Бесплатный фрагмент - Элвис в загробном мире

Щелчок

Последним вкусом в его жизни был чай. Нет-нет, не какой-то особенный из чайного магазина, а вчерашний, разогретый в микроволновке, с привкусом сладковатого налета со дна кружки и легкой горчинкой от пакетика, который он забыл вовремя вынуть. Элвис сидел на кухонном табурете, спиной к окну, за которым медленно гасли пятна октябрьского вечера, и смотрел на экран ноутбука. Его работа — это бесконечные столбцы цифр в таблице, которые нужно было сверять. Его глаза уже слипались, в висках пульсировала тупая, привычная усталость. Следующие события развивались настолько стремительно, что мужчина едва ли мог как-то среагировать. Он почувствовал это как внезапный, стремительный провал где-то глубоко внутри, под грудной клеткой: словно отстегнулась и рухнула в пустоту невидимая защелка, удерживающая всё на своих местах. Чашка выскользнула из пальцев и с глухим стуком покатилась по линолеуму, оставляя за собой янтарную дорожку. Звук растянулся, превратился в долгий, воющий гул, как сирена удаляющейся машины скорой помощи, которая так и не приедет.

Элвис потянулся рукой к столу, чтобы опереться, но мир уже накренился. Пластиковая крышка от сахарницы, лежавшая на краю, медленно, как в невесомости, поплыла в сторону. Он видел каждую царапинку на ее поверхности, отблеск потолочного света. Его слух ловил невероятно громкий звук собственного дыхания — хриплый, прерывистый свист. А затем раздался громкий щелчок, словно выключили тумблер в тихой комнате.

Не было ничего из того, что описывают в книгах или о чем говорят,,знающие,, люди: не было света, отсутствовал туннеля и не было падения или полета. А был мгновенный, абсолютный переход из состояния «есть» в состояние «нет» — но «нет» оказалось не пустотой.

Сознание вспыхнуло снова, как лампочка в люстре, которую только что вкрутили.

Первое осознание, которое ему пришло, это то, что он лежит на спине. Второе: поверхность под ним — не пол его кухни. Она была идеально ровной, прохладной и слегка податливой, как медицинский гель или очень плотная пена: ни твердости, ни мягкости, просто что-то нейтральное.

Элвис открыл глаза: над ним простиралось небо, но и не небо вовсе. Это был белый, матовый, безграничный потолок, равномерно испускавший рассеянный свет без видимого источника. Отсутствовали тени и блики, присутствовал лишь свет, в котором некуда было спрятать взгляд.

Он попытался сесть. Его тело подчинилось, но с непривычной легкостью, будто он был сделан из легкого дерева, а не из плоти и костей. На нем была та же серая домашняя футболка с выцветшим принтом, те же тренировочные штаны. Он осмотрел руки. Те же шрамы, те же родинки, но кожа казалась приглушенной, будто присыпанной тончайшей пылью, заглушавшей живой блеск.

Он находился в комнате, подобной зале. Пространство, похожее на гигантский стерильный ангар или на приемную футуристической клиники, уходило во все стороны. Стены, пол и потолок сливались в одно белое целое, теряя границы, что вызывало легкое головокружение. Воздух (если это был воздух) не имел запаха.

— Элвис Корбен, — прозвучал негромкий, но настолько четкий голос, будто слова возникали прямо внутри его черепа.

Он дернулся и обернулся. В трех метрах от него стояла фигура в человеческом облике, но лишенная всяких индивидуальных черт. Фигура была одета в простой комбинезон того же матово-белого цвета, что и стены. Лицо было гладким овалом, на котором едва угадывались места для глаз, носа и рта, но без самих черт, словно недоделанная восковая модель. Пол определить было невозможно.

— Где я? — голос Элвиса прозвучал хрипло и непривычно громко в этой тишине.

— Вы на стадии оценки и реабилитации, в секторе под номером 0, — ответила фигура. Голос был приятно- нейтральным, без эмоциональной окраски, как у современного голосового помощника, но с идеальной дикцией. — Пожалуйста, проследуйте за мной для первичного опроса и занесения в каталог.

— Я умер? — спросил Элвис, и странно было не чувствовать при этом паники. Был лишь леденящий, всепроникающий шок.

— Ну, биологическое функционирование вашего прежнего носителя прекращено, — подтвердила фигура. — На данный момент вы являетесь записью вашего сознания, извлеченная в момент перехода из одной формы в другую. Этап «Смерть» пройден и теперь начинается этап обработки. Проследуйте за мной.

Фигура развернулась и, не оглядываясь, двинулась куда-то вглубь комнаты. Ее движения были плавными, эффективными, без лишних колебаний. Элвис, движимый растерянным любопытством, встал и пошел следом. Его босые ноги не издавали звука на полу. Они шли по бесконечному белому пространству. Через некоторое время в стене (или это был просто разрыв в однородности) появился проем. Внутри проема показалась небольшая кубическая комната, в центре которой стояло два предмета: что-то вроде стоматологического кресла с мягким подголовником и невысокий пьедестал с едва заметной матовой сферой размером с грейпфрут, парящей в паре сантиметров от поверхности.

— Примите положение, удобное для сканирования, — сказала фигура, указывая на кресло.

— Что будет со мной происходить? — Элвис почувствовал первый проблеск сопротивления, крошечный укол страха.

— Будет произведено сканирование на наличие ментальных структур, эмоциональных изменений и жизненного багажа. Это необходимо для определения вашего дальнейшего маршрута. Пожалуйста, не сопротивляйтесь, это безболезненно.

Элвис медленно опустился в кресло. Материал мягко обнял его. Из подголовника выдвинулись тонкие, почти невесомые лепестки и мягко зафиксировали его виски.

— Начинаем, — произнес голос, и сфера на пьедестале замерцала тусклым перламутровым светом. И вдруг на Элвиса нахлынули воспоминания. Он ясно почувствовал, что это не просто его мысли и какие-то картинки из его жизни, а прямое, насильственное извлечение. Перед его внутренним взором проносились образы, лишенные тепла и чувств, как кадры из чужого кино: его детство — качели во дворе, но без ощущения ветра в лицо; первая любовь — лицо девушки, но без трепета в груди; ссора с отцом — крик, но без боли; монотонная работа — столы с компьютерными мониторами, но без усталости или раздражения; последняя чашка чая, ее падение и последний в его жизни щелчок. Это было ужасающе безэмоционально, словно система выгружала данные, отбрасывая самую их суть — прожитый опыт.

Процесс длился неизвестно сколько. Время здесь, казалось, тоже было другим — вязким и лишенным ритма.

Наконец, свет погас и лепестки, сжимающие мягко его виски, также плавно разъехались в стороны.

— Исключение, — тихо произнесла белая фигура. В ее голосе впервые появился оттенок — легкое удивление, сбой в алгоритме.

— Что? — Элвис приподнялся.

— Ваши данные повреждены или… перегружены противоречивыми материалами. Коэффициент когнитивного диссонанса превышает стандартные нормы для плавного распределения. Уровень травматических шаблонов высок, но они не доминируют; уровень позитивных эффектов достаточен, но они не структурированы. Вы какой-то неопределенный случай.

Белая фигура замолчала на мгновение, будто консультируясь с невидимым источником.

— Вам предоставляется выбор, Элвис Корбен. На основании выборочного анализа предлагается два маршрута для оптимальной интеграции в наш режим.

В воздухе перед ним материализовались два голографических изображения.

На первом изображении была представлена в неопределенных размеров длину тихая библиотека. Полки из туманного света уходили в бесконечность и на них лежали, мерцая, кристаллы идеальной формы. Здесь не было движения, только совершенный и абсолютный покой.

— Этот отдел называется просто: «Рай». Ваше сознание будет очищено от ненужных и противоречащих элементов, разложено по полочкам и сохранено в виде положенной по правилам информационной единицы. Ваше состояние будет вечным, нейтрально-позитивным якорем. Ваш внутренний диалог прекратится и наступит покой.

На втором изображении вырисовывалась динамичная, пульсирующая структура, похожая на гигантский алмазный завод. Механизмы, напоминающие щупальца и прессы, разбирали и собирали светящиеся сгустки, придавая им новые и простые формы. Процесс выглядел болезненно.

— А это — Цех Переплавки, в простонародье именуемый «Ад». Ваше сознание будет полностью извлечено. Ничего из травмирующего и противоречивого паттерны вы не будете помнить, их полностью сотрут. Оставшаяся базовая матрица будет использована для создания нового сознания. Ваше состояние будет таковым: вас полностью аннулирует и создадут нечто новое, оригинальное. При этом вы потеряете свою индивидуальность и целостность.

Элвис смотрел на два варианта своей вечности. Архив казался красивой могилой, а цех — ужасной мясорубкой, и в обоих случаях его не оставалось. Его «я», со всеми его противоречиями, с этой чашкой вчерашнего чая, с обидой на отца и тихой любовью к той девушке, со скучной работой и внезапным провалом в груди — всё это должно было быть либо заморожено, либо переработано. Паника, которую он не испытал при смерти, накрыла его сейчас: холодная, острая, ясная.

— А если я не выберу? — выдавил он. Его голос прозвучал хрипло и словно чужим в этой стерильной тишине.

Белая фигура замерла.

— Выбор является обязательным этапом. Невыбор приведет к накоплению системных ошибок в вашем секторе. Это не рекомендуется.

— Но это возможно? — настаивал Элвис, чувствуя, как в нем просыпается что-то упрямое, земное, человеческое. Те чувства, что система, вероятно, и называла «аномалией».

— Технически, пребывание в секторе под номером 0 после опроса не представляется возможным, так как это запрещено правилами. Вы будете перемещены в запасную зону ожидания, что… не является предписанным маршрутом. Это зона нестабильности.

— А что там?

— Там те, кто отказался делать выбор, поддавшись все ещё человеческим качествам, которые живы пока. Однако здесь, в этом месте, по ту сторону живого мира, долгосрочное пребывание усугубит ситуацию и вам будет хуже от этого, ежели от распределения. Поверьте, я знаю, что говорю.

Элвис посмотрел на идеальную библиотеку-гробницу, затем перевел взгляд на безостановочный завод-мясорубку. Он вспомнил вкус вчерашнего чая: горький, неидеальный, живой вкус.

— Я не выбираю, — сказал он твердо, и эти три слова прозвучали громче, чем щелчок, оборвавший его жизнь.

Гладкое лицо белой фигуры исказилось на мгновение, будто по нему пробежала рябь помех.

— Зафиксирован отказ от выбора. Вы будете перемещены в зону ожидания. Элвис Корбен, не говорите после, что вас не предупреждали.

Пространство комнаты задрожало. Белые стены поплыли, как тающее молоко, кресло и пьедестал растворились. Элвис почувствовал, как пол уходит у него из-под ног, но падения не последовало, он просто остался висеть в нарастающем хаосе белого шума. Голос фигуры, уже искаженный, донесся, будто из-под воды:

— Удачи. Вам потребуется… везение.

И белизна взорвалась сокрушительной, всепоглощающей информационной слепотой. Миллионы обрывков звуков, красок, слов, воспоминаний (не его, чужих!), геометрических форм, не подчиняющихся законам, обрушились на его сознание. Это было состояние хаоса. Когда способность воспринимать что-либо почти исчезла, Элвис, собрав в волю последние силы, подумал не о рае и не об аде, а о том медном вкусе во рту перед щелчком. И впервые за всю свою правильную, тихую жизнь он почувствовал не страх, а дикое, неукротимое любопытство.

Шум и Обрывки

Хаос, казалось, длился вечность, которая уместилась в несколько ударов несуществующего сердца. Это ощущалось не падением, а растворением. Элвис переставал быть точкой в пространстве, он становился самим пространством — растянутым, разорванным, наполненным чужим психическим мусором. Звуки были разнообразными: обрывок колыбельной на забытом языке, скрежет металла по стеклу, эхо шагов по пустому собору, бормотание сумасшедшего, смех ребенка, заглушенный землей. Образы, которые он видел и которые его заполняли в этот момент, стекались, казалось, со всего мира: летящее перо, которое превращалось в нож; окно, в котором менялись времена года со скоростью сердцебиения; лицо, составленное из теней сотен разных людей; бесконечная лестница, ведущая в стену.

Запахи нещадно разрывали ноздри от насыщенности: озон после грозы, запах старой книги, горящий сахар, миндаль (горький миндаль, от которого свело желудок), пыль пустого дома.

Он не видел и не слышал этого в привычном смысле. Элвис проживал их напрямую, словно это были собственные мысли, только чужие и бесконтрольные. Его «я» — хрупкое, только что отказавшееся от вечности — трещало по швам, готовое рассыпаться и присоединиться к этому вечному шуму.

Но его спасло воспоминание: вкус вчерашнего чая. Оно сработало как якорь.

Мужчина всецело сосредоточился вокруг этого вкуса. Он представил свою старую кружку с отколотой ручкой, пятно на дне, которое не отмывалось. Заставил себя почувствовать шероховатость керамики, тяжесть чая в желудке после того, как он выпил его слишком быстро. Он цеплялся за эту банальность, как за спасательный круг.

И это помогло: хаос отступил. Нет, не исчез, но сфокусировался. Шум превратился в гул, образы — в мелькание на периферии. Элвис снова ощутил себя собранным в некую точку. Он «лежал» на чем-то, что напоминало не то песок, не то пыль, не то застывшую пену серого, неопределенного цвета.

Открыв глаза, мужчина увидел место…

Зона не походила ни на что из виденного им при жизни или в том же нулевом секторе — это был пейзаж, сшитый из обрывков. В нескольких метрах от него заканчивался ровный серый «грунт» и начинался паркетный пол, темный, покрытый трещинами, который обрывался в пустоту через десять шагов. Из пустоты торчала мраморная колонна, увенчанная обломком бронзовой капители, на которой сидела чайка, неподвижная, как статуя. Небо (если это было небо) представляло собой лоскутное одеяло: участки свинцовых туч соседствовали с квадратами ярко-синей электронной схемы, полосами статичного телевизионного «шума» и темными провалами, в которых мерцали нездоровые, незвездные искры. Воздух пах сразу всем: сыростью подвала, озоном, пыльцой несуществующих цветов и сладковатым запахом распада.

— Новенький, — раздался сиплый, будто простуженный голос прямо над ним.

Элвис вздрогнул и поднял голову. На обломке чего-то, похожего на гранитный бордюр, сидел человек. Ну, или то, что когда-то было человеком. Он был одет в лохмотья, которые могли быть военной шинелью, халатом ученого и простыней одновременно. Его лицо было покрыто сетью мелких трещин, словно старый фарфор, склеенный небрежным мастером. Один глаз смотрел ясно и насмешливо, второй был затянут молочно-белой пленкой. В руках он держал длинный прут, на конце которого болтался крюк, скрученный из обрывков проволоки.

— Отказался от рая и ада, да? — спросил старик, и его треснутые губы растянулись в ухмылке, не доходящей до глаз. — Видал таких. Все думают, что они особенные, а они просто упрямые козлы.

— Что это за место? — выдавил Элвис, с трудом поднимаясь. Его тело слушалось, но было тяжелым, реальным, в отличие от стерильной легкости нулевого сектора.

— Ты находишься в том месте, где кончаются инструкции, мальчик. На твой выбор: свалка, задворки, угол, куда метут то, что не влезло в ящики. Добро пожаловать в зону отчуждения. Я — Смотритель, хотя, по правде, смотреть тут не на что. Разве что за тем, чтобы один обрывок не съел другой.

— Съел?

— Метафора, — махнул рукой старик. — Хотя какая тут, к черту, метафора. Всё тут и есть метафора, которая забыла, что она значит. Ты с отклонениями и остальные тут — тоже. Несовершенные файлы; отказники от переплавки; беглецы из архива, которым надоел покой; сны, которые приснились и забылись; идеи, которые никому не нужны.

Он ткнул своим крюком в сторону. Элвис проследовал взглядом за рукой старика и присмотрелся. В сером полумраке, среди нагромождения обломков архитектурных стилей (дорический фриз, лежащий на обломке неоновой вывески), двигались фигуры. Одна, похожая на тень от незажженного фонаря, бесцельно скользила вдоль стены, которой не было, другая, напоминавшая человечка, слепленного из глины и проводов, что-то монотонно копала в груде битого кирпича, третья просто сидела, обхватив колени, и ее форма медленно колебалась между детской и древней, старческой.

— Что они делают? — спросил Элвис.

— Да ну так не ответишь однозначно. Существуют. Ждут. Потихоньку рассыпаются обратно в шум. Система не любит незавершенных процессов. Рано или поздно она придет и подметет это место или само место их поглотит. Этв зона нестабильна. Сегодня здесь стена, завтра — пропасть, послезавтра из пропасти начнут расти кристаллы, поющие оперу.

Элвис почувствовал, как холодный ужас, сменивший первоначальную панику, начинает глубже просачиваться в него. Теперь он начал немного понимать что это было хуже, чем Цех. Там был хоть порядок, какая-то цель, а здесь лишь бессмысленное, медленное угасание в хаосе.

— А как… выйти?

Смотритель грохнул сиплым, беззвучным смехом.

— Выйти? В архив? В переплавку? Поздно, мальчик. Ты свой выбор сделал. Теперь ты — гвоздь, который не влез в доску. Его либо выбросят, либо согнут молотком, другого не дано.

— Но вы же здесь. Вы же… Смотритель. Вы же как-то существуете!

Старик помолчал, его целый глаз затуманился.

— Я старый игрок на поле, очень старый. Я помню, когда здесь были другие правила, когда система только строилась. Я… приспособился. Нашел лазейку в правилах и теперь застрял в ней, как заноза. Но я уже чувствую, как рассыпаюсь. Сегодня, например, забыл, как пахнет дождь в городе, где родился. Вчера забыл имя своей собаки, а завтра, возможно, забуду, что такое «завтра».

Внезапно пространство содрогнулось, как будто вся реальность на мгновение «зависла»: цвета поплыли, звуки слились в один высокий писк. Часть «неба» в виде электронной схемы погасла и заменилась кадром из черно-белого мультфильма.

— Видишь? — прошептал Смотритель, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Корректировка. Система чинит себя, стирает нестабильные участки. Рано или поздно она дойдет и до этого пятачка.

Элвис посмотрел на своих собратьев по несчастью — на бесцельные, угасающие сознания. Перевел взгляд на свои руки: все те же шрамы. Он снова вспомнил вкус чая. Не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы помнить. Ведь помнить, значит быть, а быть, значит сопротивляться.

— Нет, — тихо, но четко сказал он. — Я не буду ждать, пока меня сотрут или съест этот хаос. Мне сказали, что у меня 0,003% шанса. Значит, шанс есть.

Смотритель уставился на него своим целым глазом.

— И что ты будешь делать, новенький? Будешь строить тут свою дачку? Разводить садик из обрывков воспоминаний?

— Я буду искать третий путь.

— Его нет! — рявкнул старик, стуча прутом по «земле». — Есть Система! Есть зона ожидания! Всё!

— Тогда я найду того, кто эту Систему построил и спрошу, по какому, собственно, праву.

Смотритель замер. Потом медленно, с хрустом, повернул голову.

— Ты… серьезно?

— Я умер за чашкой вчерашнего чая, — сказал Элвис, и его голос окреп. — Меня признали ошибкой и мне предложили стать экспонатом или сырьем. Я отказался. Если уж и быть ошибкой, то ошибкой системной, той, которая заставляет пересмотреть правила.

Над ними снова проплыла рябь, и на этот раз Элвис увидел, как в сотне метров от них участок паркета с грохотом (который донесся через несколько секунд) провалился в ничто, оставив после себя мерцающую, болезненную пустоту.

— Ладно, — проскрипел Смотритель после долгой паузы. — Умрешь ты быстро в таком случае, но, возможно, интересно. Есть слушок, всего лишь слушок, обрывок разговора, пойманный в шуме давным-давно.

Он наклонился ближе, и запах старой пыли от него стал сильнее.

— Говорят, в самых глубоких, стабильных слоях зоны, там, где хаос начинает структурироваться сам по себе, есть место. Его называют «Недоделанный Собор». Там собираются те, кто не просто выживает, а… ищет: старые аномалии, сильные духом или просто очень странные. Они пытаются понять Систему. Может, даже взломать ее или построить свою.

— Как туда попасть? — от чего-то шепотом спросил Элвис.

Смотритель усмехнулся.

— Иди на звук. Но не на любой, а на тот, который не должен здесь звучать — на гармонию. Ты ее узнаешь, если, конечно, не развалишься по дороге или не слетишь с обрыва в небытие.

Он поднялся, его кости потрескали.

— Мой тебе совет, новенький: сначала научись ходить: зона чувствует намерение. Если идти без цели — останешься на месте, если идти со слишком сильной целью — ландшафт прогнется под тебя и раздавит. Придерживайся золотой середины. И помни свой якорь. Тот, что не дал тебе рассыпаться. Он тебе еще понадобится.

Смотритель повернулся и, постукивая прутом, поплелся прочь, медленно растворяясь в серой дымке между руинами викторианской лестницы и куском ржавой обшивки космического корабля.

Элвис остался один. Точнее, не один — вокруг копошились, плавали и угасали другие потерянные души. Он посмотрел на горизонт, собранный из ломаных линий и невозможных геометрий и вспомнил вкус чая, вспомнил щелчок.

Он сделал первый шаг: не в Рай, не в Ад, а вперед, в самое сердце хаоса. Его путь начался не с дороги, а с намерения ее найти. Под его ногами серая пыль на мгновение уплотнилась, образовав нечто вроде тропинки, которая тут же начала расползаться краями. Элвис отправился вперёд не оглядываясь.

Где-то в дали, вперемешку с гулом ветра в несуществующих трубах и шепотом забытых молитв, ему почудился слабый, чистый звук, похожий на удар хрустального колокольчика или на начало мелодии.

Первые шаги по краю мира

Элвис пошел просто потому, что стоять на месте было страшнее.

Пейзаж вокруг был не просто странным, он выглядел ненадежным. Под ногами то казался твердый серый песок, то он проваливался, становясь похожим на зыбкую золу. В двух шагах от него из ничего вырос куст колючек, который через минуту рассыпался, как пепел. Воздух дрожал то жарой из открытой печи, то ледяным сквозняком из щели. Он пытался идти на тот самый звук — отдаленный, чистый, как капля воды, но здесь звуки обманывали. Колокольчик звал справа, а когда он поворачивал, мелодия возникала уже слева, смешиваясь с плачем. Вскоре Элвис понял, что нельзя идти прямо. Зона ожидания жила по своим правилам: если ты слишком сильно хочешь куда-то попасть, мир вокруг начинает сопротивляться. Дорога под ногами уходила вбок, появлялись стены из рваного железа или струящегося тумана. Приходилось делать вид, что ты просто гуляешь, смотришь по сторонам и тогда путь чуть-чуть поддавался. В это время мужчина видел других, но не людей, а существ, похожих на сны, которым стало скучно спать. Одна тень, похожая на девочку в платье, вечно кружилась на одном месте, напевая одну и ту же ноту, другое создание, словно собранное из пыли и старых фотографий, сидело и перебирало камни, что-то шепча каждому.

— Вы… вы знаете дорогу? — осторожно спросил Элвис у фотографического существа.

Оно медленно подняло голову. У него не было лица, только мерцание полустертых улыбок и глаз на месте, где должно быть лицо.

— Дорога? — его голос был шелестом страниц. — Все дороги ведут сюда. Это и есть конец всех дорог.

Элвис помолчал пару секунд, ощущая неловкую беспомощность и внутренний страх, а затем снова обратился к существу:

— Я ищу место, недоделанный собор.

Существо замерло, его шелест стал тревожным.

— Не ищи, ибо там живут сильные, они тянут к себе куски мира. Рядом с ними… ты можешь перестать быть собой. Ты запросто можешь стать просто кирпичиком в их стене.

Оно снова опустило голову к своим камням, разговор был окончен.

Элвис двинулся дальше. Одиночество начало давить сильнее, чем странность мира. В земной жизни он был одинок, но там были звуки города за окном, шум холодильника, голоса из телевизора. Здесь же тишина была живой и враждебной: она состояла из обрывков чужих жизней, которые не складывались в ничего путного. Чтобы не сойти с ума, он начал разговаривать сам с собой. Тихо, почти шепотом.

— Ладно, Элвис. Вчера был чай, а сегодня — адская свалка. Жизнь, как видишь, полна сюрпризов. Взбодрись, мой друг!

Говорить с самим собой помогало, это напоминало, что он — это он, Элвис Корбен, который ненавидел свою работу, боялся высоты и любил, когда пахнет дождем за час до его начала.

Он шел долго. Время здесь было растянутым и липким. Небо-лоскутное одеяло не менялось, но чувство усталости накатывало волнами. Он присел отдохнуть на обломок чего-то, похожего на мраморную скамью — она была холодной и слишком идеальной для этого места. И тут он увидел нечто новое: не пассивного обитателя зоны, а… охотника.

Из-за груды битых кирпичей, которые медленно плавали в воздухе, вышла фигура. Она была плотнее, темнее всего вокруг и напоминала человека, склеенного из грязи, теней и ржавых гвоздей. Вместо лица — впадина, где плавало тусклое, желтоватое свечение. И двигалась не бесцельно, как все вокруг, а шла прямо на ту тень-девочку, что кружилась и пела.

Элвис замер. Инстинкт кричал: нужно спрятаться и не двигаться.

Существо из грязи подошло к девочке, та не обратила на него внимания, продолжая свой бесконечный танец. Охотник (Элвис уже мысленно назвал его так) поднял руку, что-то наподобие кляпа из спрессованного мусора, и провел ею сквозь тень девочки. Тихая нота оборвалась. Тень не крикнула, она просто… расплылась. Как клякса на мокрой бумаге. Ее сущность, светлая и печальная, превратилась в тусклый туман, а охотник втянул этот туман в себя, в ту самую впадину-лицо. Его форма на мгновение стала четче, плотнее и желтый свет в глазах вспыхнул ярче.

Элвису стало плохо. Это была не смерть, а кое-что похуже — стирание или поедание.

Охотник повернул свою безликую голову. Желтый свет на мгновение остановился на Элвисе. Он почувствовал ледяной укол в груди — чистый, нечеловеческий голод, но не к пище, а памяти, к самой его сути.

Не думая, мужчина побежал от этого желтого взгляда. Ноги вязли в зыбкой почве, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди, которая уже была мертвой. Он слышал за собой тяжелые, шлепающие шаги. Охотник не спешил, он шел ровно, неотвратимо, как машина. Элвис рванул за угол руины — это была часть кирпичной стены с обоями в цветочек. За ней оказался обрыв, уходящий в странную, переливающуюся всеми цветами радуги стену, которая напевала низким, неприятным гудением. Инстинктивно Элвис понял, что туда нельзя.

Шаги, медленные и тяжелые, приближались. Элвис прижался к стене, ища глазами хоть что-то. Камень? Палку? Но здесь ничего не было, только пыль и страх. И тогда он вспомнил слова Смотрителя: «Помни свой якорь».

Он зажмурился, и не просто вспоминая, а пытаясь вернуться туда, не мысленно, а всем собой, в ту последнюю секунду на кухне. На языке проступил вкус чая. Ощущение горьковатости на языке, теплота, разливающаяся по горлу, легкая дрожь в руках от усталости, запах пыли, поднимающийся от горячего ноутбука, скука, разочарование и странная, тихая нежность к этому миру, которую он чувствовал только в такие минуты полного одиночества. Он сосредоточился на этом чувстве, вызывая его, как щит.

Шаги остановились в паре метров. Элвис со страхом открыл глаза. Охотник стоял и смотрел на него, но его желтый взгляд будто натыкался на невидимую стену. Он колебался. Элвис чувствовал, как что-то давит на его сознание — холодное, липкое, пытающееся зацепиться за страх, за отчаяние, однако якорь — этот простой, живой вкус жизни — держал. Он был слишком человеческим, слишком насыщенным простыми чувствами для этого пустого пожирателя теней.

Охотник сделал шаг вперед, протянул руку, но в движении была неуверенность. Он привык к добыче, которая уже почти рассыпалась, которая забыла, кто она. Элвис же помнил, и в этом воспоминании была сила.

— Уходи, — прошипел Элвис, и голос его не дрогнул.

Существо замерло. Желтый свет во впадине-лице мигнул, будто в замешательстве. Потом, медленно и неторопливо, оно развернулось и поплелось прочь, растворяясь в серой дымке между мирами.

Элвис облокотился на стену, дрожа всем телом. Пока он оказался несъедобным, до тех пор, пока помнил.

Отдышавшись, он понял главное правило зоны: здесь выживают не самые сильные, а самые упрямые. Те, кто цепляется за то, что они есть, за самые простые, глупые, ненужные в вечности вещи. Например, за вкус вчерашнего чая. Он снова прислушался и сквозь гул радужной стены, сквозь шепот ветра и далекие крики, он услышал его, тот самый звук: чистый, ясный, будто кто-то ударил по стеклянной струне. Он шел не справа и не слева, он шел снизу, из самых глубин этого хаотичного мира.

Элвис посмотрел под ноги. Там была не просто серая пыль: в переплетении трещин и теней, угадывалось подобие спуска — вместо ступенек наклонная плоскость, уходящая в сгущающуюся темноту. Туда, где обрывки мира, казалось, сбивались в более плотные, мрачные формы. И страх снова сжал ему горло. Внизу было еще страшнее. Там мог быть этот охотник или что-то похуже. Но там был нужный ему звук и это вселяло надежду.

Сделав глубокий вдох как перед прыжком в воду, мужчина представил снова ту самую кружку — шершавую, с отколотой ручкой.

— Ладно, сударь, — сказал он сам себе сурово вслух. — Раз уж я здесь, значит, так надо. Пойдем посмотрим, что там внизу. И он шагнул на плоскость и двинулся по склону вниз, в темноту, навстречу новым обрывам, навстречу собору, который не достроили даже боги.

Кривое зеркало и тень смеха

Спуск вел в другую часть зоны. Как будто он перевернул ковер и полез под него. Здесь было намного темнее, свет с того «неба», что было сверху, почти не проникал сюда. Вместо него светились сами предметы — бледным, больным светом, как гнилые грибы. И тут было ужасно тесно. Обрывки мира нагромоздились друг на друга, как мусор в тесном шкафу. Две стены от разных домов соединялись, образовывая узкую щель. Между ними застряла рояль, наполовину провалившаяся в пол, который здесь был похож на застывшую смолу. Клавиши рояля время от времени нажимались сами, издавая глухие, нестройные звуки.

Элвис пробирался между груд битого кирпича и странных, гладких как стекло шаров, которые откатывались прочь при его приближении. Звук колокольчика, тот чистый звук, стал чуть слышнее, но исказился — теперь в нем слышался отзвук, будто кто-то смеялся ему в ответ. И тут его взгляд натолкнулся на зеркало.

Оно стояло посреди этой груды хлама, как будто его кто-то специально сюда поставил. Зеркало было большим, в тяжелой на вид раме, покрытой потускневшей позолотой и какими-то странными, не то морскими, не то механическими узорами. Стекло было не чистым и ровным, а волнистым, кривым, как в старинных ярмарочных зеркалах, которые смешат людей.

Элвис не хотел подходить. Всё в этом месте кричало «ловушка», но зеркало стояло прямо на его пути. Обойти его было почти невозможно — с двух сторон нависали какие-то тихо шепчущие металлические конструкции.

Мужчина сделал шаг, стараясь смотреть в сторону, но боковым зрением он все равно уловил движение в зеркале и это движение было не его.

Сердце (или то, что его заменяло здесь) екнуло. Он медленно повернул голову.

Да, в зеркале был не он, а, если быть точнее, он, но… другой. Одежда та же, лицо вроде бы его, но выражение другое. На том лице, в зеркале, была широкая, беззубая, идиотски радостная улыбка, а глаза — пустые и веселые одновременно. Этот «другой Элвис» махал ему рукой, приглашая подойти ближе.

— Нет, — прошептал Элвис, отступая.

Тот, в зеркале, нахмурился. Его лицо исказилось обидой, как у ребенка, у которого отняли игрушку. Потом он поднес палец к своим губам и вдруг… начал их растягивать, словно вместо лица у него была резиновая маска. Рот растянулся до ушей, обнажив черную пустоту и из этой пустоты вырвался звук: громкий, надрывный, истерический смех. Он был настолько громким, что задрожало стекло в раме, а у Элвиса заложило уши. Он зажмурился, прижав ладони к ушам. Смех лез в голову, вытесняя мысли. В нем слышались знакомые нотки — смех коллег с работы, над какой-то шуткой, которую он не понял; смех отца, когда он в детстве упал с велосипеда — злой, насмешливый, чужой смех.

— Заткнись! — закричал Элвис, но его голос потонул в этом хохоте.

И тут он понял: это зеркало ловило не его тело, а то, чего он боялся, то, что сидело где-то глубоко. Страх быть высмеянным, показаться глупым. Остаться одному со своей тишиной, пока все вокруг смеются без него. И этот страх был его слабостью и зона незамедлил тут же подсунуть ему ее, завернутую в кривое стекло.

Смех стал давить, стал почти физическим. Элвис чувствовал, как его собственная маска — маска спокойного, тихого человека — трещит по швам. Ему самому захотелось закричать, завыть, заглушить этот смех любым способом и стать таким же безумным, как тот двойник. Но потом, сквозь этот вой, он снова вспомнил свой якорь: то ощущение, когда он пил чай, полную тишину на кухне, где ничего, кроме своего дыхания и шума компьютера, не было. В этой тишине не было смеха, не было насмешек, а были только он и его скучная, одинокая жизнь.

Он открыл глаза не глядя на зеркало, а куда-то в сторону, на ржавую трубу, торчавшую из груды кирпичей. Он сконцентрировался на ней, на каждой чешуйке ржавчины, на том, как тусклый свет играет на ее изгибе. Он стал считать про себя: один, два, три… И так до десяти, а затем обратно. Он не боролся со смехом, он просто… не слушал его. Как не слушал когда-то смех в школьном коридоре, уткнувшись в книгу. Он построил внутри себя маленькую, тихую комнатку и заперся в ней.

Смех не прекратился, но стал тише, отдаленнее, как будто его заглушили за стеной. Двойник в зеркале заметил это и его уродливая улыбка сползла с лица. Он злобно стукнул кулаком по стеклу изнутри. Зеркало дрогнуло, но не разбилось. Тогда двойник передразнил его: сделал глупое, сосредоточенное лицо и уставился в пустоту, шевеля губами, будто что-то считая. Это было жалко и зло одновременно.

Но Элвис уже почти не смотрел. Он досчитал до ста, потом вздохнул и медленно, не глядя прямо в зеркало, начал обходить его, прижимаясь к шепчущей металлической стене. Спинным мозгом он чувствовал на себе взгляд. Ощущал, как двойник в ярости бьется в своем стеклянной тюрьме, пытаясь снова привлечь его внимание, но Элвис не оборачивался. Аккуратно, шаг за шагом, он прошёл мимо.

Когда он оказался за поворотом, смех стих сразу, словно кто-то выключил радио. Наступила тишина, только слышно было, как что-то тихо шипит в глубине. Элис прислонился к холодной стене, дрожа от напряжения. Это была не физическая битва, а битва внимания. И он только что едва не проиграл.

«Хорошо, — подумал он. — Значит, здесь все устроено так: все твои страхи, всякая дрянь, что копилась внутри, может ожить и наброситься на тебя. Надо быть крепче, следует помнить, кто ты, до самого конца». Он снова прислушался. Чистый звук колокольчика звал его дальше, в самую темноту. Теперь в нем явственно слышались и другие звуки — тихий гул голосов, отдаленный скрежет камня по камню, как будто там, внизу, действительно что-то строили.

Он пошел на этот звук. Теперь уже не просто от страха, а с крошечной, слабой надеждой. После зеркала, после этой встречи со своей уродливой тенью, ему вдруг очень захотелось увидеть не монстра, а кого-то… живого, настоящего, даже если это будут такие же потерянные, как и он.

Впереди, в конце узкого прохода между двумя гигантскими, похожими на кости, конструкциями, виднелся слабый свет: теплый, желтоватый, как свет от костра или от лампы — и запах: слабый, едва уловимый. Пахло пылью, старым деревом и… хлебом? Невероятно, но пахло свежей выпечкой.

Элвис ускорил шаг. Он почти бежал на этот свет, забыв об осторожности, ему нужно было к этому свету как мотыльку.

Он выскочил из узкого прохода и замер.

Перед ним открылось пространство. Не таких огромных размеров, как сектор 0, скорее похожее на большую пещеру, но стены ее были сложены не из камня, а из всего подряд: кусков мостовой, книжных полок, витражей, слипшихся вместе, автомобильных дверей, а в центре этой пещеры, на самом деле, горел костер: настоящий, трескучий костер из каких-то темных, плотных поленьев.

Вокруг костра сидели люди, вернее, существа, похожие на людей. Их было пятеро и они разом обернулись на его шум. В их глазах не было пустоты тени-девочки или голода охотника, в них плескалось настороженное внимание, и, самое главное, оно было живым.

Один из них, высокий и тощий, с лицом, изрезанным шрамами, похожими на карту, медленно поднялся.

— Ну вот, — сказал он хриплым, но обычным человеческим голосом. — Смотри-ка. Новая мушка летит на огонек. Добро пожаловать в предбанник, новичок. В приемную Недоделанного Собора. А теперь скажи, что ты за птица такая, и зачем ты к нам прилетел?

У костра

Огонь. Настоящий, живой огонь. Элвис не верил своим глазам. После стерильного белого света и больного свечения гниющих обрывков этот костер казался чудом. Тепло от него было не просто физическим — оно било в самую душу, оттаивая тот лед, что накопился внутри с момента щелчка.

Сидевшие у огня смотрели на него молча, ожидая его ответ.

— Я… Элвис, — наконец выдавил он. — Меня прислали сюда, сказали, тут ищут… дорогу.

Тот, кто поднялся первым, высокий и тощий, осмотрел его с ног до головы. Шрамы на его лице казались не ранами, а скорее трещинами на старом фарфоре, сквозь которые проглядывало что-то тускло светящееся.

— Дорогу, — повторил он без выражения. — Все тут ищут дорогу, новичок. Одну — назад, другую — вперед, третью — вообще непонятно куда. Садись, раз пришел, погрейся. Я — Картограф. Хотя карт тут давно нет.

Элвис медленно подошел и сел на свободное место у костра, на какой-то обломок колонны. Тепло обожгло кожу, и он с жадностью протянул к огню руки: он боялся, что они пройдут сквозь пламя, но нет — оно было горячим и настоящим, исподтишка разглядывая остальных.

Напротив сидела женщина: немолодая и не старая. Ее лицо было странно размытым, будто он смотрел на него сквозь легкую дымку или слезу. Она не глядела на него, ее взгляд был направлен сквозь него, куда-то в пространство за его спиной, и тихо напевала что-то без слов. Рядом с ней сидел мальчик, лет десяти. Он был самым четким из всех, но от этого только страшнее, ибо он был абсолютно неподвижен. Даже не моргал и, казалось, будто не дышит. Он просто смотрел в костер, и в его глазах прыгали отражения языков пламени, но самого огня в них не было. Справа от Картографа сидело двое, похожие на братьев. Оба плотные, с руками, покрытыми чем-то вроде каменной крошки или старой штукатурки. Они перебрасывались какими-то мелкими предметами, похожими на зубы или обломки плитки, и время от времени один из них тихо ворчал: «Мой ход», «Нет, мой».

— Не обращай внимания, — сказал Картограф, заметив его взгляд. — Близнецы. Бывшие каменщики. Они играют в кости, которые сами же и выдумали. Правила меняются каждый раз. Они так… держатся.

— А вы… как вы все тут оказались? — спросил Элвис.

— По-разному, — Картограф пнул ногой край костра, и искры взметнулись вверх, растворяясь в темноте пещеры. — Кого-то система выплюнула, как бракованную деталь; кто-то, как ты, отказался от ее щедрого выбора; кто-то просто застрял между полками архива и свалился сюда, как книга в щель. Мы те, кто не хочет тихо рассыпаться в шум, поэтому пытаемся собраться, чтобы хоть что-то понять.

— Про Собор… это правда? — спросил Элвис, понизив голос.

Картограф наклонился ближе. Его дыхание пахло пылью и сухими травами.

— Правда. Он есть, но это не место для таких, как ты. Ты еще пахнешь страхом и жизнью, ты свежий, а там, в Соборе, сидят старые монстры. Сущности, которые помнят, как зарождалась эта Система. Они не люди, они — идеи, которые застряли в горле у вечности. Они спорят, строят планы, чертят карты миров, которых нет. Подойти к ним — все равно что подойти к урагану. Тебя просто разорвет на куски мыслей, которые ты не способен понять.

— Но я должен…

— Должен? — Картограф усмехнулся. — Ты никому ничего не должен. Ты умер, мальчик. Все долги оплачены и теперь ты просто… есть. А быть можно по-разному. Можно, как Певица, — он кивнул на размытую женщину, — жить в своих видениях и напевах, можно, как Мальчик, замереть в одной точке и больше никогда не двигаться, можно, как эти двое, играть в вечную игру — это тоже способ не сойти с ума.

Элвис посмотрел на костер, затем на этих странных, сломанных, но все-таки собравшихся вместе существ. У них был огонь, у них было это подобие общности.

— А вы? — спросил он Картографа. — Вы что ищете?

— Я ищу изъян, — тихо ответил тот. — Трещину в Системе. Место, где она дает сбой не случайно, а по своей природе. Например, как трещина в чашке, которая всегда идет от ручки. Если найду такую… может, смогу сделать дверь, ну, или хотя бы окно, чтобы посмотреть что там, снаружи всего этого.

Вдруг Певица перестала напевать. Она повернула свое размытое лицо к Элвису, и ее взгляд, наконец, сфокусировался. Он был пронзительным и очень печальным.

— Он принес с собой тень, — сказала она мелодичным, чистым голосом. — За ним тянется длинная нить. Она еще держит его там, на краю. Он не совсем наш.

Все затихли. Даже Близнецы перестали перебрасываться костями.

— Какую нить? — спросил Картограф, насторожившись.

Певица протянула палец с размытым контуром в пространство за спиной Элвиса.

— Посмотри сам.

Элвис обернулся. Сначала он ничего не увидел, только груду хлама и темный проход, откуда пришел. Но потом, присмотревшись, он заметил. От его спины, от того места, где когда-то билось сердце, тянулась в темноту едва видимая серебристая нить. Она светилась тускло, как паутинка в лунную ночь и уходила обратно, по его следам, и терялась где-то в глубинах зоны ожидания.

— Что это? — прошептал он.

— Это твоя привязка, — сказала Певица. — Последняя нить к тому, что было. К твоему «до», к моменту щелчка. Система оборвала все, но эту нить — нет, потому что ты отказался. Ты не дал ей себя разрезать и она осталась.

— Она… соединяет меня с жизнью?

— С моментом смерти, — поправил Картограф. Его глаза сузились. Он смотрел на нить не со страхом, а с жадным интересом ученого. — Это не дорога назад, а якорь в прошлом. Интересно. Очень интересно.

Внезапно Мальчик у костра пошевелился. Впервые. Он медленно повернул голову и посмотрел прямо на Элвиса. Его губы, тонкие и бледные, шевельнулись.

— Она привлечет Пожирателей, — сказал Мальчик тонким, безжизненным голосом. — Они чуют такие нити и обожают их перегрызать. Это для них лакомство — отрезать последнее воспоминание о жизни.

И тотчас же, словно в ответ на его слова, где-то далеко, в лабиринтах обломков, раздался протяжный, скрежещущий вой, да не один, а несколько.

Картограф мгновенно вскочил.

— Туши огонь! — рявкнул он.

Близнецы, не сговариваясь, схватили с земли пригоршни серой пыли и бросили ее в костер. Пламя захрипело, зашипело и погасло, оставив после себя лишь тлеющие угли и густой, едкий дым. Пещера погрузилась в почти полную тьму, нарушаемую только слабым свечением стен и… тусклым сиянием той самой нити, что тянулась от Элвиса. Теперь она светилась в темноте, как маяк.

Еще один вой, уже ближе и тут же ответный, с другой стороны.

— Иди сюда, — хрипло сказал Картограф, хватая Элвиса за руку. — Не шевелись и не дыши. И, ради всего, что тут еще есть святого, не думай о своей прошлой жизни!

Они прижались к стене, в самую глубокую тень. Элвис чувствовал, как дрожат его руки. Он видел, как серебристая нить пульсирует в темноте, призывая к себе тех, кто так жаждет ее оборвать. Он зажмурился, пытаясь думать о чем угодно, только не о чае, не о кухне, не о последнем вздохе, но чем больше он старался не думать, тем ярче вспыхивали в голове образы: чашка, стол, экран ноутбука, медный вкус, щелчок.

Нить вспыхнула ярко, как молния и в проходе, ведущем в пещеру, появились они.

Пожиратели тишины

Их было трое. Они не были похожи на того охотника из грязи и ржавчины, тот был одиночкой-падальщиком, эти же двигались вместе, как стая. Они были сделаны из тишины, а точнее, из того, что остается, когда из звука вырывают самую суть. Их тела были тенями в тенях, такими ненадежными, что глаз соскальзывал, не желая фокусироваться. Края их расплывались, как кляксы на мокрой бумаге. Вместо лиц — впадины, полные густого, тягучего мрака, в котором плавали блестящие точки, похожие на глаза паука.

Они вошли в пещеру неспешно, словно знали, что добыча никуда не денется. Их появление не сопровождалось звуком шагов, просто часть темноты ожила и потекла внутрь.

Элвис затаил дыхание. Он чувствовал, как Картограф рядом с ним замирает, становясь частью стены. Певица исчезла вовсе — ее размытые контуры слились с дымом от костра. Близнецы застыли в своих позах, превратившись в подобие каменных горбуш. Мальчик и раньше был неподвижен, а теперь и вовсе казался частью пола.

Но светящаяся нить, будь она неладна, тянулась от Элвиса через всю пещеру, прямо к тому месту, где он только что сидел у огня. Она пульсировала в такт его паническим мыслям, которые он не мог остановить. Каждый раз, когда в голове всплывал образ чашки, нить вспыхивала ярче.

Пожиратели остановились в центре, их безликие головы повернулись к светящейся траектории. Один из них медленно протянул нечто вроде конечности — длинную, жидкую тень — и провел ею по воздуху там, где висела нить. Тень не коснулась ее, но нить задрожала, издав едва слышный, высокий звон, словно задетую струну. Звон был полон такой тоски и боли, что у Элвиса свело желудок.

Он понял: они не просто хотят ее перегрызть, они пробуют ее, смакуют воспоминание, которое в ней застряло.

Второй Пожиратель подошел к тому месту, где нить уходила в стену — к самой спине Элвиса. Он наклонился, и его лицевая впадина оказалась в сантиметрах от груди Элвиса. Мужчина почувствовал леденящий холод, идущий от существа. Не холод температуры, а холод пустоты: полного, абсолютного отсутствия чего бы то ни было — ни звука, ни света, ни мысли.

«Они хотят не меня» — пронеслось в голове. — «Они хотят то, что я помню. Хотят украсть у меня сам факт того, что я жил, чтобы от меня осталась только пустая скорлупа, как они». И этот страх — страх быть опустошенным — оказался сильнее всех. Он вырвался наружу мысленным криком, и нить вспыхнула так ярко, что осветила всю пещеру на мгновение.

Все три Пожирателя разом обратили на него внимание. Их паучьи глазки в темных впадинах сузились и они увидели его.

Картограф дернул его за руку, отталкивая от стены. «Беги!» — но крика не было, только движение губ.

Элвис сорвался с места. Он рванул не к выходу — там стоял один из Пожирателей, а вглубь пещеры, туда, где груда хлама казалась самой плотной. Светящаяся нить потянулась за ним, как шлейф, выдавая каждый его шаг. Он слышал, как позади него тишина зашевелилась. Не было слышно топота, ни звуков рычания, лишь нарастающий гул — звук самой пустоты, которая жадно всасывает в себя все вокруг.

Он вскарабкался на груду обломков, споткнулся, упал, содрал ладонь о что-то острое. Боль была острой и живой и это, странным образом, прояснило мысли. «Я чувствую боль, значит, я еще есть».

Он поднялся и обернулся.

Пожиратели не спешили. Они плыли за ним по воздуху, их тенеподобные формы обтекали препятствия. Существа были голодной пустотой, а он — крошечной, яркой вспышкой жизни, которую так хотелось потушить. И тогда ему в голову пришла отчаянная, безумная мысль: если они питаются памятью, звуком жизни, ее отзвуком, то что, если дать им слишком много? Не прятать свою нить, а дернуть за нее изо всех сил?

Он снова зажмурился, но теперь он не пытался забыть, а, наоборот, вызвал в памяти тот момент со всей силой. Не просто чашку и ощущение, а абсолютно все: запах пыли в кухне, легкую липкость стола, мигающую лампочку в вытяжке, звук клавиш под пальцами, ощущение усталости в спине, горечь вчерашнего чая, легкую тошноту от того, что он снова ничего не успел и ту самую секунду провала — внезапную, бездонную пустоту внутри, за которой последовал щелчок. Он вытащил это все наружу не просто как картинку, а как ощущение, и протолкнул это чувство в свою светящуюся нить.

Нить взорвалась светом, превратившись в ослепительный, серебристый шнур, который затрепетал и запел. Звук был невыносимым — в нем была вся горечь, вся скука, вся маленькая, жалкая красота одной человеческой жизни, оборванной на полуслове.

Пожиратели дрогнули и остановились. Казалось, этот внезапный, концентрированный всплеск «жизни» был для них слишком сильным, слишком… острым. Как если бы существо, питающееся крошками, вдруг получило целый пирог прямо в глотку.

Один из них, тот что был ближе, отшатнулся. Его теневая форма заколебалась, стала нестабильной. Внутри его лицевой впадины паучьи глазки забегали в панике. В этот момент из темноты метнулась тень — Картограф. В его руке блеснул обломок — длинный, острый осколок того, что могло быть зеркалом или льдом. Он не стал бить по телу Пожирателя — бессмысленно, а вонзил осколок прямо в ту самую светящуюся нить Элвиса, в метре от его спины. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну: звонкий, чистый, печальный.

Светящийся шнур порвался и вспышка ослепила всех. Элвис почувствовал, как что-то внутри него обрывается с тихим, внутренним щелчком. Не таким, как в момент смерти, а другим. Как будто дверь захлопнулась, и ключ потерян навсегда.

Когда зрение вернулось, он увидел, что Пожиратели в замешательстве: ведь источник вкусного сигнала исчез. Отрезанный конец нити, торчавший из его спины, потух и медленно таял, как дым. Другой конец, свисавший с осколка в руке Картографа, извивался, как угорь, и тоже гас.

Пожиратели постояли еще мгновение, их пустота, лишенная цели, казалась растерянной. Потом, не издавая звука, они поплыли назад, в темный проход, и растворились в нем.

В пещере воцарилась тяжелая тишина.

Элвис опустился на колени. Он чувствовал странную пустоту, которая бывает, когда перестает болеть зуб, к которому уже привык. Он больше не чувствовал той тонкой связи с моментом смерти. Нить оборвана и он стал окончательно и бесповоротно отсюда, из зоны, из этого загробного мира.

К нему подошел Картограф. Он тяжело дышал.

— Прости, — хрипло сказал он. — Другого выхода не было. Они бы высосали тебя досуха. А так… теперь ты для них не интересен. Ты стал полностью как мы.

Элвис кивнул. Он не мог говорить. Горечь от потери была странной и необъяснимой. Он добровольно отрезал себя от последнего клочка своей жизни, чтобы выжить.

Из темноты вышли другие: Певица, Близнецы, Мальчик. Они смотрели на него другими глазами: раньше он был чужаком с живой нитью, а теперь он был свой — изгнанник, принявший правила изгнания.

— Что теперь? — наконец выдохнул Элвис.

Картограф посмотрел вглубь пещеры, куда раньше вел только мрак.

— Теперь, — сказал он, — ты готов. Ты потерял то, что цеплялось за прошлое и теперь осталось только будущее. Эээ..точнее то, что здесь служит ему заменой.

Он указал рукой в темноту.

— Там, в самых глубинах, начинаются стены того самого Недоделанного Собора. Дорога будет трудной и страшной, но я проведу тебя до начала, а дальше — лишь твой выбор.

Элвис взглянул туда, куда указывал Картограф: там, где тьма была не просто отсутствием света, а чем-то плотным, почти осязаемым. Где начинали слышаться отзвуки — не колокольчика, а чего-то огромного, тяжелого и древнего, словно дыхание спящего гиганта.

Он поднялся на ноги. Боль в ладони напоминала о том, что он еще может что-то чувствовать.

— Хорошо, — просто сказал он. — Веди.

Костра больше не было. Была только тьма впереди и маленькая группа тех, кто решил идти против течения, даже не зная, куда оно течет.

Начало стены

Картограф повел их вдоль стены пещеры. Его пальцы, длинные и тонкие, скользили по поверхности, будто читая невидимые буквы. Стена здесь была не из камня, а из спрессованных обрывков: куски рваных афиш, скрученные провода, осколки фарфора с рисунками, слипшиеся в единый, бугристый рельеф.

— Не смотри долго на одно место, — предупредил Картограф, не оборачиваясь. — Стена живая, может затянуть.

Элвис старался смотреть себе под ноги, но краем глаза замечал, как в стене что-то шевелится: то проступало лицо, то тут же расплывалось, то протягивалась тень руки и снова уходила внутрь. Это было похоже на кошмар, записанный прямо в штукатурку. Они шли молча. Близнецы шли сзади, своим тяжелым, каменным шагом. Певица плыла рядом, ее напев теперь был едва слышным шепотом, сливающимся с шорохом их шагов. Мальчик шел последним, его тихие шаги не издавали звука.

Темнота сгущалась. Светящийся мох на стенах гас, сменяясь тусклым, будто подводным, свечением, которое шло откуда-то снизу. Воздух становился тяжелым и влажным, пахло сырой землей и старым железом.

— Мы на окраине, — объяснил Картограф. — Зона ожидания кончается, а впереди начинается то, что построено, вернее, то, что начали строить, но так и не закончили.

Они вышли из узкого прохода, и Элвис замер. Перед ними открывалась пропасть. Не бездонная пустота, а что-то вроде гигантского рва, уходящего вниз на невидимую глубину. А по ту сторону рва начиналась стена. Она уходила вверх и вбок, теряясь в темноте. Ее нельзя было охватить взглядом. Она была сделана не из одного материала, а из миллионов. Здесь были гигантские, грубо отесанные камни, как в древних крепостях. Рядом — аккуратная кирпичная кладка, которая вдруг прерывалась и переходила в ржавые стальные балки, сваренные кое-как. Дальше шли блоки из черного стекла, затем участок, сложенный из спрессованных книжных корешков, потом — гладкие, холодные плиты, похожие на мрамор. Стили, эпохи, материалы — все было смешано в безумном, хаотичном нагромождении. Это и был Недоделанный Собор. Вернее, его внешняя ограда, его начало.

От пропасти к стене вел мост. Но какой мост! Он был собран из всего, что нашлось под рукой: длинные деревянные балки лежали на спинах каменных горгулий, те, в свою очередь, стояли на груде автомобилей, приплюснутых в лепешку. Часть моста была просто натянутыми толстыми канатами, между которыми болтались обрывки ковров и металлические листы. Он выглядел ненадежным, безумным, но был единственным.

— Вот, — сказал Картограф, указывая на мост. — Дальше я не пойду, точнее, мы не пойдем. — Он обвел взглядом свою маленькую группу. — Мы жители предбанника и наша сила в том, чтобы быть рядом с жизнью, с воспоминаниями, с тем, что еще похоже на мир. Там, за стеной… там уже чистая идея, чистая воля. Мы там растаем, как сахар в кипятке.

Элвис посмотрел на мост, потом на стену. Оттуда, из-за ее громады, доносился гул: тысячи голосов, говорящих на непонятных языках, перебивающих друг друга. Иногда раздавался грохот — будто что-то огромное падало или, наоборот, вставало на место.

— А что там, внутри? — спросил Элвис.

— Властители беспорядка, — тихо сказала Певица. Ее голос был чистым колокольчиком в этом гуле. — Те, кто отказался от форм, данных системой. Они спорят о том, каким должен быть мир и каждый тянет его в свою сторону. Одни хотят, чтобы все было из стекла и света, другие — чтобы из тени и тишины, а третьи строят лабиринты, из которых нет выхода, просто потому что им нравится сама идея лабиринта. Они не злые, но они… далекие. Как ветер или гроза.

— И ты хочешь, чтобы я пошел туда один?

— Ты не один, — сказал Мальчик. Он подошел к самому краю пропасти и посмотрел вниз. — Ты везешь с собой нас. Нас всех. Ты теперь помнишь о нас, а то, о чем помнят, становится частью истории. Иди, посмотри, а потом… вернись и расскажи, если сможешь.

Элвис почувствовал тяжесть на плечах, которой раньше не было. Это была не физическая тяжесть, а бремя ожидания. Впервые после смерти от него что-то ждали.

Он посмотрел на Картографа.

— А ты? Что ты хочешь, чтобы я нашел?

Картограф молчал несколько секунд, глядя на стену. Его шрамы казались глубже в этом тусклом свете.

— Изъян, — повторил он свое слово. — Ищи место, где стена кривая, где кирпич лег не туда, где в мраморе видна трещина, идущая не от удара, а от самого начала. Там… там может быть дверь или хотя бы щель. Для меня этого хватит.

Элвис кивнул. Слова закончились. Он сделал шаг к мосту. Деревянная балка под его ногой жалобно скрипнула, но выдержала. Он пошел вперед, не оглядываясь.

Мост был испытанием на веру. Канаты раскачивались, металлические листы гнулись и звенели. Где-то посередине ему пришлось перелезать через горгулью, у которой вместо глаз зияли пустые дыры. Из дыр на него смотрела темнота, полная тихого шипения. Он не думал о том, что под ним пропасть. Думал лишь о том, что впереди — стене. Она росла с каждым его шагом, заполняя собой все небо. Теперь он видел детали: на камнях были высечены лица — не человеческие, а какие-то абстрактные, геометрические; на кирпичах нацарапаны формулы, которые тут же стирались и появлялись снова. По стальным балкам бежали тени, как живые.

Наконец, его нога ступила на твердую поверхность, он, наконец, был у подножия стены. Вблизи она казалась и вовсе бесконечной. Гул голосов стал оглушительным, теперь в нем можно было различить отдельные слова, но они не складывались в смысл: «…основание должно быть текучим…», «…нет, только твердая геометрия!…», «…свет — это иллюзия, строим из тьмы…».

Прямо перед ним, в стене, был проем в виде дыры, будто часть стены кто-то выдернул, как больной зуб. Края ее были неровными, обломанными. Из нее лился свет, не яркий, а рассеянный, мерцающий, как свет от множества разных ламп, смешанный вместе.

Элвис подошел к краю проема и заглянул внутрь.