Бесплатный фрагмент - Гроссмейстер Веня-Давила

Повесть

Ход Золотой шашкой, или Минеральные страдания гроссмейстера

Пролог: Царь шашечной горы и его сокрушительный спад

Глава первая. О явлении миру Вениамина Простодумова, прозванного в народе «Веня-Давила»

Было время, когда народы сходили с ума от битв на полях брани, от звона стали и грома пушек. Но пришла эпоха иная, эпоха тишины, склонившихся над клетчатой доской голов и яростного стука дамки о дерево. И воссиял в те дни новый герой, коего слава гремела не на полях сражений, а в прокуренных клубах и на пыльных турнирах, где царила шашечная твердь. Звали его Вениамин Простодумов, но в легендах и страшных сказках матерых гроссмейстеров он навеки остался как Веня-Давила.

Слава его была странна и необъятна. Он не покорял города, он повергал народы. Но не мечом, не хитростью дипломата, а скромной доскою в клетку, сиротливо лежавшею на столе между двумя стульями. Говорили, будто взгляд его, устремленный на черно-белое поле, мог заставить содрогнуться самого железного чемпиона, и тот, обливаясь холодным потом, уже мысленно видел крах своих построений. Двуходовки его были подобны ударам молнии в ясный день — просты, очевидны и оттого совершенно неотразимы. От них трепетали седые академики шашки и юные дарования, чей пыл он гасил одним движением пальца, передвигающего простую, тупоконечную шашку.

А уж дамы… О, его дамы! Не капризные королевы чужеземных шахмат, изнеженные и ходящие зигзагами. Нет, его дамы были просты, как правда, тупоконечны, как народная мудрость, и всесокрушающи, как судьба. Они покорялись ему беспрекословно, эти заслуженные ветераны в шашечном чине, и стройными колоннами, сметая все на пути, маршировали к победным полям, знаменуя торжество простодумского гения.

И стоял он, Вениамин, посреди этого безумия, с лицом непроницаемым, как закрытый дебют. Человек, чье прозвище «Давила» наводило ужас на соперников, в жизни был тих, молчалив и отличался невероятной, почти святотатственной, простотой. Он жил в маленькой квартире, где главным сокровищем был потертый чемоданчик с шашками, пахнущий деревом и победой. И ходили слухи, что великий стратег, способный просчитать сорок ходов вперед, мог запросто заблудиться в трех соснах или час искать очки, покоящиеся у него на лбу.

Такова была дивная природа сего феномена: титан за шашечной доской и дитя в быту. Но народ, обожающий контрасты, видел в этом высшую мудрость. «Вот он, истинный гений! — шептались в трапезных шашистов. — Он всю сложность мира вложил в эти шестьдесят четыре клетки, чтобы вне их пребывать в благословенной простоте!»

Итак, познакомьтесь: Вениамин Простодумов, он же Веня-Давила. Человек, чья рука, поднявшая шашку, была тяжелее самой тяжелой царской короны для его противника. И грядущие времена должны поведать о его странствиях, битвах и о том, как однажды вся непобедимая логика его мира столкнулась с хаотической, не просчитываемой ни на один ход, реальностью жизни. Но это — уже начало иной истории.

Глава вторая. В коей Веня-Давила познаёт тишину после громких побед

И был наш Вениамин на вершине, как орёл на скале гранитной. Ещё вчера мир лежал у ног его, расчерченный на чёрно-белые клетки, как покорное поле. Ещё вчера «Веня-Давила» гремело на турнирах, и соперники, сражённые его «тычковым ударом» и «обратным гамбитом Простодумова», падали ниц, шепча: «Непобедим!». А сам он, после триумфа, похаживал по гостиничному номеру, будто лев по саванне, и чувствовал в жилах не шашечный, а поистине вулканический жар, готовый излиться на первую же из прелестниц, коих, как мух на мёд, слеталось к чемпиону.

Но случилось нечто. Тихая катастрофа. Без грома и молнии.

Проснулся он утром, после пира победителей, с тяжёлой головой, но с привычной готовностью к новым подвигам — и обомлел. Царство его внутреннее, столь надёжное и грозное, молчало. Там, где обычно бушевала энергия, звенящая сталью и готовностью к атаке, царила мёртвая тишина. Он прислушался к себе — и ужаснулся. Оружие ратное отключилось. Совсем. Без предупреждения. Без возможности перезарядить.

Вениамин вскочил, подбежал к зеркалу. Внешне всё тот же богатырь: плечи косая сажень, взгляд орлиный (ныне испуганный). Но внутри — пустыня. Знамя мужское, что всегда гордо реяло на его внутренней крепости, пало. Бессильно и беззвучно. Не пало в честном бою — оно просто склонилось, как тростинка под внезапным безветрием. Источник жизненных сил, тот самый, что питал и его гений за шашечной доской, и его славу вне её, — иссяк. Пересох на корню. Не ключом бил, а жалкой лужицей стоял, отражая лишь панику.

«Да как же так? — метался он по комнате, давя ногами шахматные диаграммы с его портретом. — Я — Давила! Я сокрушал гигантов! Я загонял в цугцванг целые федерации! Меня боялись! Мною восхищались! Женщины…» И тут мысль о женщинах пронзила его, как ледяная игла. Что теперь он им? Чемпион без главного трофея? Виртуоз, лишённый своего инструмента?

Отчаяние, чёрное и липкое, подступило к горлу. Он не боялся проиграть партию — отыграется. Боялся просчёта — найдёт. Но как отыграть вот это? Как найти силу, которая ушла, не оставив адреса? Он чувствовал себя обманутым. Непризнанным. Лишённым самого основания своей дерзкой, победной личности. Весь его мир, выстроенный на мощи и неутомимости, дал трещину и грозил обрушиться в бездну стыда.

Он подошёл к окну. Город жил своей жизнью, суетной и неведомой. А он, великий Веня-Давила, стоял в роскошном номере, разбитый и беспомощный, как пешка, запертая на краю доски. Его «тихая катастрофа» не гремела фанфарами, но была ужаснее любого матча. Иссяк источник. Упало знамя. Отключилось оружие. А впереди — бесконечная партия жизни, которую надо было как-то играть, имея на руках лишь одни короля да пешки сомнений.

Глава третья: Хождение по московским эскулапам, или Приключения венца творения в лабиринтах белого халата

Посему случилось так, что Вениамин Простодумов, он же Веня-Давила, повергнув в прах последнего соперника на всероссийском шашечном ристалище, внезапно почувствовал недомогание. Не телесную хворь — нет, ибо тело его, выкованное годами сидения за клетчатой доской, было крепче дубовой ставни. Но дух, батенька, дух затосковал! Словно после великой победы сама пустота зазвенела в ушах, а в груди завелась смутная тревога, будто забыл он где-то важный ход в ненаписанной партии.

Решил чемпион, что сие есть медицинский вопрос. И отправился по врачам столичным, дабы исследовать сию духовную ломоту.

Первый акт: Невропатолог, или Танцы с бубнами

Попал Веня сначала к мужчине важному, в кабинете, где пахло дорогим деревом и тайной. Врач, осмотрев «поле боя» (сиречь, Веню с ног до головы), постучал молоточком, заставил глазами шарик следить и мудро изрек:

— Вам, батенька, не к нам. Нервы у вас — стальные тросы. А вот душа… душа, видите ли, подустала от постоянных побед. Вам — на Воды! В Кавминводы! Там и грязь целебная, и воздух, и… эх, да вы понимаете! Грязь, говорю, особенно хороша. В ней, может, и ответ зарыт.

Второй акт: Кардиолог, или Эхо великих битв

Кардиолог, человек с трубкой, слушавшей сердце, нашел пульс ровным, как ходы в эндшпиле. Выслушал, послушал, даже ЭКГ сделал — чище стерильной доски.

— Странно, — произнес он, снимая очки. — Мотор работает, как швейцарские часы. Но, быть может, мотору скучно? Вам, батенька, не к нам. Вам — на Воды! В Кавминводы! Там и воздух целебный, и грязь… о, какая грязь! И… ну, вы сами понимаете.

Третий акт: Гастроэнтеролог, или Тайны пищеварения чемпиона

Гастроэнтеролог, женщина с пронзительным взором, искала причину в глубинах пищеварения. УЗИ показало, что внутри Вени — идеальный порядок, будто расставленные по линейке шашки.

— Пищеварение — чемпионское, — вздохнула она почти с сожалением. — Но, возможно, душа требует иной пищи? Вам, батенька, не к нам. Вам — на Воды! В Кавминводы! Воздух там, грязь… особенно грязь, знаете ли… И… в общем, вы поняли.

Четвертый акт: Психотерапевт, или Беседы о вечном

Психотерапевт, в кресле мягком, как облако, слушал Веню часа два. Кивал, поддакивал, спрашивал про детство и сны.

— Комплексов нет, неврозов нет, — заключил он разочарованно. — Даже подсознание у вас, как отлаженный алгоритм. Но, возможно, алгоритму нужен сбой? Вам, батенька, не к нам. Вам — на Воды! В Кавминводы! Там и воздух, и… грязь, да, грязь целебная! И… эх, да вы и так все знаете.

Эпилог: Озарение в лифте, или Диагноз без халата

И вот, выйдя от последнего светила, стоял Веня в лифте, уставший, как после турнира с гроссмейстерами. Рядом лифтер, старичок в потертой форме, кряхтя, спросил:

— Что, барин, тоже по врачам? Все говорят — на Воды?

Веня кивнул.

Лифтер хитро прищурился:

— А вы, пардон, чем занимаетесь-то?

— Шашки. Я чемпион.

— А-а… — протянул старик. — Так вам не грязи надо, батенька. Вам проиграть надо. Хоть разок. Да чтоб дух захватило! А то все победа да победа — это ж и здоровому тошно станет.

И лифт тронулся вниз. А Вениамин Простодумов вдруг почувствовал, как смутная тревога в груди превратилась в ясную, почти шашечную идею. И улыбнулся он впервые за весь этот медицинский марафон.

Московские же эскулапы, проводив его взглядом, вновь погрузились в изучение карт, ожидая следующего страждущего, дабы пропеть ему свою вечную мантру о Водах, воздухе и целебной грязи, что стала для них универсальным ответом на все загадки человеческие, кроме, разве что, одной — как излечить скуку непобедимого чемпиона.

Часть первая: Пятигорск, или Игра в одни ворота

Глава первая. Веня-Давила въезжает в Пятигорск

Давно известно в народе, что все дороги ведут в Рим. Но у тех, чья судьба связана с шашечной доскою, все пути — хоть из Воронежа, хоть из Ишимбая — неизбежно сходятся в Пятигорск. В сей город-курорт, где воздух пахнет сероводородом надежды и разбитых амбиций, и прибыл однажды, под благовидным предлогом, величайший чемпион всех времен и народов, Вениамин Простодумов, прозываемый в узких, но нервных кругах «Веня-Давила».

Предлог же был благовиден, как лицо уездного священника: «Турнир надежды для юных шашистов и юных шашисток». Казалось бы, что общего меж седым львом, привыкшим пожирать слонами целые карьеры, и юными птенцами, только учащимися отличать простую шашку от дамки? Но мудрецы знают: именно на мелководье ловятся самые жирные караси спонсорских грантов. Да и ветер с Кавказа доносил слухи, что в местных санаториях от скуки томится один щедрый московский меценат, помешанный на интеллектуальных играх и патриотическом воспитании. А что воспитывает патриотизм лучше, чем вид русского человека, методично, шаг за шагом, уничтожающего на поле боя всех иноземных соперников? Да хоть бы и своих.

Въезжал Веня в город не на белом коне, а на микроавтобусе «Форд», пахнущем бензином, дешевым одеколоном и безграничной верой водителя Славы в то, что поездка будет оплачена. Из окна открывался вид на Машук, беспечный и ленивый, как соперник, уверенный в своей победе до того, как сел за доску. Сам же Веня-Давила сидел на заднем сиденье, невозмутимый, как дамка, зашедшая в тыл врага. Лик его, украшенный усами, в которых застряла крошка вчерашнего сухаря, дышал спокойной силой. Взгляд, прищуренный от солнца и тысячекратно просчитанных комбинаций, скользил по вывескам: «Ессентуки», «Пирожки с ливером», «Бильярд и Шашки».

«Странное дело, — размышлял про себя чемпион, — везде они рядом. Бильярд и шашки. Как брат и сестра. Один — стук да грохот, пьяный смех, разбитые кии. Другие — тишина, шелест дерева, скрип мозгов. И оба собирают вокруг себя мужиков, желающих перехитрить мир».

Автобус свернул к гостинице «Велинград», где и должен был состояться турнир. У входа уже толпились юные надежды отечества — мальчики в строгих жилетах, девочки с косичками и огромными, испуганными глазами. Рядом суетились родители-стратеги, на лицах которых читались смешанные чувства: родительская нежность, спортивная амбиция и смутная тоска по неотработанным деньгам за поездку.

Веня вышел из машины, выпрямившись во весь свой невысокий, но монументальный рост. Тишина, наступившая на мгновение, была красноречивее всяких фанфар. Его узнали. Шёпот пронесся по толпе, как ветерок по сухим листьям: «Давила… Это же сам Давила… Простодумов…»

Он кивнул, благословляя паству, и двинулся к входу, чуть прихрамывая — не от старости, а от привычки нести на себе груз всемирной славы русских шашек. В голове его уже зрела простая, как «турецкий удар», и гениальная, как комбинация на три жертвы, мысль. «Турнир надежды… Хм. Надежда — это хорошо. Но победа — лучше. А пока эти юные орлы и орлицы будут грызться за вторые места, я, между делом, Простодумов, найду того самого мецената. И сыграю с ним одну партию. Не на доске. На поле человеческих слабостей и желаний. И поставлю его в цугцванг в двадцть три хода: ностальгия, патриотизм, памятный кубок с автографом».

И, предвкушая эту тонкую игру, Веня-Давила переступил порог «Велинграда», где пахло хлоркой, надеждой и большими деньгами. А за спиной у него, в прохладной тени гор, дремал Пятигорск, не подозревавший, что в его тело вонзился тонкий и неумолимый шип шашечного гения, которому предстояло всколыхнуть тихие воды курортного бытия.

Глава вторая. В коих Веня-Давила вкушает воды и воздух пятигорский и знакомится с публикой курортной

И вот очутился наш витязь Вениамин, прозванный за шашечную ярость Давилою, в городе пятигорском, коего лоно, сжатое горами-великанами, испаряло серой и надеждой. Сей город, по уверению гидов, был создан для исцеления души и тела, но, как вскоре уразумел Веня, более всего здесь исцеляли кошельки от излишней тяжести, а совесть — от последних признаков жизни.

Повесил он свой чемодан, битком набитый шашечными трофеями и флаконом «тройного» одеколона, в номере пансиона «У Провала», и вышел в свет, точнее, в полутьму курортного променада, где воздух, густой от влаги и сплетен, висел меж акаций, словно нестиранный занавес.

Первым делом устремился Веня к источникам, ибо жаждал испить воды целебной, дабы укрепить дух перед будущими баталиями. У питьевой галереи столпился народ, составляющий, как почуял чемпион, главную достопримечательность здешних мест, затмевающую и Машук, и Эльбрус.

Тут же, у мраморного крана, из коего сочилась тепловатая водица с духом сваренного яйца, стояли дамы бальзаковского разлива и аппетита. О, это были не просто женщины, а монументы в телесном воплощении! Плоть их, щедро отлитая в шелк и лайкру, колебалась при каждом вздохе, подобно железу на ветру. Глаза их, маленькие и жадные, блуждали меж мужчин, оценивая не стати, но статусы. Шепот их, шипящий, как та самая вода, обсуждал процедуры, пирожные из кондитерской Эльбруса и загадочные «успехи» некой Людочки с отдыхающим тайным советником. Одна, с грудью, подобной двум шаровым абажурам, взглянула на Веню, оценила его скромный тренировочный костюм и, фыркнув, отвернулась, устремив взор на мужчину в панаме и с золотым перстнем на мизинце. «Плохой с них игрок, — с профессиональной тоской подумал Веня. — Вес центр тяжести смещен, реакция замедленная. Хотя… дамку с доски смахнут одним движением».

Далее, на скамьях, подобно уставшим хищникам, восседали бизнесмены, очищающиеся от тендеров. Лица их, обычно жесткие, как счетная книга, теперь были расслаблены и немного растеряны, будто их лишили привычного когтя и зуба — мобильного телефона. Они медленно потягивали воду, словно это был не нарзан, а жидкий отчет аудитора. Говорили отрывисто, с паузами: «Да… тут поправляюсь… Отходим, брат… От всех тех схем… Чистимся…». Но глаза их, бегающие по сторонам, выдавали неостановимый ход мыслей: «А этот курортный фонд, чай, можно приватизировать? А лечебную грязь на экспорт?». Веня, услышав слово «ход», насторожился, но, поняв, что речь не о шашках, вздохнул. Подумалось ему: «Вот они, соперники! Но игра их — на доске жизни, где правила пишут по ходу, а дамки ходят назад. Не для меня сия путаница».

Но истинным украшением променада были чиновники, промывающие душу и печень. Их можно было узнать по осанке, сохранившей отпечаток кресла, и по взгляду, одновременно надменному и тоскливому. Они совершали ритуальные обходы терренкуров, четко, по инструкции. Души их, закопченные годовыми отчетами и невидимыми услугами, жаждали абсолюции в виде курсов питья и ванн. Печени же их, испытанные бесчисленными «неофициальными приемами», требовали срочной реабилитации. Они говорили тихо, оглядываясь: «Печенка… шалит… Врач велел… А душа, брат, она требует… требует чистого источника!». И, сделав глоток нарзана, смотрели вдаль с видом мучеников, невинно пострадавших на службе отечеству. Вениамин смотрел на них с любопытством этнографа: «Интересно, — размышлял он, — если б их жизнь разложить на шашечной доске, сколькими прыжками можно было бы очистить поле от лишних фигур?».

А сам он, Веня-Давила, ходил меж сих групп, как пришелец из иного измерения, где ценятся простота, прямой удар и ясная победа. Его пытались втянуть в беседу, узнав, что он чемпион. Бизнесмен предлагал «раскрутить бренд», дама бальзаковского разлива томно спрашивала, не хочет ли он «сыграть партейку в бильярд, а после…», чиновник сулил, хитро подмигнув, господдержку федерации шашек в обмен на «скромную консультацию по одному делу».

Но Веня, простодушный и мудрый, лишь отшучивался, попивая свою порцию серной влаги. Он чувствовал себя одиноко, но не тягостно. «Вот оно, поле, — думал он, глядя на пеструю толпу. — Но игра тут идет какая-то скомканная, без правил и красоты. Все рвутся в дамки, не зная, что самая сильная фигура та, что прошла весь путь честно».

И, отправившись спать под шум пятигорской ночи, он видел во сне не горы и не дам пышнотелых, а ровную черно-белую доску, где каждая шашка знала свое место, а победа была ясна, как удар гроссмейстерский, и справедлива, как дважды два.

Глава третья. Пятигорское купанье

И прибыл Вениамин, прозванный в народе «Веня-Давила», в град Пятигорск, дабы исцелить страждущее тело свое, изможденное битвами на шашечных полях. Ибо недуг одолел чемпиона: утих огонь в чреслах, потускнел блеск в очах, и шашки, некогда летавшие как орлы, ныне влачились как улитки.

И предстал он пред светилами медицины, кои, окинув взором его стан богатырский, изрекли: «Надобно тебе, герой, возжечь угасший жар! Воды наши серные, да грязи целебные, да капустные обертывания вернут тебе прыть боевую!»

И началось лечение великое.

Поутру, когда солнце лишь целовало вершины Кавказа, вел его служитель в мраморные купальни, где клокотала и бурлила вода, смердящая яйцом тухлым и гордостью земных недр. И раздевался Вениамин, представая нагим, как Адам. И погружал он страждущий стержень свой в целебную жижу кипящую, да так, что вопль вырывался из груди, то ли от боли, то ли от обещания блаженства. «Терпи, богатырь! — вещал лекарь. — Се сера дьявола из тебя выжигает, а дух твой закаляет!»

После купели, весь розовый, как младенец, ложился он на стол каменный, и наносили на него грязь целебную, густую и теплую, будто объятья земли-матери. Облепляли его с ног до головы, не оставляя ни единого места нетронутым, особливо же уделяя внимание средоточию былой славы его. И лежал он, как глиняный идол, в ожидании чуда.

А потом наступал час капустный. Приносили листья, широкие и сочные, охлажденные в родниковой воде. И обматывали ими Веню, особливо тщательно — место уязвимое, дабы сила зеленая, сила роста и жизни, перешла в него. Шелестели листы, как шорох заговорных карт, и пахло огородом, простотой и здоровьем. «Сие, — поясняли ему, — есть символ: как капуста кочан в листах хранит, так и сила твоя мужская отныне соберется в крепкий кулак!»

Пил же он воду ту самую, вонючую, дабы зажечь внутри огонь былой. Глоток за глотком, морщась, но с верой, вливал в себя эту жижу древних вулканов, чувствуя, как растекается по жилам тепло странное, будто искры пробегают.

И по вечерам, сидя на балконе, глядел Вениамин Простодумов на звезды, и казалось ему, что медленно, нехотя, пробуждается в нем нечто забытое. То ли от процедур сих, то ли от самого воздуха, пропитанного историей и страстью Лермонтовской. И снились ему шашки не простые, а огненные, и ходы не простые, а вихревые, и противники падали ниц, сраженные не только умом его, но и неким новым, исполинским жаром, рождающимся в глубине.

И шептал он, обращаясь к своему дремлющему богатырю: «Воскресни, дабы снова сеять смятение в рядах супостатов! Да услышит враг не только скреп твой ум, но и топот крови твоей!» И казалось — в ответ, сквозь капустные листы и запах серы, шевельнулось что-то, подавая надежду. Надежду на возвращение Вени-Давилы во всей его легендарной полноте.

Глава четвертая. Пятигорские купели

В Пятигорске, где воды целебные струятся, а горы, словно спящие великаны, дымчатой грёзой окутаны, случилось Вениамину Простодумову, величайшему из шашечных стратегов, познание иной, далёкой от шестидесяти четырёх клеток, науки. Науки женского притворства и тяжкого, неуклюжего вожделения.

В санатории «Профилакторий», где воздух пропах капустными пирогами и хлоркой от бассейна, явилась ему Марфа Сидоровна, жена уральского промышленника, чьи заводы, по слухам, ковали гвозди для подков всей губернии. Сама же она была подобна монументу изобилия — пышная, благоухающая духами «Красная Москва», с перстнями на пальцах, что впивались в плоть, как в тесто. Взгляд её, тяжёлый и оценивающий, скользнул по Вениамину не как по мужчине, но как по диковинной вещице, редкостному экспонату.

«Ах, чемпион! — возопила она, заглушая рояль в холле. — Да вы же артефакт! Не человек, а эталон! В моей коллекции есть хрустальная лось-турбина и шкатулка из мамонтовой кости, а вас не хватает!»

Вениамин, привыкший к тишине мысли и чётким ходам, замер, словно пешка перед внезапно повернувшей ладьёй. Он ощутил себя не живым существом, но предметом — выточенным, отполированным до блеска трофеем, предназначенным для полки между фарфоровой балериной и чучелом соболя.

Последовали её попытки «расшевелить артефакт», столь же тонкие и изящные, как удар кузнечным молотом по шашечной доске. Она таскала его на грязевые ванны, где, утопая в липкой массе, пыталась вести философские беседы о судьбе России, путая Чаадаева с Чапаевым. На прогулках к гроту Дианы наступала ему на ноги своими ботинками на микропоре, тяжёлыми, как жернова, и хохотала, что это «символ близости». За ужином, обложив его тарелками с холодцом, пристально наблюдала, как он жуёт, шепча: «Какая концентрация! Какой азарт в движении челюстей! Право, как игра!»

И Вениамин, чей ум мог просчитать двадцать семь ходов вперёд в слепой игре, терялся в единственном ходе данной партии. Её ухаживания были подобны игре в поддавки неумелым, но самоуверенным игроком — все ходы напролом, все жертвы бессмысленны, а план построен на желании не выиграть, а просто захватить всё пространство доски своей громоздкой фигурой.

Однажды, улучив момент в беседке, усыпанной увядающими розами, Марфа Сидоровна, пыша жаром и борщом с пампушками, решилась на решающий «дебют». Придвинувшись так, что её кружевная накидка зацепилась за пуговицу его пиджака, она изрекла: «Вениамин, душа моя. Ты — как та самая дамка, достигшая края. А я — как простая шашка, но очень, очень твёрдая и ценная порода. Неужели не чувствуешь стратегической необходимости в объединении наших… активов?»

Чемпион взглянул на неё, затем на дощатый стол в беседке, где ветром нарисовался узор из пыльцы и пуха. И в его голове, привыкшей к гармонии и строгой логике, родилось прозрение. Эта пышная, алчущая коллекционных редкостей дама была подобна тяжёлой, неповоротливой шашке, которую невежественный игрок тычет в центр доски, надеясь одним движением решить партию. Но такая шашка лишь загораживает свои силы, мешает их развитию и становится лёгкой добычей для точного, стремительного комбинационного удара.

Он вежливо отцепил кружево от своей пуговицы, встал и произнёс с той самой простодушной, чемпионской ясностью: «Марфа Сидоровна. В шашках, знаете ли, главное — не вес фигуры, а её позиция и подвижность. А вы слишком застряли в центре. Прошу прощения, мне нужно анализировать вчерашний этюд».

И удалился неторопливой, уверенной походкой мастера, оставив коллекционершу редких артефактов в полном, ошеломлённом молчании. Она смотрела ему вслед, на его прямую, неброскую спину, и впервые поняла, что есть вещи, которые нельзя заполучить, купить или придавить своим весом. Их можно только проиграть — чисто, красиво и безвозвратно. А на столе ветер уже смел беспорядочный узор, оставив лишь гладкую, чистую поверхность, готовую к новой, строгой игре.

Часть вторая: Железноводск, или Тяжелая партия

Глава первая. О том, как Веня-Давила, гений шашечный, на воды гнилые подвигся, и что из того вышло

И был он, Вениамин Простодумов, прозванный в летописях спортивных за острый ум и коварство «Давилой», сущим колоссом на шашечном Олимпе. Всеми чтим был, ибо не было равного ему в искусстве сокрушать противников на клетчатой, как судорожная рубашка, шестидесятичетырехклеточной ниве. Умы его соперников, от казахстанских степей до питерских болот, мутились и закипали, подобно забытому на плите молоку, едва лишь он, щелкая отполированным до зеркального блеска ногтем о резную шашку, изрекал: «Ваш ход, голубчик». И ход тот был уже предрешен, как судьба лоснящегося от пота курортника перед кабинетом уролога.

Но всему, даже гению, приходит срок увядать, или, как изрекли мудрые врачи из Спорткомитета, «профилактически омолаживаться». И послали они своего Давилу не в заслуженные ялтинские дали, а в Железноводск — место, славное не победами, а тишиной, прерываемой лишь урчанием в животе да тихим шелестом почечных камней, перекатывающихся в боках благодушных пенсионеров. «Воздух, — сказали, — тебе, Веня, полезен. Играть не с кем, отдохнешь. Соки земли, насыщенные железом и смирением, усмирят твой бойцовский пыл». Проведешь пару показательных партий и займешься лечением.

И вот, влекомый роком и профсоюзной путевкой, встал величайший чемпион всех времен и народов на платформе станции, коей имя было «Железноводск». Воздух, обещанный мудрыми начальниками, висел густой прозрачной киселей, пахнущей сосной, сероводородом и легкой безысходностью. Солнце, словно вымоченное в том же самом нарзане, светило лениво и безжизненно, отбрасывая тени такой длины, что казалось, будто сам полдень тянется, зевая, в послеобеденный сон.

Простодумов, человек привычки и строгого расчета, ощутил в груди щемящий диссонанс. Здесь не над чем было торжествовать. Даже горы стояли кругом, как заплывшие жиром, сонные богатыри, подпершие небо пузами. Курортники, бредущие к источникам с кружками, похожи были на медлительную, разномастную пешку, которую и брать-то не хочется — лень нагибаться. «Где противник? — мыслил чемпион, сжимая в кармане любимую запасную шашку-„удавку“. — Где накал? Где азарт в глазах, готовых просчитать тебя на двадцать ходов вперед?».

А вместо азарта — лишь безмятежные, слегка отечные лица, озабоченные исключительно внутренними процессами, далекими от комбинаций «кукушки» или «обратного тычка». Атмосфера была насквозь «почечная»: все здесь было настроено на фильтрацию, на медленное, неторопливое избавление от лишнего. От шлаков, от страстей, от мыслей. Город почивал, переваривая обед и собственную историю, икотами выдыхая запах вареных яиц из своих целебных недр.