Бесплатный фрагмент - Георгий и Мод: история любви

Пролог

Ники и Жоржи давно договорились: когда вырастут, женятся на Виктории и Мод. Во-первых, с английскими кузинами не соскучишься — эти непоседы вечно что-нибудь выдумают. Но главное, после двойной свадьбы можно будет все время проводить вместе, вчетвером, не расставаясь на долгие темные месяцы, полные тоскливой скуки и воспоминаний о славном лете во Фреденсборге…

Остров счастья

Удивительно дружной была большая семья датского короля Кристиана IX. Вместе со своей нежной супругой Луизой он вырастил шестерых детей — и каждый из них был счастлив в собственном браке. Тридцать шесть внуков и внучек ежегодно собирались во Фреденсборге, летней резиденции короля на датском острове Зеландия.

«Обычно мы представляли собой толпу детей, приехавших погостить к „дедушке Европы“, — рассказывала великая княгиня Ольга Александровна, младшая дочь императора Александра III. — Приезжали из России, Англии, Греции, австрийского Гмундена. Тут были, конечно, и датские принцы и принцессы. Мы все отличались друг от друга по росту и возрасту, но нам было весело проводить вместе целые дни… Как ни странно, я помню случаи, когда мы, русские дети, по запаху определяли, кто из детей находился в комнате до нас. Английские принцы пахли дымом и каминными трубами, от датчан исходил немного влажный запах свежевымытого тела. Другие дети замечали, что мы, русские, пахнем отполированной кожей».

«Король Кристиан IX обладал огромным личным шармом и прекрасными манерами, был настоящим гранд синьором, — вспоминал принц Николай Греческий. — Мы называли его Апапа. Он всегда баловал нас, своих внуков, при этом всегда был очень строг к своим собственным детям. Больше всего на свете он обожал своих дочерей и лошадей. Красота и очарование моих тетушек действительно делали их существами, которыми гордились бы любые родители. Они унаследовали характер и манеры своего отца вкупе с очарованием своей матери. Апапа и Амама были центром, вокруг которого собиралась вся семья в атмосфере любви, уважения и преданности. Их высокие идеалы морали и веры были основой нашей семьи. Амама была самой доброй и очаровательной гранд дамой. Она немного сутулилась и носила кружевной чепец на своих седых волосах. Кажется, будто я и сейчас могу представить, что слышу ее легкие шаги и тихий сухой кашель, которым она прочищала свой голос точно так же, как впоследствии это делала королева Александра. С нами она была чуть более строгой, чем Апапа, и ей хотелось, чтобы у каждого из нас был интерес к чему-нибудь. Когда она узнала о моей любви к рисованию, то настаивала, чтобы я больше работал над этим и направлял всю свою энергию на то, чтобы совершенствоваться».

Одно удовольствие — творить на пленэре! Королевские дети занимались живописью без принуждения. И как по-разному раскрывались их характеры в этих картинах!

Сентиментальный Николай, будущий царь, рисовал сдержанные датские пейзажами с березками, очень похожими на русские. Его лучшая подруга Виктория хихикала над собственными шутливыми акварельками, посвященными лучшим моментам летних каникул. Ники, взглянув на одну из них, залился краской. «Мальчик с девочкой на заборе» — это же про недавний поход на озеро Эсрум близ Фреденсборга, когда Ники подарил Виктории букет камышей, а она соорудила из них короны!

Великий князь Георгий, младший брат Николая, трудился над серьезными эскизами. Чертил объемные фигуры, похожие на фантастические изобретения Жюля Верна; если и писал с натуры, то по-настоящему дельные вещи: кран над лошадиной поилкой, водяной насос возле хижины, лопасти мельницы, каменный мост, рыбацкую лодку, станок для вытесывания голландских деревянных башмаков — кломпов. Для таких рисунков нужна твердая рука, верный глаз и инженерные способности. Не просто так Георгия считали самым умным из детей Александра III.

А что же Мод? Ее интересовали люди — их лица, позы, мимика. Портреты получались у нее лучше всего. Принцесса немного завидовала журналистам, которые каждый день общаются с самыми разными героями. «Как-то раз королевская семья покидала лондонский вокзал, отправляясь в Шотландию, — сообщал корреспондент газеты „Truth“ („Правда“) С. Е. Хамфри, — и на платформе собралась обычная толпа официальных лиц. Принцесса Мод заметила нескольких репортеров и достала свой маленький блокнот. Набросав несколько слов, она вырвала листок, скомкала его и непринужденно кинула к ногам одного из журналистов, который быстро поднял листок и развернул. Принцесса написала: „Как бы мне хотелось быть репортером“».

Мод сама была как бабочка — легкая, неуловимая, непредсказуемая, и рисовала так же — тонкими, едва заметными штрихами, мягкими линиями. Героиня ее картины — задумчивая греческая богиня с плющом в волосах — казалось живой, замершей лишь на мгновение, чтобы дать на себя взглянуть — и упорхнуть навсегда.

Свои работы Мод всегда подписывала «Гарри». Это прозвище девочка получила в честь друга семьи, адмирала Генри Кеппела, человека бесстрашного, чрезвычайно деятельного и жизнерадостного. Как и дядя Гарри, юная принцесса обожала приключения и всевозможные активности. С таким характером трудно соблюдать светские приличия!

«Когда велосипеды начали набирать популярность, Мод стала первой британской принцессой, открыто прокатившейся на этом скандальном транспортном средстве, — рассказывает английский историк Джулия Геларди. — В ответ на неодобрительное замечание королевы Виктории принцесса заявила: „Но, бабушка, все и так знают, что у меня есть ноги!“»

Разум и чувства

Георгий, с его техническим складом ума, все пытался разобраться в непостижимом характере Мод. И никак не получалось. По утрам она читала романтическую чепуху вроде мелодрамы «Люсиль» Роберта Булвера-Литтона; а по вечерам обыгрывала в шахматы и Николая, и самого Георгия, просчитывавшего каждый свой ход. Она терпеть не могла учиться, педагоги жаловались на ее выходки во время занятий; но трудные русские слова освоила легко и просто — принцессе очень хотелось говорить с Жоржем на его родном языке.

Мод оставалась загадкой. Ее противоречия сводили Георгия с ума — но и притягивали, как «минус» к «плюсу». С годами романтическое магнитное напряжение только возрастало. Набирали обороты и чувства Николая к Виктории. Детское решение жениться на английских кузинах казалось братьям все более разумным.

Девушки расцветали на глазах, в особенности Мод, которую императрица Германии назвала «маленькой розой с сияющими глазами и интеллигентным выражением лица». Принцесса унаследовала знаменитую красоту своей матери — ее лебединую шею, неправдоподобно тонкую талию (46 сантиметров вместе с корсетом!) и кукольные ножки. «У принцессы Мод маленькая, изящная ножка, и она это знает, — писали английские газеты, — поэтому все ее сапоги и туфли имеют заостренные носы, узкие голенища и высокие каблуки».

Ах, как гармонично смотрелись эти пары!

Спортивный, обаятельный Николай в нарядном мундире офицера Преображенского полка — и элегантная улыбчивая Виктория с глазами нежно-голубыми, как озеро Эсрум тихим июльским днем.

Благородный Георгий, высокий худощавый красавец в морской форме, — и стройная Мод: на лбу кокетливо кудрявится прядь волос, среди розовых кружев невесомой мантильи таинственно мерцает драгоценная брошь.

Такими их запомнил Купольный зал Фреденсборга. Здесь гости Кристиана IX не только обедали и танцевали, но и оставляли автографы — бриллиантами процарапывали надписи на оконных стеклах. Нашлось там местечко и для четверых друзей. Ники, Жоржи, Виктория и Мод, вооружившись сверкающей брошью, навсегда вписали свои имена в светлую историю летней резиденции датского короля.

Влюбленные с трудом переносили зимнюю разлуку — постоянно обменивались нежными письмами, мечтали о новых встречах, шутили. Хрупкая фея Мод нарочно подписывалась «Коренастая». Георгия она называла «Музи» («маленький музыкант») — великий князь отлично играл на гитаре. Вылазки с ним на природу превращались в праздник: «На пикниках готовили всегда сами шашлык, а потом когда на сцену являлся крюшон, доставалась гитара и начиналось пение, и так мы просиживали по несколько часов, обыкновенно пикники продолжались от 6 до 7 часов», — вспоминал потом Георгий.

«Было бы замечательно, если бы мы все поехали в Афины на свадьбу Тино и Софи, — писала Мод Георгию в начале 1889 года, когда ей было девятнадцать лет, а ему восемнадцать. — Наши яхты — британская королевская и российская императорская — могли бы идти по морю бок о бок. Мы могли бы видеть друг друга на протяжении всего пути. Это было бы невероятно забавно».

Георгий, сломав с досады пару перьев, отвечал, что не может собой располагать — в апреле он был зачислен в 1-й флотский экипаж, теперь готовится к июльскому экзамену на чин мичмана, и если все пройдет удачно, то впереди — большое заграничное плавание. «Но как бы я хотел быть рядом с тобой», — прибавил к этому Георгий и наконец признался любимой в своих чувствах.

Ответ из Англии пришел немедленно: «Твое послание никто не увидит, обещаю, — писала Мод. — Ты написал такие прекрасные вещи. Я скучаю по тебе, милый Музи. Без тебя мне так плохо, все вокруг напоминает о тебе!»

27 октября 1889 года Греция широко праздновала бракосочетание наследного принца Константина. В Афины съехались аристократы со всей Европы, среди них и принцесса Мод. Она знала, что морское путешествие Георгия благополучно завершилась еще в конце августа. Но напрасно принцесса надеялась увидеть любимого. Семью Романовых на большой греческой свадьбе представлял один только Николай.

«От Ники известия отличные, он веселится в Греции и (будет назад) вернется, я думаю, к 12-му ноября, — писала подруге великая княжна Ксения, сестра Ники и Жоржи. — Я буду страшно рада видеть его опять, больно я соскучилась по нем!!!!! Он мне ни разу не писал, да где ему, с этими праздниками и торжествами, да потом письма идут долго!! Теперь, после обеда, Джоржи и я одни сидели в Клоповнике, и он читает и не разговаривает, но иногда он милостиво слушает мои рассказы про Крым!!!»

Георгий пребывал в ужасном настроении. Больше всего он желал сейчас оказаться в Афинах — ловить искорки в серо-голубых глазах любимой, обнимать ее тонкий стан, говорить о своих чувствах взахлеб, страстно, многословно. Но все это было невозможно. Великий князь никуда не мог поехать. Он тяжело болел уже второй месяц.

Начало конца

Сначала родители думали, что Георгий подхватил простуду во время маневров на Атлантике. Или заразился гриппом уже дома по возвращении из плавания. Той осенью в Петербурге кашляли решительно все.

«Ты, вероятно, слыхала что-нибудь о новой болезни Петербургской, „инфлуенция“, это пакостная, хотя не опасная болезнь, через которую мы все прошли!! — рассказывала подруге Ксения. — Сначала опишу ее: Во-первых она состоит из лихорадки, сильной головной боли и боли во всем теле! Папа ужасно страдал и не мог лежать, а это хуже всего, не мог спать по ночам! Просто гадость!! Я пролежала 3 дня и до сих пор мы все чувствуем слабость!! В Петербурге все больны!! Все Семейство (т. е. все наши родственники) больны и вообще Петербург весь болен!! У нас в баталионе и также в конвое много больных!! Теперь-то меньше, но все началось на прошлой неделе! Совершенно какая-то эпидемия!! Все таки очень смешно!»

Через несколько месяцев, когда болезнь Георгия развилась в хроническую, семейству стало не до смеха. Лихорадка не отпускала юношу, возвращалась опять и опять. Кашель усиливался. Тело ломило. Великому князю пришлось прервать грандиозное Восточное путешествие, в котором он сопровождал брата Николая. К началу 1891 года стало понятно, что у Георгия не просто «инфлуенция». 11 февраля впервые прозвучал диагноз «чахотка».

Откуда взялась болезнь бедняков и заключенных в более чем благополучной семье императора?

Великая княгиня Ольга Александровна писала: «В детстве мой брат Георгий был таким же здоровым и крепким, как и все мы. Став взрослым, он предпринял длительное путешествие в тропики; во время этой поездки у него появились признаки заражения туберкулезом. Мы полагаем, что, скорее всего, он заразился этой коварной болезнью от слуги, который умер незадолго до этого».

«В этой печальной ситуации, к сожалению, не было ничего из ряда вон выходящего, — констатирует историк Татьяна Лобашкова. — Это не единственный случай, когда дети великокняжеских семейств заражались опасными заболеваниями от обслуги. Так произошло и в семье Великого Князя Константина Константиновича. Речь идет о няне детей Великого Князя, которая раньше нянчила его самого. <…> В 1894 году, во время вторично проведенного медицинского осмотра врачами, у Варвары Петровны было „найдено, что острые катаральные явления в легких сгладились в значительной степени; хронические же воспалительные изменения легких по преимуществу в форме интерстициальной с известными катаральными явлениями, остаются по-прежнему. Ввиду того, что Госпожа Михайлова страдает такого рода болезнью, то есть хронической чахоткой легкой, мы полагаем, что дальнейшее пребывание ее в качестве няни при детях Его Высочества может отразиться неблагоприятным образом на здоровье Августейших детей, и на ее собственном здоровье“. Но Великий Князь Константин Константинович не отстранил Ваву от занятий с детьми, и в итоге, практически у всех младших Константиновичей были проблемы с легкими».

Излечиться от туберкулеза было невозможно. Вильгельм Рентген изобрел свой просвечивающий аппарат только в 1895 году, популяризация машины оставалась делом далекого будущего. Стрептомицин был открыт в 1943 году. Даже курение Георгию не запретили. Лечили великого князя горным воздухом, кумысом, рыбьим жиром и ингаляциями эвкалиптового масла. Никакого облегчения эти меры не приносили. «Так называемый дворец, построенный для Георгия Александровича, в современном понимании обычный дом или коттедж, — возмущается биограф великого князя Татьяна Лобашкова, — а упоминание об открытых окнах „для воздуха“ — свидетельство так называемого „лечения холодом“, которое, учитывая болезнь Георгия, лишь сократило его дни».

Постепенно Георгий осознал, что его болезнь смертельна. А разве может приговоренный к казни человек мечтать о женитьбе? Навязывать любимой недолговечный, полный страданий брак вместо «жили долго и счастливо»?

Холодный математический разум Георгия ответил на эти вопросы решительным «нет». Великий князь, будучи исключительно порядочным человеком, не желал обременять принцессу тягостными обязательствами без малейшей надежды на будущее.

И Георгий вычеркнул Мод из своей жизни.

В сентябре 1891 года великий князь впервые отказался от традиционной семейной поездки во Фреденсборг. Боялся сорваться — знал, что не сможет противостоять сияющему взгляду любимой. А потому остался в добровольном заключении в Абастумани — несчастный, кашляющий кавказский пленник.

Ники, не подозревая о тяжелой внутренней борьбе, происходившей в душе его брата, писал ему по завершении веселого отпуска в Дании: «За неделю до отъезда из Фреденсборга туда приехала Мод, которая лечилась в Виши: она похорошела и сделалась тонче, и просит тебя писать ей».

Но Георгий не писал. Зачем травить рану?

«Сердце царевича»

Великий князь всеми силами отвлекал себя от навязчивых мыслей про Мод. Это было непросто — затерянный в горах грузинский поселок не мог похвастаться большим набором развлечений.

Георгий дал волю своему инженерному таланту. «Каждый день я занимаюсь по два часа морскими науками: минным делом, пароходной механикой, теорией кораблестроения, теоретической механикой и артиллерией, все это меня очень интересует», — сообщал он Николаю. Великий князь построил в Абастумани астрономическую обсерваторию, купил для нее новый современный телескоп, посещал лекции известного ученого, председателя Русского астрономического общества Сергея Павловича Глазенапа, о чем потом рассказывал с искренней радостью и гордостью: «…осматривали обсерваторию. Глазенап все показывал и объяснял, между прочим он в страшном восторге так как только недавно оказалось, что наша обсерватория самая высокая в мире, выше даже Калифорнийской, считавшейся до сих пор самою высокою».

Перебирая свои детские рисунки с мостами, великий князь решил спроектировать и построить прогулочную дорожку от своего дома к так называемому замку Тамары, откуда открывался прекрасный вид на все абастуманское ущелье и окрестности. «После отъезда Мама мы начали проводить дорожку по моему ущелью, работаем одни без казаков. Теперь около полверсты готовы и сделано 7 мостов. Тут прелестно: все в зелени и цвету; масса ландышей и сирень», — писал он великому князю Александру Михайловичу в мае 1892 года.

Тем временем, Мод терялась в догадках. Что происходит? Почему милый Жоржи пропал из виду, исчез сразу после того нежного письма? Значит, все его слова были неправдой? И никаких чувств нет?

Конечно, Ники рассказал ей про болезнь Жоржи. Но ведь истинную любовь ничто не остановит. Мод могла бы позаботиться о своем бедном мальчике — продлить ему жизнь — наполнить счастьем его последние мгновения…

Но Георгий ушел в глухую оборону. До Мод доносились лишь обрывки слухов о его новой странной жизни отшельника в горах гораздо более диких, чем знакомые ей зеленые холмы Шотландии. Говорили, что великий князь увлекся какой-то местной актрисой, жгучей брюнеткой. Но Мод не верила сплетням.

Напрасно! Ее возлюбленный, желая доказать самому себе, что совершенно позабыл прекрасную английскую принцессу, пустился, что называется, во все тяжкие. В круг его общения вошли дамы полусвета. С ними у аристократа не могло быть никакого будущего. С ними Георгий мог жить сегодняшним днем, не терзаясь угрызениями совести.

Его любовные похождения и правда начались в абастуманском театре. Здесь в мае 1894 года великий князь приметил 17-летнюю петербургскую артистку Ольгу Бебутову, с особым пылом игравшую главную роль в «Грозе» Островского. У Ольги имелся скучный муж, солидный коллежский секретарь Николай Петрович Бебутов, и годовалый сын, — а она мечтала о славе и поклонниках. Страдания Катерины, гибнущей в темном царстве деспотичной семьи, были ей близки и понятны.

Яркая Ольга была полной противоположностью Мод — вьющиеся темные волосы, пышная фигура, глубокий страстный голос. «Она замечательно веселая и бойкая», — отмечал великий князь. Актриса не могла упустить венценосного ухажера — нырнула в роман с Георгием стремительно, как чайка в море, презрев светские условности.

Они встречались в тайном месте, на природе — у источника Любви. Уже через неделю Жорж называл Ольгу «ненаглядным Люсиком» и признавался: «Нам трудно и грустно не видеться; очень уж полюбили друг друга. Чем только это кончится?» К середине июня события накалились: «В 1/2 9 я пошел рощами к своей возлюбленной. Мы страшно обрадовались увидеться, и долго обнимались и целовались; мы поднялись на Министерскую дорожку и сидели там до 1/2 11. Я был вполне счастлив и вижу, что она действительно меня очень любит. Она такая чудная!»

Родственники великого князя забеспокоились — отношения Георгия с Ольгой перешли все грани приличия. Ксения, навестив брата в Абастумани, писала подруге: «Эти пикники с вечным пьянством пагубно действует на него, затем дамское общество — все это для него вредно!» В сентябре Георгий жаловался великому князю Николаю Михайловичу: «Мама говорила со мной о Б. и просила не видеться с ней больше и не писать ей: она боится, вероятно, чтобы это не кончилось плохо. Я и не старался возражать, так как это ни к чему не привело бы. С Папа я не говорил, потому что боюсь его еще больше расстроить, а он бедный и так уж расстроен. Олсуфьев рассказал Мама черт знает что про меня и между прочим уверял ее, что я хочу жениться на Б.». В ноябре Ксения призывала брата: «Пожалуйста, милый Георгий, прошу Тебя (и не сердись за это на меня!) брось Ты эту Бебутову, из этого всего ничего хорошего быть не может, а Ты пожалей дорогую Мама, и не огорчай ее этим!»

Пока Георгий раздумывал, как ему поступить, заведующий двором великого князя граф Олсуфьев по поручению императрицы перешел к решительным действиям против Бебутовой. «Господи! — писал в дневнике Георгий. — Что эти подлецы (Олсуфьев с Поповым) наделали. Они ворвались к ней в дом ночью, всех разбудили, нашумели, опрокинули шкап, но, к счастью, не нашли моего бедного Люсика; она пишет, что никогда такой ужасной ночи не проводила. Утром ей прямо приказали уехать. Этакие мерзавцы, они опозорили ее теперь этим скандалом. Что с ней будет теперь, с несчастной. Я в таком диком отчаянии, что не знаю, что предпринять. Господи! что мне делать. Я видел, как она уехала, и сердце мое кровью обливалось. Я никогда в жизни не видал такой грязной истории. Бедный мой Люсик. Как жестоко поплатилась она за свою любовь ко мне. Я положительно с ума сойду; так жить невозможно. Вернувшись к себе, сейчас же начал писать Люсику. Не обедал, чтобы не видеть двух сукиных детей. Весь вечер писал и плакал все время; я не могу успокоиться: мне слишком тяжело переносить все это. И за что это? Буду мстить теперь при каждом удобном случае. Я должен это сделать из любви к Люсику».

Ольга вернулась в Петербург, но поплатилась за свою любовь к Георгию не так уж и жестоко, даже наоборот. Бебутова всем рассказала о своей связи с сыном императора, благодаря этому получила в столице скандальную известность и сделала неплохую театральную карьеру. Позже, уже в эмиграции, она подробно описала свои встречи с Георгием в романе «Сердце царевича», представив себя под именем княгини Мары Рокотовой:

«Мара появилась на скале, озаренная утренним солнцем. Быстрым взором окинула она свою любимую поляну. Цесаревич неподвижно полулежал под черешней, весь во власти своих дум. Мара, улыбаясь, осторожно подкрадывалась. Противная ветка хрустнула под ногами. Царевич быстро обернулся и приподнялся, но Мара удержала его.

— Я сяду рядом, — шаловливо улыбнулась она, — можно?

И она опустилась на траву, сбросила шляпу и волнистой, слегка растрепавшейся головкой приникла к его коленям.

— Чудесная подушка, — шутила она. — Мне очень, очень удобно. Вы не рассердитесь, если я засну?

— Нет…

Взволнованный, он боялся взглянуть на нее. Он думал о том, как смелы его письма, и как много-много он хотел бы ей сказать… и не решался.

— Засыпаю… — шепнула Мара.

Ее веки медленно сомкнулись. Теперь, когда она казалась спящей, он решился взглянуть на нее. Он видел ее профиль, пушистые ресницы, тонкий изгиб ее шеи.

— Жоржик, — сказала Мара, не открывая глаз, — поцелуй меня. Я не взгляну… Не бойся.

Ближе и ближе… их губы встретились.

И было так тихо. Только листва шелестела, да падали светлые струи воды, ударяясь о камни».

Критики оценили мелодраму весьма низко, однако публика охотно раскупала «Сердце царевича», желая от души поплакать над сентиментальными строками:

«Она нежно прижалась головкой к его плечу и утешала его, как ребенка, и тихо, любовно звенел ее голос:

— Ты мой единственный. Ты моя лучшая мечта, ты все благородное, возвышенное моего сердца. И если когда-нибудь тебе скажут, что я полюбила другого — не верь! Только тебя! Все лучшее, прекрасное, святое — тебе одному!

Он весь дрожал. Волнение его росло. Радостно билось его сердце. Слезы счастья трепетали в глазах».

После расставания с Ольгой Жорж горевал недолго. Великого князя ждало новое приключение — на этот раз экзотическое.

«Фифишка Мадлен»

Весной 1895 года врачи отправили Георгия в Алжир — подышать сухим воздухом пустыни. Отпуск удался на славу. Великий князь гулял по крутым улочкам старого города, любовался тропическими цветами в Ботаническом саду, скупал арабские ткани в подарок матери и, просто для смеха, большие медные горшки, пил мадеру и пробовал восточные сладости в кондитерской у ворот Бабазун, катался на байдарке по теплому Средиземному морю, где однажды поймал десять маленьких рыбок.

В те годы Алжир был французской колонией. Сюда приезжали на заработки (экономика Северной Африки развивалась стремительно) и чтобы сделать карьеру; даже незнатный европеец с сомнительным прошлым мог занять здесь высокий пост. В крупных городах были расквартированы французские войска; а где военные — там и дамы, обожающие мужчин в форме. А уж загорелый Георгий в нарядном морском кителе был неотразим.

Как-то раз великий князь сидел с приятелями в любимой кондитерской у ворот Бабазун, пил кофе с кардамоном, особенно вкусный в сочетании с ореховой пахлавой, политой апельсиновым сиропом, и украдкой посматривал на двух француженок за соседним столиком. Одна из них поймала его взгляд. Улыбка у нее была слаще арабского десерта. Недолго думая, Георгий подошел представиться.