Время стремительных перемен и технологических революций не обходит стороной ни одну сферу человеческой деятельности, и мир искусства — не исключение. На фоне глобальных трансформаций российский арт-рынок переживает сложный период переосмысления своих основ, форматов и самой сути. Что происходит с современной живописью в России сегодня? Кто её создаёт, кто покупает и — главное — зачем, когда на смену уникальному художественному высказыванию приходят доступные цифровые реплики и генеративный искусственный интеллект?

В эксклюзивном интервью для журнала «Искусство и Жизнь» известный эксперт и издатель Дмитрий Эдуардович Фуфаев в беседе с Владимиром Ярославовичем

Владимировым проводит честный и беспристрастный анализ текущего состояния дел. Разговор, лишённый привычного для арт-сообщества налёта показного оптимизма, касается самых болезненных точек: коммерческого застоя, размывания границ между оригиналом и репродукцией, кризиса зрительского интереса и вызовов, которые бросают художникам новые технологии.

Эта статья — не только диагностика проблем, но и попытка нащупать пути выживания и развития для современного художника в эпоху, когда искусство как высшая духовная потребность сталкивается с суровой экономической реальностью и цифровой конкуренцией.

Владимир Ярославович Владимиров:

Дмитрий Эдуардович, добрый день.

Хотел задать вам, как действительно одному из наших уникальных специалистов по рынку современного искусства, сначала общий вопрос: что вообще сейчас происходит на артрынке в России?

Я имею в виду именно современное искусство — не антикварные работы, не какие-то известные имена, а современных художников, тех, которые активно работают, пытаются своё искусство продвигать.

Вот что в этом сегменте сейчас происходит.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Вопрос очень сложный. Кстати, в следующую среду мы берём интервью у руководителей площадки «Арт-среда», где будем задавать эти вопросы. Они ответят со своей стороны.

Сложно отвечать, потому что неясно, какие критерии и сегменты мы рассматриваем. Сегментов очень много, и везде есть свои особенности.

Общего какого-то тренда не существует. Если мы берём разные площадки, то видим лишь определённые срезы. Российский сегмент арта не настолько велик, чтобы по нему можно было изучать тренды.

На рынке присутствует несколько крупных выставок, по которым, опять же, нельзя изучать тренды.

Например, «Арт-Россия» — последняя выставка была посвящена классическому направлению, академизму. Ничего нового мы там не увидели, всё по-старому. Это напоминает застой: рынок полуживой, нет движения, нет интереса, ощущение, что он никак не развивается.

Покупателей в большом количестве нет, художников много. Они какие были, такие и остались.

Как общемировой тренд — появляется очень много художников, не имеющих классического образования, пишущих работы по тем технологиям, которым их научили учителя. Ничего нового они не изобретают, делают достаточно робкие шаги.

Если говорить о действительно заметных трендах, идущих на арт-рынке — не только российском, но и международном — то стали заметны работы, написанные по мотивам искусственного интеллекта.

Если раньше художники воровали чужие изображения через интернет, то сейчас всё больше молодых авторов используют нейросети для генерации изображений, по которым потом создают картины.

На выставке «Арт-Россия» первый же стенд у входа представлял художницу, которая идёт именно по такой технологии. Я думаю, это будет становиться заметнее с каждым годом.

Это направление я вижу и в социальных сетях: в группах, связанных с продажей современного искусства, появляются работы, созданные по мотивам искусственного интеллекта.

Сейчас, по-моему, Wildberries запустил сервис, который позволяет определить, есть ли в изображении элементы ИИ. Я проверял — получаются очень забавные результаты, потому что девяносто пять процентов картинок, опубликованных как картины на продажу. Мы сделали проверку и 75% предложений оказались работами, связанными с искусственным интеллектом. Но ИИ не только является элементом, с которого копируют, но и формирует определённый стиль. Как раньше были пинапы и прочие стилевые вещи, связанные с рекламой — достаточно упрощённые, плоские, комиксовые изображения — так сейчас очень много картин, сильно напоминающих сгенерированные искусственным интеллектом.

Владимир Ярославович Владимиров:

Дмитрий, очень интересно. Вот какой вопрос.

Вы сказали, что на «Арт-России» было много художников. И тут в голову приходит мысль. Когда-то наш великий поэт Андрей Андреевич Вознесенский сказал, что наступит эпоха, когда на сто поэтов будет приходиться один читатель.

На ваш взгляд, на одного потенциального покупателя сколько сейчас приходится художников в России, желающих продать ему свои работы?

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

На ноль делить нельзя?

Владимир Ярославович Владимиров:

Да, верно, математически нельзя. Но есть мнимые числа, отрицательные.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

У меня такое впечатление, что на рынке вообще ничего не покупается, только продаётся. Но, возможно, это ощущение неправильное.

Мы разговаривали приватно с руководителями аукционных площадок. Очень сложно понять, есть ли реальные продажи вообще. Если на выставке висит красный кружок — это ни о чём не говорит. Это просто красный кружок на картине.

Я не могу сказать точно, но из тех художников, с кем мы общаемся, похоже на деление на ноль. Хотя кто-то что-то продаёт. Кто-то говорит: «Я продал такую-то картину». Но в целом по рынку делать какие-то выводы крайне сложно. По аукционным торгам собрать статистику было бы проще, но такой статистики нет.

Владимир Ярославович Владимиров:

Дмитрий, ну такая прямая жёсткая оценка. Зато она объективна, поскольку иногда видишь какие-то обзоры, которые явно подтянуты. Цифр под ними нет, но показной оптимизм присутствует.

Вот что любопытно: есть такая наука — экономическая психология. В ней рассматривается пирамида Маслоу, в основе которой лежат потребности, без которых мы обойтись не можем: дышать, пить, есть. А произведения искусства стоят на самой вершине этой пирамиды. А вершина, как известно, намного уже основания.

Как вы считаете, в нынешней экономической ситуации есть ли хоть какая-то вероятность, что искусство станет востребованным как продукт, что люди будут готовы часть своих средств тратить на искусство?

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Вот смотрите, Владимир Ярославович, какая ситуация.

Несколько лет назад, когда мы были у посла Филиппин и дарили ему каталоги художников, определённые картины, он сказал, что очень удивлён, какое интересное искусство в России. И добавил, что на Филиппинах художников нет.

Мы тогда с вами анализировали это высказывание. Вы сказали, что есть страны, где есть ремёсла, прикладное искусство, но классической живописи там нет. Страны Тихоокеанского региона вполне могут обойтись без живописи. Это забава европейцев. Они начали эти направления, и это всё продолжается.

Людям нравится рисовать. Остановить их в этом, наверное, сложно: очень востребованы курсы рисунка, акварели, живописи. Это направление людям нравится, оно развивает, есть такое понятие, как арт-терапия. Остановить людей, создающих картины, наверное, сложно, это будет продолжаться. Художников будет никак не меньше. Краски доступны, почему бы не рисовать? Такая вот забава.

А вот будут ли это покупать — большой вопрос. Чем больше я занимаюсь направлением искусства, тем сильнее выгорание. Найти что-либо интересное… Если бы я был коллекционером, мне было бы очень сложно что-то искать, потому что художников, реально представляющих интерес, очень мало.

Почему? Что мы ждём от художника? Это должно быть какое-то высказывание, рассказ, философия. Должен быть жизненный опыт, которым художник хочет поделиться с людьми через картину, своими переживаниями и высказываниями.

А художники, которые перерисовывают чужие работы, создают… кич, я это так для себя называю, хотя со мной спорят. Вот есть художницы, которые на потоке рисуют в определённом стиле. Как у нас одна девушка в девяностые годы, посмотрев фильм «Унесённые ветром», на вопрос, понравился ли он ей, ответила: «Сопли с сахаром». Вот эти «сопли с сахаром» покупают — этот кич.

За прошедший год мы нашли только одну художницу, которая реально для нас представляет интерес. В нашем последнем проекте «Фантазия» приняла участие интересная художница. Возможно, её работы многих оттолкнули, мы даже начали получать претензии от других художников, почему такой автор оказался в нашем проекте.

Но дело в том, что в отличие от многих, она пишет работы на своей боли. У неё очень непростая судьба, и её работа — это крик. Боль, крик. Её работы не вызывают эстетического наслаждения, они отталкивают. Но в отличие от большинства авторов, они очень искренние и личностные. Возможно, на них даже неприятно смотреть, но я считаю, что они ценны именно своей болью, искренностью, тем, что на полотно выплеснуты личные переживания и эмоции.

Таких работ крайне мало. Остальное — постоянно одно и то же. У всех всё одинаковое: ландыши, одуванчики. Натюрморт тоже можно по-разному писать. Вы меня в своё время познакомили с художником Олегом Тимошиным (Царство ему Небесное). Он рисовал розы, цветочные композиции, но его работы стилистически узнаваемы и интересны для коллекции.

Других авторов, которые пишут ботанику, одного от другого отличить просто невозможно. Это не интересно.

Так что эти вопросы очень сложно обсуждать. Коллекционеров на рынке тоже не прибавляется. Недавно умер крупный коллекционер — Царство ему Небесное. Вообще, очень много людей уходит в последнее время. Не знаю, мы подошли к какому-то рубежу, когда с арт-рынка уходят серьёзные имена и интересные авторы.

Владимир Ярославович Владимиров:

Дмитрий, тут вы совершенно правы. Сейчас такая демографическая ситуация, когда людей умирает больше, чем рождается. Для перспективы искусства это очень печально. Явно будет меньше покупателей. Но, кстати, и художников, очевидно, тоже будет меньше. Так что рынок найдёт какой-то новый баланс, более низкий, чем сейчас. Будем смотреть.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Но что касается того, чтобы художников стало меньше, — я сомневаюсь. Их становится всё больше. Но можно ли их всех называть художниками? Это тоже вопрос. Кого мы называем художником?

Владимир Ярославович Владимиров:

Верно. Те, кто готовы платить, кто занимается живописью для удовольствия, — это абсолютно понятно и вызывает уважение, когда люди реализуют себя в творчестве, саморазвиваются и готовы платить за то, чтобы знакомить зрителей со своим искусством, оплачивая выставки.

Когда художник оплачивает выставку, понимая, что она не будет коммерчески привлекательной, он фактически оплачивает привлечение зрителей к своему творчеству. Но всё-таки многие хотят и реализовать свои работы, иметь какую-то материальную поддержку, хотя бы как дополнительный стимул к творчеству.

В связи с тем, что сейчас сложности с продвижением в интернете (а он был в последние годы главным инструментом), мы видим, что всё работает хуже. Старые формы закрылись, какие-то соц сети закрыты, другие работают нестабильно.

Что делать художникам, которые хотят привлечь аудиторию, расширить её и, возможно, монетизировать своё творчество в нынешних реалиях?

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Интересный вопрос. Мы много задавались им, пытались найти ответы. Как в фильме «Чего хотят мужчины», «Чего хотят женщины» — так и чего хотят художники?

Мы с вами рассуждаем со своей точки зрения, думая, что художники хотят продавать свои работы. Как оказалось, не все этого хотят. Мы изучали эту тему.

Владимир Ярославович Владимиров:

Я немного не так сформулировал. Художник был бы заинтересован продать свои работы как дополнительный стимул. Безусловно, многие готовы работать без материального интереса, но возможность продать как подтверждение интереса зрителей к творчеству, конечно, есть у всех. Никто не откажется продать работу, если есть покупатели.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Сейчас я разовью эту мысль. Я понимаю, о чём вы спрашиваете.

Владимир Ярославович Владимиров:

Хотя для большинства это, наверное, не главный стимул, но дополнительный.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Подойду к этому с дальним заходом.

Как оказалось, не все художники хотят продавать свои картины. Некоторые, особенно те, кто пишет для себя, боятся продаж. Они готовы выставлять работы налево и направо, но не готовы их продавать. Кто-то не готов расставаться со своими работами.

Есть только один слой — профессиональные художники, которые заканчивали специальные учебные заведения и хотели быть художниками по профессии. Вот их эта тема волнует.

Те авторы, которые рисуют для себя, начинали не для продаж. Им просто было интересно, может быть, причислить себя к великим авторам, попробовать что-то в этом направлении. Их продажи никогда сильно не волновали.

А вот авторы, вышедшие из вузов — Академии Репина, Сурикова, — безусловно, хотят зарабатывать своей профессией.

Прежде всего, эти авторы никогда не продавали готовые картины как изделия. Потому что если бы они делали работы под заказ, то реагировали бы на тренды, изучали их. Как, например, Юрий Обуховский, который пишет те работы, которые у него покупают. То есть он ориентирован на покупателя, поэтому у него определённый стиль и тематика.

Многие профессиональные художники зарабатывают заказами. Они пишут работы как примеры того, что могут сделать, а дальше живут на заказах — например, на написании портретов.

Кстати, когда мы разговаривали с Сафроновым и пытались что-то понять, он рассказывал такую притчу. Попали они в авиакатастрофу в джунглях, их окружили туземцыканнибалы. Сафронов начал делать зарисовки, нарисовал вождя. Тому очень понравилось.

Владимир Ярославович Владимиров:

Так Сафронова съели последним, получается?

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Его не стали есть, потому что он писал в реалистической манере. Он тогда сказал: «А что было бы с нами, если бы я

был абстракционистом?» Но это шутка.

Владимир Ярославович Владимиров:

Понял. Но тут ещё повезло, что вождь был симпатичным. А если бы он был не очень симпатичным, и написать его реально — могли бы съесть первым. Как повезёт.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Это тема в другую сторону. Отдельная и интересная тема — отношения клиентов к своим портретам. Но вернёмся к нашей основной теме. -как зарабатывает художник и как он себя чувствует на рынке. Их заказы в основном — это написание портретов или других работ под заказ. Это всё остаётся.

Но если, как вы сегодня рассказывали, газета «Коммерсант» пухнет от объявлений о банкротствах, то это, безусловно, влияет и на арт-рынок. Заказчиков, которые оформляли свои коттеджи, становится меньше. Эти люди уезжают из страны.

А те, кто сейчас зарабатывает новые деньги в сложившейся ситуации, их уровень интеллектуального развития далёк от того, чтобы вкладывать средства в искусство. Они скорее унесут всё в криптовалюту или купят что-то из Икеи — это им ближе.

Какие есть опасности для художников? Опять развитие технологий. Одно из направлений заработка для многих — роспись стен. Как ни удивительно, даже был тренд в новостройках: оформлять стены не обоями, а росписью. Это было модное направление, и оно до сих пор существует.

Владимир Ярославович Владимиров:

Бани на Рублёвке. Роспись стен в банях была золотым днём для художников. Там заказывали целые панно, нужно было расписать всю баню. Это была серьёзная работа, и многие серьёзные ребята этим успешно зарабатывали.

Да, так и есть, и остаётся. Есть другие страны, например, Казахстан, где всё это продолжается. Там идёт огромная стройка, и люди тянутся к интеллектуальному. Казахстан как отдельный рынок.

Владимир Ярославович Владимиров:

Казахстану повезло, они растут и здорово растут. Можно только позавидовать нашим казахским партнёрам. Молодцы.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Закончу эту мысль. Одна из угроз для художников сейчас — Китай со своими новыми технологиями. Принтер для стен уже лет пять как рекламируется. Мы спрашивали у художников, не интересовались ли они покупкой такого устройства, которое позволяет наносить роспись на стены с помощью струйного принтера.

Владимир Ярославович Владимиров:

Такому принтеру, наверное, нужен только искусственный интеллект. Художник не нужен вообще. Любой заказчик просто сформулирует, что хочет видеть на стене.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Конечно.

Владимир Ярославович Владимиров:

Искусственный интеллект сгенерирует, а принтер разрисует стену.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Я думаю, что этот тренд мог бы позволить заработать тем, кто занялся бы им сейчас. Сам клиент вряд ли будет покупать такой принтер для себя — это дорогая вещь.

Владимир Ярославович Владимиров:

Конечно, не нужен. Но в квартиру заезжают не каждый день, и стен в квартире не так много, чтобы долго рисовать.

Да. А вот какой-то сервис, который предложил бы эту услугу, возможно, имел бы успех.

Владимир Ярославович Владимиров:

Безусловно. Кстати, скоро принтеры будут строить и стены в домах, поэтому, наверное, потом сразу их и расписывать. Тут будет одновременно: принтер строит, принтер рисует, искусственный интеллект регулирует и то, и другое. Это будущее.

Причём в Казахстане, я думаю, это будет уже завтра. У нас, наверное, попозже — послезавтра или после-послезавтра.

Владимир Ярославович Владимиров:

Я, поскольку постоянно общаюсь с галеристами, могу отметить: они уже, наверное, порядка четырёх-пяти лет как отмечают такую тенденцию.

Они всегда ориентировались на коллекционеров, покупающих подлинные работы. И раньше считалось моветоном, допустим, вешать копии. Но вот лет пять назад, может быть чуть больше или чуть меньше, проявилась тенденция, когда даже вполне обеспеченные люди, которые раньше никогда не опускались до копий, написанных художником с оригинала, стали заказывать просто плоттерные отпечатки.

Причём большие работы, отпечатанные плоттером, совершенно откровенно ставят в рамы большого размера и закрывают стены. Говорят: «Ну а какая разница? Красиво висит. Зачем платить десять тысяч долларов, когда можно заплатить двести и повесить яркое пятно на стене».

В общем-то, их стало это устраивать — в силу того, что они уже не видят в искусстве объект инвестиций, а просто способ закрыть стену.

Вот как вы эту тенденцию улавливаете в творчестве?

Тоже разговаривал со многими галеристами и слышал такое мнение, что настоящее искусство — это искусство, написанное художником руками. А жикле, плоттерные принты искусством не являются.

Но здесь, возможно, дело в том, что для галеристов… есть такая поговорка: «Орлы мух не клюют». Для галеристов может быть неинтересно заниматься дешёвыми работами с точки зрения продаж, потому что они тратят очень много энергии и денег, и им нужна окупаемость. А работать на массового покупателя за три копейки… Есть разница — продать картину за десять тысяч евро или точно такой же артобъект продать за тысячу.

Разговаривали… Мы брали интервью для нашего издания (и это интервью тоже будет опубликовано). Брали интервью у галериста из Германии и задали вопрос, занимаются ли они плоттерными работами.

Там был интересный ответ. Они тоже не хотят заниматься продажами плоттерных работ, принтов, жикле. Хотят продавать только работы, написанные автором.

Владимир Ярославович Владимиров:

Тогда тут получается, что надо работать в каком-то пространстве между оригиналом и Икеей.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Но аргумент очень зыбкий. Галеристом из Германии было сказано так: работа, написанная художником руками, стоит десять тысяч евро. А работа, созданная на плоттере с авторского оригинала, лимитированная серия, стоит тысячу евро.

Я говорю: с точки зрения коммерции выгоднее заниматься плоттерными работами. Потому что продашь десять отпечатков — и закроешь цену оригинала, который при этом сохранится и не будет продан.

Если есть устойчивый спрос на искусство, то проще продать более дешёвое искусство, чем более дорогое. Лишь бы автор был интересный.

Вот такая коммерческая выкладка галериста, с кем мы беседовали, немножко… в задумчивость ввела.

Владимир Ярославович Владимиров:

Оригинал — это качественно и очень дорого. Икея — это очень дешево и соответственно мало похоже на оригинал.

А вот в этом сегменте — есть ли там вообще какой-то объёмный рынок? Первое.

И второе — можно понять галеристов. Галеристы привыкли работать штучно с клиентами. Как правило, они всех своих крупных клиентов знают лично. Это совершенно другая глубина и форма общения. А продавать десятками плоттерные копии — это просто другое. Это не их бизнес.

Это должна быть какая-то отдельная структура, которая этим занимается — между Икеей и галереями.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

И такая структура есть. Да, действительно. Я тоже думаю, что галеристам неинтересно осваивать этот сегмент рынка, потому что их клиенты в состоянии купить оригиналы работ за большие деньги. Так зачем уговаривать его купить плоттерный отпечаток в десять раз дешевле, когда его чутьчуть поднажать, дать лишнюю чашку чая с коньяком — и клиент будет готов купить оригинал за нормальные деньги.

Владимир Ярославович Владимиров:

Мне кажется, это даже опасно — подсаживать клиента на плоттер. Потому что он может вообще потом уйти на плоттер и сказать: «А что я покупал эти дорогие оригиналы? У меня теперь они лежат — непонятно, какая их стоимость на вторичном рынке, даже если он захочет продать. И зачем вкладывать деньги? Буду покупать отпечатки».

Поэтому галеристы, наверное, и не будут рисковать, предлагая тиражные работы своим клиентам. Они просто обрушат свой рынок.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Это путь абсолютно верный. Это путь в никуда.

Сейчас я немного подтвержу свою мысль фактами. Просто скажу, что структуры, которые могут продавать эти плоттерные работы, — это не галереи.

Сейчас очень много багетных мастерских. И вот багетным мастерским выгоднее продавать именно эти жикле, чем оригиналы. Потому что для них важен массовый покупатель. Это поток. То есть это магазин, туда приходит много людей с улицы, те, кто купил квартиру и так далее.

Я разговаривал с руководителем багетной мастерской, который сказал, что они открыли магазин (именно магазин, а галерея — это не магазин) в торговом центре. Галереи редко находятся в торговых центрах, а вот багетные мастерские — да. И они специально открылись в торговом центре, расположенном рядом с точками массовой застройки. Для того чтобы люди, которые купили картину, приходили именно в багетку для оформления — либо картинки, купленной в Икее, либо там же можно купить и дешевые изображения, не икеевские, но и не написанные рукой.

Вот так что здесь свой рынок.

Так, что ещё мы хотели на эту тему?

Владимир Ярославович Владимиров:

Ну да, нет, тут я согласен. Тогда имеет смысл устраивать выставки в офисах продажи недвижимости, куда приходят клиенты за покупками.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Мы тоже такую мысль думали, но я думаю, что вряд ли. Самое идеальное — это в торговом центре, в багетной мастерской. Потому что клиент в офисе, пришедший за покупками, выбирает квартиру, а не интерьер к ней. А всякие дизайнеры… дизайнеры могут это всё осваивать.

Владимир Ярославович Владимиров:

Верно, верно, согласен. У него другие мысли.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

И вот следующий этап — те, кто красят стены, маляры, те, кто делает ремонт. Они могут всё это дело под ключ, в том числе.

Владимир Ярославович Владимиров:

Кстати, в мебельных магазинах, как вариант. Люди, покупая мебель, уже имеют квартиру и озаботились интерьером. Там как раз могут вместе с диваном и пуфиком купить какую-то недорогую работу.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

В мебельном центре «Гранд», где мы проводили два года назад выставку, такие точки продаж есть.

Владимир Ярославович Владимиров:

Да, наверное, это действительно так.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

И для таких точек продаж, конечно, преимущество — это плоттерные работы, а не оригиналы. По той причине, что если оригинал купят, то второй оригинал уже быстро на стену торгового центра не повесишь для продаж. Им нужен поток, чтобы люди постоянно покупали. А для этого лучше всего тиражные работы. Одну работу купили — тут же выставили следующую. То есть есть каталог, где эти работы представлены.

С оригиналами такое сложно делать — и каталоги делать, потому что работу купили, что с каталогом происходит? Вычеркивать. Лучшие работы будут покупать чаще… Но это отдельный бизнес. А мы-то про искусство, а не про вторичные элементы или магазины.

Владимир Ярославович Владимиров:

Совершенно с вами согласен.

Сегодня мы, наверное, к сожалению, говорили много о грустном для художников. Но у нас впереди Новый год, хочется что-то веселое пожелать, пообещать, может быть.

Вот что вы всё-таки можете сказать художникам, чтобы както прибавить им оптимизма, подбодрить?

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Я думаю, что подбодрить художников — это пригласить их в наши проекты. Они очень бодрые и позволяют художникам решить множество задач, которые реально перед ними стоят.

Это участие в печатных выпусках нашего журнала «Искусство и жизнь», в различных проектах: «Диалоги об искусстве», книжные проекты.

Потому что опять же, в наше грустное время, когда рушатся коммуникации, книги заново начинают быть тем объектом — по разным причинам: для сохранения наследия, для массового продвижения. Книги, которые мы издаём, попадают на площадку «Яндекс. Книги» и участвуют в поисковой выдаче с помощью искусственного интеллекта.

Сейчас все браузеры и поисковые машины используют искусственный интеллект и опираются на достоверную информацию. А книга является как раз тем самым достоверным объектом для искусственного интеллекта.

И опять же, для продвижения своего творчества, на мой взгляд, рентабельнее и выгоднее делать проекты, которые делает «VerbArt Global Review»: книжные проекты, журнальные проекты и видео-выставки, которые распространяются по всему свету через YouTube, через массовые email-рассылки, которыми мы занимаемся. А вкладывать время в офлайн-выставки не принесёт коммерческого успеха.

Другой вопрос, что офлайн-выставки дают возможность коммуникации — пообщаться с посетителем, с другими художниками. Но, как мы видели не раз, на выставках художники в лучшем случае присутствуют на вернисаже, на открытии. Это в лучшем случае. А потом стенды пустые.

В этом плане очень показательная выставка «Уникальная Россия». Когда на второй день ты туда приходишь — стенд есть, а на нём никого нет. То есть художники не используют возможность встречи с покупателем…

Владимир Ярославович Владимиров:

Да, в этом уникальность этой выставки, действительно.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Это «Уникальная Россия» — и полное отражение названия этой выставки. Она уникальная во всём.

Владимир Ярославович Владимиров:

Дмитрий, я, не будучи живописцем, но будучи фотохудожником, действительно хочу сказать, что ваши проекты — это подарок для художников, для людей творчества. Причём не только новогодний, а подарок, который можно получить каждый день.

Потому что действительно, благодаря вашим проектам, которые просто высочайшего и графического, и творческого уровня, можно стать известным, донести своё творчество гораздо быстрее, чем через выставки, и неограниченно широкому кругу зрителей — в отличие от реальной выставки, которая привязана к месту, к городу. Люди ленивые, куда-то ехать не все хотят. А ознакомиться в интернете с помощью ваших средств или получить печатное издание великолепного, кстати, полиграфического качества — это действительно гораздо проще, легче, быстрее.

Поэтому, Дим, действительно, спасибо огромное за тот подарок, который вы делаете всем нам — и живописцам, художникам, фотохудожникам, коллекционерам, поддерживая живопись, поддерживая творчество. Это так.

Спасибо.

Дмитрий Эдуардович Фуфаев:

Спасибо за тёплые слова. Да, и всех с наступающим Новым годом.

Заключение

Диалог о современном искусстве, особенно в условиях стремительно меняющейся реальности, редко бывает лёгким. Беседа с Дмитрием Фуфаевым — это честный, местами жёсткий, но необходимый разговор, который снимает с артрынка налёт иллюзий и показывает его таким, каков он есть: фрагментированным, испытывающим давление технологий и экономической неопределённости. Главный парадокс, который обнажает этот анализ, заключается в растущем разрыве между количеством создаваемых произведений и возможностью их осмысленного диалога со зрителем и покупателем.

Однако в этой честной диагностике кроется и потенциал. Кризис привычных моделей — галерейных продаж, офлайнвыставок, ориентации на узкий круг коллекционеров — заставляет искать новые пути. Будущее, как показывает разговор, принадлежит не консервации старого, а гибридным форматам, где подлинность художественного жеста не отрицает цифровых инструментов его распространения. Книжные и мультимедийные проекты, стратегическое использование интернет-пространства и алгоритмов для продвижения, фокус на глубине и искренности высказывания, а не на тиражировании декоративных клише — вот те ориентиры, которые могут стать маяками для художников.

В конечном счёте, итогом беседы становится важная мысль: искусство как сугубо коммерческий продукт, возможно, и переживает не лучшие времена, но искусство как фундаментальная человеческая потребность в самовыражении, рефлексии и коммуникации — живо. Задача современного художника и институций, которые его поддерживают, — не просто продавать картины, а заново выстраивать мосты понимания, находить новый язык и новые пространства для диалога. И в этом непростом, но захватывающем поиске и заключается главный вызов и главная надежда сегодняшнего дня.

ИСКУССТВО БЫТЬ СОБОЙ: МЕЖДУ РОССИЕЙ И ГЕРМАНИЕЙ,

ДИЗАЙНОМ И АРТОМ

Введение

В мире, где границы между культурами и дисциплинами становятся всё более проницаемыми, фигура современного творца-синтезатора приобретает особую ценность. Это не только художник в башне из слоновой кости, но и практик, умеющий соединять эстетику с функцией, личное высказывание — с запросом рынка, глубокую традицию — с духом нового места.

Именно таким профессионалом предстает в нашем интервью Александра Панькова — архитектор, дизайнер интерьеров и галерист, чья жизнь и карьера сложились между Сибирью, Санкт-Петербургом и Берлином. Её уникальный опыт позволяет взглянуть на арт-рынок и индустрию дизайна изнутри, с точки зрения человека, который не просто наблюдает за процессами, но активно формирует их, создавая мосты между искусством и повседневной жизнью.

В этой беседе мы не только проследим профессиональный путь Александры, но и погрузимся в острые темы, определяющие лицо современной культуры. Как мультикультурная среда Берлина влияет на искусство? В чём разница между «интерьерной» живописью и искусством для коллекционеров? Может ли художник в цифровую эпоху быть просто художником? Что важнее для покупателя — уникальность рукотворного произведения или имя автора на тиражном принте? И как глобальные тренды — от экологии до искусственного интеллекта — меняют язык дизайна и архитектуры?

Это разговор о том, как личная история переплетается с профессиональной, как преодолеваются культурные барьеры и как в хаосе современного мира рождается новая, гибридная красота. Интервью с Александрой Паньковой — это взгляд на искусство и жизнь как на единое, непрерывное пространство для творчества.

Дмитрий Фуфаев:

Добрый день, дорогие друзья. С вами я, Дмитрий Фуфаев, главный редактор издания «Искусство и жизнь». Сегодня наша встреча с Александрой Паньковой, которая сейчас находится в Германии, правильно?

Александра Панькова:

Да, все верно.

Дмитрий Фуфаев:

И которая, как я слышал, устала от немецкой речи и хочет поговорить по-русски. Здравствуйте, Александра. Давайте начнем с представления. Расскажите, пожалуйста, о себе: кем вы работаете, где находитесь и каков спектр ваших интересов.

Александра Панькова:

Я нахожусь в Берлине, в своей студии-галерее. Я дизайнер интерьеров и архитектор. Уже десять лет я живу в Берлине, но у меня есть проекты не только по всему миру, но также в Москве и Петербурге. Мы строим и проектируем, очень плотно работаем с художниками. У нас есть традиция каждый год ездить в творческие арт-лагеря, поэтому я много общаюсь с художниками и галеристами. Мы открыли в студии новое направление — художественную галерею и всё, что с ней связано.

Дмитрий Фуфаев:

Расскажите о своем профессиональном пути. Как вы пришли в это направление? Какое образование и где вы получали квалификацию?

Александра Панькова:

Я из сибирской деревни возле Байкала. Училась в Иркутске на архитектора. Закончив университет, переехала в Санкт-Петербург. Десять лет работала там как фрилансер, затем открыла свою студию дизайна. Потом тот же путь повторила уже в Берлине.

Дмитрий Фуфаев:

Как сложилось, что вы оказались в Берлине?

Александра Панькова:

По семейным обстоятельствам: приехала за мужем.

Дмитрий Фуфаев:

А знание языка? Откуда вы получили опыт для общения на немецком? Если у вас галерея в Берлине, то, наверное, ваши партнеры и покупатели в основном немецкоговорящие?

Александра Панькова:

Сейчас да, я достаточно активно интегрирована в немецкую среду. Первые шесть лет я учила язык — приехала с нулевым знанием. Я вообще не собиралась в Германию, просто так получилось. Мне пришлось начинать всё с нуля: язык, интеграцию, поиск клиентов и друзей. В целом у меня сейчас двойной мир: половина жизни идет на русском, половина — на немецком.

Дмитрий Фуфаев:

Немецкую аудиторию вы начинали с

нуля?

Александра Панькова:

Да, абсолютно с нуля. Начинали через соцсети, рекламу, партнеров. Постепенно, шаг за шагом, мы пришли к тому, что теперь работаем на немецком рынке.

Дмитрий Фуфаев:

А рекламу вы на какое направление деятельности направляли?

Александра Панькова:

Сейчас у меня четыре направления. Я начинала как дизайнер интерьеров, потом добавилась архитектура. Также у нас есть направление флиппинга — инвестиционный дизайн. Есть комьюнити для дизайнеров и архитекторов и собственная система комплектации — онлайн-магазин.

Дмитрий Фуфаев:

Кто является вашим ключевым клиентом? Это дизайнеры, конечные покупатели или что-то другое?

Александра Панькова:

Два основных сегмента. Мы работаем с профессионалами: дизайнерами, архитекторами, коллегами, которым помогаем реализовывать их проекты. И есть моя студия, работающая с конечными клиентами, оказывая услуги дизайна и строительства. Там тоже два вида клиентов: B2B-сегмент — мы работаем с предпринимателями над общественными пространствами, ресторанами, отелями, бюро; и B2C-сегмент — когда мы делаем частные дома и квартиры тем же предпринимателям.

Дмитрий Фуфаев:

Большая конкуренция. Как вам тяжело или легко работать на рынке? Вы уже сформировали пул постоянных клиентов, которые дают основной доход?

Александра Панькова:

Сложно сказать. У меня действительно есть постоянные клиенты. Я «серийный» дизайнер: с некоторыми клиентами мы строим уже пятый, шестой, седьмой проект подряд. Конечно, есть те, кто со мной давно, но приходят и новые. Не скажу, что мне сложно. Клиенты все разные, с разными запросами — это интересно, потому что я не делаю одно и то же. С другой стороны, сложность в том, что сильно отличается запрос, менталитет и подход к работе между русскоязычными и немецкоязычными клиентами.

Дмитрий Фуфаев:

У вас сформирована команда? С кем вы работаете? Или это семейный бизнес?

Александра Панькова:

Нет, в одиночку такое не потянуть. У меня по каждому направлению бизнеса есть команда: архитектурное проектирование, строительство, маркетинг и онлайн-продажи. Есть руководители-партнеры по каждому направлению. Мне уже не нужно всё делать самой.

Дмитрий Фуфаев:

Эти команды на аутсорсе или в рамках вашей компании?

Александра Панькова:

И так, и так. Есть сотрудники внутри компании в Берлине, которые приходят в студию. А есть задачи, которые мы отдаем на аутсорс и работаем удаленно.

Дмитрий Фуфаев:

Если говорить о сотрудниках внутри компании, как сложно найти специалистов? Как они приживаются? Есть ли проблема с кадрами?

Александра Панькова:

Последние три года проблемы с кадрами нет. Очень много людей приехало, теперь огромный выбор. До этого была проблема, сейчас наоборот — слишком много людей хотят с нами работать.

Мы и сами подросли, и очень много классных специалистов. Людям остро нужна работа. Часть компании работает на русском, часть — на немецком. Конечно, лучше, чтобы человек знал оба языка, но есть и подразделение, где сотрудники только начинают учить язык. Мы берем таких, потому что если человек перспективный, то язык — дело наживное, а нам нужны хорошие, твердые специалисты.

Дмитрий Фуфаев:

Какое образование у ваших сотрудников?

Александра Панькова:

Разное, конечно. Если говорить про творческую составляющую, то у нас есть архитекторы с высшим образованием, а есть люди, которые получили дизайн как вторую профессию на базе первого, например, экономического или юридического, и потом переквалифицировались. Мы смотрим скорее на навыки, на то, что человек умеет, любит и готов делать. У меня нет критерия брать только с высшим образованием. Мне главное — какой человек и насколько он мотивирован.

Дмитрий Фуфаев:

Прекрасно. Вы еще говорили, что у вас картинная галерея. Так ли это?

Александра Панькова:

Да. Мы к этому пришли, поскольку очень много людей приехало. У меня уже многолетний опыт работы с художниками и галеристами, в приватной жизни много друзей из этой сферы. Мы активно посещаем арт-выставки и мероприятия. В нашу студию постоянно приходят художники, у нас есть место, возможность, у нас происходят творческие вечера. Постепенно мы пришли к тому, что знакомим людей с искусством, предлагаем его. Естественно, в каждый интерьер мы интегрируем искусство. У меня, пожалуй, нет ни одной квартиры, дома или общественного помещения, где бы я не предлагала тот или иной вид искусства. Это всегда было связано с моей основной деятельностью, поэтому у меня большой круг художников, из которых я могу выбирать и которых могу советовать клиентам.

Дмитрий Фуфаев:

Александра, расскажите, пожалуйста, о направлениях живописи, которые представлены в вашей галерее. Может быть, два слова о топовых художниках, с которыми вы работаете, которых рекомендуете клиентам.

Александра Панькова:

Давайте начнем со стилей.

Дмитрий Фуфаев:

Какие стили, направления? Что это за художественные произведения и каков ценовой диапазон?

Александра Панькова:

Чаще всего у нас покупают два стилистических направления. Первое — это, естественно, абстрактная живопись, потому что интерьерная живопись достаточно специфична. Многое из того, что висит в музеях, в современные интерьеры не очень хорошо подходит. Абстрактная живопись достаточно хорошо интегрируется. Там всё зависит от того, насколько произведение нравится человеку, подходит под стилистику. Здесь скорее дизайнер говорит: «Давай возьмем вот это произведение, оно подходит».

Второе — это уже непосредственно работа художника, которая что-то выражает. Там может быть много стилей. Здесь мы говорим про клиентов, которые выбирают искусство как коллекционеры, которые в нем разбираются. Им нужна картина не просто как часть интерьера, а как полноценный арт-объект, который вызывает эмоции, дает смысл пространству. Здесь мы работаем с абсолютно разными стилями, идем скорее от запроса клиента, чем от интерьера. То есть у нас две позиции.

Дмитрий Фуфаев:

А вы сами коллекционируете?

Александра Панькова:

У меня есть маленькая коллекция. Большинство картин мне подарили. Поскольку художники по мере того, как становятся более знаменитыми и успешными, их картины растут в цене. У меня есть определенные полотна, которые с момента создания до сегодняшнего дня очень сильно подорожали, что меня радует.

Дмитрий Фуфаев:

Замечательно. Думаю, вы проиллюстрируете статью фотографиями и что-нибудь прокомментируете, если это возможно. Александра, вот что такое «художник становится известным и знаменитым»? Поясните.

Александра Панькова:

У каждого художника, по крайней мере, с которыми я общаюсь, есть мечта, чтобы его искусство было замечено, признано и любимо. У каждого творца есть тяга к признанию. И у меня она тоже есть, как и у всех дизайнеров. Творческие личности хотят предъявить эту часть себя миру. Сейчас очень много возможностей для этого: соцсети, выставки, галереи. Если художник имеет что сказать, развивается, растет, переосмысляет социально значимые события (как Бэнкси, который поднялся на социальном контексте), то мы видим, как он растет, его имя становится известнее, картины дорожают. Вот это я имела в виду.

Дмитрий Фуфаев:

Очень интересная, сложная тема. Мы этим направлением занимаемся очень давно. Понятие «известный художник» поразному понимается в разных сообществах. На арт-рынке и на локальных рынках понятие «известный» или «популярный» очень

сложное. То, что известно в одном городе, может быть совершенно неизвестно в другой стране. В вашем понимании, как измеряется известность художника? Как измеряется рост популярности? Вы об этом задумывались? Есть ли конкретные ответы?

Александра Панькова:

Из моих наблюдений здесь есть два пути. Первый — популяризация автора в широком социальном смысле как креатора, развитие через соцсети, YouTube-канал. Это больше известно в массовых кругах. Второй путь — когда ты известен в узких кругах, именно среди галеристов, художников, в этом закрытом мире искусства. Тебя приглашают, твои картины вешают в знаменитых галереях — это другой уровень.

Сложный вопрос, по какому пути лучше идти художнику. Потому что в этом узком кругу галеристов существует очень токсичная атмосфера. Людей, которые стараются заявить о себе миру через социальные сети, часто хейтят за то, что они делают такое «популистское» искусство. В кругу галеристов и художников ценят некую «избранность», небожительство, отделенное от обывательства. Это из того, что я наблюдаю.

Дмитрий Фуфаев:

То есть есть несколько кругов: круг социальных сетей — это относительно молодые авторы (может быть, молодые по мировоззрению). И другой круг — консервативный, который отрицает наличие социальных сетей, считая, что только выставки и личное общение, а всё остальное — ерунда. Третий слой мы не рассмотрели, насколько он вам известен и важен — это аукционные торги. Я не говорю о крупнейших аукционных домах, как Christie’s или Sotheby’s, есть и мелкие. Когда мы занимались международным артом, мы сверяли известность художников через международный сайт Artprice.com. Какую роль аукционные торги играют в вашем кругу?

Александра Панькова:

Возможно, я об этом не упомянула, потому что для меня это не супер релевантная история. Я, как дизайнер, всё-таки ближе к кругу популистских молодых художников, хотя у меня есть небольшой доступ и в галерейный круг. А вот если говорить про торги, то, как правило, это остается за кадром моей деятельности, потому что в контексте интерьерной живописи это не имеет большого значения.

Дмитрий Фуфаев:

Немножко сейчас уделим время арту, а потом поговорим о дизайне и архитектуре, потому что это связанные вопросы. Арт существует не в вакууме, он создается для… если не для коллекционирования, то для вписывания в интерьер. Это зависит от архитектуры и так далее. Расскажите об арт-мире, например, Берлина.

Александра Панькова:

Берлин — очень сложный, творческий, специфический, своеобразный город. Здесь очень много протестного арта и арта с

социальным высказыванием. Поскольку Берлин мультикультурный, здесь очень много приезжих отовсюду. Это, наверное, самый мультикультурный город во всей Германии. Если говорить про мир арта, здесь можно найти абсолютно всё: от престижных, именитых, люксовых аукционов и «понтовых» выставок до уличных встреч, стилей молодых, пробующих себя людей. Это огромное многообразие. На любой вкус и цвет можно найти свою «стаю».

Дмитрий Фуфаев:

Это интересно. А вы посещали российские крупные выставки или следили за ними? Например, относительно новое выставочное пространство «Арт-Раша» или «Cosmoscow». Знакомы вам эти площадки?

Александра Панькова:

К сожалению, мой путь в искусстве начался не так давно, меньше десяти лет назад, когда я уже жила в Берлине. До этого момента я не соприкасалась с миром искусства глубоко, скорее отдавала это на откуп клиентам. Если у них было искусство, мы его интегрировали, но я особо не углублялась. Когда я переехала и начала посещать выставки, галереи, ездить на Арт-Базель и другие мероприятия, тогда у меня появился интерес, насмотренность, общение. Я не скажу, что я супер профессионал. Я скорее человек, который работает с людьми искусства. Я не художник сама по себе, но очень ценю и уважаю их труд, их умение мыслить за рамками и выражать это в реальности.

Дмитрий Фуфаев:

Вот интересно, что вы находитесь в Германии. Если брать ретроспективу развития искусства двадцатого века, то фашистская Германия и СССР шли абсолютно одинаковым путем: только одно направление искусства существовало — реализм. В Советском Союзе он назывался социалистический реализм, а в фашистской Германии альтернативные реализму произведения признавали дегенеративным искусством. Потом в пятидесятые годы, когда Берлин разделился, появился новый игрок на арт-рынке — США со своей задачей популяризации американского образа жизни. Были выделены большие суммы на мягкую силу, на популяризацию американского искусства, для продвижения было выбрано направление абстрактного экспрессионизма — Марк Ротко, другие авторы. И это всё финансировалось ЦРУ. Как сейчас? Что победило? Насколько реалистическая школа осталась в Берлине или она вытеснена?

Александра Панькова:

Я могу сказать, что реализма сейчас достаточно мало. Есть небольшой всплеск среди молодых художников, но он скорее идет через переосмысление того, что происходит сейчас. В основном, конечно, доминирует та самая «американская пропаганда», она глубоко вошла в круг обывателей, которые интересуются и покупают искусство. Соответственно, её часто можно видеть в интерьерах и коллекциях.

Но больше всего меня радует то, что молодое поколение — альфы, иксы — они совсем другие. Они нормально работают с ИИ, внедряют в свои произведения элементы искусственного интеллекта, создают сотворчество. Они берут вдохновение отовсюду и смешивают всё в невообразимых пропорциях. Сейчас нет какого-то одного стиля, который довлеет. Скорее, мы переживаем перемену эпох. Мы получаем новое поколение, абсолютно свободное от догм, пропаганды, повесточек. Они делают совершенно уму непостижимые вещи. Это игра с формами, материалами, компиляция стилей — это просто что-то новое. Сейчас этого нового становится всё больше.

Дмитрий Фуфаев:

Да, действительно, сейчас такой огромный тренд. И вот у меня вопрос. Искусственный интеллект — тема компьютерная, он существует в этой среде. Чтобы вывести изображение, есть два пути. На последней выставке в Москве, на «Арт-Раше», на первом же стенде я увидел работу и заподозрил, что основа — ИИ. Я спросил художницу напрямую, и она подтвердила: работа сгенерирована искусственным интеллектом, но выполнена в технике холст, масло. Вот такой вопрос: техника художественного произведения оказывает влияние на покупателя? Зачем перерисовывать маслом то, что сгенерировано ИИ, когда можно вывести на холст с помощью плоттера, получить качественный принт и потом его дорабатывать? Насколько клиентам важно, что работа сделана с помощью современных технологий, или она должна быть вручную написана акрилом, маслом? Ваше видение.

Александра Панькова:

Если говорить про моих клиентов и клиентов коллег, с которыми мы работаем, то я вижу, что техника очень важна. Люди лучше реагируют на живые материалы. Сейчас очень много работ сделано со скульптурной массой, глиной, интересными инновационными материалами. Есть работы на коже, с элементами 3D-печати. Люди хорошо на это реагируют, они видят в этом что-то более живое, трогающее чувства, чем просто печать. Спрос на просто напечатанные работы сильно меньше, и они оцениваются дешевле, чем если ту же идею переработать с помощью ручных материалов.

Когда мы видим работу художника, мы лучше воспринимаем её, когда видим текстуру, фактуру, когда взаимодействуем с картиной на физических ощущениях. Это прямо супер важно. Особенно сейчас, когда у всех информационная перегрузка и сенсорная депривация из-за экранов. Мы пытаемся добрать этих эмоций и через искусство в том числе.

Дмитрий Фуфаев:

Вы ценовые показатели затронули. Вообще, сколько стоит искусство разных сегментов? Какие ценовые диапазоны? Как-то по сегментам разбить, что сколько стоит.

Александра Панькова:

Понятно, что искусство — это всегда стоимость, стремящаяся к бесконечности. Вспомним недавний скандал с NFT: один файл продали за 69 миллионов долларов, а через два года он стоил порядка восьмидесяти. Такой колоссальный разброс.

У нас в целом люди не готовы инвестировать очень много. Берлин, как говорится, сексуальный, но бедный, и до сих пор таким остается. Здесь нет заоблачных цен в миллионы долларов. Средний диапазон за произведение — несколько тысяч евро. Если мы говорим про печать — это в пределах одной-двух тысяч евро. Если мы говорим про произведение, которое нарисовал художник, «живое», оно может стоить пять, десять, пятнадцать, двадцать тысяч.

Дмитрий Фуфаев:

Это примерно к какому размеру привязываемся?

Александра Панькова:

Интерьерная живопись — это минимум семьдесят сантиметров на метр. В интерьере очень редко используются миниатюры, они скорее идут в коллекцию. В современных интерьерах, как правило, мы берем один арт-объект и делаем его центром композиции.

Дмитрий Фуфаев:

Если вы говорите, что принт (печать на холсте) стоит порядка тысячи евро, а живое произведение такого же размера — пять тысяч евро, это корректный диапазон? Но принт можно сделать в десяти экземплярах, с точки зрения коммерции выгоднее работать с принтами, получается.

Александра Панькова:

Здесь вот что еще важно. Люди готовы платить за уникальность. Если мы говорим про печатную, тиражируемую коллекцию, даже если там десять экземпляров, пронумерованных и подписанных, это всё равно не уникальность. Многие гордятся тем, что картина этого автора есть только у них. Если людям важно собирать коллекцию, чувствовать отклик с произведением, обладать чем-то ценным, вряд ли они будут покупать то, что растиражировано.

Вопрос в том, зачем мы покупаем произведение искусства? Если просто потому, что нравится и подходит в интерьер, тогда можно купить и распечатку на холсте. Если разонравится — передарить или купить что-то новое. А если мы говорим про более глубокую эмоциональную связь, тогда эксклюзивность — это то, за что люди готовы платить больше.

Дмитрий Фуфаев:

Но люди готовы платить и за третий фактор — за имя. Когда мы листали каталоги французского аукционного дома Drouot, там был Бэнкси, его принты стоили очень дорого — порядка шести тысяч евро, по-моему, даже на бумаге. Всегда существовала тиражная графика: шелкография, литография. Вопрос в том, что это за картина и какого автора.

Приведу пример. В России есть художник Бато Джугаржапов. Он достаточно дорогой и популярный. Когда мы разговаривали с одной галеристкой о тиражной живописи, она плохо к этому относилась, считала, что не имеет цены. Пока её сосед из престижного района не сказал, что он очень богатый, у него много комнат, но он не настолько богат, чтобы разместить во всех интерьерах оригиналы этого художника. И он заказал у художника принты с подписью, которые тоже стоили довольно дорого. То есть люди, если говорить о коллекционности, всё упирается в цену. Если принт создал известный, любимый и дорогой автор, и стоит выбор: платить миллионы за оригинал или тысячи за подписанный принт — для людей, умеющих считать деньги, это авторское произведение, подписанное живой подписью.

Александра Панькова:

Да, такое имеет место быть. Я со своей стороны вижу в этом некий компромисс. Это так же, как в интерьере мы хотим мрамор или оникс, но не можем себе позволить, и тогда покупаем материал, имитирующий камень. Или ламинат под дерево, но не паркет. Нельзя отрицать этого как явление. Надо просто понять, что у каждого человека к этому свое отношение.

Мы возвращаемся к расслоению общества на снобов, которые говорят: «Фу, это ноу-гоу», и людей, которые говорят: «Зачем переплачивать, если я могу иметь то же впечатление? Я все равно заплачу художнику». Здесь еще этическая сторона вопроса. Я скорее на стороне того, что мы получаем сопричастность к художнику и остаемся в рамках своих возможностей. Это нормальный, здравый, разумный компромисс.

Вопрос в том, что человек хочет получить, покупая произведение искусства: сказать «посмотрите, какой я крутой, у меня есть этот автор» или сказать «я люблю этого автора, он мне нравится, я не могу себе позволить оригинал, но могу позволить себе такое ощущение дома». Это очень личный вопрос. Отношения с искусством — очень личные, и к ним приходят через определенный жизненный или эмоциональный путь. Либо ты просто вешаешь любую репродукцию.

Дмитрий Фуфаев:

Согласен полностью. Александра, еще такой момент: вы упомянули, что Берлин многонациональный, многокультурный город. Как это повлияло на развитие арта? Кто что привнес в этот котел?

Александра Панькова:

Во-первых, очень много различных техник и культурных смыслов. Очень много социальных взаимосвязей. Я была на выставке молодых художников и заметила, что многие пишут на острые злободневные темы: войны, дискриминация тех или иных слоев населения, культурные отличия. Здесь пытаются понять, нащупать новые границы нормы. Либо у нас мальчик-девочка, либо сорок девять разных гендеров. Люди пытаются через искусство понять свою причастность, свое место в этом мире. Среди

мультикультурных слоев мы часто чувствуем себя растерянными, и через искусство пытаемся выразить эмоции.

Очень интересно, когда разные художники из разных культур пытаются осмыслить одну и ту же тему, и как она у них по-разному звучит. Я могу приложить фотографии с этой выставки, чтобы был понятен контекст. Очень сложно описывать искусство словами.

Дмитрий Фуфаев:

Согласен. Александра, вот какой вопрос для Берлина: художник — это профессия или хобби? То есть есть ли возможности для этого направления деятельности, чтобы оно было профессиональным, чтобы не нужно было подрабатывать, а заниматься живописью как основной работой?

Александра Панькова:

Да, конечно. Но для этого нужно очень хорошо постараться. Как правило, это профессия в современном мире либо у людей, которые уже накопили себе имя и их картины часто и много продаются через галереи и аукционы, либо у тех, кто продает через социальный капитал, через соцсети, где у них есть подписчики-покупатели. Если есть эти каналы, тогда можно быть художником и никем больше.

Но из того, что я знаю, быть художником — это очень дорогое хобби, если говорить о материалах, поисках, возможности выражать чувства. Если говорить про Европу, то у нас очень большой тренд на экологию, сохранение материалов и их воздействие на окружающую среду.

Дмитрий Фуфаев:

Да, это очень дорогое хобби. Александра, давайте в заключении поговорим про другое направление

вашей деятельности — архитектуру и дизайн. Что вы могли бы рассказать о трендах, новациях, новых направлениях в этом виде деятельности вокруг вас?

Александра Панькова:

Это всё, что связано с энергосбережением, энергопотреблением, вредными выбросами, утилизацией. Мы стараемся сделать так, чтобы сохранить нашу планету чуть подольше. Благодаря этому идет волна на старые вещи, которые получают вторую жизнь. Очень популярны блошиные рынки, повторное использование, вещи с долгим сроком жизни. Уходит эпоха быстрого: «больше, быстрее, поменяю, выброшу, куплю новое». Сейчас больше тренд на осмысленное, осознанное потребление.

И тренд отсюда идет на нормализацию старения вещей. Если раньше царапина была «ноу-гоу», срочно меняем, то сейчас нормально, когда вещь обладает следами времени. Это очень важный фактор принятия несовершенств. Так же как идет тренд на принятие несовершенств себя: морщины, особенности фигуры, веса. Мы все разные, принимаем себя такими, какие есть, и начинаем принимать вещи вокруг тоже такими, какие они есть. Тренд на глянцевое, супер новое, супер модное постепенно сходит на нет.

Дмитрий Фуфаев:

Ну, может быть, экономическая ситуация тоже на это влияет.

Александра Панькова:

В том числе, естественно. В целом уходит фокус внимания. Во время пандемии был большой всплеск на интерьеры, на то, как мы себя ощущаем в них. Сейчас фокус переместился. Люди больше инвестируют в путешествия, в эмоции, в то же искусство, чем, допустим, в стены. Это тренд того, что люди не живут долго в одном доме, часто переезжают. И то, что можно взять с собой, те же картины, скорее станет предметом инвестирования, чем супердорогая плитка или отделки.

Дмитрий Фуфаев:

Вот сейчас наступает новый год, новая эпоха. Ваше видение как дизайнера интерьеров, архитектора: какой будет модный цвет? Понятно, что гамма разнообразна, но какой, на ваш взгляд, будет доминирующий цвет 2026 года?

Александра Панькова:

Вы знаете, Pantone уже выпустил цвет, который они анонсируют каждый год. И он никогда не совпадает с тем, что происходит в реальности. Насколько я слежу за этим трендом, не было ни одного года, когда объявленный цвет действительно был доминирующим.

Из того, что я вижу, люди подустали от бежевого, серого, скучноватого. Возвращается желание более радостных, живых цветов и сочетаний. Мне кажется, будет тренд на многоцветие: два, три, четыре оттенка в интерьере, не ярких, не кричащих, но всё-таки от монотонности люди потихоньку устали и хотят добавить чуть жизни.

Дмитрий Фуфаев:

Спасибо. И последний вопрос. Вы как представитель уже двух культур, что это дает вам в бизнесе? Помогает, мешает? Остались ли связи с Россией? Усиливает это ваш бизнес или всё по-разному?

Александра Панькова:

Мне, конечно, жаль, что нельзя, как раньше, прилететь прямым рейсом, спокойно привозить и использовать то, что я использую здесь. Несмотря на то что у меня там есть проекты, друзья, недвижимость, много всего, что связывает меня с Россией, к сожалению, вести бизнес супер сложно, практически невозможно. Связи, мне кажется, процентов на семьдесят были разорваны. Это очень большая потеря для меня лично и для моего окружения. Мы ждем, когда это закончится, если честно.

Дмитрий Фуфаев:

То есть вы думаете, что связи начнут восстанавливаться после того, как всё это закончится?

Александра Панькова:

Мы бы очень хотели этого. Потому что, несмотря ни на что, нельзя открещиваться от Родины. Что бы ни происходило, всё равно есть люди, земля, что-то, что больше нас, и это останется.

Дмитрий Фуфаев:

Александра, большое спасибо за интересное интервью, за первое знакомство. Думаю, мы в дальнейшем продолжим наши беседы. Было очень интересно. Желаем вам в новом году успехов, процветания всем вашим направлениям и получения от всего этого большое эмоциональное удовольствие.

Александра Панькова:

Благодарю вас. Мне было очень интересно пообщаться, я действительно получила много удовольствия от нашей беседы. Благодарю.

Заключение

Беседа с Александрой Паньковой становится не просто диалогом о профессии, но и яркой иллюстрацией того, как сегодня может выглядеть путь современного творца — человека на стыке культур, дисциплин и смыслов. Её история — это история преодоления границ: географических, языковых, профессиональных. От сибирской деревни до Берлина, от архитектуры к галерейному делу, от работы с частным интерьером до осмысления глобальных арт-трендов.

Это интервью позволило нам заглянуть в лабораторию, где создаётся не просто дизайн или подбираются картины, а формируется среда обитания современного человека — эмоциональная, осмысленная, живая. Мы увидели, как меняется запрос аудитории: от престижа и глянца — к подлинности, тактильности, уникальности и осознанному потреблению. Как искусство перестаёт быть просто декором и всё чаще становится способом диалога с миром, частью личной истории и коллективной памяти.

Важным выводом становится и мысль о том, что в современном мире жёсткие иерархии между «высоким» и «прикладным», «уникальным» и «тиражным», «местным» и «глобальным» постепенно размываются. На смену им приходит сложная, многослойная экосистема, в которой есть место и акриловой живописи, и цифровому арту, и галерейному снобизму, и демократичности социальных сетей. Успех в такой системе зависит не от следования догмам, а от гибкости, искренности и умения чувствовать пульс времени.

В финале разговора звучит и личная, глубоко выстраданная нота — ностальгия по разорванным связям и надежда на их восстановление. Это напоминание о том, что за любым профессиональным дискурсом, за трендами и рынками стоят живые люди, их корни, память и желание диалога.

Таким образом, портрет Александры Паньковой — это во многом портрет нового поколения творческих профессионалов: мобильных, открытых, практичных, но при этом не утративших способности влюбляться в искусство, ценить рукотворное и верить в то, что красота и смысл — не роскошь, а необходимое условие для жизни, где бы она ни протекала.

ДИАЛОГ С РЫНКОМ: РАЗГОВОР О

ПЛАТФОРМЕ «АРТСРЕДА»

В конце декабря 2025 года главный редактор журнала «Искусство и Жизнь» Дмитрий Фуфаев встретился с управляющим партнером компании «АртСреда» Александром Паничевым, чтобы обсудить итоги года, тренды рынка и роль искусства в эпоху цифровых трансформаций. Представляем литературно обработанную первую часть их диалога.

Дмитрий Фуфаев: Добрый день. С вами я, Дмитрий Фуфаев, Главный редактор журнала «Искусство и жизнь». Мы начинаем интервью с нашими гостями из компании «АртСреда». Я прошу представиться.

Александр Паничев: Добрый день. Александр Паничев, Управляющий партнер компании «АртСреда».

Дмитрий Фуфаев: Конец года — время подводить итоги. Расскажите, с чем Вы приходите к финалу 2025 года.

Александр Паничев: Год ещё не закончился, но

предварительные итоги можно подвести. Дело в том, что в конце года проходит довольно много аукционов и некоторые из них плавно перейдут в будущий год, учитывая технические особенности их проведения. Если говорить о результатах нашей компании, то в этом году мы провели 218 аукционов, что означает рост на 20% по сравнению с прошлым годом.

На нашей платформе представлено около 100 художественных галерей и антикварных салонов. Мы активно привлекаем их для размещения информации о работах и предметах, выставленных на продажу. В этом сегменте рост также существенный. За 2025 год на АртСреде значительно увеличилось количество галерей и антикварных салонов — рост составил 30%. Более того, увеличилось количество лотов, то есть предметов или работ, загруженных в эти онлайн-галереи. Здесь рост составил примерно 50% по сравнению с количеством работ и предметов, представленных на платформе в 2024 году.

Также большое число современных художников проявляет интерес к демонстрации своих работ в собственных виртуальных экспозициях. На сегодняшний день у нас свои работы представляют порядка 200 художников. Рост в этом году составил тоже около 30%. Но здесь нужно отметить, что мы не прилагаем существенных усилий для привлечения художников. Мы предоставляем этот сервис бесплатно и те художники, которые имеют желание, получают возможность разместить на платформе фотографии и описания своих работ. Мы создаём им аккаунты, виртуальное пространство, где они могут демонстрировать и продавать свои произведения.

В этом году на АртСреде не только существенно увеличилось количество аукционов, но и не менее существенно выросло количество лотов в этих аукционах. Если в 2024 году было чуть больше 5000 лотов, то в уходящем году в торгах на АртСреде организаторы аукционов выставили 7000 лотов. Это увеличение тоже примерно на 30%. Если говорить о суммарной стоимости всех лотов в 2025 году, то мы выставили на продажу работ и предметов на 270 миллионов рублей. Это рост порядка 23% по сравнению с 2024 годом. Пока мы работаем в основном в сегменте современной относительно недорогой живописи и графики. Поэтому сумма может показаться небольшой, но для этого сегмента мы оцениваем рост как существенный.

Дмитрий Фуфаев: Хорошие итоги. Скажите, пожалуйста, каково ваше видение роли художников и искусства в современном обществе, которое начинает уже захлёбываться от искусственного интеллекта?

Александр Паничев: Глобально в мире, как мне кажется, ничего не меняется. Есть творчество, которое используется как украшение квартир, домов, стен. Есть творчество, которое покупается по зову души. Есть творчество, в данном случае мы говорим о живописи и графике, которое люди пытаются использовать как инвестиционный инструмент. Не факт, что наличие или отсутствие искусственного интеллекта что-то добавит или изменит в этом раскладе. Изменится ли судьба художников? Возможно, искусственный интеллект заденет в будущем тех художников, которые пытаются не выразить себя, а работать «на рынок», на удовлетворение спроса дизайнеров. Им, наверное, станет несколько сложнее, потому что люди смогут создавать живописные и графические работы под собственный дизайн с использованием искусственного интеллекта. А настоящее искусство никуда не денется, оно вечно. По моему глубокому убеждению, как оно жило, так оно и живёт. Здесь можно вспомнить историю с появлением телевидения и театра. Я думаю, что это адекватное сравнение. Когда появились телевизор и кинематограф, многие говорили о смерти театра, что он перестанет быть нужным. Театр как был искусством, некоей средой, создающей уникальный контент, так он и жив, и пользуется спросом, и билеты стоят больших денег. То же самое будет, по моему убеждению, в живописи и графике.

Конкурировать с искусственным интеллектом будет лишь что-то среднее.

Дмитрий Фуфаев: «АртСреда» — это единственная площадка на территории России, где агрегированы различные игроки рынка и проходят торги. Какие тренды и изменения вы видите в 2025 году? Что меняется, что нового появляется?

Александр Паничев: Мы наблюдаем активный интерес как покупателей, так и продавцов к формату аукционных торгов. Например, многие галереи современного искусства попробовали и активно развивают формат аукционных торгов. Если раньше галереи просто продавали работы в своих пространствах, то сейчас они обратили внимание на такой канал продвижения как аукцион и активно его используют. Многие современные художники тоже понимают необходимость и целесообразность предоставлять свои работы для аукционных продаж, потому что аукционные продажи — это единственный объективный индикатор стоимости работ художников в моменте. Поэтому многие художники регистрируются на «АртСреде» для того, чтобы потом через аукционы продавать свои работы. Это тоже тенденция.

Дмитрий Фуфаев: Я имел в виду немного другие тренды — изменение стилей, появление новых техник. Что меняется в современном искусстве в 2025 году?

Александр Паничев: Если честно, глобальных изменений нет. Стало заметно больше продаваться тиражных работ. Художники активно используют множительные техники для продажи. Что касается глобально новых трендов, год, как мне кажется, слишком малый срок для того, чтобы можно было говорить о сформированных новых направлениях в изобразительном искусстве.

Дмитрий Фуфаев: Есть ли на вашей платформе иные формы современного искусства, кроме холста и масла, например, фотография? Какие-то другие форматы?

Александр Паничев: Конечно. Всё, что относится к «плоскому» искусству, представлено на платформе. Есть «объёмное», декоративно-прикладное искусство, а есть «плоское». Из «плоского» у нас представлена и живопись (это может быть холст, масло, картон, акрил и так далее), и графика, и печатная графика, включая художественную фотографию, литографию, офорт и современную и антикварную гравюру. В принципе, почти все направления, которые существуют в изобразительном искусстве, в разделах живописи и графики на платформе представлены.

Художники в разных техниках предоставляют свои работы для участия в торгах. Все общеизвестные техники представлены так или иначе. Конечно, представлена и скульптура. В значительно меньшем объёме, но она есть. Есть очень красивые работы.

Дмитрий Фуфаев: А есть данные по количеству имён авторов? Сколько сейчас имён представлено на платформе?

Александр Паничев: На платформе вы имеете в виду «ХаммерПрайс» вместе с «Арт-Средой»?

Дмитрий Фуфаев: Нет, чистая «АртСреда».

Александр Паничев: У меня есть цифра по современным художникам, у которых есть персональные аккаунты. Это порядка двухсот — 197 на сегодняшний день, и ещё несколько в процессе оформления договоров.

Дмитрий Фуфаев: Но это персональные аккаунты. В работах аукционных домов тоже присутствуют имена. Это могут быть современные художники.

Александр Паничев: Такую статистику мы не ведём. Её, наверное, можно посчитать, но только вручную. У нас никогда не было интереса к этим данным, и непонятно, как их можно было бы применить. Например, известный аукционный дом «АртИнвестмент» регулярно проводит торги и транслирует их на «АртСреде». В каждом их аукционе порядка 30—40 имён. Получается много, но как использовать эти данные о количестве имён — неясно.

Дмитрий Фуфаев: Тогда давайте обратимся к экспертным оценкам. Сколько, на Ваш взгляд, художников работает в России сейчас в качестве профессионала или любителя?

Александр Паничев: От ста до трёхсот тысяч. Триста тысяч — это те люди, которые считают себя художниками. Если считать художниками тех, кто окончил курсы, но не получил профессионального образования, то около трёхсот тысяч. Художников с профессиональным художественным образованием, окончивших ВУЗ или серьёзную школу, — около ста тысяч. Это цифры по России.

Дмитрий Фуфаев: Эти цифры стабильны?

Александр Паничев: Они растут. Количество выпускников ВУЗов не увеличивается, но мы наблюдаем взрывной рост интереса к урокам живописи, видеоурокам, пленэрам и мастер-классам. Количество людей, которые после таких мероприятий начинают рисовать, быстро увеличивается. Но здесь важно определиться с терминологией: кого мы называем художником?

Дмитрий Фуфаев: Я определяю художником человека, который пишет картины не только для того, чтобы радовать семью, а создаёт их на продажу.

Александр Паничев: Картины можно и дарить, радуя своим творчеством других, не обязательно зарабатывать на этом. Но если говорить о профессиональных художниках, то их число, я думаю, всё равно близко к трёмстам тысячам.

Дмитрий Фуфаев: Есть ли, на Ваш взгляд, спрос в России на художественную фотографию?

Александр Паничев: Наш опыт показывает, что спрос есть, и немалый. В офисах фотографии украшают кабинеты едва ли не чаще, чем картины. В Москве открываются галереи, специализирующиеся именно на художественной фотографии.

Дмитрий Фуфаев: Искусство можно назвать бизнесом, или это всё-таки направление больше для души?

Александр Паничев: Это зависит от конкретного восприятия. На мой взгляд, это, безусловно, способ самореализации. Но если это приносит доход, то может быть и бизнесом. Вопрос в том, с чьей стороны рассматривать. Занимался ли Щукин бизнесом, продвигая Матисса? Скорее да, занимался.

Дмитрий Фуфаев: Какие галереи или аукционные дома, работающие через «АртСреду», Вы могли бы обозначить как топовые по объёму продаж?

Александр Паничев: Это не совсем наш бизнес — оценивать успехи галерей. Но если говорить об активных участниках платформы, то можно отметить аукционные дома

«АртИнвестмент» и «RuHouse.ART», у которых большое количество торгов. «Verba Art» также достаточно энергично участвует. Энергичность можно измерить, например, количеством аукционов в месяц. Один аукцион — типовое участие, два — уже более активное. Но важно смотреть и на количество лотов в каталоге. Сто лотов в месяц — это хорошый результат.

Дмитрий Фуфаев: Есть ли интерес к платформе из-за рубежа?

Александр Паничев: Мы специально не отслеживаем это.

Платформа открыта, как и весь российский сегмент интернета. Данные о просмотрах лотов собираются автоматически, но мы не анализируем географию трафика. Был интерес со стороны Казахстана и Узбекистана. Галерея из Самарканда не так давно разместилась на платформе с работами узбекских художников. Если бы французские галереи захотели разместиться у нас, мы бы рассмотрели такую возможность. Однако, известно, что национальные рынки не очень любят искусство других стран. Это факт, и изменить его сложно.

Дмитрий Фуфаев: Какой ещё интересной аналитикой Вы могли бы поделиться?

Александр Паничев: В начале следующего года наши партнёры из «ХаммерПрайса» обещают опубликовать обзор рынка с традиционным списком «Топ-100 аукционных продаж» по итогам 2025 года. Мы с нетерпением ждём этот обзор и с интересом его изучим. Если же вернуться к развитию российского рынка в 2025 году, то мы наблюдали, особенно в начале осени, всплеск интереса как со стороны покупателей, так и продавцов. На рынке появлялись интересные редкие работы Петрова-Водкина, Куинджи, Григорьева, даже рисунок Малевича. Рынок не стоит на месте — он развивается и растёт. Я считаю, что у нашего рынка огромные, безграничные перспективы. Даже в текущих условиях, когда возможности международных сделок ограничены, артрынок России показывает уверенный рост. А при изменении внешних условий этот рост, вероятно, только ускорится.

Дмитрий Фуфаев: Оптимистичный взгляд на мир перед Новым годом очень приятно слышать. То, что, на Ваш взгляд, ничего не останавливается и всё развивается, — прекрасно. Мы желаем «Арт-Среде» развиваться, находить всё больше интересных авторов и быть платформой, которая позволяет любителям искусства находить друг друга.

Александр Паничев: Спасибо большое. Поздравляем Вас и Ваших читателей с наступающим Новым годом и желаем творческих успехов и стабильного, уверенного роста.

ОТЧЁТ ИЗ ЭПИЦЕНТРА: ХУДОЖНИК СВЕТЛАНА МАЛАХОВА О МЕЖДУНАРОДНОМ АРТ-РЫНКЕ, ТРЕНДАХ, ВЕРЕ В ВЕЧНОСТЬ И ПРАВИЛАХ ВЫЖИВАНИЯ В ИСКУССТВЕ

Мир современного искусства — это сложная экосистема с собственными правилами, иерархиями и экономическими законами. Чтобы понять её изнутри, нужно говорить не только с кураторами и критиками, но прежде всего с самими художниками, которые находятся на передовой творческого процесса и рыночных отношений.

В преддверии нового, 2026 года мы встретились через континенты с художником Светланой Малаховой, чей год был насыщен участием в ключевых событиях мировой арт-сцены, включая главную ярмарку мира — Art Basel в Майами. В ходе откровенного разговора мы попытались разобраться, что сегодня движет искусством за пределами России: как рождаются тренды, почему на вершине арт-олимпа можно встретить художников, которым за девяносто, и какую роль в успехе играет личная стратегия самого автора.

Эта беседа — не просто подведение итогов года. Это взгляд на арт-индустрию как на живой, стремительно меняющийся организм, где академическая школа и коммерция, возраст и новаторство, личная харизма и маркетинг складываются в причудливую, но вполне логичную картину. Мы обсудили разницу в подходах, проблему «насмотренности», ценность постоянства для коллекционера и то, почему художнику сегодня мало просто творить — необходимо быть ещё и грамотным стратегом собственной карьеры.

Дмитрий Фуфаев: Добрый день, Светлана. Как ваши дела?

Светлана Малахова: Добрый день. Дела прекрасно, очень хорошо.

Дмитрий Фуфаев: Отлично. Я вижу у вас очень светло.

Светлана Малахова: Да, у нас сейчас утро. В Нью-Йорке десять часов.

Дмитрий Фуфаев: Давайте поговорим об итогах года. Скоро двадцатое декабря, самое время подводить итоги. Расскажите, каким для вас был этот год. Что интересного произошло в вашем творчестве и профессиональной деятельности?

Светлана Малахова: Две тысячи двадцать пятый год… Я могу сказать о нём только положительное, никак не называя его, но для меня он, безусловно, оказался очень удачным по многим обстоятельствам. И, собственно, он ещё не закончился. Впереди две недели, близится Рождество и Новый год. Я думаю, сейчас как раз наступает время чудес. Я считаю, рано подводить итоги года, потому что, если у тебя что-то ещё не завершилось, оно обязательно произойдёт в конце года.

Очень большое количество выставок и выставочных мероприятий прошло, и всё связано с карьерой. Для художников это не только выставки, но и разные перформансы, участие в Арт-Фэйрах, интервью. Мы сделали много интересных бесед как раз на тему работ, которые я пишу, и выставок, проходивших в Нью-Йорке. Буквально вчера завершилась последняя выставка, и у нас, конечно, уже есть планы на две тысячи двадцать шестой год. Но раз мы говорим про две тысячи двадцать пятый, то было много выставок, которые можно обсудить сейчас на встрече. И перформансы, и интервью, и новые проекты. Всё, что можно пожелать, всё произошло.

Дмитрий Фуфаев: Светлана, вы говорите «мы». Что это означает?

Светлана Малахова: Вы имеете в виду, когда я сказала «мы»? Я, наверное, имела в виду себя и галереи. Если я правильно поняла ваш вопрос.

Дмитрий Фуфаев: То есть в этих проектах участвуют галереи?

Светлана Малахова: Да, это проекты с галереями. Но художник редко действует в одиночку. Сложно сделать всю эту работу самостоятельно. Есть и ассистенты, и sales-менеджеры. Очень много людей присутствует в поле художника, если художник правильно двигается и осознаёт, как нужно действовать. Вот что я имею в виду.

Дмитрий Фуфаев: Я понял. А галереи, которые вас поддерживают, вы можете их назвать? Что это за галереи, сколько их?

Светлана Малахова: Это галереи в Нью-Йорке, в которых у меня проходили непосредственно выставки. Кстати, сейчас вспомнила событие, которое мы можем обсудить, и оно будет очень интересно многим художникам. Это Арт-Базель. Я его посетила, и, как все знают, это топовое событие в мире искусства. Буквально неделю назад, в прошлый понедельник, я ещё летела с Арт-Базеля. Поэтому тем для обсуждения много, и, наверное, можно многое подчеркнуть для художников, что там происходит.

Дмитрий Фуфаев: Давайте тогда сфокусируемся на Арт-Базеле. Это Арт-Базель в Нью-Йорке или другой?

Светлана Малахова: Арт-Базель сейчас проходил в Майами. Он проходит и в Париже, и в Майами, и где-то ещё… В Гонконге и в Швейцарии, по-моему. Мне ближе всего Майами. На время АртБазеля весь Нью-Йорк, вся арт-тусовка перемещается в Майами.

Дмитрий Фуфаев: Вы были там в качестве посетителя или экспонента? Для кого-то это рабочее мероприятие, для кого-то — пополнение коллекции. Художники едут с рабочими визитами, там можно завязать много контактов.

Светлана Малахова: Я была в качестве посетителя. Важно понимать, что такое Арт-Базель. Во время него проходит очень много разных выставок, и это всё — не Арт-Базель. Высшая лига — это то, что проходит в Convention Center. Это и есть настоящий АртБазель, где самые лидирующие галереи выставляют художников. Если двигаться по пирамиде вниз, сразу попадаешь на Untitled — тоже невероятно сильную ярмарку. А дальше, если идти ниже по пирамиде, там очень много ярмарок более доступных художников, пока ещё не истеблишмента, и много тематических ярмарок.

Во время АртБазеля эти ярмарки возникают повсюду, как грибы. Так как всё было на одну тему, мы просто переходили из комнаты в комнату. Каждый художник сопровождал это музыкой, постерами, продавалось много мерча. Кто не мог купить работы, поддерживал их через мерч, покупая постеры. В частности, я тоже купила там постеры. Это было, наверное, одно из самых глубоких впечатлений за последний АртБазель, потому что в прошлом году я эту ярмарку не видела, даже не успела посетить, но говорят, что она проходит уже десять лет. И вот это как триумф таких ярмарок, настоящий балаган, среди которого каждый — и коллекционер, и художник — может найти, где ему выставиться. Собственно, в это и превращается Майами на неделю.

Дмитрий Фуфаев: Светлана, вы давно на арт-рынке. Видите ли вы какие-то изменения в представлении стилей живописи за рубежом, не в России? То есть нет ли явных новых трендов, меняются ли они? Мой вопрос связан с тем, не видите ли вы потерю интереса к contemporary art?

Светлана Малахова: Вы имеете в виду сейчас в России потерю интереса к contemporary art? Нет, наоборот…

Дмитрий Фуфаев: Нет, я как раз имею в виду не в России.

Светлана Малахова: Тут такая ситуация. Во-первых, я очень много нового открыла для себя на Арт-Базеле, потому что я в прошлом году была там же всю неделю и в этом году. И насколько сильно изменилось качество работ, которые показывались! Стало меньше больших работ, потому что это большие затраты на доставку. Работы стали привозить собранными из нескольких холстов, чтобы за счёт этого создавать большое полотно. Это действительно тяжело. Мало того, что сам по себе этот booth не дешёвый, плюс, конечно, продажи должны окупить вложения. Много работ на бумаге, потому что их проще привезти. Появилось много акрила, много работают с масляной пастелью.

Мы как раз на этой неделе организуем встречу для художников именно с технической точки зрения. Отвечая на ваш вопрос по поводу contemporary art: нет, оно, наоборот, присутствует. Оно присутствует и стало даже более утончённым, более изысканным. И честно говоря, это для меня как дудочка и кувшинчик.

В России есть фундаментальная база, очень мощная, но очень мало что из современного искусства, к сожалению. Сравнивать сейчас тяжело. Его практически нет, хорошего. А здесь есть хорошее, классное современное искусство, но мало фундаментальных, базовых знаний. Это не секрет. Все знают прекрасно, что в России очень мощная академическая школа. Но, к сожалению, как говорил Леонардо да Винчи, из академической школы нужно выходить, нельзя повторять одно и то же. Мы должны что-то новое вносить, потому что путь в никуда — транслировать просто одно и то же. Да, мы должны научиться, но дальше мы должны выйти и начать творить своё. И вот если совместить эту невероятно крутую, мощную, сильную базу российского образования с contemporary art — вот тогда происходят чудеса. Сказать, что ушло в какой-то реализм? Нет, тут вообще нет никакого реализма, всё только про идею, концепцию и что-то новое.

Дмитрий Фуфаев: На творчестве каких художников вы бы остановились? На кого стоит обратить внимание, что интересно?

Светлана Малахова: Из современных художников, я думаю, я могу остановиться, но не многие их знают…

Дмитрий Фуфаев: Я имею в виду участников этих выставок.

Светлана Малахова: Я понимаю. Мне очень понравилось… Долго думала на эту тему. Есть очень много художников, которым сейчас восемьдесят и за девяносто лет. Одна из них — женщина,

ей девяносто с чем-то, она работает, но это уже не так удивительно. В наше время все дольше живут, и творческая жизнь продлевается гораздо дольше, чем, допустим, раньше. Пикассо работал до девяноста трёх — это был вау-эффект. Сейчас это нормально. Все дольше живут, совершенно другое представление о жизни.

Знаете, что волнительно? Когда на Арт-Базеле показывают работы 2025 года и ты осознаёшь, что человек, написавший эту работу сегодня, в 2025 году, ей там за девяносто лет, и она в тренде. Её работа существует сегодня, и публика её очень положительно оценивает. Понимаете? Для меня это… Это как если бы кто-то из российских художников в таком возрасте — люди, которые прошли войну, образно говоря — существовал сегодня, в 2025 году, с искусственным интеллектом. То есть они совмещают тот возраст с современными технологиями, которые есть, и они всё равно в тренде. И это невероятно.

Также есть американский художник, возможно, его имя — Эрик Фишель. Его имя многие могут найти в интернете. То же самое, ему за восемьдесят. Он создаёт современные работы: отели, люди, которые собирают чемоданы в современной реальности, какие-то пляжи современные. Он тоже работает в телесности. Я фокусировалась в основном на тех, кто работает с телесностью, каждый на свой лад. Невероятный цвет, абсолютно яркий, эти пляжи, которые он передаёт. И ты понимаешь, что человек прожил почти столетие, и он в тренде. Его работы существуют в нашем пространстве, когда мы думаем про квантовую физику, про то, что мысли материализуются, про то, как мы все связаны вместе. Но люди, которым почти сто лет, они, образно говоря, сюда вписываются, и их работы прекрасны. Их работы проданы. Эрик Фишель вообще очень хорошо продаётся. Это с учётом того, что их работы все по триста тысяч долларов и выше. Эти работы проданы и пользуются спросом. Для меня, наверное, вот это было каким-то невероятным фактом существования сегодня таких вещей. Согласитесь, это мощно, необычно и заставляет задуматься.

Дмитрий Фуфаев: Светлана, а почему вас это удивляет? Какой вообще средний возраст художников? Или, если не средний, то какими-то группами: есть совсем молодые, есть зрелые. Вы сейчас говорите о художниках старшей возрастной группы. Почему вас удивляет, что есть художники такого возраста? Это говорит о том, что большая часть художников на этих мероприятиях — молодые?

Светлана Малахова: Нет, абсолютно нет. Такие художники есть, и они, возможно, были всегда. Но мы говорим сейчас о современном искусстве. Мы говорим о ярмарке, которая — высший топ в области современного искусства. Понимаете, Дмитрий, ведь может быть художник и восемьдесят, и восемьдесят пять лет, но он обучился творить в академической фазе своей…

Дмитрий Фуфаев: …и в ней остаётся.

Светлана Малахова: И он в ней остаётся. И все знают, что да, он творит в определённом стиле. Вот как Дейнека. Немногие, как Кабаков, выходили в такое современное, в contemporary art. Так вот кто сейчас пришёл в голову. А все, кто обучился в сороковые, пятидесятые, шестидесятые годы… Что меня удивило, это то, что они перестроились, они вошли в струю сегодняшней топовой ярмарки в свои девяносто с лишним лет. Безусловно, они существуют, и там не только они.

Дмитрий Фуфаев: Может, они все свои девяносто с лишним лет творили в одном стиле, нет?

Светлана Малахова: Нет. Если я, например, возьму эту художницу, чьё имя я вам скину, я её проследила, её выставлял Gagosian, она была в журналах… Это моя тематика. Она очень сильно трансформирует свой стиль. То есть она вписалась в современные реалии. А могла бы остаться в том же ракурсе, в котором была в семидесятые-восьмидесятые годы, и тогда никакой Арт-Базель её никуда бы не взял. И тот же Фишель, если его посмотреть назад — я его тоже много анализировала, потому что у него очень много людей, и они все раздеты, естественно, на пляже (это моя тема, телесность) — тоже нельзя сказать, что он всегда был в этом. Просто они умеют перестроиться под современные реалии, под современную структуру, под современный рынок. Это так же, как люди, с которыми вы общаетесь: некоторые будто ограничены в мышлении, будто остались лет тридцать назад. А есть люди, которым… у меня есть ментор, она очень взрослая, и она цепляет всё, хочет изучать искусственный интеллект. Вот эти вещи. Всё просто зависит от внутренней структуры художника и его желания вписаться в тренды и в современные реалии. И я говорю это не с отрицательной точки зрения — «вписаться в тренды», — потому что художник…

Дмитрий Фуфаев: Ничего плохого в этом нет. Это позитивно.

Светлана Малахова: Да. Некоторые говорят: «Ты должен писать то, что душа хочет». Ну и что? Ну может, это совпадает: современные тренды и то, что хочет душа. Это может совпадать.

Дмитрий Фуфаев: Вот интересный момент. Можно ли из того, что вы говорите, сделать вывод, что те арт-рынки, на которых вы побывали в качестве посетителя выставок, отличаются как артрынок от того, что мы видим в России? Говорит ли это о том, что у нас здесь затхлое болото, где ничего не меняется веками и нет движения? Может быть, это связано ещё и с коммерцией, что коммерческая часть тоже задаёт свои тренды, и если покупателям завтра нужно будет что-то другое, они свои желания будут диктовать производителям. Нет?

Светлана Малахова: Я, на самом деле, думаю, что Россия — это не затхлое болото. Я была на последнем Cosmoscow, который проходил у нас в этом году, и, естественно, на Art Russia, потому что я там постоянный участник. Понимаете, в чём проблема, Дмитрий? У нас нет насмотренности на современное искусство, к сожалению. И мы не можем сами что-то создать, которое было бы на том уровне, что транслируется на топовых ярмарках, типа TEFAF в Нью-Йорке, Арт-Базеля, который мы уже назвали, или Frieze — очень мощной ярмарки, которая, по-моему, проводится в Швейцарии и в Нью-Йорке. Мы сейчас говорим о вот таких топовых ярмарках, на которых, к сожалению, нет русских художников.

И мне кажется, Россия не совершенно затхлое болото. Проблема в том, что нет насмотренности. Я не знаю почему, но даже когда было всё хорошо, когда обстоятельства позволяли, у нас почему-то не привозили таких вот дерзких современных художников, глядя на которых можно было бы получить дозу витаминов и влить это в своё искусство. Дженни Савиль у нас вообще мало выставляли, что касается телесности, какие-то другие, вот Фишеля никогда не привозили. И когда смотришь их выставки в Лондоне, в Париже — а это совсем близко, Франция и Россия, — почему не привозили это, я не понимаю. И проблема в том, что кто мог, тот выезжал, тот смотрел, ту же Дженни Савиль в Лондон ездил смотреть, потому что это невероятная художница. Сай Твомбли сейчас вот в музеях современного искусства показывается.

У нас, к сожалению, всё пока что двигается в классическом, скажем так, русле. Возможно, так надо сейчас. Я не знаю. Как прошла Art Russia — классическое искусство, реализм вот этот был там.

Дмитрий Фуфаев: Может быть, нельзя по каким-то отдельным выставочным проектам судить о движении мысли художников.

Светлана Малахова: Может быть, но меня триггерят, например, другие вещи.

Дмитрий Фуфаев: Потому что любой художник, по идее, ищет для себя рынки сбыта. И если, например, в какой-то конкретной стране, пусть будет Индонезия, не востребованы какие-то направления, то мы не увидим на выставках той же Индонезии художников, которые не вписываются в концепт.

Светлана Малахова: Арт-Базель сейчас уже в Абу-Даби открылся. И, скажем так, для меня это не позитивная, конечно, новость, но он открывается везде. Это же Абу-Даби, Эмираты. Да, понятно, что там есть деньги, и они открывают Арт-Базель там, где есть деньги. Но как-то это опять всё мимо проходит. Мимо России.

Дмитрий Фуфаев: Мимо России. Но почему не в России? В тех же самых арабских странах сконцентрировано огромное количество уехавших русских, имеющих капиталы в криптовалюте, занимающихся криптоиндустрией. Поскольку арабский мир — сейчас тот же Катар или Дубай — становятся столицами криптоиндустрии. Там деньги, там движуха.

Светлана Малахова: Ну вот да.

Дмитрий Фуфаев: Это даже не Америка, не Европа.

Светлана Малахова: Да. Всё как-то двигается пока что не в сторону России. Наверное, это тоже как-то заставляет задуматься как раз по поводу вопросов, которые мы сейчас обсуждаем. То есть что-то нужно подкрутить определённо. Да, я думаю.

Дмитрий Фуфаев: Мне запомнилась ваша лекция, не помню на какой из выставок, и реакция бабушки, которая готова была вас, по-моему, растерзать.

Светлана Малахова: За правду.

Дмитрий Фуфаев: То есть это всё звенья одной цепи.

Светлана Малахова: И главное, что она не понимала. Я ей говорила о том, что корни академического образования никто никогда не отрицает, но иногда нужно посмотреть немного подругому на то, что делалось веками. Поэтому тут, конечно, был такой сложный вопрос. Но опять-таки я придерживаюсь мнения, что что-то нужно подкрутить. Я думаю, вы со мной согласны, что что-то нужно сделать, какое-то новое что-то добавить. Возможно, какой-то более мощный лидер в искусстве должен появиться, который как-то освежит всё происходящее. Ну вот, не знаю, у меня сейчас такое ощущение.

Дмитрий Фуфаев: Ну, я думаю, что лидер появится на тех рынках, которые существуют. Если рынка нет, что толку? Мне посол… сейчас он уже не посол, но посол Филиппин, когда мы ему показывали работы русских художников, он посмотрел, ему это очень понравилось, и он сказал: «Как жаль, что у нас на Филиппинах нет художников». Я ему возразил, что типа есть филиппинские художники, они правда в Америке продают своё творчество. Мы потом ещё с коллекционером одним обсуждали тему: может ли так быть, что в какой-то стране вообще не быть искусства? И коллекционер сказал: «А какие проблемы? Запросто такое может быть». То есть искусство появляется в тех странах, где люди живут свободно, где они хотят украшать своё жизненное пространство. Если люди не покупают квартиры, то зачем они будут покупать картины? Если они арендуют жильё и как кочевники перемещаются с одной квартиры в другую, таскать за собой художественные произведения? Пошёл в Икею, купил постер за три копейки, прилепил на съёмной квартире. Красота в твоём доме.

Светлана Малахова: Да, определённо, конечно. Вот поэтому да, всё может быть. И мне кажется, что сейчас важно больше, может быть, показывать, рассказывать о том, что происходит. Вот мы для этого и делаем встречу.

Дмитрий Фуфаев: Да, я с вами полностью согласен. Светлана, ещё такой вопрос относительно выставок. Видели ли вы там китайцев в качестве экспонентов?

Светлана Малахова: Нет. Были корейские галереи именно на Арт-Базеле. И даже с одной галереей я подошла пообщаться, потому что я удивилась, что это было корейское искусство. Оно было достаточно хорошо для корейского искусства. Скажем так, по прошлому году были галереи из Кубы, были из Мексики, из таких стран Латинской Америки, но китайцев не было.

Дмитрий Фуфаев: Вот это странный такой тренд, почему не было китайцев. Но это может быть, речь идёт об Америке. Может быть, если бы это были другие, европейские выставки, может быть, там появились бы китайцы, потому что это отношения Китая и США на это влияют.

Светлана Малахова: Ну, я не знаю. Я бы не сказала, что они такие прям супер-художники, потому что, собственно говоря, все китайские художники учатся у нас в России, в Репинской академии. Очень многие.

Дмитрий Фуфаев: Я очень много видел. Я почему про Китай? Я много видел художников-китайцев на сайте Saatchi и так далее. А вопрос в том, что китайцы же имеют программу поддержки мягкой силы, они поддерживают творческие профессии и художников, выдают гранты.

Ну, можно всё что угодно делать. Знаете,

никогда я не видела, как это говорится, на Sotheby’s и на Christie’s в больших количествах индийских художников. И хоть что там делай, если исторически не сложилось, то, наверное, ещё нужно пару столетий должно пройти. То же самое про китайцев. Наверное, есть какой-то путь, который они должны пройти, прежде чем оказаться вот в таких местах. То, что они есть на Saatchi — это не тот уровень. А всё-таки то, что происходит на Арт-Базеле — это действительно высший пилотаж. И в основном, конечно, на АртБазеле это британские и американские галереи, французские…

Дмитрий Фуфаев: Относительно того, кто попадает на Sotheby’s и другие крупные аукционы, здесь всё сложнее. Я тут почитал книжечку одну, очень интересную, документальную, о том, как развивалось американское искусство, и кто его поддерживал. И многое становится на свои места, и понятны тренды, почему какие-то художники всплывали неожиданные. Это всё не очень просто, тут закрытые движения. И на тех же Sotheby’s появятся картины тех художников, если появятся люди, готовые вкладывать. Там индусы…

Мы книжку довольно любопытную сейчас выпустили: «Двести топовых коллекционеров мира», где идёт описание жизненного пути коллекционера, небольшие справки, кто эти люди. И там очень чётко прослеживается, что искусство в мире оно национальное в основном. Что французы не поддерживают индонезийцев, американцы не поддерживают индусов, малайзийцы не поддерживают никого другого. И если появляются люди с деньгами, и они видят искусство, то они будут поддерживать художников своей национальности.

Вы такое замечали? Вас поддерживают структуры, не имеющие отношения корнями к России, просто из чистого интереса к искусству? Или всё-таки люди, которые интересуются вашим творчеством, они ещё близки по национальности?

Нет, я такого не замечала. Потому что тут,

наверное, всё зависит от качества картин и от того, сколько времени ты на рынке, насколько ты активен. Вот тогда это становится… это как капля капает и капает. Зависит от этого. А не зависит от того, чтобы тебя свои же поддерживали. Нет, я бы не сказала этого, потому что моё искусство не сказать, что оно чисто такое, что любят в России. Оно не совсем классическое искусство, и поэтому меня одинаково и русские любят и коллекционируют, точно так же и другие люди из других стран. И тут дело в том, насколько ты последовательный, насколько ты постоянный, насколько ты долго присутствуешь на рынке. Я не имею в виду долгое столетие. Я имею в виду, что ты два года активность какуюто показываешь себя и своей работы. А дальше… дальше это личная харизма художника, это то, как ты общаешься с коллекционерами, что ты готов делать. Тут мы всё-таки, я думаю, возвращаемся к soft skills. К сожалению, от этого никуда не уйти.

Дмитрий Фуфаев: Светлана, а у вас есть постоянные поклонники, которые именно коллекционируют ваше творчество? И это кто эти люди, из каких стран?

Светлана Малахова: Да, у меня есть люди, которые постоянно покупают работы. И это как российские коллекционеры, в частности из Санкт-Петербурга. То есть практически через месяц человек возвращается за графикой, потому что графику я создаю быстрее, чем живопись. И, собственно, когда она видит новые работы, она фактически обновляет себе коллекцию вне зависимости от того, что, допустим, пару месяцев назад она уже вернулась от меня с покупкой. И тут, наверное, действительно всё зависит от того, насколько они вовлечены в художника. Есть же коллекционеры, которые коллекционируют определённых художников. Вот, я думаю, как-то так.

Дмитрий Фуфаев: Ну да. С графикой проще, она дешевле, её коллекционировать удобнее, чем крупные полотна.

Да, конечно, это разная ценовая категория. И, как правило, такие люди потом переключаются на живопись. Но опять-таки всё зависит от постоянства. У нас был очень интересный разговор, вот прям одно предложение скажу, с арт-дилером, девушкой. И она одну очень важную фразу сказала: «Очень важно в художнике понимать: вы сегодня пишете, а завтра вы куданибудь ушли, слились, спились там или ребенка родили, не важно, что-то вы сделали, ушли на другую работу, открыли галерею, журнал или ещё что-то. И понимаете, в один день вас покупали по десять тысяч, а потом внезапно вы слились куда-то, и ваши работы стали стоить дешевле. И это такое бывает в практике. И поэтому коллекционеру очень важно видеть вот это постоянство на протяжении нескольких лет и активность в одном направлении».

То есть безусловно, если вы открываете какой-то журнал по арту с каким-то партнёром и продолжаете свою художественную деятельность — это вам в плюс. Но если внезапно, мне кажется, вы переходите в какую-нибудь другую сферу, то картины падают, и человек, конечно, задастся вопросом: «Я вчера купил это за сто тысяч, а сегодня это уже не стоит сто тысяч». А ведь для коллекционера важна инвестиция. Например, мои работы они только поднимаются в цене, и все очень рады этому факту, потому что они вкладывают, и у них это как инвестиции идёт. Также они видят постоянство. Вот поэтому я думаю, это очень важный фактор. И опять-таки скажу, девушка упомянула его, что важно видеть несколько лет последовательной деятельности. Вот так вот.

Дмитрий Фуфаев: Ну вот, кстати, то, о чём вы сейчас говорите, возможно, объясняет консерватизм некоторых авторов, которые не хотят перестраиваться и менять стилистику своих работ. Потому что они сразу потеряют ряд постоянных клиентов и становятся заложниками своего стиля. Иначе им придётся заново выстраивать цепочку продаж. Я знаю одного художника, которого мне рекомендовали как мариниста. И когда я к нему приехал, у него ни

одной картины с морем не было. Я говорю: «А где картины с морем?» Он говорит: «А с чего вы взяли, что я маринист? Я, — говорит, — писал море там в определённые года, потому что на них был большой спрос на эти картины. А сейчас я пишу в другом стиле. Я не маринист, не хочу быть им вообще никогда».

Светлана Малахова: Но тут сложно, понимаете, Дмитрий?

Художники они тоже, им нужно есть. Да, я никогда не осуждаю. Если было в тренде море, он внезапно писал море и у него это хорошо получалось, то почему и нет? Когда художник говорит: «Знаете, я творю то, что там душа или ещё что-то». Это всё ерунда полнейшая. Мы все люди, мы должны жить и совмещать это всё каким-то образом: и внутренние позывы, и то, что возможно коммерчески реализовывать. Потому что в противном случае вам всё время нужен кто-то. Вы как ребёнок тогда.

Дмитрий Фуфаев: Согласен. Но вот ещё интересная вещь, о которой многие художники мне потом повторяли: что у художника должно быть три полочки. На одной полочке лежат картины для массового покупателя, на второй — для искушённого покупателя, на следующей — ну, там для друзей. И одна из полочек, никому не покажу — это для меня.

Светлана Малахова: Ну, вот из этих «никому не покажу» потом и свой собственный стиль рождается. Потому что ты создаёшь что-то новое, люди это не воспринимают, а ты потом это разрабатываешь, включаешь что-то из этих картин в новое. И вот так уникальные стили рождаются. Поэтому да, согласна. У меня много таких работ было, которые я создавала, и я их не показывала. Потому что даже «Танец» Матисса не сразу поняли, и тот, кто его заказывал, Щукин, мне кажется, он его не сразу повесил у себя в доме. Он так же, как «Авиньонские девицы» у Пикассо. Поэтому это очень… Это важная полка, в которой вот душа живёт как раз таки. Но опять-таки надо думать о том, чтобы реализовывать коммерчески что-то.

Дмитрий Фуфаев: Светлана, задам вопрос. Вам этот же вопрос задавали американцы на последнем вашем видео-интервью: «Искусство вообще оно покупается?»

Светлана Малахова: Они такой вопрос не задавали. Я такого вопроса не помню.

Дмитрий Фуфаев: Ну, они вас в лоб спрашивали, покупают ли ваши картины. Я его немножко переформулировал.

Светлана Малахова: Да, конечно, искусство покупается. Но понимаете, для того чтобы оно покупалось, нужно что-то делать. То есть, какой бы классный… я объясню на простом примере. Просто вот на примере, который ребёнку понятен. Какой бы классный печенье вы ни выпекали, если вы сидите на кухне и печёте печенье, не вынося его даже никуда… ну, вот как в Америке они вышли и печенье продают на улице и лимонада… то у вас его никто не купит. Либо это будет слишком долгий процесс, пока к вам двадцать пять гостей не придёт и сарафанное радио не разнесёт. Поэтому на таком простом примере, я думаю, это понятно, что какое бы прекрасное твоё творчество ни было, если ты его не вынесешь за пределы своей студии, то его никто не купит.

Дмитрий Фуфаев: Сложнейшая тема, я согласен. И здесь вот вопрос такой: в искусстве, в отличие от какого-то другого товара — зажигалки, спички, скрепки, гвозди, которые нужны в быту, — искусство это не товар первой необходимости, и за него немножко другой механизм маркетинга. И вот сколько должно пройти лет, чтобы художник хоть как-то смог покрыть расходы свои на эту деятельность? Мне все говорят, что примерно пять лет. Вот ваше понимание этого процесса, как бы вы сказали, сколько лет должно пройти, чтобы как-то начался этап не просто выставок, а уже какихто коммерческих движений?

Светлана Малахова: Да, это опять-таки зависит от художника, потому что мы не можем говорить какие-то даты.

Дмитрий Фуфаев: Безусловно.

Светлана Малахова: И такой же вопрос вы можете спросить у Искусственного Интеллекта, он вам также разложит всё по полочкам относительно того, что вы лично делаете в контексте того, что делает каждый художник. Просто понимаете, он вам дал какие-то общие фразы, типа «семь лет там, пять лет». Но вы же понимаете, что активность каждого художника она разная. Что ктото скажет: «А, хорошо, семь лет» — и запрется в мастерской. А ктото скажет: «Хорошо, семь лет меня не устраивает, я буду ходить на все мероприятия, буду посещать все выставки, буду знакомиться с людьми. Ему будут предлагать выставки. Он будет общаться, выставляться, где-то находить меценатов, которые, возможно, на первом этапе ему будут оплачивать выставки, либо он будет сам их оплачивать, но стараться выставляться». И он этот шаг сделает за три года. То есть тут всё зависит от личности, от какой-то… Ну, это да, вот такой вопрос.

Дмитрий Фуфаев: Но здесь есть и другая тема. В маркетинге очень много объективных вещей. Конечно, то, что вы говорите, — индивидуальные вещи, всё зависит от самого художника. Но когда мы этот вопрос задавали коллекционерам, которые активно покупают искусство, они интересные данные дали. Они сказали: «Когда я впервые вижу картину на выставке, я её никогда не покупаю. Я примерно три года буду присматриваться к интересной работе. Потому что, если эта работа уйдёт раньше, чем я её куплю, я попереживаю, но я знаю, что через три года цена на неё упадёт, и я сделаю выгодную инвестицию». То есть есть вот какие-то объективные вещи, когда к художнику присматриваются несколько лет.

Светлана Малахова: Ну, я думаю, три года — да, такой срок имеет место быть. Потому что быстрее ты вряд ли прыгнешь прямо для постоянных продаж. Потому что… «Значит, через три года цена упадёт». И опять-таки не всегда она упадёт, она может расти.

Дмитрий Фуфаев: Может.

Светлана Малахова: То, что они имеют в виду конкретно, если она не продана, я поняла.

Дмитрий Фуфаев: Ну, просто опять-таки такая практика, что когда картина появляется на рынке, цена на неё завышенная. Когда она не покупается два-три года, то постепенно на неё снижают цену. Но вот коллекционеры этой формулой пользуются.

Светлана Малахова: Поняла, да, мысль. Не знаю, тут мне понравилась цифра три года. Что да, это, наверное, такой срок, через который не прыгнешь. Три года. Я люблю эту цифру. Два-три года — это однозначно.

Насчёт того, что вы сказали: они присматриваются долго, могут год ходить вокруг да около, могут два года. Поэтому художникам никогда нельзя обрывать общение с людьми, которые не сразу купили. То есть здесь, если вы сами продаёте — а это тоже достаточно интересно, потому что никому процент не платишь, — то нужно осознавать, что многие люди до покупки доходят через год, через два. А некоторые даже позже, но они купят у вас через два-три года, и это будет картина за десять тысяч долларов. Я не говорю про картины, которая стоит пятьсот долларов. Нет. Если он там… или триста долларов, там тридцать тысяч рублей. Если он мозги выносит на эту тему, то можно на тормоза нажать. Но если это серьёзное вложение, серьёзное искусство, дайте людям к вам приглядеться. Потому что, опять-таки вернусь к разговору с девушкой-арт-дилером, он должен понять, что вы не сольётесь никуда и что он не купит сегодня даже за пятьсот, а завтра это и пяти долларов не будет стоить.

Дмитрий Фуфаев: Светлана, вот если вы сейчас начали бы делать какой-то каталог ретроспективных своих работ, сколько произведений вы бы включили в этот каталог? Количество?

Светлана Малахова: Вы имеете в виду за всё время или именно те старые, которые были?

Дмитрий Фуфаев: Ну, вот если бы вам предложили сделать ретроспективный каталог вашего творчества за весь период деятельности, сколько картин в него бы вошло?

Светлана Малахова: Десять. Не больше. Дайте людям меньше выбора, это всегда интереснее будет. Если кто-то заинтересуется, он всегда попросит экстра, и выдадите экстра. А так, в современных реалиях, это должно быть коротко. Потому что, к сожалению, сейчас очень много возможностей у всех перетянуть внимание на себя. Не напрягайте зрителя. Дайте десять, если заинтересуется, дайте больше.

Дмитрий Фуфаев: Какой мерч должен сопутствовать выставкам?

Светлана Малахова: Мерч… Во-первых, вопрос очень хороший, потому что мерч должен быть даже с позиции того, что это промоушен вашего имени. Потому что там, допустим, на кружке будет ваше имя — это уже спред, рассеивание, скажем так, вашего имени между людьми. Но я не думаю, что это должна быть футболка. Я думаю, что не каждый хочет футболку купить. Для кого-то это и кружка хорошо. Вот из моей практики лучше всего кружки расходятся и маленькие открытки. Но они должны быть хорошего качества, и цена на них должна быть хорошая, не по сто рублей, а где-то долларов по десять, там по тысяче рублей. И тогда люди это ценят и покупают, и там опять-таки ваша картина и ваше имя.

Не очень уверена насчёт вот этих сумок, как они

называются, шопперы. Потому что их иногда очень часто бесплатно раздают. Но это, кстати, неплохой пойнт, если на нём ваше имя написано. Потому что даже бесплатно раздать со своим именем — хорошо. Это как опять же выпустить своё имя в пространство, поднять цитируемость имени.

Дмитрий Фуфаев: Я обращал, кстати, внимание на некоторые сумки. Люди там заходят куда-то в общественные места с довольно любопытными сумками, и обращаешь внимание, если там увидишь знакомое имя, то это вызовет какую-то эмоцию.

Светлана Малахова: А да, мерч — это вообще отдельная тема. Вы знаете, я на Арт-Базеле тоже как раз с мерчем столкнулась и была удивлена. Потому что есть такая спортивная компания… Сейчас расскажу, потому что это был именно про маркетинг.

Компания очень известная, она не дешёвая. Я не знаю насчёт России, но её очень много здесь рекламируют. И на Арт-Базеле обычно происходят бесплатные события, типа йоги по утрам. Допустим, вот сейчас мы её будем обсуждать. Ты записываешься заранее, приходишь туда, и тебе там дают класс йоги. И вот в этот раз класс йоги спонсировался компанией Alo, которая уже достаточно известна, уже достаточно промоушена сделала. И вы знаете, давали в подарок и носки этой компании, и бутылку для воды, в которую ты можешь свою воду наливать. И стояла бутылка с водой жестяная, такие же стоят на Sotheby’s и на Christie’s, которые ты тоже можешь с собой унести и несколько раз её потом использовать.

То есть, возвращаясь к шопперу и к мерчу, нужно бесплатно отдавать очень многое людям именно для промоушена своего имени, вне зависимости от того, на какой стадии своей карьеры и реализации ты находишься. Но я знаю, что я сейчас много критики услышу в свой адрес. Но если вы играете в долгую, и коллекционеры будут это тоже понимать, что этот человек, этот художник, он не уйдёт завтра, потому что он всё делает для того, чтобы создать хорошую репутацию вокруг своего имени, и играет в долгую.

Дмитрий Фуфаев: Кто должен поддерживать художника? Он сам или какие-то институции типа галерей?

Светлана Малахова: Ой, не знаю, этот вопрос… Я сторонник брать ответственность на себя. И не надо впадать в позицию, что меня кто-то должен где-то за руку провести. Так не работает, к сожалению, уже сегодня. Так уже не работает.

Дмитрий Фуфаев: Ну, то есть галерея…

Светлана Малахова: Никому не нужен пассивный художник, ленивый, который сидит и как ребёнок говорит: «Ой, знаете, я только писать могу, к сожалению».

Дмитрий Фуфаев: Но некоторым галереям нужны пассивные художники, потому что они боятся продаж без них. И мне многие, ну в России, говорили, что идеальный художник — это пьющий художник, живущий где-то в сибирских лесах, не имеющий интернета, связи и телефона.

Светлана Малахова: Ну, как бы… Так откровенно они, конечно, выражаются. Всё зависит от тебя. Это как ты такой создатель, получается, и ни сном, ни духом не ведающий ни про какой маркетинг, так с тебя можно… Нет, опять-таки, это вопрос художника. То есть, насколько он осознаёт, что происходит. А не живёт вот в каком-то, ну, сонном, условно, состоянии. Мы сейчас понятно говорим не про сон, а про то, что люди не осознают реальность происходящего. И то, что он талантливый, его просто кто-то там на нём деньги зарабатывает, а он при этом не видит этого. Я думаю, что это возможно раньше как-то такое существовало. Сейчас…

Дмитрий Фуфаев: Очень много художников, европейские, жалуются на галереи, которые предлагают разные пакеты услуг, включая там и выход на Artfinder, на Artsy и так далее, но при этом нет никакой отдачи. Вот вы пропагандируете, что художник всётаки должен самостоятельно заниматься своим промо и не делегировать эту часть непонятным посредникам.

Светлана Малахова: Нет, это всё должно быть вместе, понимаете? И особенно в начале, наверное, когда художник только встаёт на этот путь развития.

Дмитрий Фуфаев: Но как, на ваш взгляд, всё-таки стратегия талантливого художника, который не пишет в академическом стиле: оставаться внутри России или открывать мир?

Светлана Малахова: А мне кажется, мы этот вопрос уже обсуждали. И я опять-таки скажу, что тут у каждого свой путь. В России тоже есть прекрасные возможности. Ярмарки… Я не перестаю про Art Russia говорить, насколько она fresh. Я имею в виду, что она действительно как свежевыжатая какая-то история, появившаяся с позитивными людьми, которые ярмарку очень хорошо организовывают. Сейчас вот много нареканий слышали про организацию некоторых ярмарок, даже здесь, про неприятное отношение к художникам. То есть это всё присутствует, оно никуда не девается. Поэтому я, наверное, я не то что прям промоушеном Art Russia занимаюсь, я просто столкнулась с невероятно позитивным опытом работы этой ярмарки. И я думаю, что у художника всегда есть возможность сплотиться: там четверо взять, художников на четверых, booth поделить и выставиться с работами на Art Russia. У них правда сейчас отбор какой-то сумасшедший, просто строгий куратор.

Дмитрий Фуфаев: Почему Art Russia? А если мы берём Базель тот же самый или Лувр?

Светлана Малахова: А вы попадите туда, попробуйте, как самостоятельный художник. Туда даже не попадают самостоятельно.

Ну, на Лувр меня заваливали письмами, там

небольшие цены были. Ну, там единственное, ковид был и не было уверенности, что состоится выставка, а так — доступная цена.

Светлана Малахова: Вы понимаете, мы сейчас затрагиваем такой пласт, который ещё на час. Есть очень много художников, не понимающих о том, что происходит. «Какой Лувр за сто долларов?» Эти письма присылают всем художникам, и если ты в теме, то ты над этим смеёшься. То же самое Арт-Базель. Если вы не сведущий художник, вам придёт приглашение поучаствовать в Red Dot, но это будет названо для вас, как для несведущего художника, как Арт-Базель. Но это не Арт-Базель, это то, что происходит во время Арт-Базеля в Майами вокруг. И если на Арт-Базель вы никогда не попадёте, потому что вас туда Gagosian должен взять или Pace Gallery, или ещё кто-то, то на Red Dot вы платите деньги и вы там повисите, поучаствуете. А только лет через пять поймёте, что это вовсе не Арт-Базель был.

Дмитрий Фуфаев: И что это была не та выставка.

Светлана Малахова: Конечно, это было не… Это знаете, как вот у нас… ну, происходит, например, но я не знаю, есть такое или нет. Вот Art Russia, например, идёт, здесь арт-база идёт, приходит художник… но это как бы и устраивает сам себе выставку, вот выложил работы, так как люди пришли туда, и они посмотрят на его работы тоже. Это бесплатно. Вот это, наверное, больше имеет место быть, чем тот же самый Лувр, про который вы говорите. Нужно изучить, что происходит: какая топовая ярмарка в это время в Париже происходит, и куда вас за сто долларов позвали или за сто евро?

Дмитрий Фуфаев: Ну, там Carrousel du Louvre, там может быть не сто долларов, там евро двести было, но небольшие деньги.

Светлана Малахова: Это смешно. Да, но это то, куда берут всех и, как говорится, продают стены.

Да, за деньги. Стены.

Светлана Малахова: Да, продают стены.

Дмитрий Фуфаев: Светлана, относительно двадцать шестого года: какой график ваш? Куда вы двигаетесь, в какие сроки, где вы, в каких странах, где живете?

Светлана Малахова: У меня… это уже такая достаточно… не совсем касается карьеры. Касательно карьеры есть планы, конечно, уже выставок на двадцать шестой год. И сейчас вот у меня выставка только закончилась. Вот два дня перерыв, и я возвращаюсь к тому, чтобы уже планировать дальше, анализировать, какой проект я буду предоставлять вот на выставке в марте уже. Но это всё позже. Точные даты, точное место выставки… Вот поэтому я хочу вас поздравить с наступающим Новым годом и, наверное, пожелать, чтобы в эти две недели вы успели доделать то, что гораздо больше, чем зависит от две тысячи двадцать пятого года. Знаете, такое случается иногда.

Дмитрий Фуфаев: Светлана, спасибо. Так и будет. Да, мы тоже на эти две недели очень сильно рассчитываем.

Светлана Малахова: Да.

Дмитрий Фуфаев: На первые две недели после Нового года, когда никто дергать не будет и можно мыслями собраться. Но я всё равно настаиваю на своём вопросе: в каких странах с вами можно будет встретиться в двадцать шестом году?

Светлана Малахова: Вы знаете, я никогда не отказываюсь от приезда в Россию. То есть вполне возможно, что я буду участвовать в Art Russia. Пока не знаю. Вот, я буду смотреть и думать. У меня нет такого, что я уехала и всё. Дубай я очень люблю. В Дубае тоже можно.

Отлично. Надеюсь на личную встречу. И вам

желаю успехов и в двадцать шестом, и в последующем годах, развивать свой талант и радовать всех нас своим творчеством и новыми идеями.

Светлана Малахова: Да. Спасибо за интервью, спасибо за прекрасные вопросы и с наступающим.

Вместо заключения: искусство как долгая игра

Заканчивая этот разговор накануне праздников, хочется верить, что предсказание Светланы сбудется, и последние две недели года действительно подарят всем творцам то самое чудо, которого они ждут. Но главный вывод, который остаётся после обсуждения выставок, цен, стратегий и мерча, оказывается удивительно простым и человечным.

Современное искусство, несмотря на всю свою технологичность и коммерциализацию, по-прежнему оставляет место для чуда. Чуда, когда художник в девяносто лет остаётся актуальным, когда идея преодолевает границы и находит отклик, а личный путь мастера, полный поисков и постоянства, становится для кого-то маяком.

Рынок, ярмарки, институции — это лишь инструменты и среда. Сердцевиной же остаётся сам художник: его способность к трансформации, его диалог с эпохой и его внутренняя «полка», где живёт самое сокровенное — то, что сегодня, может быть, не понято, но завтра способно изменить визуальный язык времени. Искусство — это долгая игра, требующая не только таланта, но и осознанности, терпения и готовности нести ответственность за свою траекторию.

Стратегия, маркетинг, нетворкинг — всё это важно. Но финальную точку в истории любого произведения ставит всётаки не рынок, а время. И главное для художника, где бы он ни находился — в Нью-Йорке, Дубае или Москве, — оставаться верным этой мысли, продолжая творить, выносить своё «печенье» из мастерской на суд мира и, самое главное, не

переставать удивляться. Как удивляется Светлана, глядя на работы своих девяностолетних коллег, которые, прожив столетие, по-прежнему в строю, в тренде и в поиске.

В этом, наверное, и есть главный секрет и главная надежда: искусство не имеет срока годности, а творческая жизнь — не спринт, а марафон, финишную черту которого определяет только внутренний огонь и жажда говорить с миром на языке образов. Пусть в наступающем году у каждого, кто выбрал этот путь, хватит сил и мудрости вести эту долгую игру. А мы будем ждать новых встреч — будь то на Art Russia, где рождается свежая энергия, или в любой другой точке на карте мирового искусства, куда занесёт художников вдохновение и профессиональная необходимость.

ВРЕМЯ, СВЕТ, ПРЕДМЕТ. ПОЧЕМУ ФОТОХУДОЖНИК СЕРГЕЙ МАРТЬЯХИН НЕ БОИТСЯ ИСКУССТВЕННОГО ИНТЕЛЛЕКТА

В стремительно меняющемся мире, где искусственный интеллект генерирует изображения за считанные секунды, а понятие авторства всё чаще ставится под сомнение, живёт и продолжает творить фотохудожник Сергей Мартьяхин. Его профессиональный путь — это не просто история личного успеха, а наглядная летопись эволюции целой отрасли. Он прошёл дистанцию от лабораторных ванночек с проявителем и самодельных камер большого формата до цифровых студий, оснащённых мощнейшим светом, сохранив при этом верность главному — предметному миру, натюрморту и бескомпромиссному качеству изображения.

В этом интервью для журнала «Искусство и Жизнь» Сергей

Мартьяхин, чья студия долгие годы входила в пятёрку лучших в СССР по рекламной и предметной съёмке, откровенно рассказывает о том, что осталось за кадром. Как в эпоху тотального дефицита информации и оборудования рождались сложнейшие мульти экспозиционные кадры? Существовала ли на самом деле реклама в Советском Союзе? Что ценнее для художника — идеальная цифровая картинка или магия аналогового «трепета ожидания»? И главное — останется ли место для фотографа-ремесленника, выстраивающего композицию из реальных предметов, в наступающую эру генеративного искусства?

Этот диалог — не только воспоминания мастера, но и глубокий анализ перехода от одной технологической и художественной парадигмы к другой. Разговор с Сергеем Мартьяхиным — это возможность увидеть историю фотографии глазами человека, который не просто наблюдал за её развитием, но и активно формировал её облик на протяжении полувека.

Дмитрий Фуфаев:

Добрый день, дорогие друзья.

С вами я, Дмитрий Фуфаев, главный редактор журнала «Искусство и Жизнь».

У нас в гостях известный фотохудожник, специалист по рекламе Сергей Мартьяхин.

Сергей, здравствуйте.

Сергей Мартьяхин:

Дмитрий, здравствуйте.

Дмитрий Фуфаев:

Сергей, наша сегодняшняя тема — фотоискусство как артобъект.

Расскажите, пожалуйста, о своём творческом пути.

Сергей Мартьяхин:

Мой творческий путь достаточно простой и, наверное, знаком многим.

Ещё в детстве, в очень раннем возрасте, мне было интересно рассматривать старые семейные фотографии.

Я смотрел на эти лица и мне захотелось попробовать сделать что-то подобное, но уже в современном виде. Это было лет шестьдесят назад.

Тогда я попросил родителей купить мне фотоаппарат.

Конечно, сразу ничего не получилось.

Но тяга всматриваться, желание увидеть и попробовать создать что-то своё — осталось.

Постепенно это переросло в творчество.

В техникуме, а потом и в армии, я занимался фотографией.

После армии работал в лаборатории.

Там, в советское время, было много свободного времени и много материалов, которые можно было осваивать практически бесконтрольно.

Я очень рад той практике — это была важная часть моего становления.

Она мне очень помогла.

Дальше пришла реклама, которая меня увлекла.

Мне нравилось работать с предметами, самому выстраивать освещение, направление света, свою композицию.

Так я начал работать с натюрмортами.

Потом был контракт с финской типографией.

Так это и пошло по жизни. Я продолжаю этим заниматься и сейчас.

За плечами — около сорока лет трудового стажа в рекламной индустрии.

Я создал свою студию, собрал творческую команду (неизменным помощником в ней — прекрасный фудстилист и жена Наталия Агладзе). Студия заняла прекрасную нишу и входит в пятёрку лучших по Союзу по работе с продуктами, натюрмортами, рекламой.

Сейчас студия продолжает работать и прекрасно существует в современных условиях уже без моего постоянного участия.

Я сотрудничаю с отдельными интересными заказчиками, занимаюсь творческими проектами. Просто не могу остановиться.

Будучи амбасодором «Olimpus» мы объехали со своими мастер классами пол страны.

Дмитрий Фуфаев:

Вопрос.

У вас не было профильного образования в области фотографии?

Сергей Мартьяхин:

Как такового диплома у меня нет.

Были различные курсы, в том числе по журналистике, но специального фотографического образования я не получал.

Меня это нисколько не смущало.

В то время… нет, позвольте объяснить иначе: важно понимать, кто заказывал рекламу в то время.

Дмитрий Фуфаев:

Главное: рекламное агентство в современном понимании могло возникнуть только после развала Советского Союза? Ведь в СССР рекламы как вида деятельности не было, так?

Сергей Мартьяхин:

Потребкооперация была мощной структурой, своего рода страной в стране.

Они делали всё.

В крупных городах были государственные магазины, большие компании.

А в остальном огромном пространстве СССР работала потребкооперация, которая собирала грибы, орехи, рога, войлок, продукты, мебель — почти всё

У неё были прекрасные магазины по всему Союзу.

И именно они заказывали рекламу. Мы с ними работали гдето с восемьдесят третьего года.

Когда я начал занимать своё место на рекламном рынке, они были нашими клиентами.

Мы создавали упаковку, рекламные плакаты, всё что угодно.

В СССР, особенно в восьмидесятые, реклама была. В девяностые, конечно, стало поинтереснее.

Дмитрий Фуфаев:

Любопытно.

То есть миф о том, что в Советском Союзе не было рекламы — это миф.

Я помню рекламу «Аэрофлота»…

Сергей Мартьяхин:

Да, это правильно, это действительно миф, потому что мы работали в это время и очень хорошо работали.

Было огромное количество заказов. Рынок был.

Дмитрий Фуфаев:

«Летайте самолётами Аэрофлота».

Сергей Мартьяхин:

Да, да. И «Сберкасса».

Дмитрий Фуфаев:

Реклама автомобилей «Лада» на международный рынок.

Сергей Мартьяхин:

Да.

Дмитрий Фуфаев:

Довольно интересно всё было.

Но было, возможно, не в таких масштабах.

Вопрос такой: вы не заканчивали учебных заведений, но какие образцы для вас были значимы?

Какие фотографы, какие фотографии были примером?

И как вы учились постановке света? По учебникам? В то время, когда вы начинали, интернета в России не было, если не сказать, что его вообще не существовало.

Откуда бралась информация?

Кто из фотохудожников был для вас образцом?

Сергей Мартьяхин:

Действительно, время было тяжёлое, но интересное.

Всё приходилось открывать самому.

Не было интернета. На изобретение какого-то процесса, интересной подачи съёмки уходили месяцы. Сейчас это люди узнают за минуту.

Информации совсем не было.

Мы искали её по крупицам.

Ходили на международные книжные выставки-ярмарки, где были западные книги, каталоги фотографов.

Поскольку купить их мы не могли, то сидели и просто смотрели на работы.

Что-то черпали оттуда, они давали вдохновение.

Но когда ты видишь готовую работу, ты не можешь понять, как это сделано.

Приходилось многое додумывать и совершенствовать. Это было очень интересное время.

Чтобы держать свою нишу, нужно было уметь делать то, чего не умеют другие, и уметь рекламировать себя.

Реклама учит нестандартно мыслить, умению общаться с заказчиком, умению убедить их в спорных вопросах, умению видеть свет, композицию.

Например, для рекламы удобрений мы искали игрушечные домики, создавали вокруг них участок, красиво снимали, вставляли в кадр с помощью двойной экспозиции солнышко или радугу.

Получались прекрасные листовки, и заказчики были благодарны. Этого в то время почти никто не умел делать.

Или, допустим, для рекламы мы снимали богатые натюрморты в стиле голландских, на слайд форматом 9 х 12см.

Это камера большого формата. которая, благодаря своим возможностям, позволяет контролировать резкость по всему кадру и работать с мултиэкспозицией.

Кадр собирался из 8 экспозиций.

Например, правый источник по фону снимался с так называемым туманником, чтобы размыть задний план.

Передний план, с другой стороны, снимался с другим туманником, чтобы получить блики на стекле. И так далее.

Кадр собирался постепенно, это была мультиэкспозиция: плёнка стоит в камере и экспонируется раз за разом.

Это очень непросто — собрать гармоничный кадр, когда ты не видишь результат сразу. Это не цифровая камера.

Но именно умение, желание и интерес в этой области позволили нам добиться хороших результатов.

Дмитрий Фуфаев:

Вот буквально вчера, беседуя с одной женщиной и рассуждая о сравнении живописи и фотографии, было сказано, что фотография — это просто.

Ваш рассказ уже говорит, что фотография — это совсем непросто.

Живопись, при наличии умения, позволяет создать любые миры, которых не существует, с помощью фантазии.

В фотографии этого сделать нельзя.

Приходится выстраивать очень сложные схемы, продумывать.

Некоторые фотографии, я думаю, делаются не один день.

Сергей Мартьяхин:

Да, вы правы.

Пожалуй, в пику этому художнику скажу, что, наверное, живопись — проще.

Если у тебя поставлена рука и тебя научили, ты можешь легко манипулировать изображением: менять цвета, композиции, размеры.

А фотография — это предметный мир и светопись на основе технических возможностей и таланта автора.

Здесь реальные пропорции, нельзя просто поменять ракурс.

Если ты ставишь предметы на стол, то чашка в середине стола не может быть развёрнута к тебе как-то иначе.

Здесь свои законы. Глаз сразу видит, если что-то не так, если предмет «впечатан» или сделан неестественно.

Так в жизни не бывает. Глаз фотографа сразу отмечает эти несуразности.

Часто в рекламе люди в агентствах создают эскизы, утверждают их у заказчика и потом передают нам на съёмку.

И ты видишь, что дизайнер, не утруждая себя, нахватал изображений из интернета, слепил из них какую-то картинку, радостно утвердил у заказчика.

А потом это спускается к нам. И ты понимаешь, что эта картинка не собирается.

У предметов разные ракурсы, разное освещение.

А мы работаем в реальном предметном мире.

Нужно уметь вывернуться, согласовать всё и сделать так, чтобы и заказчик был доволен, и чтобы он понял, что иначе не работает.

Мы говорим с вами о реальных съёмках и, наверное, пока больше об аналоговой фотографии.

Думаю, позже мы вернёмся к цифре.

Дмитрий Фуфаев:

Вот прямо сейчас и вернёмся.

То есть мы находимся в таком возрасте, когда видели, как двигался прогресс.

Раньше на такие изменения уходили тысячелетия, а тут за одну жизнь мы прошли путь от полного отсутствия цифровых технологий — чисто аналоговый мир — к цифровым технологиям.

А сейчас мы пришли уже в эпоху искусственного интеллекта, когда всё снова меняется.

Расскажите, что происходило в ходе этой эволюции? Что мы теряли и что приобретали?

Сергей Мартьяхин:

Действительно, в то время вариантов не было.

У тебя была камера. Ты мог пробовать снимать «Зенитом» или «Практикой».

Но картинка при типографском способе печати не могла потянуть большой размер.

Приходилось работать с камерами большого формата: 9 х12 см, 13 х 18 см.

Очень интересные камеры. Красиво смотреть через матовое стекло на перевёрнутое изображение.

Это было интересно, но других вариантов просто не было.

Ты работаешь в рамках того, что имеешь. Нельзя было купить цифровую камеру — её не существовало.

И ты работаешь в этих рамках, занимая своё место, делая работу, которая нравится и тебе, и заказчику, и которая хорошо оплачивается.

Но всегда, даже когда появился «Полароид», который позволял контролировать отдельные этапы съёмки, в конце рабочего дня, отдавая ассистенту материал на проявку, ты трепетно ждал результата.

Я даже не разбирал сложную композицию на всякий случай, если она собиралась несколько дней.

Мало ли что могло произойти. Даже «Полароид» не всегда спасал, чтобы понять, допустил ли ты ошибку.

Могла быть засветка, которую ты при съемке не заметил. Могли возникнуть проблемы при проявке.

Потом ситуация начала меняться.

Мы стали приспосабливаться. Ещё до появления цифровых камер мы использовали видеокамеру, которая крепилась на одно оси с объективом большой камеры.

Изображение через провода передавалось на телевизор.

Это был большой прогресс: композицию и общий свет мог видеть клиент на экране.

Потом мы всё равно снимали на плёнку, но композицию отрабатывали на большом экране.

Постепенно, с развитием цифры, мне стало проще, легче и быстрее видеть результат.

Результаты достигаются быстрее, потому что ты можешь сразу что-то поправить.

В аналоговой камере это было бы очень тяжело.

Для рекламной фотографии скорость и возможность сразу обсудить всё с клиентом — великое дело. Это очень важно.

Мне нравится этот процесс.

Не знаю, что будет дальше, но этот переход для меня был естественным.

Я не переживаю об уходе от аналоговой камеры, но с удовольствием вспоминаю то время — оно было сытое, богатое, интересное.

Потому что в то время мало у кого были хорошие крупноформатные камеры.

Дмитрий Фуфаев:

Сейчас буквально небольшая ремарка, и продолжим рассматривать эту цепочку.

Насколько фотографический процесс дорог? Не будем сравнивать с живописью. Просто насколько он дорог в целом?

Сергей Мартьяхин:

Я не думаю, что вопрос в том, сколько потрачено на плёнку и проявку или на карты памяти и печать.

Более интересен вопрос создания самой картины, которая является финальным результатом.

Для меня это практически одно и то же. Создание изображения важно.

Техника упрощает процесс, и ты быстрее добиваешься результатов.

Но та картинка, которую ты придумал или которую исполняешь для заказчика, она одинаковая по своей сути.

Дмитрий Фуфаев:

А сколько стоила техника тогда?

Сергей Мартьяхин:

Первый мой «Зенит», по-моему, стоил сто десять рублей.

Я просил друзей по техникуму помочь скинуться, чтобы его купить. Конечно, потом всё отдал.

Потом был «Салют» 6 х 6 см, цену уже не помню.

Потом была камера 13 х 18, потом 9 х 12.

У меня было две таких камеры — это были самоделки, поскольку оригинальные купить не мог.

Их делали старые хорошие мастера. Думаю, тогда это стоило около двухсот пятидесяти рублей. Отличные камеры.

Потом, с девяностых, когда у нас появилась хорошая работа для финской типографии, у меня появился «Полароид» большого формата, который можно было заказать у финнов.

Они нам заказывали большой объём полиграфической продукции для внешнеторговых фирм.

Тогда же появилась возможность заказать химию, кассеты. Время пошло очень быстро.

Потом появились цифровые «Hasselblad» H4D4, H5D5. Потом «Rollei X-Act2», карданная камера.

Сейчас в студии продолжают работать с «Фуджи» среднеформатной камерой. Таков процесс эволюции техники.

Дмитрий Фуфаев:

А по деньгам, сколько сейчас стоит комплект вашей студии?

Сергей Мартьяхин:

Мы практически первыми получили импульсный свет.

Человек привёз его нам из издательства «Планета» на Малой Грузинской.

Я вывозил это оборудование, когда по Белому дому стреляли.

Это был первый чемоданчик с тремя светильниками по триста джоулей.

Его удалось какими-то путями привести, по-моему, за две с половиной тысячи долларов.

Мы были одними из первых в России, кто получил качественный импульсный свет. Это было очень давно.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.