В итоге 3-й граф Босуэлл по прозвищу Белокурый, в свою очередь, родился от Адама и был крещен Патриком в 1512 г. — в очень неуютное время, если проследить историю тогдашних взаимоотношений Англии и Шотландии.

Флодден как национальная катастрофа

Битва при Флоддене состоялась 9 сентября 1513 г., когда герою моего романа исполнилось около года.

История Белокурого — это и история его семьи, рода, родителей также. В Средние века значительно в большей степени, чем теперь, была справедлива фраза Джона Донна о том, что нет человека, который был бы, как остров, сам по себе… Отцу Патрика The Fair Earl Хепберна, 2-му графу Босуэллу, Адаму Хепберну был 21 год, когда на Флодденском поле он повел в бой авангард шотландской армии.

Битва при Флоддене относится к периоду Итальянских войн первой половины XVI века. Шотландский король Джеймс IV Стюарт был женат на старшей сестре английского короля Генриха VIII Тюдора, но обязательства «Старинного союза» с Францией были для него выше условной семейственности: когда молодой Генрих под знаменем «Священной лиги» повел свои войска на континент против Людовика XII и занял Теруан, Джеймс перешел границу с Англией и захватил несколько замков, однако вглубь английского севера продвигаться не спешил — возможно, всего лишь хотел продемонстрировать серьезность своих намерений в поддержку Франции. Однако эта демонстрация была воспринята весьма жестко регентшей Англии королевой Екатериной Арагонской и командующим войсками Томасом Говардом, графом Сурреем.

По численности войск с каждой стороны это была самая крупная битва, когда-либо состоявшаяся между королевствами. После осады и захвата нескольких английских пограничных замков Джеймс IV разбил лагерь на возвышенности у Флоддена, ожидал посланных против него английских войск и отказался от вызова на бой в открытом поле. Армия Суррея совершила обходной маневр, чтобы занять позиции в тылу шотландского лагеря. Шотландцы в ответ оставили свой лагерь и заняли соседний холм Бранкстон, лишив англичан возможности им воспользоваться.

Битва началась с артиллерийской дуэли, затем в атаку пошел левый фланг под командованием графа Хантли и лорда Хоума, которым удалось смять англичан. Затем по команде короля последовало наступление шотландской пехоты (пикинеров) вниз по склону. Шотландцы не знали, что на их пути лежала болотистая местность (вероятно, просачивание грунтовых вод), помешавшая дальнейшему продвижению. Это дало английским войскам возможность вступить в ближний бой, к которому они были лучше подготовлены. Пытаясь пересечь заболоченную местность, шотландцы потеряли сплоченность и напор, от которых зависел успех пикинерских построений. Как только линия строя была нарушена, длинные пики сделались досадной помехой бою, и шотландцы начали сбрасывать их, «так что казалось, будто падает лес», согласно более позднему английскому стихотворению. Потянувшись за своим оружием — мечами и топорами, они оказались в невыгодном положении по сравнению с английскими алебардами в развернувшемся ближнем бою. Правый фланг под командованием графов Аргайла и Леннокса был разбит подошедшим в бой резервом англичан под командованием Стенли. Джеймс IV сам повел в бой войска — и погиб в этом бою, став последним монархом на острове Великобритания, погибшим в сражении.

Адам Хепберн, 2-й граф Босуэлл, вернулся в Хейлс мертвым, оставив сиротой годовалого сына. Вместе с ним из семьи на поле боя легли двое его дядей — Адам Хепберн Крейгс, королевский конюший, и Джордж Хепберн, казначей короля и епископ Островов. Также погибли брат его жены, Джеймс Стюарт, лорд Треквайр, и муж его тетки, лорд Генри Синклер. Хепбернам еще повезло — уцелели трое младших братьев Адама и его маленький сын, род не прервался, хотя и понес несколько жестоких ударов.

Битва при Флоддене выделяется из прочих несчастливых битв в истории средневековой Шотландии масштабом катастрофы — в количестве и качестве погибших, потому что среди общего огромного числа жертв (почти 10 000 из 30 000 бойцов) погиб почти весь нобилитет Шотландии, а также и сам король Джеймс IV Стюарт, причем, в итоге тело короля не нашло достойного упокоения после боя. В каждой рыцарской семье оказалось выбито по два-три поколения: от пятидесятилетних до двадцатилетних включительно. И это оказало серьезнейшее влияние на политику страны не только потому, что обеспечило свару родовитых семей за власть в период малолетства короля Джеймса V (ведь новому королю тоже был едва год от роду!), но и потому, что сам двор, как и политика короля в последующие годы были крайне молоды — пока подрастали дети погибших, цветы Флодденского поля.

Фактически, в стране началась негласная гражданская война, пошел передел сфер влияния, передел власти среди уцелевших после Флоддена. Земли осиротевших наследников захватывали более алчные и сильные соседи. Брались штурмом аббатства — дабы поставить там своего аббата и так обеспечить получение дохода с церковных земель. Расцвела пышным цветом кровная вражда. Те же, кто отступил с Флоддена, отступили не для защиты своих земель, но исключительно для мародерства… На этом фоне разворачивается изрядная часть сюжета романа «Младший сын», когда троим весьма юным братьям Хепбернам предстоит договориться между собой и отстоять наследство отца от алчных родственников и прожженых грабителей-соседей.

Место действия романов о Хепбернах — шотландское приграничье после Флоддена — здесь не меньшая действующая сила, чем любой из Хепбернов. Место действия определяет больше, чем сюжет, оно определяет ментальность героев. И именно из Флоддена вылилось все то количество междуусобных конфликтов, которые, ввиду кризиса власти в стране, сильно осложнили политическую жизнь в Шотландии и частную жизнь малолетнего Джеймса V.

Для иллюстрации — и потому, что писала о них в цикле книг — вкратце расскажу про два из них.

Чистка мостовой в Эдинбурге

Джеймс V Стюарт, оставшийся после гибели отца на Флоддене королем в раннем детском возрасте, вырос с явной паранойечкой в адрес своих баронов, и было, отчего. Детство короля прошло в череде локальных конфликтов, в которых, грубо говоря, бароны определяли очередь личного пользования малолетним монархом. Года не проходило, чтоб одна придворная партия не попыталась взять верх над другой. И, собственно, вся эта ситуация была прямым следствием Флодденской бойни — и того, что выжили там верткие и беспринципные. Вроде Хоумов, вожак которых отвечал Хантли на поле боя после первой отбитой атаки, что умней всего сегодня те, кто не идут на приступ повторно.

В 1520 г. королю Шотландии восемь лет, и за влияние над ним (и опекунство, и регентство) соперничают две крупных и могущественных семьи. Под названием «Чистка мостовой» известна уличная схватка в Эдинбурге, проще сказать — уличная резня, в которой 30 апреля 1520 г. сошлись на Хай-стрит Дугласы, предводительствуемые графом Ангусом, и Гамильтоны, во главе с графом Арраном. Арчибальд Дуглас, 6-й граф Ангус, был женат на Маргарите Тюдор, вдове Джеймса IV, матери малолетнего короля, и на этом основании претендовал на главенство в королевстве. Джеймс Гамильтон, 1-й граф Арран, приходился двоюродным братом покойному Джеймсу IV (матерью Аррана была Мария Стюарт, графиня Арран, дочь короля Джеймса II Стюарта). Оба полагали, что у них есть право на верховную власть в стране.

После гибели на Флоддене Джеймса IV лорды призвали в Шотландию на регентство Джона Стюарта, герцога Олбани, также двоюродного брата покойного короля, так как, выйдя замуж за графа Ангуса, королева-мать Маргарита Тюдор утратила права на регентство. Однако на момент схватки между Гамильтонами и Дугласами Олбани с 1516 г. находился во Франции. В его отсутствие власть принадлежала регенткому совету, состоявшему из дворянства и духовенства, в который, разумеется, входили и Арран, и Ангус. Олбани (родившийся во Франции от француженки) также добавил в совет француза Антуана д'Арси в качестве сравнительно нейтральной стороны. Д'Арси был убит в сентябре 1517 г. членами семьи Хоум, с которыми состоял во вражде, и это вовлекло в дело их союзников, Дугласов, и, соответственно, графа Ангуса. Убийство французского дворянина вызвало дипломатический инцидент, совет проголосовал за то, чтобы совет возглавил Арран, который отправил на плаху лорда Хоума и в тюрьму — брата Ангуса, Джорджа Дугласа Питтендрейка, мастера Ангуса.

Ангус, находившийся в весьма натянутых отношениях со своей женой, королевой Маргаритой, по причине его супружеской неверности, тем не менее, сумел помириться с ней — против Аррана — и взял под контроль ее вдовью часть, выраженную в земле (замках) и деньгах, что мгновенно увеличило его вес в совете. Вдобавок Арран, лорд-мэр Эдинбурга, некстати поссорился с эдинбургским купечеством, встав на сторону лейтских купцов под предводительством судовладельца и немножко пирата Роберта Бартона — и когда в столице началась резня, город поддержал Ангуса против Аррана.

Итак, к 30 апреля ситуация сложилась следующая: в Эдинбург прибыл граф Арран в сопровождении 500 пехотинцев и обосновался в районе Блекфрайарс-Винд, в доме Джеймса Битона, архиепископа Глазго. В свою очередь, граф Ангус, имея под началом примерно такое же количество людей, окопался в собственном доме в Вест-Боу, на другом конце Хай-стрит. Предварительно уже имелась стычка Гамильтонов с Дугласами, окончившаяся победой последних, поэтому Арран пребывал не в лучшем расположении духа и намеревался Ангуса арестовать. Никто не хотел умирать, никто не хотел выступить стороной, спровоцировавшей насилие. Поскольку самый умный из молодых Дугласов, Питтендрейк, по-прежнему сидел в тюрьме, в качестве парламентера Ангус отправил к Аррану своего дядю, Гэвина Дугласа. Гэвин Дуглас, епископ Данкельд, видный церковный деятель, настоятель церкви Сент-Джайлс в Эдинбурге, поэт, первый переводчик Вергилия на шотландский, прямо аттестовал своего племянника Ангуса в частной речи болваном, но кровь не водица, отправился-таки в дом Битона. Там епископ Данкельд (в кирасе) посмотрел на епископа Глазго (в кольчуге под церковным облачением) и пришел к выводу, что дело не выгорит, противная сторона твердо настроена на резню. С тем и вернулся к племяннику, который времени даром не терял, отправил людей баррикадировать проулочки (close) по обе стороны Хай-стрит. Засим Данкельд, как сказано, «удалился в безопасное место в своих покоях, чтобы помолиться».

Тем временем Ангус собрал своих последователей возле порта Незербоу в начале Блэкфрайарс-Винд, ряды его пехотинцев пополнились жителями города, жаждущими мести Аррану. Жители города, глазевшие на драку в окна, передавали оружие тем, кто присоединился к отряду Ангуса. Переулки, ведущие к Хай-стрит, были забаррикадированы, чтобы предотвратить нападение на Дугласов с тыла и не дать врагам сбежать. По другой версии, что именно Арран приказал возвести баррикады, чтобы заманить Дугласов в город, застать врасплох, рассеять и добить малыми группами.

Гамильтоны атаковали под предводительством единокровного брата графа Аррана, Патрика Гамильтона Кинкэвила, который попытался прорваться вверх по Блэкфрайарс-Винд к Дугласам, но был быстро убит — предположительно, самим Ангусом. Начался уличный бой, переходящий в тотальную резню, в которой Дугласы взяли верх и с криком «Освободите мостовую!» оттеснили Гамильтонов вниз по Блэкфрайарс-Винд, убив от 70 до 80 человек, а «тела раненых покрыли собой мостовую». К концу сражения прибыло еще 800 Дугласов под руководством брата Ангуса, Уильяма Дугласа, приора Колдингема.

Сам граф Арран и его сын Джеймс Гамильтон Финнарт («Арранский бастард») сумели пробиться сквозь схватку и сбежать по одному из крутых узких проходов к северу от Хай-стрит к болотистым берегам Нор-Лоха. Они перебрались через мелководье озера в парковую зону, откуда им удалось уйти. Поле боя — Эдинбург — осталось за Дугласами, и Ангус разослал трубачей по городу, предлагая пощаду оставшимся Гамильтонам при условии, что они покинут город, что, по-видимому, и сделали около 800 человек.

Среди погибших сторонников Гамильтонов был и Джон, мастер Монтгомери, сын Хью Монтгомери, 1-го графа Эглинтона. Джеймс Битон, архиепископ Глазго бежал в церковь Блэкфрайарс, где был схвачен за алтарем победившими Дугласами, но сохранил жизнь благодаря вмешательству Гэвина Дугласа. Битону было позволено уйти пешком в Линлитгоу, расположенный примерно в 25 км от Эдинбурга. В отместку за разгром Гамильтоны осадили замок Дин в Килмарноке, который удерживал союзник Дугласов, Роберт Бойд, но не смогли его захватить.

Между Дугласами и Гамильтонами продолжалась ожесточенная борьба до тех пор, пока регент герцог Олбани не вернулся из Франции в 1521 г. и не восстановил контроль над Шотландией и ее молодым королем. Олбани обвинил Ангуса в государственной измене и отправил его в изгнание во Францию. Арран был вновь принят в регентский совет в 1522 г. году под руководством Олбани, а в 1524 г. он и королева Маргарита смогли сместить Олбани и провозгласить 12-летнего Джеймса совершеннолетним.

Битва при Линлитгоу-бридж

Вторая серия того же остросюжетного боевика «Отнять короля» была показана в 1526 г.

4 сентября 1526 г. состоялась битва при Линтлитгоу-бридж, являвшая крупнейшей из всех попыток освободить короля Джеймса V (ему на тот момент около 15 лет) от регентства Арчибальда Дугласа, 6-го графа Ангуса, а Шотландию — от главенства Дугласов в целом. Как и в любом другом случае, эта битва явилась результатом сражения за правду с обеих сторон, за правду, подкрепленную помимо политических причин, сугубо личными интересами и лютой, вековой кровной враждой.

Здесь будет небольшое и нелирическое отступление о специфике отношения баронства Шотландии к своим королям. Как говорится, в нашем клане все — господа, а баронская корона короля просто чуть пошире. Шотландские бароны, особенно люди по фамилии Дуглас, никогда особенно со своими королями, особенно из династии Стюарт, не церемонились. Хороший король — мертвый король. Лучший из немертвых — маленький и слабый, поэтому короли-дети в Шотландии очень ценились, и регенты ими охотно пользовались. Краткий экскурс в историю: Джеймс I Стюарт был третий сын своего отца Роберта III, первые двое принцев, Дэвид и Роберт, погибли при неуточненных обстоятельствах в результате баронских заговоров. В похищении и убийстве Дэвида собственным дядей герцогом Олбани поучаствовал Арчибальд Дуглас, 4-й граф Дуглас под боевым прозвищем «Неудачник» (женатый, помимо прочего, на старшей сестре принца Дэвида принцессе Маргарет). Джеймса ради его безопасности попытались отправить во Францию, но по дороге корабль был взят на абордаж пиратами и принца сдали пленником к английскому двору. Проведя там 18 лет (все это время регентствовал герцог Олбани, не спеша освобождать племянника), женившись на Джоан Бофорт (дочь графа Сомерсета и, да, родня будущей династии Тюдор), сходив с Генрихом V повоевать во Францию, король Шотландии в 1424 г. вернулся-таки на родину, чтоб спустя 13 лет быть убитым группой своих благородных лордов. Королева Джоан чудом осталась жива, регентом при Джеймсе II (сюрприз!) стал Арчибальд, 5-й граф Дуглас. Это его сыновей зарезали на «Черном ужине» в Эдинбурге, а их земли отошли в казну и двоюродному деду, который явился, на паях с регентом сэром Уильямом Крайтоном, основным бенефециаром этого двойного убийства. Ясное дело, Джеймс II, когда подрос, не любил Дугласов уже довольно сильно — настолько, что с энтузиазмом использовал против них в разборках новейшую артиллерию. На осаде Роксбурга в 1460 г. одну из пушек, привезенных из Фландрии, разорвало, короля сильно ранило, и он истек кровью. У Шотландии снова оказался на троне король-ребенок, ему сперва повезло — регентшей сумела остаться королева-мать, Мария Гелдернская, но затем ее сменили представители семей Бойдов и Кеннеди. Королем Джеймс III был специфическим, и в итоге против него подняли восстание жители Приграничья Шотландии, лоулендеры — вожаками их были лорд Александр Хоум, Патрик Хепберн, 1-й лорд Хейлс, и (сюрприз!) Арчибальд Дуглас, 4-й граф Ангус, по прозвищу «Кто-рискнет» (это уже ветвь Красных Дугласов, в отличие от Черных). В 1488 г. произошло сражение при Сочиберне, после которого, как пишет Родерик Грэм, «лорды легкомысленно заметили „король оказался убитым“». На престол мятежные бароны возвели Джеймса IV, который, едва придя в силу, принялся придавливать Дугласов, используя Хепбернов, как противовес… Джеймс V оказался королем в двухгодовалом возрасте после гибели его отца при Флоддене в 1513 г.. Его мать, Маргарита Тюдор, едва родив «посмертного» ребенка Джеймса IV (Александр, герцог Росс, прожил всего полтора года), приняла максимально неверное решение, выйдя замуж за молодого вдовца Арчибальда Дугласа, 6-го графа Ангуса. Мужем тот оказался крайне некудышным, зато упорно боролся с женой за доступ к пасынку, юному королю — и в этом победил. Несмотря на то, что Джеймс V уже в 12 лет был стараниями матери объявлен совершеннолетним (стало быть, не нуждающимся в опеке регента), для короля были назначены лорды-охранители, которые должны были время от времени сменяться. Граф Ангус, назначенный в свой срок на эту должность, вовремя ее не сдал, и Парламент постфактум вынужденно признал его регентом и правителем королевства. Джеймс V состоял в тайной переписке с матерью, которая в те поры пыталась добиться у папы Римского расторжения ее брака с графом Ангусом, и предпринимал время от времени попытки сбежать от опеки отчима. Сделать это было затруднительно, Ангус плотно окружил короля своими людьми (как до того своими людьми окружил его отца Джеймса IV Патрик Хепберн, 1-й граф Босуэлл), однако самовластие Дугласов в Шотландии закономерно не нравилось не только королеве-матери. К 1526 г. она выступала уже в союзе с Джеймсом Битоном, архиепископом Сент-Эндрюсским (высшая церковная должность Шотландии) и Джоном Стюартом, 3-м графом Ленноксом.

Родословная Ленноксов говорит сама за себя. Джон Стюарт, 1-й граф Леннокс, во время мятежа лоулендеров выбрал сторону короля, Джеймса III — стало быть, сражался против Дугласов. Ему наследовал Мэтью Стюарт, 2-й граф Леннокс, павший на Флоддене вместе с Джеймсом IV (и большей частью остального нобилитета Шотландии). Третий граф Леннокс 4 сентября 1526 года вел войска к Эдинбургу через мост у Линлитгоу. Четвертый, Мэтью, станет соперником Патрика «Белокурого» Хепберна, 3-го графа Босуэлла за руку Марии де Гиз, но женится в итоге на дочери графа Ангуса и Маргариты Тюдор, породив, в свою очередь, человека, который остался в истории ненадолго, зато красочно, и детали его убийства до сих пор нераскрыты — Генри Стюарта, лорда Дарнли.

Что такое граф Леннокс в смысле влияния в XVI веке? Граф Леннокс — это западное побережье Шотландии, земли в Нагорье, в районе Глазго и Дамбартон, крупнейший замок, неприступный, запирающий устье Клайда, реки, пересекающей всю страну. Граф Леннокс — это поддержка Кемпбеллов, так как «Хмурый» Колин, 3-й граф Аргайл, в родстве с 3-м графом Ленноксом (Аргайл — сын Элизабет Стюарт, дочери 1-го графа Леннокса). А Кемпбеллы на тот момент владеют побережьем Аргайлшира (Инверери), землями в Нагорье (замок Кемпбелл или Ущелье), в Ковдоре сидит брат Хмурого Колина, плюс там еще парочка безземельных братков графа завалялась — и Кемпбеллы всем гуртом довольно успешно борются с Маклинами и Макдональдами за главенство на Островах. И у Кемпбеллов есть галерный флот. И это, заметим, горцы — секиры и двуручные мечи, никакой тебе утонченности. Сам Леннокс — родственник короля, бабушкой по материнской линии ему приходится Мария Стюарт, принцесса Шотландии, дочь короля Джеймса II и Марии Гелдернской. Джону Стюарту, графу Ленноксу, на описываемый момент около 35 лет.

И вот, выступив из Стерлинга (город находился в ведении королевы-матери Маргариты Тюдор, Дугласов там обычно встречали артиллерией) тремя отрядами по направлению к Эдинбургу, 4 сентября Леннокс подошел к мосту на реке Эйвон вблизи Линлитгоу. Общая численность его людей составляла 12 000 человек. Он торопился разгромить силы 1-го графа Аррана, который выставил всего 2500 человек, до того, как из Эдинбурга подойдет тяжелый силовик граф Ангус. Про Ангуса можно и нужно говорить что угодно, однако воевать он умел хорошо. С Ангусом все понятно из его родословной выше — но добавим к набору еще и то, что он пользовался поддержкой Генриха VIII Тюдора (а вот сестра Генриха Маргарита его поддержкой уже не пользовалась).

Кто же такой первый граф Арран, и каким образом он оказался в сторонниках регента Ангуса?

Джеймс Гамильтон, которому на момент описываемых событий за пятьдесят — сын 1-го лорда Гамильтона и Марии Стюарт, графини Арран, той самой, которая (см. выше) принцесса Шотландии, дочь короля Джеймса II и Марии Гелдернской. Стало быть, Леннокс и Арран находятся в родстве, но королевской крови у Аррана больше, половина, не четверть. Граф Арран — первый в очереди наследник престола за Джеймсом V, случись что с юным королем — и династия поменяется. При этом король испытывает куда большую симпатию к более молодому кузену Джону Стюарту, графу Ленноксу. Арран — это не только наследник престола, это крупнейший остров у западного побережья Шотландии, а также, например, Блекнесс — неприступная цитадель на заливе Ферт-о-Форт, на побережье восточном (Блекнесс сыграл роль Вентвортской тюрьмы в первом сезоне сериала «Чужестранка» (Outlander)). Арран — это огромная семья, стоящая за него горой. Первому графу Аррану не везло в законных браках довольно долго, а сыновей хотелось очень, и Шотландию он, так сказать, окропил собою преизрядно. Старший сын его — Джеймс Гамильтон Финнарт, бывший признанным наследником отца до того, как родился законный наследник (земельные угодья в Ланаркшире, запад Шотландии). Джон Гамильтон Клайдсдел, «Клайдсдейлский Джон» — хозяин удела в Самуэльстоне, Ист-Лотиан. Еще имелся Джон Гамильтон, приор Пейсли (впоследствии архиепископ Сент-Эндрюсский). Эти все трое — бастарды Аррана, и за ними шла огромная, огромная по разветвленности и численности фамилия. Сам Арран входил в регентский совет при короле. В прошлом, во время регентства герцога Олбани, Арран оспаривал могущество графа Ангуса, пытаясь выдавить того из регентского совета. 30 апреля 1520 г. в Эдинбурге состоялась уличная резня, вошедшая в историю как «Чистка мостовой». 500 человек из Гамильтонов под командой своего графа, пытались зачистить город от Дугласов и заплатили за это жизнью 80 человек, включая и Патрика Гамильтона Кинкэвила, единокровного брата графа Аррана. Более того, говорили, что Кинкэвила убил граф Ангус своей собственной рукой, после чего 800 человек Дугласов попросили покинуть город членов фамилии Гамильтон под угрозой дальнейшей резни. Самому Аррану и его старшему сыну Финнарту удалось спастись. В 1522 г. Арран снова был в регентском совете в чине лейтенанта Юга (это фактические вице-королевские полномочия в смысле власти по региону). Несмотря на «Чистку мостовой» к 1526 г. граф Арран временно забыл старому врагу гибель брата и оказался у него в союзниках — на момент битвы при Линлитгоу-бридж. Состоялся этот странный альянс не без давления Генриха VIII Тюдора, который в сложившейся политической ситуации больше поддерживал своего зятя Ангуса, чем сестру Маргариту.

Это все была присказка, а сказка оказалось крайне стремительной и кровавой. 4 сентября 1524 г. к мосту через Эйвон с севера подошли войска под знаменами графа Леннокса (и за ним стояли королева-мать Маргарита Тюдор, архиепископ Сент-Эндрюсский Джеймс Битон и граф Аргайл), а с юга, от столицы, выдвинулся граф Арран (и за ним стояли Гамильтоны всем скопом и его бывший кровный враг регент граф Ангус). Напомню, у Леннокса было почти шестикратное численное преимущество сравнимо с Арраном к началу битвы. Мост через реку к моменту его прихода был в руках Аррана, занявшего вдобавок опорную точку — холм Пейс-хилл и развернувшего в сторону врага пушки.

Леннокс намеревался обойти и разгромить Аррана до того, как Ангус сможет прибыть из Эдинбурга с подкреплением. Ниже по течению от города река была непроходимой, но его разведчики обнаружили брод в 1 миле (1,6 км) вверх по течению. Леннокс форсировал реку и двинулся во фланг Аррана. Однако Арран заметил угрозу и разместил свои войска лицом к югу вдоль гребня холма Пейс. Атака Леннокса двумя отрядами (под прикрытием лучников и аркебузиров в первой линии) шла через Эйвон, по заболоченной местности и в гору, он переправлялся под пушечным огнем, но ему почти удалось выбить Аррана с холма. Однако время Леннокса истекло, когда прибыло подкрепление Ангуса — еще около 2000 бойцов. Ангус зашел Ленноксу во фланг, однако тот под шквальным огнем артиллерии Аррана еще отважился на рукопашный бой. Согласно «Истории Шотландии» авторства Линдси Питскотти, король Джеймс V услыхал пушечную канонаду и верхом устремился из Эдинбурга к полю боя, надеясь прекратить кровопролитие. На это брат регента Джордж Дуглас Питтендрейк высказался королю в том духе, что Его величеству не стоит так волноваться, даже если и мятежники станут брать верх — в таком случае Дугласы просто не выпустят короля из рук живым.

Согласно той же летописи, когда король послал своего человека, чтоб найти в гуще боя графа Леннокса, было уже поздно — его зарубил Джеймс Гамильтон Финнарт. Также мне встречалась версия, что Финнарт казнил графа Леннокса уже после боя — и тем самым открыв новую страницу в кровной вражде двух семейств и их борьбе за власть. Финнарт вообще был человеком прелюбопытнейшим, но о нем отдельно будет особый рассказ. Летопись Линдси упоминает чуть ли не сотню жертв, павших в тот день от его «жестокости» (конечно, преувеличивая). Король Джеймс V искренне оплакивал графа Леннокса, сыну графа пришлось бежать из страны во Францию, откуда он вернулся уже в 1543 г. после смерти Джеймса V по особому приглашению кардинала Дэвида Битона (племянник архиепископа, упомянутого выше, сам впоследствии архиепископ Сент-Эндрюсский). Сам же король еще два года оставался под контролем отчима графа Ангуса — до тех пор, пока, во-первых, королеве Маргарите не удалось расторгнуть брак с Ангусом, во-вторых, пока Джеймсу не удалось сбежать от надзора Дугласов к ней в Стерлинг. Тот же Линдси Питскотти описывает прелестную историю про упившуюся королевскую стражу и короля, выбравшегося через окошко дворца в Фолкленде (скорей всего, это легенда). В 1528 г. Джеймс V запретил Дугласам под страхом смертной казни приближаться к своей персоне и изгнал графа Ангуса из Шотландии пожизненно (вместе с тем самым Питтендрейком и еще некоторым количеством родственников бывшего регента) с конфискацией всех владений.

Убийства графа Леннокса Финнарту Джеймс V также не забыл и не простил. В 1540 г. Джеймс Гамильтон Финнарт был казнен по сфабрикованному обвинению в государственной измене. Правда, в обмен на казнь кузена король получил ночные кошмары, в которых ему являлся мертвый Финнарт, угрожающий отрубить голову.

Место и время действия изменить нельзя

Место действия моих книг довольно специфично. Когда римляне дошли сюда, они честно признали эти пустоши краем мира, концом обитаемой земли — Ad Fines. Оно и не удивительно, основной пейзаж Приграничья на редкость однообразен, особенно теперь, когда эта территория покрыта лесами куда в меньшей степени, чем во времена рейдеров. Рейдерская страна — километры безлюдных вересковых пустошей, торфяных болотин, бочажков в желтой воде, километры и километры ветра, тишины под серым небом, тишины, прерываемой криком ястреба, писком ржанок, пустоты, пересеченной только руслами узких и бурных ручьев, по которым, зачастую, и проходит граница. Шотландское Приграничье (Scottish Border) — собственно, полоса земли, разделяющая относительно богатые земли Лотиана от Англии, поделенная на три области (Марки): Западную, Среднюю и Восточную, которым на другой стороне границы, в Англии, противолежат те же самые три Марки, но только английские. Несмотря на то, что в нашем воображении та самая границ стран должна как бы поперек острова, она идет на востоке с юго-востока на северо-запад по руслу Твида, затем на Чевиотских холмах резко сворачивает в вертикаль с севера на юг, врезаясь в английский Камберленд, затем заканчивается на атлантическом побережье Scots Dyke — шотландской канавой — прорытой близ Незерби по Спорным землям. И Приграничье — земля разбоя, в которой блюли не законы королевств, но исключительно собственные интересы. Для регулирования приграничных взаимоотношений королями обеих стран назначались так называемые Хранители Марок — люди, обладающие очень высокими полномочиями и имевшие приличный доход от своей должности. И все бы ничего, кабы не были эти самые Хранители законченными главарями грабителей — тех самых, за которыми им надлежало охотиться, кого надлежало искоренять…

Время тут — тоже определяющий фактор в самом прямом смысле. На протяжении веков — примерно с XIV века по начало XVII-го — на данной территории сформировалось и существовало уникальное, по утверждениям Моффата и Фрейзера, сообщество, несвойственное по своей организации и структуре более ни одному средневековому государству — уникальное по способу существования, культуре, обычаям, литературе, архитектуре, способу развлечений. Достаточно сказать хотя бы о том, что под проклятием церковных иерархов и полным отлучением от церкви тут жили не персонально, не семьями, а целыми местностями, к примеру — вся долина Лиддесдейл… популярный анекдот века, впрочем, уже XVII-го, гласит, что путешественник, прибывший в долину, на отчаянный вопрос: «А живут ли тут вообще христиане (Christians)?» — получил флегматичный ответ: «Не, только Армстронги и Эллиоты…»

До того, как упереться в текст «Белокурого», я честно думала, что самые чокнутые типы в средневековой Шотландии — это горцы, хайлендеры. Ну, так я ошибалась, холмы, Лоуленд, давали прикурить современникам ничуть не меньше. Все эти пастухи, которые большую часть времени пасли чужих овец, и коневоды, которые увеличивали свои стада угоном коней соседей, все эти так называемые reivers — люди в стальных боннетах, кожаных куртках-джеках, верхом на низкорослых быстрых лошадках, джеддартский жезл, дага, полуторный клинок, легкий арбалет за спиной… В рейд выходили ночью и шли по луне (не зря луна и звезды фигурируют в старинном гербе у Скоттов, крупнейшей рейдерской фамилии шотландского Средневековья), их негласным кредо было «сдохни с голоду или кради», а ограничений для жадности настоящего рейдера было всего два — слишком тяжелое, чтобы унести, или слишком горячее… На территории англо-шотландского Приграничья шла война столько веков, сколько вообще были отделены друг от друга эти государства: открытая или тайная, в которой конные разбойничьи партии числом от 20 до 2000 человек выходили в ночь на сторону противника, убивая, грабя, поджигая… Не стоит, впрочем, думать, что война эта велась в робингудском ключе — шотландцы с тем же удовольствием грабили своих же шотландцев. Помимо государственных междоусобиц Приграничье раздирали еще и междоусобицы семей: кровная вражда начиналась с одного угнанного черного коня, а заканчивалась спустя 200 лет резней на 2000 человек. Короли обеих стран совались в Приграничье очень аккуратно — несмотря ни на что, население безбожных земель испытывало друг к другу большую симпатию, чем к своим государям: когда Генрих VIII Тюдор однажды сильно разгневался на английских Грэмов, те снялись с места всей фамилией и ушли до окончания репрессий пожить на другую сторону — к Грэмам шотландским.

Здесь женщины оставляли себе девичью фамилию, даже пребывая в браке — по желанию; здесь женились по обряду — то есть, пробный брак со всеми последствиями на год без венчания, а потом и разойдемся без последствий, если не понравится; здесь первыми пустили в оборот такую тему, как воровской романс (да-да, те самые баллады, которые записывал и издавал сэр Вальтер Скотт); здесь говорили на смеси гэльского, валлийского, саксонского и английского языков; здесь играли (и играют, кстати, до сей поры) в регби и футбол; здесь встречались светские священники задолго до Реформации; здесь звали друг друга по кличкам вместо имен — потому что на территории в сорок квадратных километров могло проживать полсотни Гилбертов Эллиотов; здесь настоятелем аббатства мог стать безграмотный овцепас — при условии удачного штурма того аббатства… странная, злая, страстная земля, напоенная кровью, темное, но очень интересное время.

Человек всегда — продукт места, времени и генетики.

Об источниках исторического романа

Википедия — не источник, но все начинается с Википедии. Герой зарождается в точке на карте, в книге, которая никогда не будет написана. Герой толкает плечом дверь и входит домой, и руины вокруг него вмиг облекаются белой штукатуркой, цветной шерстью гобеленов, он неумолимо вплывает в кадр писательского воображения и идет — красивый, двадцатидвухлетний (тридцатилетний в моем случае). И вытурить его обратно в маргиналии нет ровно никакой возможности. Сопротивляется, сражаясь словно за жизнь. Я поддаюсь в этой битве. Он остается — на следующие 12 лет моей жизни, позаимствованных им у вечности.

Каждая моя книга про любовь и немножечко — не про любовь тоже. Пять томов о Хепбернах — это книги о любви к жизни, порой в самых ее, любви, извращенных формах. И тем не менее, это все же книги о любви.

Замок Хейлс был той самой точкой на карте. В те благословенные времена, 14 лет назад, Гугл не предлагал панорам, и место действия действительно приходилось воображать. Забегая вперед, вообразила я себе Хейлс неправильно (да и вообще имела крайне неверные представления о средневековых шотландских замках), поэтому первые, исключительно фантазийные описания пришлось переделывать после того, как я увидела настоящий Хейлс. А это случилось далеко не сразу. Зато вот тогдашний, образца 1543 года, хозяин Хейлса прошел неизменным по всем четырем томам «Белокурого» — и до сих пор я тщетно пытаюсь вытравить эту повадочку из других персонажей других своих книг, время от времени скучая по господину графу, как по старому другу. Другу опасному, лживому и двуличному, но привлекательному, как мощное стихийное бедствие.

Рыцарь без страха, упрека, стыда и совести. Я посмотрела, кто был хозяин Хейлса в тот год — и восхитилась его увертливости. Тройной политический агент, потомок королей, многократный государственный изменник, претендент на руку королевы. И только потом, опять же — волшебное «потом», я поняла, что в Шотландии в тот год вообще все были молодцы, а не только Патрик Хепберн, 3-й граф Босуэлл. И что тот год в Шотландии был вообще крайне интересен — год первого Грубого сватовства.

Искать достоверные источники о человеке, которого заслоняет фигура столь жирно наследившего в истории сына — примерно то же, что изучать политическую карьеру и правление женщины, которую затмила трагедия судьбы ее дочери. Сын Патрика Хепберна в свое время женится на дочери Марии де Гиз, но личные истории родителей едва ли не любопытней, чем всем известные истории их детей. Источников было где-то между «мало» и «нет совсем». Источники путались меж собой и спорили. Источники приходилось проверять. Вообще, если бы не интернет и благословенные англоязычные фанаты Средневековья, наполнявшие контентом исторические сайты дальнего зарубежья, я бы никогда не написала этих книг. Научной биографии персонажа не существует, как не существует портрета. С портретами вообще большая сложность, годных портретистов в Шотландии тех лет попросту не существовало, в результате чего на портреты шотландских королей до Джеймса VI смотреть страшно. Даже король раз за разом выглядит непохожим сам на себя. Единственное литературное описание Патрика Хепберна по прозвищу The Fair Earl (самым банальным переводом будет «Прекрасный граф», но летопись тут же дает поправочку, что «светлый» относилось отнюдь не к характеру) мне встретилось в историческом (в современном веку понимании) романе XIX века Джеймса Гранта под названием «Мари де Лоррейн» — там жених Марии де Гиз брав, туп, черноволос, в нужные моменты лихо подкручивает черный ус и с гиканьем в полном парадном доспехе носится под ее окнами. Комический персонаж, короче говоря.

Но у меня был образ. Тот самый образ, грубо вторгнувшийся в пространство не ему посвященной книги. И я принялась ваять персонажа под тот образ, по крупицам собирая информацию.

Задача была проста. Ну, почти проста. Взять все более-менее достоверные факты жизни, свести все даты, отследить участие в исторических событиях — затем дать свою мотивацию, найти обоснование поступков, исходя из характера уже имеющегося у меня персонажа, но сохранив исторический костяк. Потому что сюжета придумывать не потребовалось — герой и сам нажил столько приключений на свою предположительно белокурую голову, что кое-чем мне еще пришлось пренебречь. Например, тюремных заключений на родине за государственную измену у Белокурого больше, чем два. Где-то удалось — персонаж легко вписывался в граничные условия подлинных дат и событий, где-то ткань истории трещала по швам, в иные моменты я смотрела в событийный план и недоумевала, как бы эпический провал привести к знаменателю «это военная хитрость, так и было задумано». Подчеркну отдельно — я не писала историческое исследование, я не писала биографическую книгу. Исторческое расследование я излагаю вот в этой книге, а в художественной литературе мне интересен был некий усредненный типаж ренессансного авантюриста, и для взращивания подобного персонажа подлинный граф Босуэлл представлял собой идеальный субстрат.

Так вот, сначала Википедия. Затем интернет-серфинг, а потом интернет-дайвинг. Поиск по имени-фамилии, графству, прозвищу, выписывание родственников, проверка родственных связей. Прекрасный сайт thepeerage.com, дающий генеалогию и краткую справку почти по любому человеку «из благородных» Британских островов. Привезенная в 2010 г. из первой поездки в Шотландию книга Алистера Моффата о приграничных рейдерах, открывшая мне новый мир — после нее я поняла, какого именно Белокурого я буду писать, и какой действительно силой (фактически или номинально) он повелевал. Человек, способный возрасте 19 лет продаться английскому королю словами: «семь тысяч копий за моей спиной, когда вы желаете короноваться в Эдинбурге?» должен быть стоить дорого не только на словах (король Джеймс V эти слова оценил в годовое тюремное заключение и залог в 20 000 фунтов, космические по тем временам деньги). Найденный в той же поездке 2010 г. герб Босуэллов на окне дворца Джеймса IV в Стерлинге — у меня немножечко случился шок, когда я поняла, что это. Персонаж, который тут, в России, был набором слов и картинок, обретал плоть у себя на родине, он существовал, я стояла на тех же самых камнях, что и он когда-то… незабываемое ощущение, подобное электрическому разряду — болезненное, но весьма бодрящее. Источник ли это? Не вполне источник, но безусловно приманка, разбросанная для писателя в самых неожиданных местах. Исторический романист, как гончая, идет по еле ощутимому шлейфу, по слабому запаху крови, который ему оставил минувший век, чья-то полустертая судьба. Это не спрогнозируешь, не впишешь в план. Это случается внезапно, как любовь. Опять как любовь, да.

В Стерлинге в начале ноябре после четырех часов пополудни уже темнеет. Ключ Нагорья охватывала, окутывала тьма. Нам было пора возвращаться в Эдинбург, а я все еще терзала экскурсовода, чей именно герб размещен на витражном окне — у деда и внука имена и титулы одинаковые.

— Это первый граф или третий?

— Третий — это который на Марии Стюарт был женат, вы его имеете в виду? — уточняет музейный экскурсовод.

— Нет, на Марии был женат четвертый, его звали Джеймс Хепберн. Второй пал на Флоддене, его звали Адам. Патрики были первый и третий, чей герб на окне в холле Джеймса IV?

— Уф, я не знаю, я не такой большой спец в Хепбернах.

В 2010 году я отстала от экскурсовода, а четыре года спустя доклевалась до музейщиков Стерлинга — отписались, что это герб именно первого графа, того самого, что в «Младшем сыне» выведен в полный рост. Оно и понятно, ведь холл Джеймса IV был возведен в Стерлинге для празднования бракосочетания короля с Маргаритой Тюдор. Эту свадьбу как раз обговаривал в Лондоне 1-й граф Босуэлл, и он же представлял на церемонии жениха по доверенности. Логично, что его герб оказался на витражном окне. В «Короле холмов» есть сцена, где Белокурый объясняет Марии де Гиз значение своего герба именно под тем самым окном — и на этом примере. Словом, я встраивала реальные детали в ткань художественного романа для обогащения атмосферы последнего. Герб в Стерлинге, скорее всего, новодел, но греет авторскую душу. А в 2017 г. я нашла и подлинные гербы Хепбернов в Сент-Эндрюсе.

Итак, в сети нашлась канва, которую я выстроила в хронологический план — и затем стала искать, чем бы заполнить зияющие лакуны. Чаще всего они заполнялись обычной логикой, после чего я обычно находила тому подтверждение в каком-нибудь новом источнике. На канву нужно было наложить вышивку, и тут уже сеть не спасла, в ход пошли бумажные источники. Я читала всё, что могла достать по необходимому мне периоду времени. Нет, вы не поняли — вообще всё. Библиографическая ссылка в одном источнике вела за собой другую книгу, а та — третью. Я не люблю, когда в поисках нужного слова вдруг проваливаешься в пустоту — потому что совершенно не представляешь, о чем писать. Мне нужно было понять, как писать про одежду, быт, еду, отношения — я поднимала книги по соответствующей тематике. И еще пару книг по приграничному шотландскому рейдерству. И две книги (их и есть всего две, одна слишком байопик, вторая сухая, как жизнь писателя) о жизни Марии де Гиз, самой недооцененной королевы Шотландии. И еще… и так далее. Почти моих 100% источников англоязычны. Разве что Рут Гудман успели перевести и издать, пока я писала «Белокурого». Из книг Гудман на русском сейчас изданы «Как жить в эпоху Тюдоров» и «Искусство провокации» (крайне рекомендую также сериал ВВС «Тюдоровская ферма» — очень хорошо передает атмосферу). О рейдерах и рейдерстве писали два корифея — Моффат и Фрейзер, оба не переведены, и далее я перечисляю непереведенные книги, приводя их название по-русски. Издание Британского музея о средневековой кухне Мэгги Блэк. Блестящая и неоднократно мной цитируемая Рут Мазо Каррас «Сексуальность в Средние века» и «От мальчика к мужчине». По реконструкции платья — альбом «Тюдоровский портной». «Грубое сватовство» Маркуса Мерримена — о войнах периода Грубого сватовства в контексте общеевропейской истории. «Мария де Гиз» Розалинды Маршал и «Политическая карьера Марии де Гиз» Памелы Рич. В целом книг было более двух десятков. Буклеты и книги Historical Scotland, привезенные мной во второй поездке в Шотландию из Стерлинга, Сент-Эндрюса, Эдинбурга, Хермитейджа, Крайтона, Босуэлла. Книга по клинковому оружию Майкла Лоадса попала мне в редактуру только в 2020 году, и только тогда, два года спустя завершения цикла, я поняла, что нужно исправить по названию холодного оружия. На самом деле, запас литературы у меня еще не кончился, я не прочитала всё, что планировала. Рытье источников никогда невозможно закончить, как тот ремонт, а только прекратить. Нашла в сети сведения, что подлинные бумаги Босуэлла издавал Вальтер Скотт в трудах своего исторического клуба — нашла и эту книгу в Гугле, оттуда получила письма Белокурого и тексты его присяги английскому королю. Пикантность состояла в том, что наш красавец писал-то на middle english, middle scots и варварской латыни. Всхлипнула, перевела, как смогла — спасибо средневековым онлайн-словарям.

И так далее, и тому подобное. Мне крайне сложно сейчас охватить все источники. Очень помогли шотландские музейные работники — Стерлинга и Национальной портретной галереи Шотландии, за что им глубокая признательность, отвечая на мои вопросы. Во время второй поездки в Шотландию в Стерлинге я снова пытала экскурсоводов на месте — там открыли для посещения реконструированный дворец Джеймса V, и я придумала, как переписать сцену (она не билась по расположению помещений), переговорив со служительницей.

По мере движения вперед замысел расширялся. Первоначально я полагала, что напишу дамский роман страниц на триста, но, мало того, что герой решительно не вмещался в эти рамки, обрастая родней и друзьями, вспомогательными и боковыми историями, так еще и менялся концепт — от веселенького «много секса из ничего» в шотландскую клеточку до эпического противоборства характеров в условиях сложнейшей политической обстановки, где вообще никаких килтов. Ну, хорошо, тартаны — и только у горцев. Надо понимать, что на старте первого тома, «Права наследства», я очень мало знала о Шотландии — и вообще ничего о равнинной, приграничной Шотландии, а это совсем, совсем другой коленкор… Первый том был написан на кураже, кавалерийским наскоком под руководством епископа Брихина (есть у меня слабость увлекаться второстепенными персонажами), потом эту книгу пришлось переписывать, расширяя процентов на тридцать и усложняя интригу. Писала и читала источники я параллельно, поэтому без косяков не обошлось. К началу третьего тома, описывая пьянку героя в тесном кругу кузенов, я вдруг поняла, что забыла о существовании его двоюродного брата — тщательно учтя всех троюродных… какая же тесная страна эта Шотландия, где все друг другу родня! Вернулась в первые два тома, вписала двоюродного брата и тетку. А что делать?

На середине третьего тома я перестала убеждать даже себя, что пишу дамский роман. Во-первых, от политики было не продохнуть, во-вторых, на романтику у героев не слишком-то оставалось и времени. Тут меня настигла вторая серия бумажных источников, и в руки мне попала бумажная книга Джеймса Кэмерона «Джеймс V», по факту, это научная диссертация. Там моему герою было отведено целых полторы страницы. Я прочла… Сказать, что новая информация не билась с уже имеющимся характером — значило не сказать ничего. Я взрыднула и созналась себе, что, мало того, что это не дамский роман, так давно уже и не байопик. Что, впрочем, меня ничуть не смущает. Исторические события в романе сохранены примерно все — не только шотландские, но и европейские. Логика событий выдержана. Биографические даты персонажей — те же, кроме пары второстепенных героев, которым я подарила нужные мне по сюжету пару лет жизни. Кое-где подвиги главного героя оказались еще и не упомянуты, потому как не влезло в сюжет. Тонкий вопрос — как должны биться авторский кураж и сухие факты источников.

Источников было много, и все они разные. Книги, фильмы, тематические группы в сети, поездки, посещение мест действий книги, разговоры со случайными и не очень людьми, и постоянное, алчное просеивание интернет-ресурсов в части новых упоминаний персонажа. Как правило, дорогая Вселенная отзывалась на мои позывные очень щедро. Я не знаю, кто морочил меня с той стороны зеркала и подкидывал «источники» один за другим, но он явно хотел, чтоб о нем рассказали. Я и рассказала — о жизни и судьбе без прикрас, насколько смогла многослойно, используя факты биографии конкретного человека, чтоб поговорить о любви, тщеславии, гордыне, саморазрушении, пороке и добродетели. Мне хотелось дать полное погружение в Средневековье языком простым и понятным для обычного человека, мне очень хотелось достичь эффекта присутствия там и тогда, который обычно настигал и меня саму при чтении лучших образцов жанра. Да, я прекрасно понимаю, что мое Средневековье — тоже конструкт, весьма, вероятно, далекий от оригинала, но… таково же и всякое иное Средневековье под всяким другим пером. Ибо никто не знает, как подлинно было, но можно попытаться предположить.

На основе источников, разумеется.

Сорок четыре года: Патрик Хепберн, 3-й граф Босуэлл

Как во многих судьбах Средневековья, это не столько промежуток дат, сколько промежуток лет. Точные даты неизвестны — ни рождения, ни смерти. В случае с рождением неизвестен даже месяц — во всяком случае, никак не поздней августа-сентября 1512 г., потому что титул Патрик Хепберн приобрел в окологодовалом возрасте со смертью отца, случившейся в сентябре 1513 г. на Флодденском поле.

В битве при Флоддене у Хепбернов погиб молодой граф Адам, отец Патрика, его дядья — братья первого графа Босуэлла, мужья сестры и тетки графа Адама. Тело шотландского короля было захвачено в битве англичанами, как трофей, тридцатитысячная армия шотландцев была вырезана более, чем на треть, а дезертиры с поля боя — свои же, приграничные, превратили в ад жизнь мирного населения, штурмуя и частные владения, и аббатства… к примеру, аббатство Келсо было взято штурмом рейдерами фамилии Керр — и новым аббатом, взамен погибшего при Флоддене, стал Тарн Керр, брат главы фамилии, не имевший не то что необходимого образования, но даже низшего монашеского чина.

Первое документированное появление Патрика Хепберна в истории датируется 1528 годом, когда 16-летний граф Босуэлл принимает участие в мятеже в поддержку столь же юного короля Джеймса V Стюарта против регента королевства Арчибальда Дугласа, 6-го графа Ангуса, который по совместительству тогда еще де-юре является отчимом короля. Мятеж был удачен: король обрел действительную власть, а Хепберн получил должность Лейтенанта Юго-востока (фактически, вице-королевская власть в Приграничье), и король намеревался подарить ему (по некоторым данным и подарил) отнятый у изгнанного из страны Ангуса замок Танталлон… Однако, не прошло и двух лет этой блестящей придворной карьеры, как Белокурый граф Босуэлл оказывается в заключении в тюрьме Эдинбургского замка — за укрывательство рейдеров и убийц Приграничья, которых, как тот самый Лейтенант, был должен всячески преследовать. С ним же взят под стражу один из его дядей — видимо, старший — Патрик Хепберн, лорд Болтон, на тот момент — наследник графа. Будучи через полтора года освобожден из тюрьмы, Босуэлл первым же делом направляется на север, в Англию, в Нортумберленд, где вступает в сговор с тамошним графом Генри Перси (английский лорд-хранитель Приграничных марок) — граф предлагает Генриху VIII Тюдору 7000 своих людей и коронацию в Эдинбурге, признав английского короля своим повелителем. Об этом сговоре становится известно шотландскому королю, и Белокурый получает свое второе обвинение в государственной измене — и второе тюремное заключение — откуда выходит спустя полгода под космический по тем временам залог в десятки тысяч фунтов. В 1534 г. граф женится на своей родственнице — дочери тетки своего отца, Агнесс Синклер. Ввиду близкого родства, видимо, была запрошена папская диспенсация, однако ее получено не было. От этого брака у него рождается двое детей — сын Джеймс Хепберн (впоследствии — 4-й граф Босуэлл, герцог Оркнейский и третий муж королевы Марии Стюарт) и дочь Дженет (ее сын Френсис Стюарт станет 5-м графом Босуэлл, после чего графство будет окончательно упразднено короной). Следующим поворотным пунктом карьеры Патрика Хепберна становится изгнание в Европу, куда в 1540 г. его отправляет Джеймс V Стюарт. Граф предлагал свою службу Франциску Валуа и Карлу Габсбургу, однако в результате опять договорился с Генрихом VIII Тюдором и остановился в Венеции (так он, впрочем, утверждал сам) на полтора года — до тех пор, пока смерть Джеймса V Стюарта не открыла ему дорогу домой. В Шотландию он возвращался через Данию (по одним сведениям) или через Англию (по другим). Прибыв домой, потребовал у Парламента возврата своих земель, доходов и титулов и примкнул к партии вдовой королевы Марии де Гиз, которую возглавлял его троюродный брат Джордж Гордон, граф Хантли, и католический примас Шотландии кардинал Дэвид Битон. Вернувшись из своих странствий, Хепберн заявлял себя протестантом, однако только в тех случаях, когда это сулило выгоду лично ему. На период с 1543 г. по 1548 г., собственно, приходится большая часть упоминаний графа в историческом контексте. Тут снова парочка обвинений в государственной измене (оба раза оправдан) и еще одно заключение. Тут же — мужское соперничество за руку вдовой королевы, Марии де Гиз, женатого Патрика Хепберна, графа Босуэлла, и холостого Мэтью Стюарта, графа Леннокса. Мария де Гиз не вышла замуж ни за одного из своих поклонников, тогда как дочь ее, Мария Стюарт, последовательно вышла замуж сперва за сына Леннокса, затем — за сына Босуэлла. Известно, чем для нее это закончилось. В 1543 г. основания Босуэлла надеяться на брак с королевой столь высоки, что он расстается с женой — однако, так и не доводит процедуру расторжения брака до конца, вероятно, потому, что королева охладела к нему, а делать своих законных детей бастардами он не торопится.

Генрих Тюдор платил Босуэллу за то, что тот был известен, как assured scot — собственно, за коллаборацию. Франциск Валуа встречно платил за представление профранцузских интересов при шотландском дворе. Когда Мария де Гиз поняла, что граф больше не верит брачным обещаниям и перешла к денежным отношениям тоже, общался с ней Босуэлл крайне вежливо, но по смыслу это было: no money — no service. Битва при Пинки-Клё (Черная суббота) в 1547 г. прошла мимо Белокурого — Мария де Гиз превентивно отправила бывшего жениха в заключение, видимо, с тем, чтоб он не мог изменить ход сражения в сторону англичан, предав свою королеву прямо на поле боя. Но эта мера не спасла шотландцев от поражения — и, будучи выпущен из-под стражи на другой день после битвы, Патрик Хепберн отправляется прямиком в лагерь английского командующего герцога Сомерсета с тем, чтобы сдаться и предложить свои услуги…

Игра окончилась в 1548 г. (или в 1549 г. — датировку сбивает тот факт, что вообще-то новый год в средневековой Шотландии начинался 1 марта — соответственно, и датировка бумаг сдвигалась сравнительно с современной тоже), когда граф, с очередным обвинением в государственной измене за спиной, переходит границу с Англией — чтобы оставаться там примерно до 1551 г. Там он принимает службу короля Эдуарда VI Тюдора, и в Вестминстерском пакте поименован его «возлюбленным кузеном». В 1551 г. он вновь прощен Марией де Гиз, вновь возвращается родину, вновь обретает свои земли, доходы, власть, место при дворе — и должность Лейтенанта Приграничья, с которой начинал когда-то свой извилистый путь…

Вот, собственно, вы и прочли вкратце весь сюжет четырех томов «Белокурого».

Патрик Хепберн, 3-й граф Босуэлл, умер в сентябре 1556 года в Дамфрисе.

Место его погребения мне неизвестно. Электронные архивы Шотландии учитывают крещения и погребения только примерно с середины XVII века — Белокурый может лежать где угодно. В Престонкирк — приходской церкви Хейлса, в Хаддингтоне, в Хермитейдже, в Крайтонской церкви — все три его замка в руинах. И где-то в Дамфрисе — тоже. Когда я окажусь в Дамфрисе (а я там когда-нибудь окажусь), конечно, я облазаю все доступные церкви, и все окрестные руины аббатств, но шансов пообщаться с покойным в таком ключе немного. 450 лет, приграничные войны, революция, нахлынувшее протестантство — словом, подозреваю, Лета унесла все материальные следы в вечность, но это и к лучшему. Портрета тоже не существует — я допрашивала Национальную портретную галерею в Эдинбурге. Похоже, единственное оставшееся — автограф, точней, три автографа, сохранившиеся благодаря Далримплам, последним хозяевам замка Хейлс, а также сэру Вальтеру Скотту, который собирал и издавал бумаги шотландских древностей.

Вот один из них. Во времена, когда не все из самых могучих баронов королевства просто умели писать, третий Босуэлл писал, в том числе, и на латыни, а в автографе ставил монограмму: Н, перечеркнутое Е. Hepburn, Earl.

«Белокурый». The Fair Earl. О происхождении термина

Название книги возникает, как крещеное имя для персонажа, как квинтэссенция идеи, в самом начале проекта, и потом изменению не поддается. У меня так случается почти с каждой книгой, если говорить о законченных. Но тут, с этим моим авантюрно-историческим, случившимся внезапно («так поражает молния, так поражает финский нож»), у меня, по сути, не было выбора вообще.

Когда роман выйдет на языке, уже отдаленно напоминающем тот, на котором говорил главный герой — конечно, он будет называться так, как ему положено: The Fair Earl. Ибо именно таково было прозвище Патрика Хепберна, 3-го графа Босуэлла, в современной ему реальности — личная черта, запечатленная в летописях, за которую я зацепилась взглядом, впервые споткнувшись о его судьбу.

С английским понятно, но что делать с русским эквивалентом? Русский язык богат, но и английский по термину дает так много оттенков, что поди пойми, что о нем хотели сказать: справедливый, честный, красивый (прекрасный), дивный, светлый, белокожий, белокурый, светловолосый, учтивый, милый, чистый, законный, порядочный — ну, и кто?! Это если не брать еще fairy в значении «волшебный, колдовской»… Спасибо Линдси Питскотти и «Истории Шотландии», где корректно замечено, что прозвище свое граф получил «более за внешность, нежели за нрав». Учитывая, что реальный Патрик Хепберн явился к королевскому двору (и впервые, так сказать, вошел в историю) в возрасте 16 лет — да, Прекрасный граф, Дивный граф или, попросту, Красавчик было бы адекватным переводом, но! На русском, согласитесь, оттеночек или пафосный, или простоватый, что меня никак не устраивало.

Мне нужен был характер, отраженный в заглавии. Кроме того, я собиралась писать дамский роман с легким колоритом XVI века. Получилась авантюрно-историческая эпопея, в которой дамского мало/нет вообще. И вот для трактовки образа очень мне пригодилась книжка, купленная когда-то в роскошном книжном на Принсес-стрит в Эдинбурге… помнится, продавец был впечатлен моим выбором. Книжка эта была — Alistair Moffat «The Reivers. The story of Border reivers». Купила я ее тогда, потому что герой там был упомянут на 210-й странице, да еще весьма в противоречивом, хотя и патриотическом ключе. Чем конкретно Моффат помог мне (и утащил меня в омут истории англо-шотландского Приграничья на долгие годы) — отдельная песня, но, в том числе, благодаря и ему роман обрел заглавие — «Белокурый». И подзаголовок — «Keep tryst: рыцарь без страха, упрека, стыда и совести».

В своих современниках/соотечественниках граф пробуждал чувства, прямо скажем, очень разносторонние.

Генри Перси, граф Нортумберленд, бывший жених Анны Болейн, писал о 18-летнем Босуэлле Генриху VIII Тюдору примерно следующее: «…так отличается по своим личным качествам, остроумию, учености и воспитанию, и в его лета так благонравен и красив, как я редко встречал во всю мою жизнь среди благородных людей, и по моему скромному разумению, он весьма подходит для того, чтобы служить Вашему величеству в любом деле, в каком вы только пожелаете принять его услуги».

Ральф Садлер, английский посол в Шотландии, считал человеком пустым и вздорным, вовсе не имеющим влияния на происходящее при дворе, протестант Питскотти, скорей, симпатизировал, Джон Нокс люто ненавидел — за то, как (крайне вероломно) граф обошелся с протестантским проповедником Джорджем Уишартом (которого вначале выслал за ересь из страны дядя Босуэлла, Брихинский епископ Джон Хепберн, да-да, у них все-таки был немножко кое в чем семейный подряд). А учитывая послужную карьеру Патрика Хепберна — порядка пяти обвинений в государственной измене, три тюремных заключения (первое — уже в 17 лет, за покровительство рейдерам Приграничья), два изгнания из страны (в первое им пройдена вся Европа от Дании до Венеции), рука и сердце Марии де Гиз, которые она обещала, но потом передумала, деньги за лояльность, которые он брал с Генриха Тюдора, Франциска Валуа и самой Марии де Гиз — тройной агент, представлявший взаимопротивоположные интересы своих нанимателей, а на деле — свои собственные…

И как было не рассказать о нем?

Персонаж и персонаж

Между персонажем и персоной пролегает водораздел авторского вымысла. И не всякая птица долетит до середины Ла-Манша в данном контексте. Господин Белокурый граф явился мне as is, правильно упакованный и абсолютно готовый к употреблению, начал дерзить автору, обаятельно куролесить и вообще, вел себя, как хотел. Ему, с высоты старшинства в 465 лет, было глубоко фиолетово, что это мешает делу. А мне, с моей стороны зачарованного зеркала, стало ужасно любопытно, откуда он, черт такой, взялся — ну, я и, подобно Алисе, ухнула в эту кроличью нору, в которой лечу до сих пор, а нора и не думает кончаться.

Задачу я себе поставила не из простых: имея готового персонажа — взрослого, законченного циника и пофигиста 30 лет от роду — понять, каким он был в детстве, и каким станет еще спустя полтора десятка лет, в год своей смерти. Эта история страстно интересовала меня и еще и тем, как страшно и криво отразились судьбы матерей и отцов на судьбах их детей… потому что история Шотландии поставила два любовных треугольника с интервалом в четверть века, а именно: Мария де Гиз — Мэттью Стюарт, граф Леннокс — Патрик Хепберн, граф Босуэлл (старшее поколение) и Мария Стюарт — Генри Стюарт, лорд Дарнли — Джеймс Хепберн, граф Босуэлл… (кстати, если подумать, последние два мужа Марии Стюарт оба крещены в честь соперничавших королей, один — в честь Генриха VIII Тюдора, другой — в честь Джеймса V Стюарта).

Ну, что ж… я сохранила все исторические события и почти все даты. Я сохранила имена и годы жизни персонажей — из придуманных в ближнем кругу у Босуэлла только Рональд Хей (но Йестерские Хеи ему и вправду были соседи по Ист-Лотиану), Йан МакГиллан и его семья. Я иду сквозь текст от рождения к гибели именно так, как когда-то прошел однажды Патрик Хепберн, но, конечно, грехи и добродетели, страсти и страхи, чувства и чувственность — об этом 500 лет спустя уже никто не может судить достоверно, как впрочем, и судить приблизительно — тоже. Это уже авторские допущения. Мое дело, горячее и живое — искать мотивацию, мучительно долго понимая, почему он поступил так, а не иначе… и вот в этом таинстве муки из персоны рождается персонаж.

У него нет цели, кроме самой общей — уцелеть, сохранить, приумножить. Он не строит долгосрочных планов в довольно-таки неспокойной реальности своего времени. Он просто живет — получая от этого максимальное удовольствие, как это делают животные и дикари. Он не замедлит воспользоваться нечестным приемом в смертельной игре, но и искренним чувствам тоже бывает порой подвержен.

Ренессансный персонаж — абсолютно без страха, упрека, стыда и совести, не вовсе чуждый идеалам гуманизма. Современник и знакомец Генриха VIII Тюдора и Анны Болейн, Джеймса V Стюарта и Марии де Гиз, Франциска I Валуа, Франсуа Рабле, Екатерины Медичи, Пьера де Ронсара, Эдуарда VI Тюдора, герцогов Сомерсета и Нортумберленда, а также Тициана и Пьетро Аретино — король холмов Приграничья и вождь рейдеров Мидлотиана, изящный придворный кавалер и тройной политический агент.

Каждая из книг цикла «Белокурый» — законченная история со своей основной темой, каждую можно читать отдельно, однако они объединены меняющимся по возрасту одним и тем же героем.

«Права наследства»

Первый том цикла — такой Том Сойер в средневековом антураже. В общем, первая половина книги омрачена только разлукой героя с матерью. Детство как оно есть. У юного графа имеется попечитель и воспитатель, вполне включенный в его образование, но первая смерть близкого случается в 12 лет героя — и воспитатель меняется, как вначале думает граф, к худшему. В Сент-Эндрюс прибывает младший дядя Белокурого, Джон Хепберн, епископ Брихин — отчасти волею пославшей его семьи, отчасти потому, что сам некогда дал такое обещание над мертвым телом брата в романе «Младший сын». Тональность «Тома Сойера» меняется с момента приезда героев в Эдинбург и начала вражды за права наследства.

Откуда взялся сам Джон Хепберн — и в «Белокуром», и вообще? Во-первых, мне было сложно писать о детстве средневекового мальчика, во-вторых, если средневековый подросточек вписывается в заговор против регента королевства в возрасте неполных 16 лет, то вряд ли он сам такой умный и зрелый. Скорей всего, им рулят взрослые. Я стала искать, кто бы это мог быть, и выбрала дядю-церковника. Почему не дядю-рейдера, их ведь у героя даже два? Потому что вряд ли старший дядя мог быть при дворе в то время, когда ему надо было обеспечивать порядок во владениях племянника на границе. Но наверняка дядья-рейдеры подключались при необходимости, что, собственно, я и отразила в сюжете «Прав наследства». Старшие дядья участвуют, когда у Брихина и Босуэлла возникают проблемы с другой ветвью семьи в Сент-Эндрюсе, и позже, при разборках в Эдинбурге. Но рулит всем неугомонный епископ, наконец дорвавшийся до высшей власти в семье — потому что в руках у него сам наследник.

Эта книга не только об обретении значимого взрослого и взрослении, но и о трансформации взрослого. Джону Хепберну привыкнуть к племяннику ничуть не проще, чем племяннику привыкнуть к нему. Ему каждый день приходится видеть перед собой живое напоминание того, что любимая им женщина родила ребенка не ему, а его брату. Покойному. Тоже некогда очень им любимому. «Иногда мне кажется, вы меня ненавидите» — бросает епископу Брихину в лицо юный граф, и он не так уж неправ.

Права наследства в этой книге — не только собственно права на земли и титулы, это право на принятие в семью, на признание своим, Хепберном, потому что о наследнике ходят разные слухи, в том числе и тот, что он — сын не Адама Хепберна, а внебрачный сын покойного короля. И юному графу нужно подтвердить свое происхождение словом и делом.

В Сент-Эндрюсе Патрику достается конь прадеда, в Эдинбурге — плащ деда. Типичное обретение артефактов на пути героя, если говорить о пути героя. Тезей поднимает огромный камень, чтоб забрать меч и сандалии, по которым его должен узнать Эгей. Но у Патрика мертвы и отец, и дед, фактически, он причащается истории семьи; признание его вожаком рода приходит от Брихина в бою на Коугейте. Меч у него тоже дедов в сцене присяги королю, но меч никак не играет роли, а вот одежда всегда несет глубокий символический смысл как признак принадлежности клану. Святой Франциск раздевается, отрекаясь от отца и уходя к Богу, у Босуэлла обратная ситуация: плащ первого графа Босуэлла на плечах его внука, как и положено артефакту, бесит до белых глаз кровного врага семьи — и начинается история длиной в четыре книги под названием «Хепберны против Дугласов». Она начинается не только поэтому — как Реформация в Англии случилась не только потому, что Генрих VIII не мог получить развод — но и поэтому тоже. Причем, дядя Брихин, как и положено, наставнику (по архетипам Воглера) говорит герою: «не надевай, козленочком настоящим Хепберном станешь». Но юный герой берет артефактную вещь с ощущением, что, конечно, справится с ней. Плащ — это такое кольцо всевластия для Белокурого, олицетворение всей силы и всех пороков рода. Эта тема — дедова плаща — еще всплывет неоднократно, и особенно явно — в «Засветло вернуться домой», заключительной книге. Посредством ли плаща или нет, но в итоге третий Босуэлл стал кем хотел и кем совсем не собирался становиться — стал тоже.

В «Правах наследства» жирно проявляются антагонисты, впервые выписанные в «Младшем сыне», здесь открывается кровная вражда конкретно Белокурого с Дугласами, замятая было браком детей двух семей в «Младшем сыне». Обоснование выбора Дугласов как врагов сугубо логическое по совокупности подвигов каждой фамилии: если бывшие родственники добились устранения тебя от власти с полным удалением твоей фамилии из страны и посягнули на часть твоих владений — таки их будешь ненавидеть от души. Но мне было важно соблюсти истину равновесия. Дугласы — собственно, такие же благородные лорды, как Хепберны, просто они хотят Хепебернов уничтожить. Достойные враги — лучшее, что может сделать для героя автор исторического романа.

«Король холмов»

Здесь фоновая мелодия книги — «Большие надежды» Чарльза Диккенса, а сюжетная канва — мальчик-мажор с Рублевки после полицейской академии попадает на сходку воров в законе.

Основная идея «Короля холмов» — трансформация героя, причем отнюдь не в ту сторону, куда он изначально собирался. Это история о том, как серия маленьких шагов и уступок себе самому и формирующей среде приводит героя ровно в противоположное место сравнимо с намеченной целью. За два года, сталкиваясь с самыми разными типами людей в долине Лиддесдейл и завоевывая над ними власть, Белокурый становится таким же, как они, обретает пугающую, местами отвратительную двойственность. Вот два изображенья, вот и вот… Две половинки одной монеты, на одной гордый герб, на другой цена, циферка, номинал, за сколько купить, сколько он стоит. Собственно, именно в долине его метят по-своему, дают прозвище — Белокурый. Субкультура не терпит имен, потому что настоящее имя всегда про уязвимость — известный пережиток язычества, один из значимых моментов в процедуре насылания порчи. В «Белокуром» учтено две субкультуры — королевского двора и криминального мира, и в обеих принято называть по прозвищам (и даже три мира, если учесть субкультуру арт-сообщества и куртизанок в Венеции). Здесь снова ремарка по поводу прозвища The Fair Earl: то, что господина графа не наградили в Долине чем-нибудь похлеще — на мой взгляд, доказательство того, что внешне он и вправду был симпатичен. Люди там умели любить себе подобных от души — прозвища в ходу бывали от уничижительных до прямо непристойных, иногда прямо указывающих на половые склонности бойца.

Вот во всё это окунается — внезапно — рафинированный придворный щеголь 16 лет. И эта среда начинает его обтесывать под себя. Через два года третий граф Босуэлл уже становится некоронованным «королем холмов» — и существенной силой, которой начинает бояться король, и король пытается его уничтожить. В результате Патрик Хепберн продает свою верность английскому королю, который не слишком любит племянника, короля шотландского. У Белокурого начинается жизнь двойного агента — и каждый из королей должен быть уверен, что граф служит именно ему.

Если «Права наследства» — это взросление, то «Король холмов» — возмужание героя. Граф прошел медные трубы придворной славы, огонь рейдерства и разбоя, воду тюремных заключений и изгнания — и полностью готов к тому, чтобы перевернуть этот мир. И такой шанс ему открывается по смерти короля.

Если первые две книги «Белокурого» — про отношения мужчины с жизнью, то вторые две — про отношения мужчины с властью. Власть есть и в первых книгах, и уже в первой книге — довольно жесткая, противостояние власти героя над собой и людьми власти короля нал героем.

— У меня нет хозяина! — возмущается молодой граф.

— У тебя есть хозяин… — справедливо возражает ему епископ Брихин.

Но до поры — до времени это для героя всё только игра в казаки-разбойники. Однако в других двух книгах игра заканчивается, сюжет разворачивается всерьез. Тут он может овладеть властью — если сможет овладеть вдовствующей королевой, на эту идею, собственно, герой и кладет собственную жизнь.

Источник сюжета здесь — фраза Вальтера Скотта о мужчинах семьи Хепберн: «спать с королевой — это у них в роду».

«Грубое сватовство»

Книга о безнаказанности и переходе границ в неположенном месте. Мало заматереть, надо сохранить человечность — и вот с этим моментом Белокурый, рвущийся к власти, неслабо перегибает палку. К этой фазе своей жизни он умеет вообще всё: драться, управлять людьми, торговать собой, лгать, обманывать, стоять за своих насмерть и даже разговаривать с женщиной. Всё, кроме как любить — потому что этому его не учили. Этому ему придется очень больно учиться самому.

Граф возвращается в Шотландию после смерти короля, но и кровники Дугласы туда возвращаются тоже, за 15 лет изгнания на чужбине накопив достаточно ненависти к тому, кто им все это устроил. И дальше начинается размен ударами на упреждение — кто кого завалит первым. Основной фокус тут на времени — 1543 г., весна. Прошло четыре месяца с поражения шотландской армии при Солуэй-Мосс, которая завершилась массовым пленением шотландских лордов, четыре месяца со смерти последнего Стюарта по мужской линии, Джеймса V, четыре месяца исполнилось его дочери, законной наследнице, до сих пор не коронованной Марии Стюарт. Шотландия кипит. На этом младенце завязаны политические интересы собственно шотландских баронских родов, а также Франции и Англии, собственно, так и начинаются войны «Грубого сватовства».

Я думала, это будет том о любви, а оказалось, что героям некогда поцеловаться — высокая политика кругом. Интереснейшее время, если смотреть не в раскладе Шотландии, а в соотношении сил Европы. Я думала, это будет книга про пришел-увидел-победил, а в результате преисполнилась глубокого уважения к Марии де Гиз, королеве-матери и королеве-регенту Шотландии в середине XVI века.

Здесь позволю себе несколько слов о роли женщин в «Белокуром». В XVI веке во власти в Европе оказывается очень большое количество женщин. Изабелла Кастильская, Мария и Елизавета Тюдор, Мария де Гиз и Мария Стюарт, Мария Бургундская, Екатерина Медичи. Вот и в «Грубом сватовстве» нет слабых женщин, нет женщин типа принцесса или мебель. Те, кто принцессы, а именно — Мария де Гиз — впахивают, как шахтеры в угольных копях, именно на сохранение своего статуса, на то, чтоб им служили благородные рыцари, которые на самом деле те еще волки. Понятно, что Средневековье далеко не всегда (скорей никогда, чем всегда) предлагало женщине возможность активной роли, но мои героини пытаются изменить мир в разрешенных для них пределах, порой весьма активно выходя за флажки. Это относится и к условно положительным героиням, и к условно отрицательным. Бабушка, мать, жена, сестра и три (основные) любовницы Белокурого — слабых дам не найти. То же самое относится к женщинам Дугласов. Даже к тем, кто не наделен поддержкой семьи и деньгами от рождения.

— Такой дамский роман оскорбит любую женщину, — сказала мне одна из читательниц.

— Почему?

— У тебя же там нет героини!

Да, одной-единственной героини, как полагается в дамском романе, действительно нет. И относительно Белокурого я теряюсь с назначением титула «женщина его жизни». Далеко не факт, что ей оказалась бы королева.

«Засветло вернуться домой»

Кто умирает молодым, засветло возвращается домой (Новалис). Но о каком доме души говорит племяннику епископ Брихин, если он сам же и постулирует — рай не для Хепбернов? Их рай — обратная сторона луны, любимого светила рейдеров и убийц.

Четвертая книга цикла о мере, о праве и о возмездии. Отчасти и о примирении также. Книга утрат — очень многих, и приобретений — немногих, но дорогих (это касается в первую очередь следующего поколения семьи, детей Белокурого, и его отношений с брошенной женой). Это касается окончательного примирения братьев Хепберн, старшего поколения семьи, именно здесь расходится узел ненависти и раздора, завязанный еще в «Младшем сыне».

Книга о том, как буквально вернуться домой — на руины прежнего дома, прежней жизни, как заново отстроить себя по кускам. Помимо того, что приходится в общем смысле собирать заново семью, в самой семье не все ладно. Пока Белокурый пропадал неизвестно где, занятый политикой, войной, интригами, новой любовью, у него внезапно выросли дети. С ними приходится находить общий язык. Приходится принимать самого себя как мужчину зрелого возраста. Это тяжело, герой к этому не привык. Надо привыкать к ощущению все более близкой смерти, и хотя человек Средневековья в значительно большей степени, чем современный, сосуществовал со смертью рядом, молодость по самоощущению бессмертна всегда. Со зрелостью далеко не всегда то же самое. Герой в этой книге становится и куда хуже, и одновременно лучше, чем был. Его провалы компенсируются его же достижениями. Под словом «провал» я имею в виду большую человеческую подлость. Достижение — умение в нужный момент найти в себе человечность. «Повзрослеть в сорок лет» — называет это дядя Джон (и здесь уместна цитата из Маркуса Мерримена: о том, что Генрих VIII получил власть в 18 лет, но так и повзрослел).

Это «Эдип-царь» и античная трагедия, это «Жук в муравейнике». Боги так кинули руны, так выставили обстоятельства, что герой не может поступить по-иному — и именно поэтому он обречен. Обречен не богами, но сделанным им самим выбором. Тут Белокурый произносит главную фразу и четырехтомника, и своей жизни: судьба — это только выбор. Он выбрал быть Хепберном, и плащ деда ему впору как никогда. Героя невозможно остановить в его стремлении к цели, и притом его нельзя не остановить, иначе и цель разрушится, и мир вокруг него погибнет — вот такая нота мне была и нужна. Почему герой погиб? Потому что перешел меру дозволенного богами и превратился в достойного внука своего деда. Хотя и остался в глубине с кусочком живой сердцевины — поэтому, несмотря ни на что, читатель может в чем-то ему сочувствовать.

Пока он жив — он дышит, и он в пути. В книге нет сцены агонии и смерти, последние слова Босуэлла: «Хэмиш, седлай, нам пора в дорогу!» — и он еще не знает, что слуга, к которому он обращается, уже мертв, и это пророческие слова. Вот он, полный образ героя — неудержимое стремление к цели, яростное жизнелюбие, невозможность покоя, постоянства, неподвижности.

Хепберны не сворачивают с пути и не падают из седла, пока живы.

Темна вода во облацех

Тот, кто родился, родился не позже сентября 1512 года. Вопрос, собственно, в следующем: а кто это был-то? Приготовьтесь, сейчас будет запутанно, но увлекательно для любителей старинных семейных историй.

Официальная версия такова: отец героя — Адам Хепберн, 2-й граф Босуэлл, мать — Агнесс Стюарт, внебрачная дочь графа Бакэна. Дед по линии отца — Патрик Хепберн, 1-й граф Босуэлл. Бабушка по линии отца — Маргарет Гордон, дочь Джорджа Гордона, 2-го графа Хантли, и принцессы Анабеллы Стюарт (которая, в свою очередь, дочь короля Джеймса I Стюарта и Джоан Бофорт, а последняя, к слову — внучка Джона Гонта Плантагенета). Дед по линии матери — Джеймс Стюарт, 1-й граф Бакэн, по прозвищу «Сердечный Джеймс». Бабушка по линии матери — некая Маргарет Мюррей, судя по всему, замужняя дама, а впоследствии — и вдова некоего Уильяма Мюррея, более о ней мне ничего не известно. А вот с «Сердечным Джеймсом» вышло забавней, он — сын сэра Джеймса Стюарта, «Черного рыцаря Лорна» и… опять-таки Джоан Бофорт! После убийства Джеймса I мятежными баронами вдова его Джоан второй раз вышла замуж — за «Черного рыцаря». Таким образом, Джоан Бофорт, дочь Джона Гонта, приходится моему герою прабабушкой дважды — а это, извините, по их меркам, не седьмая вода на киселе, это кровь Плантагенетов, та самая, которая позволила взойти на престол Англии (тоже сохранившаяся в Бофортах) династии Тюдор… так что я не сильно удивилась, когда Эдуард IV Тюдор обозначил в Вестминстерском пакте Белокурого «возлюбленным кузеном», они вполне себе родственники.

С браком родителей Белокурого не все обстояло гладко. На момент, когда я впервые поднимала о нем информацию, на всех ресурсах он значился единственным потомком своих родителей, однако недавно откуда-то обнаружилась у него старшая сестра Элизабет… и я вероятностью именно этой сестры пренебрегла. Но зато Агнесс Стюарт на разных ресурсах — и в разных источниках — периодически приписывали то добрачную, то внебрачную связь с королем Джеймсом IV Стюартом, а также и дочь-бастарда Дженет, рожденную от короля. С этим хотелось разобраться подробней, ибо наличие романа с королем у Агнесс Стюарт бросало изрядную тень и на происхождение моего героя также. Так о чем же пишет Родерик Грэм, в частности, в «Марии Стюарт», когда упоминает о «леди Флеминг, дочери графини Босуэлл»? Особенно с учетом того, что на момент, когда Дженет Стюарт стала леди Флеминг, графиней Босуэлл уже числилась совсем другая дама?

Родерик Грэм художественно волен в толковании фактов. Один только «заяц в гербе Босуэллов» чего стоит… Леди Стюарт, мать леди Дженет Стюарт-Флеминг, действительно существовала и была любовницей своего кузена-короля Джеймса IV. И она в самом деле была дочерью графа Бакэна, и родила королю дочь-бастарда… вот только была это не Агнесс, мать моего героя, а ее старшая сестра — Изабелла Стюарт. Простая сверка по возрасту женщин не дает записать Агнесс Стюарт в матери леди Флеминг — она должна бы тогда была родить последнюю сильно до брака с Адамом Хепберном. Однако, история — дама рассеянная, она не всегда дает себе труд упорядочивать; а) сестер; б) королевских любовниц. Да и мнение общества той поры на эту ситуацию было двояким: посудите сами, где одна сестра побывала, там и второй место найдется (сестры Болейн — типичный тому пример). Адам Хепберн был утвержден в правах наследства только после брака с Агнесс Стюарт, хотя со времени смерти его отца к тому моменту уже прошел год — и тому есть два объяснения: 1) король удачно пристроил замуж свою бывшую пассию — причем, возможно, сделал это шантажом в адрес сына своего ближайшего в прошлом сторонника; 2) Адаму было двадцать, а возраст совершеннолетия — 21 год, и право на полную дееспособность он приобрел именно с браком. А могли играть роль и обе указанных причины.

Так или иначе, уже взрослым Патрик Хепберн, пользуясь именно этими двусмысленными обстоятельствами брака родителей и вольным поведением тетушки Изабеллы, распускал слухи о том, что он — внебрачный сын Джеймса IV. Заметим, что делал он это уже после смерти своего так называемого брата по отцу Джеймса V, но при жизни своей матери. «Ничем, впрочем, — как пишет Розалинда Маршалл, — своих претензий не подтверждая». А чем можно было в таких условиях те претензии аргументировать? Вероятней всего, именно внешним сходством по типажу с покойными Стюартами. Мастью — Стюарты прямой линии, как правило, обладали светлым, рыжеватым цветом волос. Типом лица — длинное, треугольное, широко расставленные большие глаза, крупный тонкий нос. Примерно такими чертами лица обладает и двоюродная сестра Белокурого (я продвигаю в тексте именно эту трактовку их родства), настоящая дочь короля, Дженет Стюарт, в замужестве леди Флеминг (если отбросить тот факт, что портрет дамы, имевшей прозвище «Прекрасная шотландка», писался много лет спустя ее кончины, да еще и первым шотландским портретистом, который имел очень свое, обособленное понятие о женской красоте).

На самом деле, если бы на момент рождения наследника клана или гибели его отца, графа Адама, было хоть малейшее сомнение в законности происхождения мальчика, Патрик Хепберн, лорд Болтон, брат Адама, бывший в возрасте приблизительно 19 лет, сместил бы племянника при полной поддержке родни и кинсменов. Он — второй в линии наследования, взрослый, без двух лет совершеннолетний мужчина… однако, этого не произошло. Не произошло (или не зафиксировано) также ни малейших коллизий при передаче власти выросшему племяннику — хотя власть, конечно, передавалась только частично, по факту дядья продолжали управлять огромным имуществом семьи.

Так что там с претензиями Белокурого на папу-короля? Блефовал, надо думать, во времена отсутствия генетической экспертизы. Но с такими исходными данными, пусть даже и подложными, как праправнук Плантагенетов и внебрачный сын короля Шотландии — таки можно было в тот век сделать недурную карьеру… особенно, если он доставал козырь из рукава исключительно по собственной прихоти. А что до внешности, так в романе Патрик Хепберн, Белокурый — ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца, точней, сразу в двух молодцов, внешне он похож на двух своих дядей, Джона Хепберна Брихина и Джеймса Стюарта Треквайра.

Роман с королевой: «это у них в роду»

Идея «Белокурого» вышла, как червь из яблока, из намека Вальтера Скотта, намека, который превратился в цитируемый факт, на то, что Патрик Хепберн имел любовную связь с королевой Марией де Гиз, вдовой Джеймса V Стюарта и матерью Марии Стюарт.

На сегодняшний день мне известны две книги, дающие более-менее полную биграфию королевы. Это биография авторства Розалинды Маршалл и рассмотрение политической карьеры королевы в книге Памелы Рич.

Биография авторства Маршалл не дает прямого указания на связь королевы с Хепберном, хотя там приведена весьма любопытная история вербовки Белокурого в партию королевы-матери. Но у Вальтера Скотта в сборнике бумаг Хепбернов, со ссылкой на некоего Маккензи, значится, что «делить постель с королевой — это у них в роду», и перечислены все коронованные дамы, имевшие связь с мужчинами из фамилии Хепберн: Джоан Бофорт (Патрик Хепберн, лорд Хейлс), Мария Гелдернская (Адам Хепберн, сын предыдущего, мастер Хейлс), Мария де Гиз (Белокурый, правнук предыдущего, 3-й граф Босуэлл), Мария Стюарт (Джеймс Хепберн, 4-й граф Босуэлл). Вероятно, для современников факт склонности стюартовских вдов к мужчинам фамилии Хепберн был более очевиден. Более того, по Маршалл выходит, что Босуэлл проигрывал Ленноксу и внешне, и по состоянию здоровья, однако в книге Маршалл первым с дистанции забега за королевой сходит именно Леннокс — обиженный предпочтением, которое де Гиз явно оказывает Хепберну. Леннокс без разрешения покидает Стерлинг, после чего королева уговаривает его вернуться. Я-то до знакомства с книгой Маршалл встречала версию, что бесполезное и дорогое ухаживание первым надоело Босуэллу.

Так или иначе, у меня нет данных как за, так и против того, что Белокурый был любовником Марии де Гиз. Выйти замуж она за него никак не могла — в таком случае она бы согласно завещанию короля потеряла права на регентство. Несмотря на то, что этот факт был вполне известен, ее руки активно добивались женихи, искренне полагая, что слабая женщина не сможет удержать власть, пусть и по праву ей принадлежащую. Так пусть же выйдет замуж, а они уж как-нибудь со властью разберутся, став опорой королевы-матери — тем паче, что поколением раньше граф Ангус уже провернул подобное. Арчибальд Дуглас, граф Ангус, склонил к браку вдову Джеймса IV Стюарта Маргариту Тюдор. Для королевы этот брак был фатален — она власть утратила. Но граф Ангус в итоге на долгие годы сделался некоронованным королем Шотландии, обойдя регентский совет и прибрав к рукам верховную власть.

Мари де Гиз прекрасно понимала шаткость своей ситуации, как понимала и то, что едва она выйдет замуж, утратит власть, покинет страну — ее дочери не жить. И предпочла вдовство в целях безопасности своего ребенка, предпочла лавировать между мужчинами, никому не отдавая препочтения — так, чтобы на нее работали оба жениха, и Леннокс, и Босуэлл. Однако в 1543 г. случилось что-то, что вынудило ее таки в какой-то степени предпочесть Босуэлла — настолько, что Леннокс бросил ухаживания, пошел на конфликт, покинул страну, переметнулся на сторону Генриха VIII и женился на его племяннице Маргарите Дуглас, дочери бывшего регента Ангуса и вдовой королевы Маргариты Тюдор.

Возможно, Босуэлл все же имел право прямо объявлять в своих письмах, что королева де Гиз обещала ему свою руку — хотя сама де Гиз этого ничем не подтверждала.

Из намека Вальтера Скотта, из письма и амбиций Босуэлла, из острой политической ситуации в стране я позволила себе, как кролика из мешка, выудить превосходную историю о любви и дружбе мужчины и женщины, о гордости и предубеждении, об опасных связях, о насилии и предательстве. И немного об anamchara, как это называют кельты, тоже.

Возраст в контексте истории

Еще одно прямое следствие Флодденской битвы, не раз помянутое, но, тем не менее, требующее, на мой взгляд, выделения снова: дело в том, что политическую обстановку в Шотландии первой половины XVI века формируют и определяют — вынужденно — очень молодые люди. И это оказывает кардинальное влияние на ход истории. Старшее и среднее поколение нобилитета Шотландии тотально полегло в бою, и вот к 1520 г. начинают подрастать и раскрываться цветы Флодденского поля. И некоторые из них — ядовитые…

Списки персонажей завораживали еще у Дрюона — Филипп, граф Пуатье, 23 года. И сразу от этого персонаж становился осязаемый, почти живой, потому что ему вот прямо сейчас 23 года. Биографическая справка, которую вы обнаружите в конце этой книги, служит не только для красоты или в ностальгическую память «Проклятых королей», не только для того, чтобы не запутался читатель. В ней заключен один существенный момент — понимание логики действия, логики возрастной, на которую зачастую мы не обращаем внимания при чтении книги/источника, пока не примерим на себя.

Приведу яркую цитату из книги Маркуса Мерримена «Грубое сватовство» (перевод мой), для иллюстративности вынув ее из контекста:

«…вот что еще нужно иметь в виду — эти люди зачастую впечатляюще молоды и незрелы: Генриху VIII было восемнадцать, когда он стал королем Англии, и некоторые говорили, что он на самом деле так никогда и не повзрослел. Джеймс V взял власть в свои руки в шестнадцать. Марии Стюарт, королеве шотландцев, было пятнадцать, когда она вышла замуж, шестнадцать — когда стала королевой Франции и всего лишь восемнадцать с половиной, когда она вернулась править Шотландией как полновластный монарх. В Шотландии в 1530-х аристократия была в основном очень молода из-за уничтожения целого поколения на Флоддене в 1513-м».

Вот перечень нескольких действующих лиц третьего тома «Белокурого», «Грубое сватовство», именно с учетом возраста, чтоб ощутить ближе, что ли, на своей шкуре. Весьма иллюстративно, весьма.

К началу третьей части романа Патрику «Белокурому» Хепберну 30 лет. Свое наследство он получил в 16. В сентябре 1556 г. он умер, было ему 44 года.

Женщине, с которой он свяжет большую часть своей дальнейшей судьбы — Марии де Гиз — 28. Два вдовства, пятеро родов, три умерших младенца — 28 лет. И, опять-таки, разговоры, что люди средневековья легко относились к младенческой смертности — только разговоры ученых.

«Вечному регенту» королевства графу Аррану — 26.

Сопернику Босуэлла за руку Марии де Гиз графу Ленноксу — 26.

Джордж Гордон, граф Хантли — 28. И он из тех, кто в 16 лет командовал войсками, а в 23, во время французского турне короля, был оставлен в Шотландии вице-регентом.

Александр Гордон, епископ Галлоуэя, брат предыдущего — 26.

Джон Гамильтон, приор аббатства Пейсли, брат регента — 30 лет.

Уильям Кейт, граф Марискл — около 30.

Гилберт Кеннеди, граф Кассилис — 27.

Патрик Грей, лорд Грей — 26.

Джон Лайон, лорд Глэмис — 22.

Джон Гордон, граф Сазерленд (кузен Хантли) — 18.

А вот опытные игроки тяжелого веса:

Кардинал Дэвид Битон, архиепископ Сент-Эндрюсский — 49 лет (при этом он — двоюродный брат регента, Аррана).

Арчибальд Дуглас, граф Ангус — 54 года.

Джордж Дуглас Питтендрейк — около 50.

Изабель Хоппар-Дуглас, леди Килспинди — 45—50.

Уолтер Скотт Вне-Закона — 47.

Малькольм Флеминг, лорд Флеминг — 49.

Дженет Флеминг — 40 лет (с датировкой возраста этой дамы, впрочем, есть проблемы, получается, что любовницей Генриха Валуа и матерью королевского бастарда она стала уже после сорока… загадочная леди).

Джеймс Стюарт, граф Морэй — 44.

Александр Ливингстон, лорд Ливингстон — 43.

Арчибальд Кемпбелл, граф Аргайл — 36.

Джордж Ситон, лорд Ситон — 33 (двоюродный брат Патрика, сын его тетки Джоанны, старшей сестры отца).

Зияющая пропасть отсутствующих сорока- и сорокапятилетних между первой и второй группами — это как раз Флодден, выбитые там отцы и старшие братья.

Возраст — один из серьезнейших моментов для понимания источников. Да, даже с учетом того, что «взрослели раньше». Потому что именно молодостью и незрелостью личности, несмотря на то, что та личность в 16 лет кем-то командовала, объясняется порой очень многое, если не всё. В «Младшем сыне» в своре детей 1-го графа Босуэлла на начало романа разброс лет от 10 до 18. Не стоит ждать от этих героев ни здравомыслия, ни совершенства. Хотя кое-кто из них, безусловно, старается.

Они взрослели раньше?

Действительно ли они взрослели раньше?

Это вопрос возникает время от времени, и однозначного ответа на него не существует. Кто-то взрослел, кто-то ломался. Очень сильно зависело… нет, не от «счастливого детства». Надо учесть, что понятия личного счастья в нашем понимании (то есть, ряд целей и действий, приносящих благо конкретного индивидууму даже вразрез со стремлениями окружающих его людей) в Средневековье не существовало. Человек Средневековья слишком зависел от общины (семьи, рода, сюзерена), зависел буквально на уровне выживания — чтобы стремиться к личному счастью. Потому, кстати, изгнание было куда худшей карой порой, нежели смертная казнь. Казнь — сразу на небеса, а изгнание — ты сначала помучайся. Было понятие «благо семьи», было понятие «долг», понятие «благочестивая жизнь», которое, конечно, приводило с некоторой вероятностью к личному счастью, только вот счастье то было посмертным.

Жизнь человека Средневековья в изрядном смысле заточена под смерть (хотя и не так, как, скажем, у египтян), потому что смерть занимала в их мире в силу объективных причин (война, болезни, голод, низкий уровень медицины) просто огромнейшее пространство. Memento mori наличествовало повсюду. В этих условиях психологически невозможно было длить детство — человек обязан был выполнить свою биологическую функцию, часто совпадающую с социальной. Узаконенный брачный возраст — 12 лет для девочек, 14 для мальчиков. Это не значит, что поголовно все женились в этом возрасте (скорее, наоборот, данные по возрасту вхождения в брак указывают на 18 и старше; известнейший (и не вполне одобряемый современниками) пример раннего брака и материнства — Маргарет Бофорт, брак в 12, роды в 13, чуть не умерла, детей больше не было), но эта возможность (не гипотетическая) имелась, особенно там, где речь шла о наследовании владений и власти. Не знаю, кто как, а я еще в советское время застигла эту чудесную парадигму воспитания — когда поведение девочки лет в шесть уже пытаются направлять словами «ты же будущая мать». Соответственно, командовать кем-то в 16 лет, если ты два года как уже женатый мужчина — это внутренне уже немного другое самоощущение, чем у современного подростка 14 лет. Биологическая взрослость — та же, а социальная взрослость, самоощущение — другие. Ощущали ли такие «отцы» и «матери семейств» ответственность, как нынешние (и тогдашние) взрослые? Думаю, очень сильно зависит от личности человека. Причем, заметим, столь ранняя взрослость принудительно требуется именно от владетельных особ. Джеймс V Стюарт был объявлен (!) совершеннолетним в 12 лет. Его дочь Мария Стюарт — в 11. Это позволяло им условно «править самостоятельно» (то есть, за них по-прежнему управляли взрослые родичи, просто формально уходила в прошлое должность регента). Простолюдины не рвались жениться/замуж в 14 лет, потому что кто ораву народившихся от малолеток кормить будет? Нет, сперва нужно было справить хозяйство, потом жениться и размножаться. А король/королева — это эмблема, функция, символ, а уже потом — живой человек. Под короной живой человек отнюдь не на первом месте после титула. Это первое.

Второе вот в чем. Граф Босуэлл, получивший образование в лучшем университете Шотландии под руководством своего деда, приора города, настоятеля самого значимого собора в Шотландии, в 16 лет и сын приграничного фермера в 16 лет — это два совершенно разных уровня 16 лет взрослости даже в Средневековье с его условно ранним взрослением. То есть, если вас учили повелевать с малолетства — есть гораздо большая вероятность, что вы с этим справитесь лучше, чем тот, кто с тех же лет (примерно с пяти) занят на тяжелом, физически выматывающем и калечащем сельскохозяйственном труде. И тот, и другой подросток может со временем выбиться в государственные деятели, но стартовые условия у них разные, а стартовые условия в том мире решали практически всё.

Дети стали ценностью сравнительно недавно. В смысле, стали ценностью сами по себе — с робкой попыткой присвоить им личность, признать в них человека, который заслуживает уважения просто по праву рождения. В Средневековье женщины и дети — это ресурс. Чаще всего, это ресурс обезличенный, это объекты. Ребенок рассматривался как уменьшенная и недоделанная копия взрослого, даже детская одежда, как отдельный подвид, появилась совсем недавно в истории человечества.

Я часто встречаюсь с тиражируемым мифом о Средневековье: «отношение к детям спокойное, умер — отпели, похоронили и забыли», но это не так. В 1566 г. королева Франции Екатерина Медичи едва не умерла, рожая дочерей-близнецов. Одна из принцесс, Жанна, была извлечена из матери искалеченной и уже мертвой, другая, Виктория, прожила шесть недель. С точки зрения авторов теории easy come — easy go в отношении детей в средневековом сознании, королева-мать не должна была бы испытывать какие-либо глубокие переживания. К тому же — такая женщина! Ответственная если не за смерть двоих своих сыновей-королей, то уж за Варфоломеевскую ночь — определенно. Так вот, у младших дочерей-близнецов Екатерины Медичи есть портреты. Виктория и Жанна, изображение в часослове. Мать помнила и скорбела обо всех. Любила ли? По-своему, вероятно, любила.

Детские рукавички, игрушки, найденные в раскопках, девочка, погребенная со своей куклой — все это склоняет меня к тому, что в отношении детей в XVI веке эти москвичи во многом те же самые, «их только немного испортил квартирный вопрос».

О реконструкции облика

Обычно я питаю огромное уважение к человеческому лицу из-за той громадной услуги, которое оно оказало живописи эпохи Возрождения. (Ромен Гари, «Ночь будет спокойной»)

Мало кому из исторических лиц Средневековья повезло с портретом — не исключая и королей. Собственно, не зря Генрих VIII Тюдор так любил, холил и лелеял Ганса Гольбейна Младшего — по сравнению с племянником, Джеймсом V Стюартом, от дядюшки с семейством хоть портреты остались приличные, похожие на изображение живого человека. Единственный портрет Джеймса V, ценный тем, что он: 1) прижизненный 2) имеет художественную ценность, был написан Корнелем де Лионом, скорее всего, во время пребывания короля во Франции по причине сватовства к французской принцессе (время создания — около 1536 г.). Если выложить в ряд портреты Джеймса и его родителей, можно заметить даже некое фамильное сходство: глаза и форма надбровных дуг тюдоровские, типичное для Стюартов лицо острым треугольником, высокие скулы. И рыжий, наиболее желаемый модниками во времена Ренессанса, цвет волос.

Зачем я так подробно описываю короля, речь ведь тут о герое? Все дело в родственных связях. Шотландия — страна по российским меркам маленькая, и родственные отношения знати там прекрасно описываются цитатой романа «Слово и дело» Валентина Пикуля: «Но роднею на Москве не удивишь: здесь кошка с мышью жила и мышеловку рожала. Сколь веков стоит Москва, с тех пор все дворяне переспали крест-накрест, словно на острове». Шотландия — часть острова и есть, с небольшими для знати вливаниями крови датчан, норвежцев, французов. Плюс отягченная Стюартами наследственность — и я сейчас не про имбридинг. Стюарты, во-первых, массово плодили бастардов (как королевских, так и просто благородных), во-вторых, в качестве благодарности имели понятную тенденцию отдавать женщин королевского дома замуж за различных полезных им людей.

Патрик Хепберн, 3-й граф Босуэлл, приходится довольно близкой родней королю Джеймсу V и отдаленной — королевскому дому Тюдоров. Эдуард VI Тюдор прямо называет его в Вестминстерском пакте «возлюбленным кузеном». Это могло быть как речевым оборотом, так и отсылкой к общему корню происхождения — роду Бофорт. На основании прав Бофортов, незаконных, но легитимизированных потомков Джона Гонта Плантагенета, Тюдоры и претендовали на трон Англии. Джоан Бофорт, вдова короля Джеймса I Стюарта, приходилась Белокурому прародительницей дважды — и по отцовской, и по материнской линии. Его прабабкой по отцовской линии была принцесса Анабелла Стюарт, дочь королевы Джоан и Джеймса I, его прадедом по материнской линии был Джеймс Стюарт, граф Бакэн, сын королевы Джоан от второго брака с Джеймсом Стюартом, рыцарем Лорном. Словом, мой герой — немного Хепберн, в изрядной степени Стюарт и даже немножечко Плантагенет.

Тут еще следует заметить, что стандарты препочитаемой внешности, в том числе, для мужчин, 500 лет назад были не те, что сейчас. Во времена Белокурого моден был именно «тюдоровский» типаж, и воспевались медно-золотые волосы, бледная кожа, светлые глаза. Два единственных родственника графа, портреты которых мне удалось найти — его двоюродная сестра Дженет Флеминг и его сын Джеймс Хепберн, 4-й граф Босуэлл (одно из изображений — посмертный портрет, портрет мумии в Драгсхольме). Портрет «Прекрасной шотландки» вызывает большие сомнения ввиду того, что он не прижизненный, однако, если взять за образец ее черты, можно сконструировать из них красивого мужчину — чем я и воспользовалась, и отразила сходство родственников в романе, вытянув из того сходства еще один прелестную сюжетную линию. Джеймс Хепберн на прижизненном портрете имеет довольно широкое лицо с грубыми чертами, однако высохший костяк мумии демонстрирует остатки светлых — не рыжих волос — и продолговатое лицо с большими глазными впадинами.

Рассмотрев этот скудный изобразительный материал, добавив к нему предположения о внешнем, не прямом сходстве с Джеймсом V и тюдоровскими мужчинами в целом, я нарисовала себе некий примерный портрет Белокурого. Примерный, точного не существует. Портретная галерея Национального музея Шотландии в Эдинбурге сообщила, что портрета Патрика Хепберна, 3-го графа Босуэлла, у них нет, и есть ли он вообще в природе, они не знают. Это дало мне авторское право наделить героя — я же собиралась писать любовный роман! — искушающей красотой, красотой эльфа, чудовища, короля холмов, дуун-ши. То, что должно было стать движущей силой простенького любовного романа, оказалось даром героя, его благословением и проклятием. И то, как он несет этот дар 44 года своей жизни — отдельная история.

Стальные боннеты

Проблемы терминологии

Учитывая, что герой выбрал меня, а не я героя, немалая часть проблемных мест в работе над текстом всплыла уже в процессе написания. А именно — отсутствовала устоявшаяся терминология для описания как профессий изрядной части действующих лиц, так и места, где они жили, и недвижимости, расположенной на пейзаже. Не говоря уже о вооружении, например.

Об этом времени и месте в русской исторической науке мне в данный момент известны только статьи Александра Бельцера, Бельцер пишет об английской стороне Приграничья — и я далеко не во всем с ним согласна. Если историк может себе позволить обойтись без терминологии или допустить несоответствие термина жизни (но соответствие термина его теории), то я — писатель, мне нужно слово не только благозвучное, но и попадающее в цель, и отвечающее мелодике фразы. Кроме того, предстояло решить проблему — искать ли русское слово для обозначения явления или отдаться транслитерации.

К примеру, человек, в XVI веке промышляющий на англо-шотландской границе средства к существованию, представитель бесчисленных криминальных банд зовется на языке оригинала словом reiver. Что мы имеем в арсенале для передачи смысла на русском языке? Разбойник — вызывает ассоциацию со сказками Афанасьева. Бандит — совершенно иной национальный колорит. Грабитель… но так те ребята — они и называются по-шотландски ребятки, bairns — они же не только грабили людей, они еще и скот угоняли. А также жгли поля и дома, резали скот, уносили с той стороны границы всё, что не слишком тяжелое и не слишком горячее…

Я встречала транслитерацию — рейверы. Однако рейв в наш век больше ассоциируется с электронной музыкой, чем с подлинным разбоем — в отличие от рейда. Не найдя альтернативы в публикациях русских историков, я взяла на себя смелость обозвать scottish borderers рейдерами, теми, кто выходит в рейд, в налёт. Точно так же я отказалась от идеи называть их пограничниками — у меня это приграничники.

Есть нюансы и в титулах. Граф Босуэлл и лорд Босуэлл — далеко не одно и то же, тогда как то героя, то его сына историки постоянно пытаются назвать то так, то этак. Как это ни странно, но лордство Босуэлл относится напрямую к замку Босуэлл, расположенному в Ланаркшире, на приличном расстоянии от основных земель Хепбернов в Приграничье. Графство Босуэлл — как титул — было им пожаловано королем вместе с тем замком, но впоследствии замок вернулся в руки исконных хозяев, графов Ангус. Замок вернулся, а титул остался за Хепбернами.

Есть вопрос и в субординации более мелких землевладельцев, чем графы. Мой герой именовался граф Босуэлл, барон Крайтон, лорд Хейлс и лэрд Лиддесдейл (последнее наименование — вовсе не замок, а самая разбойная долина Шотландии). Так вот, лэрд здесь — формально самая малая ступень влияния и власти, но всё зависело от той географической единицы, над которой простиралась власть — и населявших ее людей.

В Нортумберленде любой человек, имеющий во владении ферму достаточной величины или пилтауэр, мог иметь и титул лэрда, и ожидать к себе соответствуще почтительного отношения. Там же, в Нортумберленде, уровень почтения к лэрду напрямую зависел от уровня его влиятельности в действительности, и лэрды Тирлуолла были известны как лорды, даже как графы, а лэрды Уитфилда — как графы (в смысле почтения к ним и влиятельности их самих). В таком разрезе, долина Лиддесдейл, весьма невеликая по площади, но весьма существенная по значению на границе, по злобности своего рейдерского населения и по наличию на ее территории замка Хермитейдж, придавала веса Босуэллу примерно на второе графство. В Камберленде и Вестморленде различия лорд/лэрд были еще более размыты. Любой владелец манора был изустно известен как «лорд», тогда как лэрдом называли старшего сына фермера-йомена.

Стальной боннет как образ жизни

Stailbonets, как писали в документах по эпохе, перечисляя вооружение солдата, или, как пишут Фрейзер и Моффат, steel bonnets — это своеобразная культура, способ существования. В чем-то уникальная, в чем-то по своей организации общая с племенными и с криминальными сообществами (а криминальные очень психологически замешаны на племенных условностях) — культура, формирующая попадающую в нее личность параллельно эпохе, причем, зачастую вопреки той самой эпохе. Циничность стальных боннетов, рейдеров, соседствовала во времени с культом рыцарственного поклонения даме, с куртуазными обычаями, с трудами Бальдассаре Кастильоне об идеальном придворном, которые многократно переиздавались и перечитывались. Стальные боннеты — культура со своими обычаями, жизнеустройством, образом одеваться, строить дома, своими литературными произведениями, играми и развлечениями. Это не Шотландия и не Англия, что-то между — Приграничье, равно подверженное влиянию и культурной диссоциации населения обеих стран.

Причин к образованию анклава беззакония было несколько. Самую короткую версию развития событий предлагает Годфри Уотсон в книге «Приграничный разбой» (The Border Reivers). Выделю основное:

— войны за независимость Шотландии;

— политика королей династии Тюдор;

— обычаи наследования земельных участков в регионе.

Изначально, географически, не было никаких особых предпосылок для того, чтоб в данном краю по обе стороны границы взросли как-то изначально ненавидящие друг друга люди. Королевство англов Нортумбрия некогда простиралось на север не только до Твида, но даже до Ферт-о-Форта. Кельтское королевство Страйклайд простиралось на юг, включая в себя Камберленд. Интенсивное смешение народностей и взглядов на мир, происходившее в регионе, затем — насильственное объединение Нортумбрии с Уэссексом оставило север Англии не только потенциально бунтующим, но и обращенным внутрь себя. Это мироощущение только подкрепилось позднейшим вливанием в Шотландию норманнского дворянства и ассимиляцией в стране некоторого количества английских пленников из Нортумберленда (это, кстати, как раз история де Хиббурнов, которые в итоге стали Хепбернами). Сам по себе Нортумберленд, как и Ньюкасл, как и области, впоследствии поименованные северным Дарэмом, на протяжении многих лет оставались спорными между Шотландией и Англией, пока шотландские короли не принесли оммаж за Тайндейл в конце XIII века. И английские, и шотландские приграничники происходили ровно из того же самого смешения рас и кровей, говорили на практически одинаковом языке (хотя и с принципиально разным произношением) и отличались одними и теми же характерными особенностями. Однако войны, развязанные Эдуардом I и продолженные его наследниками, за два с половиной века выковали из огня, стали и крови достаточно характерную породу людей и сформировали территорию, полностью подчиненную праву сильного.

Войны за Независимость, помимо того, что сами по себе были крайне опустошительны для Приграничья, что привели Шотландию в объятия Франции, еще и имели те несчастливые последствия, при которых страна оказалась разобщена и настроена внутри себя фактически на гражданскую войну. Проанглийские и профранцузские партии влияния решали свои разногласия грабежом и насилием. В этот котел приграничники сиганули купаться с огромным энтузиазмом. Века войны, в том числе, междуусобной, отточили их воинские навыки, как и умение эти навыки монетизировать. Эдуард I зажег огонь, но поддерживал пожар уже Генрих VIII, которому было крайне выгодно стравливать партии внутри Шотландии с тем, чтобы, пока король занят своими делами на континенте, шотландцы не ударили ему в спину. И Генрих предавался игре в подкуп и стравливание весьма длительное время, пока нне обнаружил, что местами ситуация давно вышла из-под контроля: стравить псов было можно по свистку, а вот растащить не удавалось и тумаками. Словом, драконьи зубы взросли, каждый был ядовит, и дал дивное племя воинов. С другой стороны, постоянное кипение в Приграничье давало английскому королю повод и оправдание (когда бы он впрямь искал их) вмешаться во внутренние дела Шотландии, дабы умиротворить регион.

Был и еще один существенный фактор влияния на ситуацию — наследственное право Шотландии предписывало выделять каждому из сыновей равную долю, что приводило к дроблению фермерских хозяйств до тех пор, пока само ведение такого хозяйства не переставало быть окупаемым. И итоге народ беднел, фермы разрушались, наделы становились все меньше (при невысокой продородности земель и постоянном их опустошении от рейдов) — приграничнику ничего не оставалось, кроме как оплачивать своей семье прожиточный минимум угоном скота и разбоем. Замкнутая цепь порочных причин, адский круг насилия и нищеты, из которого выхода нет.

И это, безусловно, формирующая культура. Я по возможности пытаюсь показать двойственность (и тройственность, и так далее) человека, принадлежащего к обоим мирам — куртуазности и рейдерства — и в полной мере не являющегося продуктом ни того, ни другого общества. Подлинный 3-й граф Босуэлл, скорее всего, вовсе не имел рейдерского послужного списка, однако я пытаюсь воплотить общий тип ренессансного героя и показать, как, при прочих равных, возникает жизненный опыт, который делает невозможным иное, отличное от описанного, поведение героя в определенных обстоятельствах. К примеру, 4-й граф Босуэлл, Джеймс Хепберн, сын моего героя, умер в Драгсхольме, сойдя с ума, именно потому, что, человек действия, не мог вынести клетки, и не был пригоден, по роду воспитания и образования, рефлексировать. Как и не мог придумать и применить иное, кроме физического, устранение конкурента — Дарнли, хотя в настоящее время у историков уже есть большие сомнения, что в убийстве второго мужа Марии Стюарт виновен ее третий супруг. Впрочем, и в наш век в 90% случаев люди сперва тоже попробуют устранить физически, а уж после договориться — посмертно.

Это открывает новый виток размышлений на тему… о, это я особенно люблю слышать от общих читательских масс о людях прошлого. Рефрен звучит так: «то были люди чести, нам их не понять». Что ж, как раз изучение разнообразных источников и приводит к мысли, что их нам очень даже понять. И что отличий между нами в стереотипах поведения не наберется даже на качественный мордобой (или, как это по-нашему, холивар). Что стереотипы поведения «настоящий мужчина» настолько родом из средневековья, что аж противно. Что в отношениях полов до сих пор задействованы совершенно таки средневековые паттерны. Что даже ругаемся мы совершенно одинаково… вот в Исландии X века за «суку» в адрес мужчины можно было оказаться либо мертвым, либо вне закона, и еще неизвестно, что хуже, если вы понимаете, о чем это я. Поэтому иногда я прямо проецирую на героя вполне современные паттерны поведения и — да, источники подтверждают.

По большому счету, уже совершенно неважно, кем он был, Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, Белокурый. Герой, созданный мной, уже имеет свою художественную правду, которая местами живее правды жизни. За свои 44 года он прожил жизнь весьма насыщенную, и нет ничего лучше ее обстоятельств именно для иллюстрации XVI века вообще, пусть даже только в том разрезе, который я себе представляю. По жизни героя ведет страсть, почти мания — быть первым, и он не в силах противостоять этой страсти. Я не стараюсь создать симпатичного персонажа, я стараюсь создать персонажа достоверного. Достоверного в чувствах, в достоинствах, в пороках и в уязвимости — а она все-таки у него есть. И чем старше он становится, тем четче это больное место открывается явно. С одной стороны, будет, за что ему посочувствовать. С другой — его невозможно будет остановить, в том числе, в мрачном превращении в подлинного Херберна, ничем. Кроме смерти.

Имена и прозвища

Современными негласными нормами литературного общежития писателю читателя заповедано любить, что значит, среди прочего — заботиться о нем и не напрягать читательский мозг схожими именами персонажей, чтоб читатель, не дай-то Один, не запутался. Но это удастся вам, если вы не пишете историческую прозу. А я — тот бесчестный автор, у которого в книгах 5 (пять) Патриков Хепбернов, 3 (три) Арчибальда Дугласа, 2 (два) Джона Хепберна, 2 (два) Адама Хепберна, 2 (две) Маргарет Хепберн, 2 (два) Джорджа Ситона, ну и так далее… И все одни действуют одновременно! А разных остальных второстепенных в количестве зовут Мэри/Дженет, Джок/Роберт. Особенно не везет в этом плане женщинам. Кто не Мэри, та Дженет, и наоборот.

Печальный момент в работе исторического романиста следующий — ты не вольна выбирать имена своим персонажам, их уже как-то звали. И большую часть твоих исторических персонажей звали весьма неизобретательно. Поэтому я в финал каждой книги ставлю перечень действующих лиц с биографической справкой (да, и в этой книге он тоже есть отдельным разделом), чтоб читатель понял, кто на ком стоял. Ладно — мы, можем себе позволить перепутать. Но как в том кроличьем садке ориентировались современники? Вот есть у вас 100 квадратных километров территории и на тех 100 км проживает, положим… угадали, двадцать Джоков Эллиотов. А что? А потому что вдруг война и чума, 99% вымрут, зато всегда найдется, кому гордо пронести в даль веков редкое фамильное имя.

Так вот, никто никогда никого в Приграничье по фамилии (а то и по имени) не звал — ну, разве что короля. Хотя и вблизи трона Джеймсов Стюартов, благодаря любви данной династии к внебрачным связям, просто пруд пруди, запросто с непривычки ошибешься. В Приграничье, как во всяком криминальном, маргинальном сообществе, обходились кличками либо называли человека по названию его поместья. Скажешь «Рубцованный Армстронг» — сразу понятно, что это Джон. А если «Полурылок» — то брательник его двоюродный той же фамилии. А если говорят про Кинмонта Вилли — это Вилли Армстронг из Кинмонта (и Кинмонт в данном случае — название фермы).

Далее отрывок из книги Алистера Моффата «Налетчики Приграничья» в моем переводе:

«Кто именно стоял за собственно фамилией, порой понять довольно затруднительно. Как в Уэльсе или в шотландском Хайленде, в Приграничье использовалось довольно небольшое количество фамилий. Скажем, всегда было много Скоттов, Армстронгов, Робсонов, Ридли, проживающих в одно и то же время, причем, зачастую на одних и тех же небольших по площади территориях. Разнообразие христианских имен, тоже невеликое, никак не скрашивало ситуацию, потому что оставалась проблема поколений и всяких побочных дядей и кузенов (прим. пер. — в роду Хепбернов, к примеру, чередуются следующие имена: Адам, Патрик, Джон, Маргарет, Агнесс — и так все триста лет). Таким образом, образовывались десятки Уолтеров Скоттов, Гилбертов Эллиотов, Робертов Керров, Эндрю Форстерсов и Томасов Карлтонов, живших в одно и то же время и, порой, в одном и том же месте.

До недавнего времени фермеры Приграничья были известны чаще под названием своего земельного владения, чем под семейной фамилией. То же и в шестнадцатом веке. Когда Уолтер Скотт из Бокле и Уолтер Скотт из Хардена отправились выручать «Кинмонта» Вилли Армстронга из замка Карлайл в 1596-м коротко это звучало как: Бокле и Харден спасли шкуру Кинмонта.

Кроме того, Приграничье крепко было повязано узами крови… Как в Хайленде, имя отца прибавлялось к имени сына: Джок Сима, Дэви Дика, Джиб Сэнди (прим. пер. — англ. соответственно Sim’s Jock, Dick’s Davie, Sandie’s Gib) — все это встречается в документах. В случае неясности, добавлялось еще и третье поколение: Gibb’s Geordie’s Francis или Sandie’s Rinyon’s Archie. Когда отец был неизвестен, называли от имени матери: Адам Кэтти, Уитт Пегги, Эндрю Бесси.

Дальнейшее уточнение производилось с помощью прозвищ. Они были весьма колоритны и местами очень выразительны. К примеру, Бесклювый Клем Крозиер, Полуух Джок Эллиот, Беспалый Уилл Никсон… Иные прозвища иллюстрировали наблюдательность: Уилл Армстронг страдал нервным тиком, и звался Уилл Подморгни, Джерри Карлтон за особенности прически был прозван Вихрастым. Особенности характера породили такие прозвища, как Злобный Уилл Армстронг и Сэнди Так-хочет-дьявол.

Сексуальные предпочтения также немедленно отражались в прозвищах. Денд Оливер Любовник звучит достаточно прилично, и ясно, что Денд умел наслаждаться женским обществом. Более прямолинейны и конкретны Уд Собачий Эллиот и Бойкий Хрен Уилли Холл. Ну, и есть прозвища, которые звучат необычайно интригующе, но расшифровке уже не поддаются, вроде Сладкое Молоко, Теткина Борона или На-что-похоже».

В «Белокуром» почти все герои, имеющие прозвища, таки имеют их исторически — только я слегка приукрасила исходный вариант.

Например, 3-й граф Аргайл, Колин Кемпбелл — «Хмурый Колин». Там изначально гэльский термин, говорящий о складке кожи, валике на лбу. У носителей языка я не доклевалась точного смысла, в итоге, домыслила. Его сын 4-й граф, Рой Арчибальд Кемпбелл, имел прозвище Red. Поскольку рыжим он никак у меня в текст не влезал, то стал «Бурым». Если уж точно — «Бурым волком», потому что немного того… оборотень, по слухам. Распрекрасный чорт Уолтер Скотт, родоначальник тьмы высококлассных приграничных рейдеров, звался Wicked Watt. У меня в тексте он проходит как Уот Вне-закона, Злобный Уот. Наперсник и капитан главного героя Рональд Хей, первоначально бывший просто Рональдом Хеем, в итоге подрезал прозвище, название лордства и название манора у реального приграничного налетчика Уильяма Барнетта Барнса. Того звали Хаулетт — Howlett — на местном диалекте значит «Сова», за отличное ночное зрение (в рейды ходили по ночам). Мне привелось пару дней пожить в Барнс-тауэр, дух хозяина обитает там под крышей и ухает на пришельцев. Друзей, заехавших в пилтауэр раньше меня, обухал с ног до головы, к моему появлению уже присмирел.

Арчибальд Дуглас, лорд Килспинди, дядя главного антагониста главного героя (тоже Арчибальда Дугласа, удивлены, нет?), носил кличку «Серая сталь». Причем, так его прозвал подросток-король Джеймс V, выудив эту прелесть из современного ему рыцарского романа. Контекста найти мне не удалось, поэтому я трактовала прозвище в угрожающем ключе. Арчибальд Дуглас (оля-ля, третий пошел), 5-й граф Ангус, отец предыдущего Арчибальда, носил прозвище «Великий граф», а также Bell-the-Cat, переведенное мной как «Кто-рискнет». Можно еще «Кто-осмелится», потому как «Разбуди кота» мне не нравится вовсе — и речь там шла о том, что Великий граф был ответственен за раздувание мятежа против короля Джеймса III в пользу наследного принца.

У непобедимого епископа Брихина прозвище в моих книгах неисторичное, неофициальное, можно сказать, семейное — молодой (или железный) Джон, в отличие от старого Джона — его деда, приора Сент-Эндрюса, той еще глыбищи. Сам главный герой, Патрик Хепберн, имеет историческое прозвище The Fair earl. Самое простой было бы перевести это как Красавчик — но, как сказано выше, оно не тянуло на название книги.

Но то всё люди благородные, исторически подтвержденные, а на границе я уже могла идти прямо по Моффату. И, в общем, ни в чем себе не отказывала. Братья Эллиот — Малыш и Леди. Братья Армстронги — Полурылок и Подморгни. Также имеются из разных приграничных фамилий Полуухий, Долговязый, Свиное ухо, Худая Жопа, Бурундучье рыло, Бастард, Крот, Кувалда, Поскакун, Воронья скала, Уклейка и Теткина борона. По итогу ведь то, что Патрика Хепберна исторически прозвали Белокурым, или Красавчиком — так это низкий поклон приграничным острякам, видать, и вправду был красив, а то приложили б за здорово живешь, даром, что граф и лорд-адмирал.

Словом, «ни имен, ни фамилий у вас, блатных, только клички поганые, как собаки-Жучки» — как говаривал капитан Жеглов, как, впрочем, и полагается в криминальном сообществе. А сами эти прекрасные люди, все оптом, назывались обычно bairns, ребятки, с добавлением имени главаря, например, Hepburn’s bairns.

Виды недвижимости в средневековом Приграничье

Пейзаж шотландского Приграничья, в сущности, весьма однообразен — особенно сейчас, когда лесов там сильно меньше, чем во времена Белокурого. Приграничье — это большей частью холмы, долины рек, низины, впадины земной поверхности, довольно скудно покрытые лесом, пересекаемые мелкими, но бурными речушками. И ветер, ветер там стоит неописуемый, выдувающий все живое из человека. Чтобы как-то обезопасить свое имущество и семью от налетов рейдеров, шотландский приграничник изобрел особые типы жилья. Самый древний тип — мазанка со стенами из навоза и извести по основе из плетеных ивовых прутьев. Именно о нем писали хроникеры (и завоеватели, вроде герцога Сомерсета), что выжигать Приграничье для устрашения бесполезно — жилье подобного рода не представляет для шотландца особой ценности и возводится на пепелище даже детьми, стариками и подростками буквально за день. Но были и более продвинутые варианты.

В общем смысле существовало три вида средневековой приграничной недвижимости — bastle house, peel tower, keep. Все три термина транслитерацией встречаются в моих книгах шотландского цикла — и в «Белокуром», и в «Младшем сыне» — поэтому, пожалуй, имеет смысл поговорить о них отдельно. Дело в том, что особые исторические условия, сложившиеся на англо-шотландской границе начиная с XIII века, породили собой и особую архитектуру. Она представляла собой не столько статус благородных фамилий, воплощенный в пейзаже, сколько именно отражение рода занятий этих фамилий — рейдерства, конокрадства, угона скота, разбоя. Глянешь на такое — и сразу понятна профессиональная занятость хозяина. И трижды подумаешь, прежде чем в гости к нему напрашиваться… Основными требованиями к архитектуре в Приграничье были: устойчивость, еще раз устойчивость и… устойчивость к налету. Также очень ценилось удачное местоположение — вода поблизости, возвышенность, узловая точка границы, препятствие для штурма в виде болота, леса вокруг и т. д. Кроме того, эти строения непременно были, что называется, изнутри больше, чем снаружи — размещать домашний скот снаружи здания в Приграничье было нерентабельно, к утру можно не досчитаться стада целиком. Строили на века — из камня, с фундаментом на гранитной естественной плите, века оно и стоит. Правда, многие из этих образцов архитектуры хозяева XVII — XVIII веках, после Унии корон, когда рейдерство как образ жизни стало неактуально, пустили на слом, используя как каменоломни для более комфортных домов. Кое-что сохранилось, к примеру, Хермитейдж и Смейлхолм сохранены для потомства усилиями того самого сэра Вальтера Скотта (который происходит из крупнейшей рейдерской фамилии Приграничья, и для него, фактически, это было дело семейное, помимо любви к истории). То, что мы сейчас видим — это, фактически, остовы зданий, надо понимать, что в эпоху расцвета стены их были, как минимум, белыми от известки.

Бастлхаус (bustlehouse) был из них самым простым и представлял собой укрепленный фермерский дом, в первом этаже которого находились подсобные помещения, включая хлевы для скота, а во втором — собственно, жилые покои. Обычно это каменное, довольно массивное строение, непременно со стойлами (pend), размещенными в ground floor (в нашей традиции это первый этаж). Скот загонялся туда на ночь. Вход в жилую часть осуществлялся сразу на второй этаж (в понимании хозяев — первый). Сходным типом строения (хлев в первом этаже, люди на втором) обладают старинные крестьянские дома на русском Севере, к примеру, в Кижах. Первый и второй этажи соединялись между собой люком в полу, ароматы из хлева в жилую часть проникали соответствующие. Задачей бастла не являлось противостоять артиллерийской атаке, на это стены дома были неспособны, однако со своей задачей — обескуражить отряд в две дюжины налетчиков — они вполне справлялись. Если группа рейдеров не желала потратить всю ночь (или не была достаточно велика в численности, или не собиралась доколебаться именно до конкретных фермеров) на вскрытие дома, они убирались искать себе какую-нибудь добычу полегче, у кого и овцы живут в овчарне снаружи. Окна в бастле маленькие, а то и вовсе выглядят, как бойницы. Собственного фото подобного строения у меня нет, но отличный пример его — Black Middens в Нортумберленде, Великобритания.

Пилтауэр (peel-tower) — строение повыше классом, чем бастл, обычно это укрепленная стеной (барнекином) башня в несколько этажей, весьма и весьма распространенный тип строений. Название «пил-тауэр» восходит к тому самому барнекину. Многие такие стены (барнекин, бармкин) были впоследствии перестроены в камне, но оригинальные peels (или pales) были деревянными частоколами. Внутри такого частокола можно было разместить в безопасности домашних слуг и животных в загонах. Часто вокруг барнекина прорывали канавы и рвы, а столбы частокола были направлены заостренной частью вверх — древнейшая практика, восходящая к тысячелетней давности фортам в приграничных холмах. Порой вокруг еще и высаживали живую изгородь из колючих растений с толстыми шипами — чтобы сделать подход к башне еще более затруднительным и замедлить вероятную атаку.

Подсобные сооружения находятся вокруг башни внутри стены, но первый этаж (ground floor со сводчатым потолком) все равно предполагает стойла для скота c арочным сводом. Башня обычно имеет три-четыре этажа, черепичную или деревянную кровлю, отапливается дымоходом камина, проходящего от первого во второй этаж и выше — покои лэрда под кровлей самые теплые. На крыше обычно расположен дозорный пункт, иногда предусмотрительно снабженный укрытием от ветра и жаровней. Долина Лиддесдейл, самая разбойная долина Шотландии, была утыкана этими башнями весьма обильно. Лепились они, как ласточкины гнезда, на любом обрыве над рекой, например, или на скальном выходе, на возвышенности. Окон в уровне ground floоr нет, дверь есть, вход снабжен кованой решеткой, кроме массивной двери. Дверь всегда открывается внутрь — так проще воспрепятствовать врагу проникнуть внутрь. Железная решетка называется yett, и среди приграничных шотландцев до сих пор в ходу окликать ветреной зимней ночью — steek the yett! — чтобы закрыли дверь. Чтобы добраться до той самой двери, нападающему сперва надо преодолеть стену барнекина (часто под обстрелом с верхних этажей здания), затем пересечь двор, затем пытаться вынести решетку двери, продолжая находиться под обстрелом. Задача так себе к выполнению, выполнимая, только если людей не жалко. Поэтому через дверь в пилтауэр обычно проникали разве что обманом, найдя предателя среди осажденных. В толще стены по двум сторонам башни идут две винтовые лестницы — одновременно по одной из них можно спускаться, по другой подниматься. В случае сражения это очень неудобная позиция для нападающего — там не развернешься с мечом, и один человек может удерживать такую лестницу очень долго. Многие лестницы имели trip-step — ловчую ступень, ступеньку лестницы, которая делается выше остальных, чтобы подловить неосмотрительного атакующего. В традиции шотландского Приграничья семейство Керров всегда считалось леворуким. В качестве подтверждения, как правило, ссылались на конструкции винтовых лестниц в их башнях. Все прочие семейства строили винтовые лестницы по часовой стрелке, с тем, чтобы, если им придется биться, отступая вверх по лестнице (особенность, немаловажная во второй половине XVI века), их левая незащищенная половина тела была прикрыта стеной, и правая рука могла свободно управляться с мечом в направлении сверху вниз. Левши Керры строили свои лестницы против часовой стрелки, что доставляло немало неприятностей всем, кроме них самих.

В общем смысле, пилтауэр — это «стопка» комнат, этажи пилтауэра сообщались между собой люками в потолке/в полу, как на пожарной станции — открыл люк в полу и сигай вниз на головы врагов. Либо наоборот, сиди себе, закрыв люк, и посвистывай. Два прекрасных образца пилтауэров в Шотландии, которые мне довелось увидеть: Смейлхолм, о котором стоит рассказать отдельно, представляет собой «историчный вариант»; Барнс-тауэр возле Пибблса восстановлен под гостиницу и в нем можно за умеренные (или неумеренные) деньги пожить.

Кип (keep) — это уже крепость, разросшаяся из первоначального пилтауэра, донжона. На стене самой старой башни в замке Босуэлл, собственно, на табличке так и значится — donjon (or keep). Собственно, это башня внутри замка, на которую снаружи налепливают и налепливают новые башни. Получается замок, типичнейший вариант такого укрывища — и самый шикарный — Хермитейдж в Лиддесдейле. Строение в разрезе выглядит точно так же: первые этажи отдаются под скот и рейдеров, верхние — под господ, но в кипе еще есть колодцы, несколько амбаров, темница. В таких кипах жили главари рейдерских фамилий, такие кипы стояли в узловых точках границы — невозможно войти в Шотландию через Лиддесдейл, оставив «Караульню Лиддела», как еще называли Хермитейдж, у себя за спиной.

Замок Хейлс в основе своей имеет тот самый донжон или кип. Замок Хермитейдж как раз начался с одного пилтауэра, потом поднялся в высоту и оброс четырьмя башнями. Пишут, что в рейд из него по свистку выходила партия в 700 человек разом, а Патрик «Белокурый» Хепберн, 3-й граф Босуэлл, похвалялся своим могуществом Генриху VIII в выражениях «семь тысяч рейдеров за моей спиной». Он врать, конечно, любил и умел, что и говорить, но ясно, что в кипах была заключена огромная военная мощь приграничных баронов. Кто договорится с ними — пройдет в Шотландию беспрепятственно, а кто нет…

А еще в трактовке правильного перевода девиза фамилии Хепберн — «keep tryst» — я долго думала над тем, что слово keep может оказаться вовсе даже и не глаголом. Или — в том числе, не глаголом.

Архитектура и обычаи проживания

Итак, у нас имеется башня, огражденная частоколом (каменной стеной). Внутри такого частокола можно было разместить в безопасности домашних слуг и животных в загонах. Часто вокруг барнекина прорывали канавы и рвы, а столбы частокола были направлены заостренной частью вверх — древнейшая практика, восходящая к тысячелетней давности фортам в приграничных холмах. Порой вокруг еще и высаживали живую изгородь из колючих растений с толстыми шипами — чтобы сделать подход к башне еще более затруднительным и замедлить вероятную атаку.

С крыши башни вели дозор караульные. Когда английские налетчики отправлялись в рейд по указу правительства или по собственной воле, как, к примеру, началось вторжение под руководством Сассекса в 1544 г. — с востока, по дороге от Бервика на Твид, со Смейлхолма можно было разглядеть это на огромном расстоянии.

На конце прохода по стене может быть каменное сиденье для караульного. На Смейлхолме оно уютно устроено напротив выхода из трубы, и долгими зимними ночами в самый рейдерский сезон тот, кто дрожал здесь от холода, наверняка с благодарностью думал о том, кто обустроил все именно так. Рядом сделан тайник для маленького фонаря. Это полезно с точки зрения освещения, но еще более — для цели зажечь связку сигнальных огней, лежащих тут же, возле, под рукой, в железном тигле. Когда они вспыхнут на вершине Смейлхолма, половина долины Твида увидит их.

В башне обычно две двери — обычная, открывающаяся внутрь, и решетка. Притолока двери часто устанавливается низко, чтобы даже самый низкорослый человек был принужден остановиться под нею, и предназначена тормозить любого, кто решил бы скоростью пробиться внутрь. Над наружной дверью может быть прорезана щель в толстой стене. Слишком узкая для того, чтобы вломиться в нее и расширить или подпалить через нее дом внутри, она использовалась, чтобы сыпать градом стрел, арбалетных болтов, а позже — и пуль, на тех, кто вздумал бы ломиться в двери или пытаться поджечь их.

Стены в пилтауэрах были очень толстые, порой — свыше двух метров в толщину. Это было как архитектурной необходимостью для столь высоких зданий, так и вопросом оборонительной способности. Твердые и широкие основания нужны были для этих зданий, зачастую самых высоких на мили и мили вокруг. Кроме того, толстая каменная кладка помогала обескуражить нападающих из числа тех, кто желал бы попытаться устроить подкоп (метод испытанный и любимый, использованный для того, чтобы спасти Кинмонта Вилли из замка Карлайл, состоял он в том, чтобы удалить те камни из кладки, в которые заходили засовы дверей), однако она не могла устоять под долгим артиллерийским обстрелом. Не это было ее целью. Башни Приграничья имели своим назначением защиту от быстро перемещающихся отрядов налетчиков, а не от армий, волочащих за собой по пересеченной (местами заболоченной) местности тяжелые пушки.

Окна в этих башнях маленькие и всегда расположены высоко в стенах, всегда выше первого этажа. Даже в солнечный день внутри бывало очень темно. Первый этаж, ground floor, освещался только через дверь, и зачастую имел сводчатый потолок. Он использовался как склад, и подчас — как стойло для скота, а не для пребывания человека. В случае непредвиденной опасности молочные коровы и лучшие пони могли быть уведены в эти «крытые галереи» и привязаны тут, с охапкой сена, брошенной в ближайшие ясли. По замеру от 10 до 13 метров, эти помещения могли вмещать довольно много животных. В XVI веке фермеры связывали своих коров или лошадей довольно тесно между собой, и их могло быть набито до 40 голов под свод башни, когда за ними закрывались решетка и наружная дверь. Темное, жаркое, влажное, зловонное и шумное место, где животные чувствовали, что опасность — снаружи. Ржание, мычание и их страх наполняли собой помещение. Отдушины для вентиляции были прорезаны в сводчатом потолке, а в первый (т.е второй) этаж вел люк.

Башни обычно представляли собой «стопку» одинарных комнат. Над сводчатым подвалом обычно бывали покои с камином, прорезанным в одной из толстых стен. Наиболее досягаемая (и не в последнюю очередь — для ежедневной обязанности по доставке туда торфяных брикетов, поленьев и растопки), эта комната была тем местом, где лэрд или глава семьи принимал пищу и занимался делами. И, поскольку здесь было тепло зимой, то здесь зимой и спали. В башнях было немного комфорта — не столько, сколько можно ожидать от жилищ состоятельной знати. Лавки и длинные скамьи со спинкой и подлокотниками, с ящиками под сиденьем — вместо кресел, доски и козлы вместо столов, а в плохую погоду всё внутри погружалось почти во тьму, так как деревянные ставни закрывались на открытых окнах. Большая часть окон имела железный переплет, а некоторые — так даже и стекло. По факту, стекло в окнах считалось такой роскошью, что есть свидетельства о знатных людях, которые забирали оконные стекла с собой, переезжая на жительство в другой свой замок или башню. Порой коровьи шкуры тонко выделывались, обрабатывались льняным маслом и использовались в качестве оконных стекол. Они были полупрозрачны и защищали от худшей непогоды и холода. На пол в верхней комнате служанки обычно насыпали вереск и тростник с добавлением ароматических трав — например, таволги — чтобы как-то контролировать запахи помещения.

Очень мало отличаясь от раннесредневековых замков, приграничные башни строились ради безопасности («статус в пейзаже»), а вовсе не для комфорта, и вообще-то не стоит забывать, что большинство людей того времени проводило всю свою жизнь на свежем воздухе, используя собственный дом только как убежище, хранилище и место, где спать. Внутри здания в любом случае было слишком темно для выполнения большей части домашних дел. Штопка, ткачество, прядение и всё остальное, для чего необходимо аккуратность и ловкость — всё выносилось наружу, если позволяла погода.

Комнаты в этих башнях с нашей точки зрения очень маленькие. И в наши дни повальной гигиены, беспокойства о запахах тела и т. д. легко забыть, что еще совсем в недавние времена люди, жившие в прямом смысле бок о бок, заботились только о том, чтобы быть в тепле и сухости, и куда меньше нас заботились о мытье. Человек с чувствительным обонянием был бы озадачен, окажись в приграничной башне XVI века.

Над покоями первого этажа была другая комната, а иногда — и еще одна наверху у той, запрятанная под карниз крыши (и, вне сомнения, продуваемая всеми ветрами). Это были privy chambers — частные, личные покои, и их наличие обеспечивало вождю или лорду и его леди относительные удобства в браке. У многих были кровати, и в завещаниях той поры кровать рассматривается как весьма ценное имущество (на слуху завещание Шекспира, отписавшего вдове свою «вторую по качеству кровать»). В нижнем этаже, сбившись поближе к замирающим углям в очаге, слуги сворачивались калачиком на соломенных тюфяках.

Тут было совсем немного возможности для уединения. Всевозможные намеки и неназываемые домыслы окружают отношения полов в тот период и в тех условиях. Учитывая, что большое количество людей спит в общем пространстве, для мужчины и женщины заниматься любовью в такой близости с остальными представляет собой некую смесь бесстыдства и острой необходимости. Возможно, нравы тогда сильно отличались, и были настолько различны, что порой и не заслуживали подражания, как в приведенном примере. И, конечно, обычай избавляться от одежды с целью заняться сексом — манера весьма недавняя. Большинство людей, напротив, оставались почти полностью одетыми. Парочки обычно прогуливались по «тропинкам любовников» в летних сумерках, и записи гласят о младенцах, «принесенных из кустов и чащоб». Пожалуй, секс был чем-то постоянно приспосабливающимся, чем-то, происходящим под влиянием момента страсти, а не частью ежедневной рутины. И в зябком шотландском Приграничье — чем-то похожим на преследование на открытом воздухе.

Исходя из соображения, что тебя не ночью, так днем могут ограбить в любой день календаря, не исключая и церковные праздники, приграничный люд шикарной обстановки дома, в башнях, отнюдь не заводил (жилища богатых — другой коленкор, но не о них сейчас речь). Мебели в башнях водилось по минимуму, все, что могло быть сделано из камня — делалось из камня (логично же, невозможно унести), включая и сидения возле окон тоже, и даже подставки для книг. Кресла, в большинстве своем, были редкостью. Одно кресло могло быть, например, у лэрда — чтоб выделить и обозначить его общественное положение, редко, когда кресел было два или три. В количестве встречались табуреты и лавки, имеющие в сиденье своем ящики для хранения вещей. В раннем XVI веке кровати (bedstead как предмет мебели) все еще в общем смысле являлись редкостью, признаком роскоши, большинство спало на матрасах, набитых пером, уложенных на пол — это и называлось постелью (bed). Люд победней довольствовался тюфяками с набивкой сеной и войлочными подстилками.

Башни Приграничья и их барнекины были также и фермами, и верхние комнаты часто использовались, как склад-хранилище, а простой туалет размещался на наружной стене в самой верхней комнате башни. Он использовался только в период осады или когда погода ночью была столь отвратительна, а ночной горшок столь полон, что выбора не было. В замке Нэворс, который в оригинальном своем виде является башней, лорд Дакр обустроил примитивную канализацию, развлекаясь весьма жестоким образом. Туалеты дренировались в темницу замка (и, да, я не могла пройти мимо такого факта в «засветло вернуться домой»).

Комнаты башни соединялись винтовой лестницей — как для экономии места, так и для обороны. Многие имели trip-step — ловчую ступень, ступеньку лестницы, которая делается выше остальных, чтобы подловить неосмотрительного атакующего. Когда большая банда налетчиков угрожала благополучию приграничной башни, частенько ее жители спасались бегством, навьючив лошадей своим скудным имуществом. Если у них была уверенность в том, что их крепость попытаются взорвать при помощи пороха, они наполняли пенд (стойла первого этажа) и иногда верхние этажи брикетами тлеющего торфа. Когда торф горит в течение долгого времени (и потребовалось бы изрядное количество воды, чтобы избавиться от него), это делает применение черного пороха невозможным, т.к. в шестнадцатом веке он был куда более летуч, чем теперь. Черную от зловонного торфяного дыма, в ужасающем беспорядке внутри, башню благодаря этой уловке как минимум оставят нетронутой, и она может быть быстро восстановлена для дальнейшего проживания.

Когда же обитатели решали остаться дома или становились жертвами внезапной атаки, первым делом они защищали стену барнекина. Она могла быть пять или шесть метров в высоту и метр в толщину. Некоторые из них имели деревянные помосты с внутренней стороны стены, что позволяло забрасывать нападающих различными зажженными предметами. Скот находился в загоне внутри барнекина, и, поскольку, как правило, именно он был основной ставкой схватки, было жизненно важным защитить его.

Если защитники отступали в башню и ухитрялись закрыть за собой двери, рейдеры порой использовали штурмовые лестницы, чтобы пробить себе путь наверх, на настенную галерею. Крыши часто покрывались тонкими каменными пластинками, что делало их фактически огнеупорными. Но если уж нападающие достигали настенной галереи, игра была окончена. Сэр Роберт Кэри писал, что наиболее для него предпочтительный метод прорваться в башню — это сорвать с крыши эту каменную черепицу, чтобы его люди спрыгивали через крышу в самую верхнюю комнату. Тем временем, остальные, находящиеся на земле, могут попытаться поджечь дверь, и если им удастся добраться до низа винтовой лестницы внутри здания, это позволит выкурить защитников башни.

Рейды — большой маленький бизнес

«Ежели они пришли, то их не стало. Ежели они не возвращались, то они вернутся» — эта старинная шотландская загадка Приграничья отражает именно баланс сил и ресурса. Если рейдеры приходили — скота не стало. Если рейдеры не возвращались — то вернулся с пастбища скот.

Расцвет рейдерства приходится на XVI — первую половину XVII века, от битвы при Флоддене до Унии корон, хотя в целом явление существовало и ранее, да и позже удалось его задушить далеко не сразу. На протяжении полутора столетий ни один фермер по обе стороны границы не ложился спать в твердой уверенности в завтрашнем дне. Вечером он был богатым скотовладельцем, к утру мог проснуться без единой овцы, без движимого имущества, без крыши над головой. Быки, молочные коровы, овцы, козы, свиньи и «дивижимое» (то, что можно было взять из обстановки дома) — всё это входило в добычу рейдеров. Наиболее искомой и желанной добычей были лошади. Их угоняли не только собственно ради того, чтоб ездить на них верхом (шотландская нерегулярная кавалерия при любой войне — это именно приграничники), но, в основном, как рабочий, тягловый, пахотный скот, а также для продажи на ярмарке. Бывало, что и продавали обратно бывшему хозяину, но далеко не в том прекрасном состоянии, в каком взяли попользоваться, а замученных, отработавших на пахоте чужих полей. Даже крупные землевладения, даже замки не были полностью избавлены от набегов рейдров — могучий Алнуик, замок фамилии Перси (тех самых, о которых и долгое время спустя после прихода к власти Тюдоров говорили на Севере: «Нет королей, кроме Перси») был однажды атакован партией особо наглых ребяток, в 1596 г. они эффектом неожиданности обезоружили стражу, снесли ворота конюшен и увели коней и скот. Если вкратце, я бы определила это явление как диффузию скота и мелкой собственности в широком поясе англо-шотландской границы.

Заходя в описание или просто понимание концепции англо-шотландского приграничья, надо понимать один простой момент: экономика региона в XVI веке почти целиком была основана на рейдерстве, проще сказать — на грабеже. Эта ситуация сложилась вследствие нестабильности жизни на границе, несколько веков подряд страдавшей от военных конфликтов Англии и Шотландии. Нормальная, здоровая экономика не имела шансов развиться здесь в тот период: мало того, что земли не слишком плодородны, а климат переменчив, дождлив, прохладен, мало того, что на первую половину XVI века документированно приходятся несколько периодов неурожая, так ведь и военные действия ведутся практически круглогодично. С редким постоянством то англичане заходят в шотланские Марки, используя тактику выжженной земли, то ровно то самое осуществляют шотландцы на английской земле. Волны рейдеров то с одной стороны границы, то с другой накатываются поочередно в набегах возмездия — и приграничная война не имеет конца и края. Посевы вытаптываются, поля сжигаются, обрушиваются и сжигаются лагучи, закалывают и уводят скот. Какой смысл в этих условиях для приграничника действительно вести хозяйство, если в любой момент движимое имущество может стать собственностью соседа — зачастую, и действительно, соседа, потому что шотландцы в этом процессе превосходно грабят не только ненавистных англичан, но и таких же шотландцев?

По поводу численности рейдов в ту и другую сторону границы бывают существенные разночтения. Шотландских документов (по печальной случайности) сохранилось всего ничего, английские источники численность склонны безбожно преувеличивать: во-первых, чтобы подчеркнуть всегдашнюю злокозненность шотландцев, во-вторых, чтоб возвеличить доблестных английских хранителей Приграничья, одолевших такой чудрвищный по численности рейд. К примеру, есть английские данные о численности рейда во главе с легендарным Уолтером Скоттом Брнаксхольмом-Бокле (Уотом Вне-Закона), вышедшего в 30-х годах XVI века из долины Твида на Англию, в 3000 человек. Простой подсчет, осуществленный Алистером Моффатом в его книге «Рейдеры», показывает, что в таком случае в седло вслед за сэром Уолтером должно было сесть всё мужское население долины Твиддейл — приграничники от 10 до 60 лет включительно. Что вряд ли, если уж честно, хотя кто их знает, этих шотланцев в жажде английской крови, в рейд ходили и двенадцатилетние парни.

Монахи Ньюминстера настолько страдали от набегов шотландцев на их стада в Кидленде на Чевиотах, что попросту покинули те места, передоверив землю арендаторам, которые хотя бы отчасти могли за себя постоять. Монахини приората Холистон, расположенного неподалеку, из-за рейдеров обнищали настолько, что им было сделано специальное пожалование на восстановление церквей Холистон и Корсенсайд.

Всё, что могло быть вынесено в рейде — выносилось из башен. Уильям Боус, приграничный офицер, в 1597 году оценивая ущерб, понесенный Англией за 10 лет от шотландских рейдеров, указывает сумму в 92 989 фунтов 6 шиллингов (особенно — шиллингов!), что в нынешних ценах составляет около миллиона фунтов стерлингов. Три четверти вклада в эту сумму приходилось на рейдеров Лиддесдейла и Тевиотдейла (Эллиоты, Армстронги, Джонстоны в основном). Как заключает тут Фрейзер: «рейдерство — это был очень большой „маленький бизнес“».

Не такой уж маленький, если приглядеться.

Рейдер с ног до головы

Несмотря на то, что именно криминальная культура Приграничья породила романтичные приграничные баллады, те самые, которые издал Вальтер Скотт (потомок крупнейшей рейдерской фамилии Западной марки Приграничья) под названием «Песни шотландской границы» (Minstrelsy of the Scottish Border), нет никаких оснований полагать, что было что-либо романтичное в рейдерстве как таковом. Следует отдавать себе отчет в том, что, несмотря на то, что традиция порой представляет шотландских рейдеров (и Черного Джона Гилноки как самый яркий вариант такой транскрипции) чем-то вроде странствующих рыцарей, грабящих богатых, раздающих добро бедным — действительности это не соотвествует. Рейдер as is грабил без разбора всех, совершенно всех, независимо, на чужой или на своей стороне границы. Уолтеру Скотту (Wicked Watt) принадлежит прекрасное выражение насчет того, что коровы в Тевиотдейле ничем не хуже, чем в Нортумберленде, иными словами, где взял, там и моё, неважно, у соседей или врагов. Верней будет сказать, что у настоящего рейдера врагом является каждый, у кого он намерен угнать овец.

Что же такое рейдер с ног до головы, как он выглядел? Вопрос костюма, когда пишешь о Шотландии — основополагающий вопрос. Даже внешне шотландец приграничный и горный отличались друг от друга существенно, не только наречием и обычаями.

Приграничники никогда не носили тартанов/пледов на манер ирландских кельтов и горцев. Оставляя в стороне тот факт, что в XVI веке Шотландия не знала килтов (это изобретение XIX века) и клетчатых пледов вообще, отмечу, что приграничники, они же lowlanders, в отличие от highlanders, предпочитали узкие охотничьи штаны, высокие кожаные сапоги, поверх нательной сорочки носили дублет и jack (вариант колета) — куртку-безрукавку из кожи или простеганного сукна, уплотненного набивкой или жесткими пластинами. Фактически, то был легкий доспех, поэтому, когда во времена войн Грубого сватовства Парламент присылал предписание собрать ополчение, то непременно указывал, сколько солдат при джеках, джеддартах и стальных боннетах требуется поставить под штандарт конкретного города и от конкретного лорда.

Паттен, оказавшийся в стране во время вторжения герцога Сомерсета, с удивлением писал о том, что шотладские приграничные лорды одеваются совершенно так же, как и их рядовые рейдеры — те же кожаные штаны и джеки из светлой кожи, что у простых людей. Те же дублеты, те же белые чулки. Жизнь в Приграничье не сильно потворствовала пристрастиям к роскоши: кроме того, что надето на них, у обитателей пилтауэров была разве что пара платья на смену, да и то, не самого роскошного. Например, Уильям Эншли оставил после себя по завещанию «два джека, два дублета, четыре рубахи, две пары штанов, одну шляпу и один испанский колпак», в завещании сэра Джорджа Херона от 1575 г. значится «платье из дамаска (мужское), бархатный дублет, пара вельветовых бриджей, атласный дублет». Нижнее белье вовсе не упоминается, но не потому, что его не было вовсе.