Обычно в нашей комнате было холодно всегда — отопление в Унынии включали только когда температура опускалась ниже нуля, а батареи грели ровно настолько, чтобы не замёрзнуть насмерть. Но в это утро холод был особенным: он пробрался под одеяло, заполз под рубашку и разбудил меня ровно в тот момент, когда солнце (вернее, его бледное подобие под куполом) начало подсвечивать шторы.

Я полежала ещё немного, глядя в потолок. На нём было пятно — соседи сверху топили, и вода протекла к нам. Бабушка ругалась, ходила к ним, но они только разводили руками: «Что мы можем сделать? Это же Уныние, тут всё течёт».

Бабушка умерла полгода назад, а пятно осталось. Я смотрела на него каждый день и вспоминала, как она стояла на табуретке, пыталась замазать, а я держала её за ноги, чтобы не упала.

— Иванка, — говорила она, — ты держи крепче. А то упаду — кто тебя тогда кормить будет?

— Вы не упадёте, бабушка.

— Всякое бывает. Вон, дед твой упал — и нет его.

Дед умер до моего рождения. Бабушка редко о нём говорила, но когда говорила — в глазах появлялся свет. Она его любила. Я это чувствовала даже в её молчании.

Я села на кровати, потянулась. Комната наша была маленькой: кровать, на которой мы спали вдвоём до её смерти, стол, два стула, старый шкаф и сундук в углу. В сундуке лежали её сокровища: фотографии, книги, вышитое полотенце. Всё запрещённое, всё, за что могли отправить на перевоспитание.

Я встала, натянула кофту (единственную тёплую, с дырой на локте) и подошла к окну.

Наш дом стоял на окраине Уныния, у самой границы с Чревоугодием. Из окна четвёртого этажа было видно, как меняется город: слева — серые коробки нашего округа, справа — разноцветные огни, вывески, дым из труб. Там люди ели, пили, веселились. Там забывали.

А здесь — просто жили. Терпели.

Я любила сидеть на подоконнике. Бабушка ругалась: «Простынешь, простудишься, заболеешь». А я всё равно садилась. Свешивала ноги вниз, смотрела на прохожих и придумывала им жизни.

Вот идёт женщина в сером пальто, несёт сумку с продуктами. Наверное, возвращается с работы, дома ждут дети. Может, она их любит, может, нет. Может, она вообще не знает, что такое любовь — здесь многие не знают.

Вот мужчина в чёрной форме. «Очиститель» из Гнева. Они ходили по домам, забирали людей, стирали память. От них шарахались даже те, кто ничего не боялся.

Этот был высокий, светловолосый, с курчавой шевелюрой, которая выбивалась из-под фуражки. Шёл быстро, не глядя по сторонам. Люди расступались перед ним, как вода перед кораблём.

Я смотрела на него и думала: «Интересно, он тоже зверь? Или просто работа такая?»

Он вдруг остановился.

Поднял голову.

И посмотрел прямо на меня.

У меня сердце остановилось на секунду, а потом забилось так, что, наверное, было слышно во всём доме.

Зелёные глаза. Даже с четвёртого этажа я увидела — зелёные. Холодные, как у волка. Но что-то в них было… не злое. Просто очень усталое.

Он смотрел несколько секунд. Потом отвернулся и пошёл дальше.

А я так и осталась сидеть, прилипнув к стеклу.

— Дура, — сказала я себе. — Он палач. Он враг. Что ты на него уставилась?

Но сердце не слушалось.

Я слезла с подоконника, закрыла окно, задвинула штору. В комнате стало темно.

— Бабушка, — шепнула я в пустоту. — Что со мной?

Она не ответила.

Я подошла к сундуку, откинула крышку, достала иконку из-под старых тряпок. Маленькая, потёртая, с ликом Богородицы. Бабушка говорила: «Она всё видит, внучка. И заступница наша».

Я смотрела на икону и чувствовала, как тепло разливается в груди.

— Богородице Дево, радуйся, — шептала я. — Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего…

Я не знала, зачем молюсь. Просто бабушка так делала, и мне становилось легче.

Потом спрятала иконку обратно, легла на кровать и долго смотрела в потолок, на то самое пятно.

Зелёные глаза не уходили из головы.

— — Глава 2

Сын Правителя

Геенна, округ Гнев, пять лет назад

Я возвращался с задания.

Обычная чистка. Старуха в Унынии, у которой нашли иконку. Кто-то донёс, конечно. В Унынии доносят часто — за это дают дополнительные пайки или перевод в лучший район.

Мы вошли утром. Старуха жила одна, в такой же серой комнате, как тысячи других. Она сидела за столом, пила чай. Увидев нас, даже не испугалась. Только вздохнула.

— Опять, — сказала она. — Сколько можно?

Начальник шагнул вперёд, сорвал иконку со стены. Она была маленькая, бумажная, потрёпанная.

— Где ещё? — спросил он.

— Больше нет.

— Обыскать.

Мы обыскали. Ничего не нашли. Начальник составил протокол, велел старухе расписаться. Она расписалась, не глядя.

— Иконку изымаем, — сказал начальник. — Вам — предупреждение. В следующий раз отправим на перевоспитание.

— Спасибо, что не сегодня, — усмехнулась старуха.

Я смотрел на неё и думал: «Почему она не плачет? Обычно все плачут». А она смотрела на меня своими выцветшими глазами и будто видела насквозь.

— Ты, парень, — сказала она вдруг. — У тебя глаза добрые. Хоть и форму носишь.

Я опешил. Никто никогда не называл мои глаза добрыми.

— Иди с миром, — добавила она. — И не греши.

Мы вышли.

В гравитаре я сидел у окна и смотрел на серые улицы. Уныние. Самое дно. Сюда ссылали тех, кто не выдержал очищения, кто сломался, кто перестал сопротивляться. И тех, кто с самого начала был никем.

Я сам был из Гордыни. Сын Правителя. Но выбрал Гнев. Потому что там можно было не думать. Просто выполнять приказы, бить, чистить, забывать.

Отец был разочарован, когда я ушёл из Гордыни. Он хотел, чтобы я остался рядом, учился управлять, готовился занять его место. Но я не мог смотреть на эти зеркала, на эти пустые лица, на эту власть, которая ничего не значила.

В Гневе всё было честно. Боль, кровь, страх. Я знал, кто я там. Я был палачом.

Гравитарь проезжал мимо длинного серого здания. Общежитие. На подоконнике четвёртого этажа сидела девушка.

Тёмные волосы до лопаток, светлая кожа, большие глаза. Она смотрела на город и о чём-то думала. Потом перевела взгляд вниз и увидела меня.

Я остановился сам в себе.

Внутри что-то ёкнуло. Глупость, конечно. Я видел сотни девушек. Красивых, некрасивых, покорных, испуганных. Но эта смотрела не как другие. Не с ужасом, не с ненавистью, не с покорностью. Она просто смотрела. Будто спрашивала: «Ты кто?»

Я не знал, кто я.

Мы встретились глазами на несколько секунд. Потом она отвернулась, закрыла окно, задвинула штору.

А я всю дорогу до казарм видел перед собой её лицо.

В казармах я лёг на койку и долго смотрел в потолок. Товарищи по отряду что-то обсуждали, смеялись, пили дешёвое пойло из Чревоугодия. Я их не слышал.

Я думал о ней.

На следующий день я нашёл её в отчётах. Общежитие 47, комната 14. Иванка, девятнадцать лет, сирота (бабушка умерла полгода назад), работает в архиве. Никаких приводов, никаких связей с подпольем. Чистая.

Слишком чистая для этого города.

Я вырвал страницу из отчёта и сжёг. Не знаю зачем.

— — Глава 3

Архивная пыль

Геенна, округ Уныния, городской архив, четыре с половиной года назад

Архив находился в старом здании на окраине Уныния. Раньше здесь была школа, потом её закрыли — детей в округе становилось всё меньше, рожать было невыгодно. А здание отдали под хранение бумаг.

Я любила здесь работать. В архиве пахло старыми документами, типографской краской, пылью и временем. Бабушка говорила, что книги пахнут душой. Я не знаю, есть ли душа у отчётов об изъятиях, но запах у них был особенный.

В то утро я сидела за своим столом и раскладывала новые дела. Работа была скучная, монотонная, но я привыкла. Сортировать, ставить штампы, подшивать. Не думать о том, чьи это жизни.

Вдруг дверь открылась.

Он вошёл.

Форма «очистителя», фуражка в руках, светлые кудри взлохмачены. Он оглядел зал, увидел меня и направился прямо к моему столу.

У меня сердце упало куда-то в живот. Ладони вспотели. Я надеялась, что это незаметно.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос низкий, спокойный. — Мне нужен доступ к старым делам. Запрещённые тексты, изъятия, адреса.

Я смотрела на него и не могла сказать ни слова. Близко он был ещё красивее, чем издалека. Зелёные глаза, тёмные ресницы, резкие скулы. И эта курчавая светлая шевелюра, в которую хотелось запустить пальцы.

— Девушка? — он наклонил голову. — Вы меня слышите?

— Да, — выдохнула я. — Да, конечно. Проходите. Я помогу.

Он кивнул и пошёл за мной в хранилище.

Я чувствовала его спиной. Чувствовала каждый шаг, каждое дыхание. Мы вошли в узкий проход между стеллажами, и я остановилась.

— Вот здесь дела по изъятиям. За последние десять лет. Что именно вас интересует?

— Староверы, — сказал он. — Семьи, где хранили запрещённые тексты. Особенно те, где были пожилые люди.

Я замерла.

Бабушка. Её дело было здесь. Я сама его обрабатывала месяц назад.

— Я… я помогу найти, — сказала я дрогнувшим голосом. — Подождите минуту.

Я отошла к другому стеллажу, делая вид, что ищу. На самом деле мне нужно было перевести дух. Прислонилась лбом к холодным металлическим полкам, закрыла глаза.

«Спокойно, Иванка. Он просто клиент. Просто очередной очиститель. Не думай о его глазах».

Он стоял и ждал. Смотрел на корешки дел, на пыльные папки, на тусклый свет ламп. Потом вдруг сказал:

— Я видел вас раньше.

Я обернулась.

— На подоконнике. Месяц назад. Вы сидели и смотрели на город.

Я покраснела. Дурацкая привычка — краснеть при любом волнении.

— Да, — сказала я. — Я там часто сижу.

— Почему?

— Смотрю на людей. Думаю о них.

— О чём?

Я пожала плечами.

— О том, кто они. О чём мечтают. Боятся ли. Любят ли кого-нибудь.

Он долго смотрел на меня. Потом сказал:

— Странная у вас работа. Думать о людях.

— А у вас?

Он усмехнулся. Впервые за всё время — усмехнулся. И лицо его сразу стало другим — моложе, теплее, человечнее.

— У меня работа — не думать.

Я не знала, что ответить. Мы стояли в узком проходе между стеллажами, и вдруг я поняла, что он совсем не страшный. Не зверь. Просто усталый, очень усталый человек с зелёными глазами.

— Вот, — сказала я, протягивая ему первую папку. — Здесь дела по староверам. Если нужна будет помощь — я здесь работаю каждый день.

Он взял папку. Наши пальцы почти соприкоснулись. У него были тёплые руки.

— Спасибо, — сказал он. — Меня Дэниел зовут.

— Иванка, — ответила я.

И мы оба почему-то улыбнулись.

— — Глава 4

Чай с мятой

Четыре года назад

Он стал приходить часто.

Сначала раз в неделю, потом два, потом почти каждый день. Говорил, что нужно проверить новые дела, найти связи, составить отчёт. Но я видела, как он смотрит на меня. И, кажется, он видел, как я смотрю на него.

Мы сидели в читальном зале архива — маленькой комнате с высокими окнами, выходящими на серую улицу. Я заваривала чай в своей термокружке (единственной, что у меня была), а он приносил свою. Я заметила, что он почти не пьёт, просто греет руки.

В Унынии всегда было холодно. Экономили на отоплении, и температура в помещении редко поднималась выше пятнадцати градусов. Люди ходили в куртках, не снимая. А я привыкла.

— Ты что туда кладёшь? — спросил он однажды, прихлёбывая из кружки.

— Мяту. Бабушка сушила. У неё на подоконнике росла.

— Где она сейчас?

— Умерла. Полгода назад.

Он помолчал.

— Прости.

— За что? Ты же не виноват.

— За то, что спросил.

Я улыбнулась.

— Ничего. Мне даже приятно. Кто-то спрашивает о ней, значит, она не совсем ушла.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты странная, Иванка.

— Ты уже говорил.

— Я серьёзно. В этом городе все только и делают, что забывают. А ты помнишь.

— Бабушка говорила: «Пока о тебе помнят, ты жив».

Он кивнул и отвернулся к окну. За стеклом моросил мелкий дождь — обычная погода для Уныния.

— А ты? — спросила я. — Кого ты помнишь?

Он долго молчал. Я уже думала, что не ответит.

— Мать, — сказал наконец. — Она умерла, когда мне было десять. Отец приказал убрать все её фотографии, все вещи. Как будто её не было.

— И ты послушался?

— А что мне оставалось? Мне десять лет, я один, отец — Правитель. Если он сказал «забудь», значит, надо забыть.

— Но ты не забыл.

Он посмотрел на меня. В зелёных глазах — боль и удивление.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты здесь. Потому что ты пьёшь чай с мятой и смотришь на дождь. Тот, кто забыл, не стал бы так смотреть.

Он усмехнулся.

— Ты опасная, Иванка.

— Почему?

— Потому что видишь то, что другие не видят.

Я пожала плечами.

— Может, просто никто не смотрит.

Мы замолчали. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу. В читальном зале было тепло и уютно, как в маленьком убежище.

— Расскажи о ней, — попросила я. — О маме.

Он покачал головой.

— Трудно.

— Тогда не рассказывай. Но если захочешь — я послушаю.

Он долго смотрел на меня. Потом вдруг начал говорить.

— Она пахла хлебом. Не знаю почему. Может, потому что любила печь. У неё были светлые волосы, как у меня, только длинные. Она заплетала их в косу и укладывала вокруг головы. Я маленький любил трогать эту косу, когда она меня обнимала.

Я слушала, боясь дышать.

— Она умерла от болезни. В Геенне нет лекарств от болезней, только от памяти. Она лежала и таяла на глазах. А отец даже не приходил. Он был занят. Всегда занят.

— Ты злишься на него?

— Ненавижу.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень.

— Прости, — сказал он. — Я не должен был…

— Ничего, — перебила я. — Здесь можно говорить всё. Я никому не скажу.

Он взял мою руку. Просто так, легонько, пальцами коснулся запястья.

— Спасибо, Иванка.

— За что?

— За то, что ты есть.

Я покраснела. Сердце забилось быстрее.

— Ты тоже, — сказала я. — Ты тоже есть.

— — Глава 5

Бабушкин сундук

Четыре года назад, неделей позже

В тот день я перебирала бабушкины вещи.

Прошёл год после её смерти, а я всё никак не могла разобрать сундук. Всё откладывала. Слишком больно.

Но в тот день мне приснился сон. Бабушка стояла в белом платье — в жизни она никогда не носила белое — и протягивала мне руку. В руке была бумажка с буквами.

— Внучка, — сказала она. — Не забывай. Это самое главное.

Я проснулась в слезах и полезла в сундук.

Он стоял в углу, старый, рассохшийся, накрытый тряпкой. Я сняла тряпку, открыла крышку. Сверху лежало бабушкино вышитое полотенце — свадебное, говорила она, хотя замуж выходила тайно, без благословения округов. Я помню, как она показывала мне вышивку и рассказывала, что каждый узор что-то значит: птицы — это души, цветы — это любовь, крестики — это защита.

Под полотенцем — фотографии. Дед в военной форме (довоенной, ещё до Основания), бабушка молодая с косой, их свадьба, мама маленькая. Мама умерла, когда я родилась. Бабушка говорила, что я на неё похожа. Я всматривалась в чёрно-белое лицо на снимке — те же тёмные волосы, тот же разрез глаз. Может быть.

Всё это было запрещённым. За хранение фотографий могли отправить на перевоспитание в Гнев. За иконы — в Уныние, в специальный лагерь. Но бабушка прятала.

Ещё ниже — книги. Старые, в потрёпанных обложках. Библия, псалтырь, жития святых. Я листала их, и пальцы чувствовали тепло, будто книги хранили бабушкины прикосновения. Она читала мне вслух, когда я была маленькая. Я не всё понимала, но запоминала. Особенно про любовь.

На самом дне, под книгами, лежал конверт. Пожелтевший, запечатанный сургучом. На сургуче — отпечаток пальца. Бабушкин.

Я сломала печать. Внутри была бумажка, исписанная бабушкиным почерком. Буквы без гласных, как будто язык задыхается.

Лдпь длгтрпт, млсрдствт, Лдпь н звдт, Лдпь н прзнст, н грдтся, н бсчнствт, н щт свг, н рздржтся, н мслт зл, н рдтс нпрвд, срдстс истн; вс пкрвт, всм врт, всг ндтс, вс прнст. Лдпь нккд н прстт…

Я смотрела и не понимала. Какая-то тарабарщина.

На обороте было написано: «1 Коринфянам 13:4—8».

Я знала эти цифры. Бабушка читала мне на ночь. Я думала, это просто сказка про любовь. А это оказалось важным. Настолько важным, что она спрятала это на дне сундука, запечатала сургучом и велела никому не показывать.

Я сунула бумажку в карман и забыла о ней на полгода.

— — Глава 6

Задание отца

Геенна, округ Гордыня, кабинет Правителя, четыре года назад

Отец вызвал меня в Гордыню.

Я не любил туда ездить. Слишком чисто, слишком светло, слишком много зеркал. В каждом отражении я видел себя и не узнавал. Кто этот человек в чёрной форме? Что он делает? Зачем он живёт?

Кабинет отца находился на самом верху башни «Корона». Стеклянный лифт поднимался минут пять, и всё это время я смотрел на город сверху. Семь округов, как семь концентрических кругов ада. Самый центр — Гордыня, сияющая, неприступная. Дальше — Похоть, Алчность, Гнев, Зависть, Чревоугодие. И на самом краю, серое пятно под куполом — Уныние.

Там она.

Отец сидел за зеркальным столом. Рядом стоял поднос с водой и лепестками роз — его пунктик. Он считал, что вода с лепестками очищает мысли. Я никогда не понимал этой привычки. Мне казалось, что мысли у него и так стерильны, как операционная.

— Дэниел, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты хорошо работаешь в Гневе. Я доволен.

Я молчал. Похвала отца всегда была опасна. Если он хвалит, значит, скоро попросит что-то, что мне не понравится.

— Но мне нужна от тебя другая услуга.

— Какая?

Он повернулся. Холодные глаза, седые волосы, безупречный костюм. Ни одной морщины, ни одной эмоции. За всю жизнь я видел его улыбающимся дважды: когда родился я и когда умерла мать. Странно, что он улыбался, когда она умирала. Может, это была не улыбка, а гримаса. Я так и не понял.

— В Унынии активизировались староверы. Те, кто хранит запрещённые тексты. Библия, псалмы, иконы. Нам нужно их найти и обезвредить.

— Это работа Гнева, — сказал я. — Моя работа.

— Твоя работа — делать то, что я скажу. Я хочу, чтобы ты лично занялся этим делом. Начни с архивов. Найди, у кого были родственники-староверы. Проследи связи. Доложишь мне.

Я кивнул. Архивы. Там она.

— И ещё, — добавил он. — Если найдёшь что-то интересное… тексты, шифры, ключи — принеси мне. Не в Гнев, не в отчёт. Лично мне.

— Что за ключи?

— Не твоего ума дело. Просто ищи. Староверы что-то прячут. Что-то важное. Я должен это получить.

Я вышел из кабинета и долго стоял в коридоре, глядя на своё отражение в зеркальной стене.

Что-то здесь было не так.

КНИГА ПЕРВАЯ: УНЫНИЕ

Часть первая: Серая лента дней

— — Глава 7

Первый поцелуй

Три с половиной года назад

Мы искали три месяца.

Обшарили все старые подвалы в Унынии. Находили ржавые трубы, скелеты крыс, старую мебель, однажды — клад с довоенными монетами. Но люка с кодом не было.

В тот вечер мы сидели у меня дома. Я заварила чай, он грел руки о кружку и молчал.

За окном смеркалось. В Унынии не бывает закатов — купол гасит краски, и день просто тускнеет, превращается в сумерки. Но в комнате было тепло, горела лампа, пахло мятой.

— Устал? — спросила я.

— Нет. Думаю.

— О чём?

Он поднял глаза. Зелёные, в свете лампы они казались золотыми.

— О тебе.

У меня перехватило дыхание.

— Что… что обо мне?

Он отставил кружку, взял мою руку. Пальцы тёплые, шершавые — от работы, от оружия, от всего, что он делал.

— Ты знаешь, Иванка. Ты всё знаешь.

Я молчала. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно во всём доме.

— Я не должен был в тебя влюбляться, — сказал он тихо. — Это опасно. Для тебя опасно.

— Почему?

— Мой отец… он Правитель. Если он узнает, что я встречаюсь с девушкой из Уныния, он…

— Что?

— Он убьёт тебя. Или сделает так, что ты сама захочешь умереть.

Я посмотрела на наши сплетённые пальцы. Его рука была больше моей, с выступающими костяшками. Рука, которая держала оружие. Рука, которая могла убивать. А сейчас она дрожала.

— Ты боишься? — спросил он.

— Да, — сказала я честно. — Но без тебя мне всё равно умирать.

Он притянул меня и поцеловал.

Вкус чая с мятой. Тёплые губы. Руки в моих волосах.

Я закрыла глаза и подумала: «Пусть это длится вечно».

— — Глава 8

Тень отца

Три года назад

В ту ночь меня вызвали к отцу.

Я приехал в Гордыню, прошёл через все зеркальные коридоры, вошёл в кабинет. Он стоял у окна, смотрел на город.

— Дэниел, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты стал редко появляться в Гневе.

— Я работаю по заданию. Ищу староверов.

— Ищешь? Или нашёл?

Я промолчал.

Он повернулся. Глаза холодные, как всегда.

— Мне докладывают, что ты часто бываешь в Унынии. В архиве. С девушкой.

У меня внутри всё оборвалось. Сердце на секунду остановилось, потом забилось часто-часто, как птица в клетке.

— Это часть работы, — сказал я как можно спокойнее. — Она помогает с документами.

— Помогает? — отец усмехнулся. — Или вы помогаете друг другу забыть, кто вы есть?

Я молчал.

— Я знаю о ней всё, Дэниел. Иванка, внучка Евдокии-староверки. Живёт одна, работает в архиве. Красивая, говорят.

— Отец…

— Молчи. Я не запрещаю тебе развлекаться. Ты молодой, здоровый. Но запомни: она не для тебя. Ты сын Правителя. Тебе нужна партия из Гордыни, из высшего круга. А эта — пыль. Ты понял?

— Понял, — сказал я сквозь зубы.

— И ещё. Если я узнаю, что ты серьёзно к ней относишься — я уберу её. Быстро и чисто. Чтобы ты даже не успел попрощаться.

Я вышел из кабинета и долго стоял в коридоре, глядя на своё отражение в зеркальной стене.

Что делать?

— — Глава 9

Последний день

Два с половиной года назад

Он пришёл ко мне вечером, сам не свой.

Молчал, пил чай, смотрел в стену. Я не выдержала:

— Дэниел, что случилось?

Он поднял глаза. В них была такая боль, что я испугалась.

— Отец знает о нас.

У меня сердце остановилось.

— И что?

— Он сказал… если я не прекращу, он убьёт тебя.

Я села рядом, взяла его за руку. Она была ледяной.

— Ты поэтому молчишь? Думаешь уйти?

Он не ответил.

— Дэниел, посмотри на меня. Я не боюсь твоего отца. Я боюсь потерять тебя.

— Ты не понимаешь, Иванка. Он не шутит. Он правда убьёт.

— Тогда мы сбежим.

— Куда? Из Геенны нельзя сбежать.

— Можно. Бабушкин шифр — это карта. Мы нашли люк. Там выход.

Он посмотрел на меня. Впервые за вечер — с надеждой.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. Только пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Если станет совсем опасно — не уходи один. Возьми меня с собой. Или хотя бы предупреди. Но не исчезай молча.

Он кивнул и прижал меня к себе.

— Обещаю.

— — Глава 10

Утро без него

17-й день Лунного Возвышения, год 204-й

Я проснулась от холода.

Обычно он прижимался во сне, и я задыхалась от его веса, но было тепло. А сегодня — пустота. Простыня на его половине остыла давно. Значит, встал не сейчас. Значит, долго сидел и смотрел на меня перед уходом.

Я села, оглядела комнату. На столе — кружка. Его кружка, старая, с отбитой ручкой. Я всё хотела выбросить, а он не давал. «Она удобная», — говорил. В кружке — чай. Холодный уже. Он заварил перед уходом и не выпил. Просто налил и оставил.

На стуле — куртка. Я вскочила, подбежала, залезла в карман.

Записка. Одно слово.

«Прости».

Я выбежала в коридор, на лестницу, на улицу. Никого. Только серые люди, серые стены, серое небо.

— Дэниел! — закричала я. — Дэниел!!!

Он не отозвался.

Я вернулась в комнату, села на пол и просидела так до вечера. Соседи ходили за стеной, сверху кто-то ругался, внизу плакал ребёнок. Город жил своей серой жизнью. А у меня внутри всё умерло.

Потом встала, подошла к столу, взяла его кружку. Поднесла к лицу. Пахло чаем. Пахло им.

— Ты обещал, — шепнула я. — Ты обещал не уходить.

Кружка молчала.

Я достала бабушкин шифр, развернула, прочитала вслух:

— Любовь никогда не перестаёт.

И заплакала.

— — Глава 11

Первое письмо

18-й день Лунного Возвышения, ночь

Я написал ей сегодня.

Долго думал, что сказать. В голове тысячи слов, а на бумаге — всего несколько строк.

«Иванка, я жив. Я рядом. Я слежу за тобой из окна напротив. Прости, что ушёл. Прости, что не могу подойти. Если я подойду — отец убьёт тебя. Я не могу этого допустить. Я люблю тебя. Жди. Я что-нибудь придумаю. Твой Дэниел».

Завтра брошу в ящик.

— — Глава 12

Второе письмо

19-й день Лунного Возвышения

Утром в ящике было письмо.

Я узнала почерк сразу. Корявые буквы, кривые строчки. Я прижала листок к груди и заплакала.

Он жив. Он рядом. Он следит.

Я подошла к окну и посмотрела на дом напротив. Серое здание, много окон. В каком из них он?

— Дэниел, — шепнула я. — Я тебя найду. Или ты найдёшь меня. Мы обязательно встретимся.

Я спрятала письмо под подушку, рядом с бабушкиным шифром и ключом от нашей комнаты.

Теперь у меня было два сокровища.

— — Глава 13

Встреча с отцом

19-й день Лунного Возвышения, день

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.