Бесплатный фрагмент - Из варяг в греки

Из Варягъ въ Грѣкы

исторический роман

В лѣто 6370. И изгнаша варягы за море,

и не даша имъ дани, и почаша сами в собѣ володѣти. И не бѣ в нихъ правды, и въста родъ на род, и быша усобицѣ в них, и воевати сами на ся почаша. И ркоша: «Поищемъ сами в собѣ князя, иже бы володѣлъ нами и рядилъ по ряду, по праву». Идоша за море к варягом, к руси. Сице бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, инѣи и готе, тако и си. Ркоша руси чюдь, словенѣ, кривичи и вся: «Земля наша велика и обилна, а наряда въ ней нѣтъ. Да поидете княжить и володѣть нами».

Повесть временных лет

1

На лесной тропе по пути к Ладоге показалось несколько всадников. Они ехали друг за другом, то и дело отводя в стороны ветви и изредка перебрасываясь скупыми короткими фразами. Среди них, несмотря на то, что все они уверенно держались в седлах, с лёгкостью угадывались фигуры двух женщин, одна из которых была совсем юной. Лица мужчин украшали бороды. У светловолосого и самого молодого она была небольшая и ровно подстриженная. На боку у каждого висел меч, на поясе — нож, а у самого коренастого и плечистого сзади к седлу крепился арбалет, оружие для здешних мест диковинное, и уже поэтому можно было судить о том, что путники приехали откуда-то издалека, где звон мечей привычнее голосов птиц здешнего изумрудного края.

Всадники выехали на опушку леса. Перед ними лежала хорошо утоптанная просторная дорога, и они могли двигаться по трое в ряд. Путники пришпорили коней и поскакали быстрее. Впереди трое мужчин, позади две женщины.

— For en lang tid? — спросил чернобородый мужчина у наездника с арбалетом.

— Kommer snart, — коротко отозвался тот.

— Det er kaldt her, — вновь обратился к мужчине с арбалетом чернобородый, пытаясь продолжить разговор.

— Ingenting, — неохотно ответил тот.

Всадники поднялись на зелёный пригорок, с которого открывался вид на деревянную крепость. На земляном валу возвышались крепкие стены из толстых, грубо отёсанных брёвен, верхнюю часть которых венчали заборола со скважнями — бойницами. Путники всей кожей почувствовали на себе пристальные взгляды из широких тёмных щелей. На расстоянии двух полетов стрелы друг от друга стояли мощные башни — вежи.

Солнце было в зените. В его ярких лучах они увидели на башнях по сторонам мощных дубовых ворот высокие фигуры воинов и придержали своих коней.

— Aldeigja! — воскликнул чернобородый

— Так, гэта Ладога, — радостно заулыбался и широкоплечий мужчина с арбалетом.

— Будем тута проживати, — заговорил воин со светло-русыми волосами и голубыми глазами, не проронивший до этого ни слова. — Нету зараз для меня ни другого пути, ни другой дорожки.

Широкоплечий наездник усмехнулся в светлую, будто посеребрённую сединой бороду:

— И нас могут вышибить отсель в любой час.

Его собеседник отрицательно покачал головою.

— Я маю право на наследство и буду тута править.

— Любо, любо, — ответил с лёгкой усмешкой мужчина с арбалетом. — Я завсегда буду с тобою, княжич, — добавил он уже с серьёзным лицом.

Молодой князь с благодарностью посмотрел на него и, потянув уздечку, решительно пришпорил коня. Чернобородый воин глянул на широкоплечего владельца арбалета и жалобно спросил:

— Helgi, hva med oss?

— Vil bli bedre til å lære russisk ord, — уверенно ответил ему тот. Он живо тронул шпорами бока коня и нагнал князя, уже спускавшегося с пригорка.

Две всадницы старались не отставать от мужчин. Из-за разницы в возрасте их можно было бы принять за мать и дочь. На первый взгляд они походили друг на друга. У них были овальные лица, слегка пухлые щёчки, яркие полные губы. Волосы юной девушки перехватывало широкое, теснённое золотом очелье. Большие зелёные глаза светились жаждой к жизни и неподдельным интересом ко всему происходящему. За спиною висел колчан со стрелами, их оперение было сделано из перьев сокола. Сам лук висел в налучье на поясе. Лучи солнца играли на серебряных ножнах дорогого кинжала.

Лицо старшей всадницы было тревожным. Волосы были спрятаны под повой, её концы спускались за спину, что выдавало в ней замужнюю женщину. Глаза, в отличие от юной спутницы, были небесного цвета. Да и сам взгляд выдавал уже многое повидавшую женщину.

Чернобородый мужчина оглянулся на них.

— Kommer snart, — выдавил он из себя и последовал вслед за уехавшими далеко вперед спутниками.

Олег остановил коня у рва перед крепостными воротами и прокричал:

— Гэй, шибалки! Передайте княгине, Рюрик просить впустить яго!

На одной из башен послышалось движение, кто-то быстро спустился по деревянным ступенькам. Затем все стихло. Но спустя время ворота широко распахнулись, и перед путниками через ров со скрипом жеравца опустился деревянный мостик.

У ворот, словно из-под земли, вырос рослый воин с копьём.

— Проходь! — скомандовал он.

Молодой человек первым тронул коня и медленно въехал на узкий мосток, с опаской поглядывая вниз, где под ним на глубине из земли торчали остро затёсанные рожны — колья. За ним последовал Олег и чернобородый воин.

Они въехали в просторный двор. Посередине зелёной лужайки возвышался двухэтажный терем. Навстречу к ним по широким ступеням уже спускалась пожилая женщина в длинном светлом платье. Голову её украшала высокая кичка из аксамита с шёлковыми лентами, золотым шитьём, позументом и стеклянными вставками.

Всадники спешились. Коней подхватил белобрысый подросток. Олег отвёл руку паренька от своего коня и, любовно похлопав того по холке, сам повёл красивого белого жеребца к наполненной колодезной водой лохани.

Голубоглазый молодой человек бросился навстречу женщине. Он встал на одно колено, склонив голову. Женщина спустилась с крыльца, подняла его с земли, распахнула объятья и прижала к себе.

— Здрав буде, внуче дорогой. Сколь долго мы не видалися?

— Здраве, матушка, — ответил он, радостно улыбаясь, — дюже давно.

Женщина отступила в сторону, указывая гостям на терем:

— Проходьте в горницу.

Рюрик обернулся и бросил чернобородому:

— Аскольд, покличь княгинь.

Чернобородый Аскольд быстрыми шагами подошёл к колодцу, где лошади продолжали пить из деревянной бадьи, вскочил на коня и, резко потянув уздечку, поспешил назад к воротам. Но в этот момент в них уже въезжали осмелевшие женщины. Через минуту старшая спутница обнималась с княгиней. Гости поднялись по ступенькам терема и вошли в просторный зал. Во главу широкого дубового стола встречавшая женщина усадила Рюрика, сама опустилась по правую руку от него. Рядом с нею на скамью присели две спутницы, а напротив расположились мужчины.

— Мы вас, дачушка, заждалися, — обратилась к одной из женщин княгиня. — Ужо, какой день гонца к вам послали, а усё весточки не было. Гостомысл перед кончиною завещал найти внуче и посадить на свое место. Говоривал, што чай настрадалси он тама во чужих краях и чашу горькую сполна испил. Усе горевал за тебя, Умила.

Она достала расшитый платочек и вытерла слезы.

— Ну, а зараз, вы дома, усе беды позади. А тебе как кликать, молодица? — княгиня обратилась к юной спутнице своей дочери.

— Mitt navn er Efanda, — догадавшись, что речь идет о ней, ответила та.

— Мама, она кажить, што её кличут Ефанда. Она недавно стала женой твоего внука. Это её брат, — сказала Умила, кивая на широкоплечего и на вид располагавшего к себе мужчину. — Его мать — жонка воеводы князя Годослова, она из наших — из словен, а Ефанда — дщерь урманки, молодой жонки гэтага воеводы. Посля гибели Годослава мы долго скитались в поисках пристанища. Много загинуло наших воев. Градом Рериком овладели даны, и мы, сколь могли, мстили обидчикам, покуда не получили весть от тебя. Укрывались на острове Руяне. Зараз мы в твоей влади. — Она покорно склонила голову.

Широкоплечий мужчина поймал на себе внимательный взгляд княгини и слегка приподнялся над столом.

— Меня кличут Олег. Гэта Аскольд, — сказал он, кивнув в сторону воинственного вида чернобородого мужчину с хмурым взглядом из-под тёмных бровей.

— Hei, mor! — Я есмь Аскольд, — подтвердил тот, привстав со скамьи.

— Он срамно глаголит по-русски, — взглянув на Умилу, сказала пожилая женщина.

— Он должен проведать наш язык, — уверенно ответила та.

— Гэта чаровница пущай власы-то подберёт. Чай, замужняя, — произнесла Ждана, недовольно покосившись в сторону Ефанды.

— Она усё исполнит, матушка, — ответила Умила.

— На што же вы жили? — спросила женщина, вновь обращаясь к дочери

— Мы жили в битвах, — вмешался в разговор Олег.

— С нами ишо много людей. Вышли мы перед Радоницей и пришли на ладьях морем. Коней купили в Пробрани, на пути к Ладоге, иде остальные вои нас дожидаются, — добавила после него Умила.

— Не солодки вам пришлося.

Умила, соглашаясь, кивнула.

— Главное, што до часу подоспели, — как бы успокаивая ее, сказала княгиня, — и добре, што верхами догадалися — по воде-то догляд. Тута ужо не одну неделю Вече идёть. Усе перебрехались. Никого в князья выбрать не могуть. В Изборске ишо сын Гостомысла правит — Вадим Храбрый, сын от Любицы. — Она взглянула на напрягшееся лицо Рюрика и добавила: — Его они не приглашают. Но он и молодший. Старшие дядья твои усе четверо головы сложили и сынами обзавестись не успели. — Княгиня притворно поднесла платочек к глазам. — Так што право на престол токмо у тебя. Они — мужичьё, усё спорят, хотяше, как встарь, выбирать князей из кого не попади. Я одного волхва, служившего не раз Гостомыслу и желание его последнее ведавшего, подговорила, штоб он слух пустил, будто Гостомыслу сон вещий привиделси, а в нём внуче моему править должно. Посля от волхва гэтага избавиться надоть, а то, боюся, язык за зубами не удержить. Посадник за нас, купцы с боярами. Чево им мужичье-то в князьях терпеть. О, так што не успели они. Буде мой внуче на престоле. — Она взглядом любящей бабушки посмотрела на Рюрика, и тот в ответ благодарно склонил голову.

— Ja, ja, — радостно проговорил Аскольд.

Мать Умилы взглянула на чернобородого воина.

— Пущай учиться глаголить по-нашему. А коли не може, то живота лишится, как на Веце рот откроить.

Олег недовольно повел плечами и, соглашаясь, произнес:

— Сможет. А коли не сможет — будет как рыба молчати.

— Дубрава! — крикнула в сторону неприкрытой двери княгиня. — Собирай поснедать. Гостям с дороги силов надо набраться.

Из-за двери выглянула повязанная платком дородная молодая девушка.

— А што подавать, матушка Ждана?

— Мёду подавай, квасу, мясо мужикам с дороги неси. Сама сообрази. Да попроворнее.

Стол перед гостями, как скатерть самобранка, покрылся различными блюдами — от овощей до хорошо просоленной рыбешки. Кружки поспешно начали черпать из корчаги пиво. Родственники княгини и их спутники с жадностью набросились на домашнюю снедь. За годы пеших, конных, а по большей части морских походов они отвыкли от домашнего тепла и уюта. Варяжское море просолило их тела, а мечи и стрелы навели марафет на лицах. Если Рюрик ещё сдерживал себя и пытался отведать пищу с определённой долей такта, то Аскольд и Олег рвали мясо руками и челюстями. Как настоящие воины, они мало задумывались о том, что ждало их впереди. Но одно было ясно: утомившись от бурных приключений, они собирались начать оседлую жизнь.

2

Утро. Лёгкий туман стелился над Волховом. Тёмные воды реки катились мимо Ладоги. Над городскими улицами плыли мелодичные звуки. Умелая рука точными размеренными движениями наносила удар по билу, подавая установленный сигнал. Народ, в который уже раз за последний месяц сзывался на Вече.

Ладожане потянулись к вечевому месту. Посредине площади возвышалась сколоченная из хорошо обструганных бревнышек степень. Отсюда город часто слышал призывы выступить на защиту своей земли, но иногда народ собирался и для того, чтобы осудить мелкого воришку, разобрать споры соседей или выбрать нового князя. Перед степенью тянулись длинные ряды скамеек.

На степени стоял Дедила — княжеский посадник, утверждённый на прошлом Вече. Он справлял службу ещё при Гостомысле и умел наладить отношения князя с боярами, купцами и огнищанами. Он оглаживал реденькую бородёнку, буравя окрестности маленькими светло-карими глазками, пристально вглядываясь в лица горожан. Рядом, опираясь на перила, смотрел вниз богатый купец Завид. Помощник посадника и княжеский советник Явдята стоял чуть в стороне. Возле трибуны за площадью молча наблюдали Олег, Аскольд и Рюрик.

Ладожане неспешно усаживались на приготовленные места. Большинство пришли без оружия. На Вече случались стычки между заядлыми спорщиками, но по установленному обычаю, выяснение проводилось на кулаках и до первой крови, лежачего человека бить не полагалось. Безусые юноши на Вече не допускались и могли присутствовать лишь в отдалении без права голоса. Женщин приглашали только в качестве пострадавшей стороны или на правах свидетелей. Мужчины считали, что и без них в состоянии принимать решения, а уж шуму от них не оберешься.

Дедила махнул рукой Шишаку, продолжавшему с завидным старанием наносить удары по вечевому колоколу, и тот замер поодаль. Свободные места быстро заполнились, опоздавшим ничего не оставалось, как выстроиться по кругу. Люди в ожидании начала собрания какое-то время смотрели на степень. Раздался чей-то бас:

— Поджидать боле некого! Усе, кто хотел прийтить, пришли! Пора зачинать!

Посадник немного выждал, пока не наступила полная тишина. Он поднял руку над головой.

— Братия! Покликали мы усех на Вече, чтобы вместе думать, как след дале нам жить. Надобно, наконец, порешить. Вече посему прошу зачинать.

— Зачинай, Дедила! Усе собралися! — закричали из разных концов площади.

Посадник окинул взглядом собравшихся людей.

— Братия! Доколе усобицу будем плодить меж собою. Некому мудро рассудить наши споры. Некому вести, в случай чего, на оборону земли нашей. Некому по совести мытом собранным управиться…

Из первых рядов со скамьи поднялась высокая фигура Стояна — мастера, который изготавливал добрые плуги-рала, гвозди, а то и мечи, славившиеся на всю округу.

— Издалека ты, Дедила, заходишь. Або не ведаем, што наследник объявилси? Што Ждана его покликала. Как по мне — обходилися ране без князя и дале обойдёмси. Скажи прямо, снова хочешь нам княжескую милость на загривок посадить? И што за таки споры, што рассудить мы сами не може?! — произнеся короткую речь, Стоян опустился на скамью.

— Вы, братия, затвердили меня посадником при Гостомысле. Помните мудрости завещанные: «При старых молчати, при мудрых слушати, старейшим покорятися». Або забыли? Многие споры не можем разрешить. Чего зазря балаболить. Да и сколь разов вы сами хотели князя себе избирати? Без княжеской влады кто чего хочет, то и творить. Суда, окромя людского, не слыхать!

— Гэта суд самый праведный! — крикнули с задних рядов.

— Бо так, да не совсем! Негоже без князя жить! — возразил Дедила.

— Тоже верно, Дедила глаголит! — послышались голоса.

Дедила шепнул Завиду, водившиму из стороны в сторону заострившимся крючковатым носом:

— Ужо давно, видать, разнюхали, што Рюрика призвали, иголку в стоге и ту не упрячешь.

Вновь поднялся Стоян.

— Ладно токо жили в те часы, кода князей выбирали и суть затверждали простыми мужиками, кода правили они семь годин, або кольки народ им положит, дававший им усе, што для жизни надо, и они защищали людей согласно суду нашему. А зараз почто снова власть от деда к внуку передавать? Самим надо выбирать князя из мужиков, как отродяся на Руси было!

— Тебя, што ли, выбирать?! — крикнул злобным голосом Завид.

— У меня своих делов невпроворот и за кузней надо приглядывать. И за детями…

— И с жонки надоть очей не спускать! — крикнул кто-то из последних рядов, намекая на Любаву — красивую жену кузнеца. Многие засмеялись.

Стоян, нисколько не смущаясь, ответил:

— А чего жа, и за жинкою присмотр должен быть. Токо князя своего найти можно. Взять хотя бы Воислава — тысяцкого нашего. Мы его чай разом с Дедилой утверждали. Гэта от князя, а етот наш, от народа. Воинскую науку ведает. Ишо, будучи отроком с Буревым на Корсунь ходил. — Стоян указал рукою на мужчину старше средних лет, подпоясанного кожаным поясом с серебряной отделкой. Тот стоял за последним рядом скамеек.

— Воислав — мудрый правитель буде. Вот его и надоть! — поддержали на задних рядах Стояна.

Олег и Рюрик, наблюдая за тем, что происходит перед их глазами, обменялись напряжёнными взглядами. Костяшки на руке Рюрика, сжимавшей рукоять меча, побелели от напряжения.

Воислав покачал головою с тёмно-русыми волосами, перетянутыми узкой тесемкой с вышитыми на той оберегами. Он поднял вверх руку с крепкой сильной ладонью, привлекая к себе общее внимание.

— Благодарю, друже Стоян, за честь! Жаля, гэти почести не про меня. Я ужо глаголил вам не раз. Мне гэта в обузу будет. Проста жисть ближе сердцу моему. Увольте ужо вы меня, братия… Воин я, а не управитель, — проговорил он и, приложив руку к левой половине груди, низко поклонился.

— Тады давай Мирослава выберем! — раздались крики из левого угла площади, где группа людей окружила приземистого плотного человека.

— Князя Вадима из Изборска надо приглашать! — послышались голоса с другой стороны площади.

— Братия! — Дедила вновь взметнул руку над своей головой. — Вече нам для того дадено, штоб разделять обще счастье и несчастье для кажного из нас. Так оно отродяся и служило нам. Не можем мы сегодни разойтися, ничего не порешив. Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нету. Вот Святомир, — посадник вытянул руку по направлению к скамьям. — Он речь держал при последней минуте Гостомысла. Волховал над ним. И волю его последнюю ведаить. Пусть он вам и кажить.

На степени показался зрелый мужчина с седой бородой.

— Склоним, братия, головы перед богами нашими! — обратился он к людям и, несколько минут постояв с опущенной головой, проговорил: — Гостомысл перед последним часом открылся мне, што виделси ему сон чудный, как во чреве Умилы, дщери его, произрастает древо чудесное, и плоды с сего дерева усем русским людям во благо пойдуть. И сон тот мною был разгадан. А древо гэта подросшее — не што иное, как внук Гостомысла — князя нашего, оный верой и правдой служил нам не одну годину. Он по клику нашему, во исполнение воли Гостомысла, примчался сюды и теперя ожидаить мудрого наказа от Вече.

Святомир обернулся в сторону Рюрика, Олега и Аскольда.

— Поднимайся, славный потомок князя, — сказал он Рюрику.

Словно на крыльях, взлетел молодой княжич по ступенькам и встал на всеобщее обозрение.

— Або не люб вам таки княже?! — крикнул собравшимся Явдята, кивая на рослого светловолосого и голубоглазого красавца.

— Пущай сам за себя кажить! Как править собирается?! Как законы блюсти будеть?! — крикнули из толпы.

— Я Рюрик — сын Годослова, князя славян-рарогов — внук Гостомысла, князя словен. С вами, русичи, жизнь зараз связываю навеки. Буду законы блюсти по совести. Защиту вашу соглядать, не жалея живота своего. Справедливый суд буду вершить и дань разумную взимать. Клянусь перед вами Перуном и Волосом и усеми богами нашими! — громко, чтобы слышала вся площадь, выговаривался Рюрик. Он пригнул голову со светлыми волосами, охваченными золотой тесёмкой.

— Решайте, братия! — воскликнул Дедила. — А Воислава оставим тысяцким при княже, штобы волю народную блюсти мог в случай чего.

— Ох и хитер же ты, Дедила! — послышалось из первых рядов. — Усем смог угодить.

Ожидавшие исхода вечевого собрания союзники нового князя — Аскольд и Олег переглянулись.

— Han var for milde med dem, — тихо пробормотал Аскольд.

— Ingen av vår virksomhet, — также тихо ответил ему Олег.

Дедила окинул взглядом площадь и посмотрел поверх куда-то вдаль, будто и не слыша последних слов: ни ладожан, ни варягов. Он извлек из холщовой сумки, которую рядом с ним держал в руках Явдята, прямоугольную дощечку и громко зачитал:

— На том, братия, мы и сошлися: и бояре, и купцы! И усе жития люди, на Веце пришедшие, единодушно повелевавши отныне Рюрику — сыну Годослова, внуку Гостомысла, — князем быти!

Он обернулся к Рюрику.

— Володей, княже, землёю нашею и нами, и лад меж нами на земле нашей храни и умножай!

Тот в ответ склонил голову, после чего крепко обнял Дедилу.

Ладожане, не торопясь, начали расходиться.

Возле избы у высокой лиственницы, Воислава нагнал двоюродный брат Стоян.

— Не понраву мне гэтот Рюрик, хоть што со мной делай, а не по нраву, — проговорил он.

— Токмо не нам с тобой, видно, решать, — усмехнулся Воислав. — А дале поживем, увидим.

— Как бы апосля поздно не было, — озабоченно покачал головой Стоян.

— Поглядим, — ответил, протягивая ему руку, Воислав.

3

Поздним вечером Воислав, взяв с собою младшего сына, направился к древнему капищу. Там они встретились с Ярилко. Высокий старик с длинной седой бородой приветливо приобнял старого знакомого.

— Здраве буде, Воислав!

— Здравия и тебе, Ярилко! — отвечал вновь утвержденный тысяцкий на приветствие старого волхва.

— Слыхал, новый князь у нас объявилси?

— Была справа, — согласился Воислав. — Сегодни поутру на Вече Рюрика князем избирали. Супротив никого не было.

— Я-то не смог притить, — ответил старик и закашлялся, — прихворнул малость. Да нас, волхвов, усё мене слухают — усё сами ведают. Да и Святомир у Жданы ныне в почете. А вскорости, гляди, и новая вера наступит. В Суроже, кода жил, славны были времена, — старый волхв, продолжая, устремил свой взгляд поверх головы Воислава в сторону реки. — С князем Буревоем древни земли тады русские вои возвернули от града Корсуни до града Корчева и град Сурож. Владения внове стали от моря Варяжского до моря Русского. От полудня до полуночи. От восхода до заката. И венды, што возле готов обитали, коих долго ждали, тода явилися на поддержку. Славяне усе заново сплотилися. Ну, лады, — оборвал он разговор, но взглянув на Воислава и, видя его заинтересованность, вернулся к прежней теме. — Так тады и посадил воев своих Буревой на ладьи и повел на Цареград. Многи сотни и сотни ладей шло. Ты малой тода в походе был.

Воспоминания перенесли старого волхва вместе с автором этой книги во времена прежних побед.

…Молодой византийский император Михаил III в те годы был полновластным хозяином империи. Три года прошло, как он по совету дяди заточил регентшу — свою собственную мать, своенравную и властолюбивую Феодору, в монастырь. Михаил вот уже несколько месяцев с войском усмирял сарацинов в Малой Азии. Из воспоминаний о Феодоре он больше помнил не материнские ласки, а ненавистного ему логофета Феоктиста — хитрого и ловкого приближенного, от её и его имени, управлявшего гражданскими делами империи и проявлявшего полное невнимание к нему. Однажды он внял совету все того же дяди Варды и с помощью наемного убийцы навеки убрал логофета из своей жизни. Теперь Михаил мог отыграться за прошлый недостаток власти, а более всего за недостаток материнской любви.

Его собутыльник и соратник Имерия Грила, водя длинным, загнутым книзу носом, в привычной для себя роли шута, возглавлял обряженную в монашеские одежды многочисленную свиту императора, бродившую в поисках развлечений по прибрежному городку, где остановилось на ночлег войско. Сам Имерия накануне, когда вся свита гуляла за столом, осушая бокалы с вином, отличился тем, что поднялся и, испуская газы из заднего места, затушил сразу десяток свеч. Восхищённый император пожаловал ему за это сто литр золотом. И вот с самого утра хмельная ватага, воодушевлённая новым развлечением, угощала всех без разбору из горшка, наполненного доверху перцем и горчицей. Михаил в длинной черной сутане подносил каждому встреченному на пути человеку ложечку жгучих приправ. Путник, увидев перед собою императора, с готовностью принимал из его рук, называемое Имерией святое причастие. После того, как человек начинал кривиться от жгучей боли, свита громко и дружно гоготала.

Всадник на белом коне на полном скаку остановился перед захмелевшею толпою. Оставив седло, он подбежал к Варде, что-то шепнул тому на ухо и, вскочив на коня, быстро умчался.

— Варвары осадили Новый Рим! — громогласно провозгласил Варда.

Молодой император оглядел свиту и вытянул руку в направлении места своей ставки. Все последовали за ним. В просторной палатке Михаил подошел к столу. На нём остывали приготовленные блюда из мяса пятимесячного ягненка, а также трехгодовалой, откормленной особым способом курицы и вымени молодой свиньи, вперемежку с множеством фруктов и сладостей. Рядом с мясными блюдами стояло множество кувшинов с вином и вазы с другими обильными яствами. Он плеснул себе в кубок из кувшина темно-красной жидкости и залпом выпил. Затем бросил кубок на стол, отошел в угол палатки и, взгромоздившись на ложе, застеленное прошитыми золотыми нитями покрывалом, мгновенно уснул.

Все с улыбками переглянулись, но дядя императора тут же взял руководство на себя. После короткого совещания он поручил стратигу — своему родному брату Петрону, во главе конной фемы спешить на выручку в столицу.

В это время на виду жителей Константинополя вдоль всего берега и возле бухты «Золотой Рог» стояли сотни ладей и загружались добычей. Часть судов удалось перетащить по довольно крутому берегу в саму бухту. Ладьи с более мелкой посадкой самостоятельно преодолели цепь, преграждавшую вход в узкий изогнутый залив. К судам подносили простое и богато отделанное благородными металлами и драгоценными камнями оружие, ткани, посуду, провизию.

Со стен крепости за незваными гостями со страхом наблюдали воины гарнизона, возглавляемые эпархом Орихом, пожилым и осторожным градоначальником. Как и многие византийцы, он считал, что опыт и изучение проблемы излишни. Задача человека состоит не в том, чтобы развивать истину, а в том, чтобы ее усвоить, и усвоить на основе уже изложенных догм или указаний сверху. Истина, провозглашённая авторитетом, была для него непоколебима. Поэтому решительных действий он не предпринимал, полагая, что извещенные им вышестоящие начальники должны вот-вот отдать ему необходимые распоряжения.

В этом был свой резон, потому что город имел внушительные укрепления. Общая протяжённость крепостных стен была шестнадцать вёрст. По периметру стояли четыреста башен. Самыми мощными были стены Феодосия, пересекавшие Босфорский мыс от Мраморного моря до залива. Они были возведены в три ряда. Первый ряд защищал глубокий и широкий ров с водой. Второй ряд усиливали башни высотой около восьми саженей. Третий, толщиною около трёх саженей, обороняли ещё более высокие башни. Башни имели устройства для метания камней и поливания неприятеля горячей смолой. Вдоль стены находились помещения для стражи. Основания стен Феодосия уходили глубоко под землю, что исключало возможность подкопа. Лёгкие деревянные мостики через ров убирались на ночь. Остальные стороны города окружала морская вода. В сочетании с высокой крепостною стеною на берегу она делала его почти неприступным.

Рядом с эпархом на высадившихся славян взирал и патриарх Фотий. Полчаса назад он вернулся из собора Святой Софии, где вознес не одну молитву за избавление столицы от варваров. Перед посещением собора ему доставили из монастырской библиотеки, писанные на пергаменте записи Прокопия Кессарийского — знатного вельможи прошлых лет. Со всем внимание он вникал в текст:

«Эти племена, славяне и анты, не управляются одним человеком, но издревле живут в народоправстве, и поэтому у них счастье и несчастье в жизни считается делом общим. Равным образом и во всем остальном, можно сказать, у обоих этих вышеназванных варварских племен вся жизнь и узаконения одинаковы. Они считают, что один только бог, творец молний, является владыкой над всем, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды. Судьбы они не знают и вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-либо силу, и когда им вот-вот грозит смерть, охваченным ли болезнью или на войне попавшим в опасное положение, то они дают обещания, если спасутся, тотчас же принести богу жертву за свою душу, и, избегнув смерти, они приносят в жертву то, что обещали, и думают, что спасение ими куплено ценой этой жертвы. Они почитают и реки, и нимф, и всяких других демонов, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв производят и гадания. Живут они в жалких хижинах, на большом расстоянии друг от друга, и все они по большей части меняют места жительства. Вступая в битву, большинство из них идут на врагов со щитами и дротиками в руках, панцирей же они никогда не надевают; иные не носят ни рубашек, ни плащей, а одни только штаны, и в таком виде идут на сражение с врагами. У тех и других один и тот же язык, довольно варварский, и по внешнему виду они не отличаются друг от друга. Они очень высокого роста и огромной силы. Цвет кожи и волос у них не очень белый или золотистый и не совсем черный, но все же они темно-красные. Образ жизни у них, как и у массагетов, грубый, безо всяких удобств, вечно они покрыты грязью, но по существу они неплохие люди и совсем незлобные, но во всей чистоте сохраняют гуннские нравы. И некогда даже имя у славян и антов было одно и то же. В древности оба эти племени называли спорами („рассеянными“), думаю, потому, что они жили, занимая страну „спораден“, „рассеянно“, отдельными поселками. Поэтому-то им и земли приходится занимать много. Они живут на большой части берега Истра, по ту сторону реки. Считаю достаточным сказанное об этом народе»

Он откладывал одну книгу в сторону и, поразмыслив, брался за следующую, вместе с первой, поднесенной к нему монахом. Это был «Стратегикон» — труд императора Маврикия, сочинённый позже записок Прокопия Кесарийского. Патриарх выборочно пробегал взглядом по строкам:

«Славяне и анты сходны по образу жизни любви к свободе; их никоим образом нельзя склонить к рабству или подчинению тем паче в своей стране. Они многочисленны, выносливы, легко переносят жар, холод, дождь, наготу… Пленных своих они у себя вечно не держат в рабстве, как прочие племена, а лишь только время определенное… Каждый вооружен двумя небольшими копьями, некоторые имеют также щиты, прочные, но трудно переносимые (с места на место). Они пользуются также деревянными луками и небольшими стрелами, намоченными особым для стрел ядом… Скромность их женщин превышает всякую человеческую природу, так что большинство их считают смерть своего мужа своею смертью и добровольно удушают себя, не считая пребывание во вдовстве за жизнь… Если среди них много предводителей и нет между ними согласия, неглупо некоторых из них привлечь на свою сторону речами или подарками… Как только он (гипостратег) подойдет к первому поселку, он должен отделить от своего войска один или два отряда („банды“), так чтобы одни могли грабить, а другие охранять грабящих…»

Вспоминая прочитанное, ему внезапно пришла в голову мысль, что если удастся спасти себя и царствие, и все на этот раз обойдется, непременно нужно будет переманить славян под свою руку.

Городские жители: казначеи, привратники, портные, садовники, повара — притихли в домах своих хозяев и были готовы при первой возможности разбежаться, а торговцы захлопнули свои лавки. Гончары, сапожники, свечники и прочие мелкие ремесленники империи затворились в мастерских. Даже стражники, часто наведывавшиеся в заведения мелких собственников, чтобы поживиться чем бы то ни было, и, видимо, именно поэтому, считавшие себя оплотом справедливости, перестали бродить по улицам, а были заняты захоронением своих сбережений и объяты общим страхом. Участь сия не минула и сильных мира Византии: аристократов, землевладельцев, чиновников и богачей.

Со стороны бухты крепостные стены были не такими высокими, как везде. Под ними прохаживались рослые, большей частью светловолосые воины с открытыми лицами. Греческие лучники, боясь разозлить незваных гостей, придерживали стрелы в колчанах. Впрочем, в руках у славян были щиты. Они могли легко укрыться за ними и быстрее, чем ожидалось, пойти на штурм. Многие русы, в отличие от тех, что описывались в записках, были одеты в хитоны и вооружены мечами, а на некоторых были даже металлические доспехи.

«Видно, так скоро время меняет многое», — про себя думал Фотий.

Казалось, совсем недавно суда империи с войском высадились у Корсуни и привели под свою руку города славян в Таврии, основательно перед этим их разграбив. Но вот пришел и неожиданный ответ оттуда. Осада продлилась около месяца. Высланное императором войско было предупредительно встречено другой частью русов и спешно ретировалось. Стратиг Петрон напасть не решился. Отойдя на безопасное для себя расстояние, он послал к императору гонца за новым подкреплением. Князь русов, не желая тратить силы и время, а главное, жизни своих воинов, посчитав наказание для греков достаточным, посадил соплеменников в ладьи и отплыл к родным берегам…

— Полное поражение нанесли мы тады грекам-ромеям, — продолжил волхв, как бы возвращаясь из прошлого в настоящее. — Тута, силы нашей испугавшиеся, явилися к нам в Корсунь посланцы от императора и патриарха Фотия. Поначалу прятались они в домах наших. Штоб мы не проведали, почто наши письмена учат и выведывают — каким богам мы славу воздаем и детей наших хотевши учить. Письмо нашенское и грамоту тайком познавали. Опосля них засуха была и голод великий. Через то греки ромейские Русь знова топтать зачали. Сюда я перебралси, и князь наш умер от ран…

Помолчав, он добавил:

— Гляди, и тута они окажутся. Не сами, так через веру под императора ихнего деланную, а то и в подданство загонят. Данью обложат. А кода путь нам силою навязывают, то чернобожие исть.

— Етому не бывать, — твердо возразил Воислав.

— Усе предопределено свыше. Немногое мы можем поменять. Твердая воля надобна, дабы на своём стояти, — рассудительно проговорил Ярилко.

Он пристально посмотрел на сына Воислава.

— У меня к тебе будет наказ, не отдашь ли мне в учение Смешка своего. Чай десять годов ему, пора вызнать будущее. Мой-то Лад, тому хоть и пятнадцатый пошел, непригож для науки божеской, усе боле к оружью склонность имеить, и звезды супротив такой дороги глаголют. Твой боле подходит для ентого. Златогором наречен будить, коли согласье дашь. Он и сам к божеским наукам тянетси.

Воислав задумался. Спустя время он произнес:

— Решати мне, токо и его след проведать. Што скажешь, сын? — спросил он, поглядывая с высоты своего роста на Смешка.

— Соглашуся, отче, — ответил мальчик.

— На том и порешим, — подвел итог разговору Воислав.

Ярилко канул в сгустившейся темноте. С восточной стороны святилища, окруженного неглубоким рвом в форме восьми лепестков, пылал костер. Языки пламени взлетали кверху, озаряя окрестности и отражаясь в черных водах Волхова. Посредине капища возвышалась высокая деревянная статуя с ликами на каждую сторону света. У ее подножия лежал большой и гладкий камень-жертвенник. Воислав с сыном и еще несколько человек подошли к нему и положили на отполированную поверхность принесенные дары: хлеб, овощи, мед.

Внезапно вспыхнули ещё семь костров по разным сторонам, на каждом очерченном рвом лепестке. Сразу стало светлее, но темнота вокруг святилища ещё больше сгустилась и почернела.

Из темноты появился высокого роста молодой волхв. Он встал напротив статуи и воздел руки к небу.

— О-о! Боже! Слава богам! Слава!

После его воззвания зазвучал твердый, напевный голос старого волхва. Куда подевалась недавняя слабость в голосе — Ярилко заговорил нараспев:

«И вот начните,

во-первых, —

главу перад Триглавом склоните! —

так мы начинали,

велику славу ему воспевали,

Сварога — деда богов восхваляли,

что ожидает нас.

Сварог — старейший бог Рода Божьего

и Роду всему — вечно бьющий родник,

что летом течеть из крыни,

зимой не замерзает,

живит той водою пьющих!

Живились и мы, срок пока не истек,

Пока не отправились сами к нему,

ко райским блаженным лугам!

И Громовержцу — богу Перуну,

богу битв и борьбы

говорили:

«Ты, оживляющий явленное,

не перестань Колеса вращать!

Ты, кто вел нас Стезею Прави

к битве и тризне великой!»

О те, что пали в бою,

те, которые шли, вечно живите вы

в войске Перуновом!

И Святовиту мы славу рекли.

Он есть и Прави, и Яви бог!»

Все стояли молча и слушали прославление богов. Каждый наедине со своими мыслями вглядывался в яркое пламя костров. Но вот стихла песня волхва, и медленно потухли семь костров, за исключением восьмого, который пламенел днём и ночью. Люди поклонились низко статуе и стали расходиться. Что им готовил новый день, трудно было предугадать. Воислав со Смешком направились к своей избе.

4

Ранним утром Смешок был возле дома Ярилко. Он взглянул на колоду с висевшим на ней выкованным знаком Коловрата и едва потянул на себя дверь, как на него откуда-то из глубины темного пространства сразу же повеяло запахом душистых трав. Тут же на порог вышел сын волхва Лад.

— Здраве тебе и радости жИви! — поприветствовал его худощавый юноша.

— Здраве буде! — успел ответить Смешок.

Лад взял его за руку и повел к святилищу. Ярилко уже был там. Он подбросил в костёр сухой травы и толстых сучьев и подошел к статуе. Смешок и Лад сели у входа на камни, нагретые солнечными лучами и покрытые толстыми овечьими шкурами. Ярилко, прославляя богов, нараспев прочитал молитву и, что-то прошептав большому теплому солнышку, обернулся к ним.

— Здраве буде, отче! — дружно произнесли дети.

Ярилко ответил им:

— Здраве буде! — Он оглядел ребят и начал неторопливую речь: — Будем с вами отроки учиться чтить богов наших, как Велес учил праотцев наших землю пахать и призывать матерь — Славу, штобы идти стезей Прави, не сходить с неё и не быть не кода нахлебниками. А быть, как и праотцы наши, славянами — русами, кои богам славу поют и потому — суть славяне. — Говорил он чуть нараспев, делая после каждой фразы короткую паузу.

Волхв помолчал и негромким голосом продолжил:

— Лад уже многое сведал, но и ему не лишне буде ишо послухать, што я тебе, чадо, поведаю. — Он улыбнулся Смешку. — Начну с того словеса, што Бог наш един и множествен, и во множестве ликов нам дается Правь. Через образы — ветер, дождь, гром — многие знаки Высший являет нам свою волю, то и буде Явь, а Правь и Навь тоже недалече. Само звездное небо, на кое глядим ночами, кода особливо оно чистое и безоблачное, а и кода с облаками — то и буде Правь. Суть жития и лики божии — то и есть Явь, Навь и Правь. Мир явленный прозывается Явь — усё, што мы зрим вокруг себя. Течет она по Прави и творит жисти наши. Навь есть мир духовный, после смертный мир пращуров наших, што светят нам из Ирия — рая, и мир богов наших в Нави. До того она есть и посля того она есть. И идёт по Коло — кругу усё.

Явь и Навь, и Правь — Триглав надо усем. Большой Триглав ишо есть: Сварог, Перун и Святовит. Сварог — явленный созидатель земли нашей. Давший нам плуг, штобы почву возделывать, меч, штобы защищать её, и чашу, штобы напитки священные пити. Святовит — свет, значит, а Перун — боже грома и молнии и воинов боже.

Род ишо есть, то суть Бытия, породивший и рождающий усе — и Явь, и Навь. Разделяет сущее от несущего, Правду от Кривды и ведёт нас по пути Прави.

Велес — славный боже, тоже у нас имеется — брат Сварога и сын Рода, в путь по коловращению усе отправивший. Нощь, штоб день сменяла, хлад — жар, отче — сын, вдох — выдох, кручину на радость. Потому воплотившийся в Свароге, Сварог в Перуне, Перун в Даждьбоге, Даждьбог в Коляде. Велес пляски и песни созидает. За зверями приглядает и скотиной домашней. Два лика имеет: один обернутый к Прави, а другой к Нави. На Пределе властвует и за воротами своими следит. Кода токо душа начнёт из Нави в Явь переходить или обратно. Душа человека, кода он умирает, подымается часом по лунному лучу. Там, за речкою Смородиною, коя Явь от Нави отделяет, он и встречаить у ворот на Калиновом мосту, и провожает в иной мир. Чистые души отражаются от Луны и идут по солнечну лучу к обители божьей. А те, што остались с Велесом, очищаются.

Повсюду Явь стремиться поменять усе кругом, а Навь хочет оставить усе как есть. Борются они друг с другом, Правь рождая. Так и меняется по коло жисть на смерть. Токо смерть для себя не найдете, токо зрить её в кружении будете, ибо жисть усе есть. Любовь суть божия, што до света и огня и што и свет, и огонь. Усе идёт Посолонь по кругу, по солнцу. Есть так жа Осолонь — противу солнцу. В обитель Чернобога и Дасуни.

Ярилко замолчал, оглядел внимательно Лада и особенно Смешка, смотревшего на него широко открытыми ясными глазами.

— Кое чего, може, вы, покуда дети не осмыслете, повторять будем. Речь держать не раз об том. Часами до всего дойдете. Расскажу-ка я вам, чада мои, ишо стАрину одну. Как Даждьбог — сын Перуна, много думавший о себе и о силе своей, поплатился за то… Напал он в старые времена на Златогорку, коя с темными силами сражается, покуда в холода сильные сама в Марену не превратится. Она спамши в тот раз была, он и задумал совладать с нею. Златогорка проснулась, да и подняла Даждьбога вместе с конем и положила в ларчик, а ларчик заперла ключиком, а тот запрятала в карман. И запамятовала, а как припомнила, достала Даждьбога из ларца и требовать зачала:

«Ты возьми-ка меня в замужество, хоробрый воин. Будешь жить тады по-доброму. А коли откажешься — ведаю, тебе не жить. На длань положу, а другой сверху прижму».

Делать нечего, — признался он тода, што она уже давно ему люба, и сыграли оне добру свадьбу.

Поехали они дале по Святым горам, а по пути наехали в поле на каменный гроб. Златогорка захотела примерять чудо гэта, залезла в гробницу и заперлася. А после не смогла выйти, ибо был заколдован тот гроб Чернобогом. Даждьбог хотел разбить его мечом Кладенцом. Стукнет он мечом по гробу — тут же ишо один железный обруч на нем прибавляется. Тады Даждьбог к Вию, царю подземного царства — сыну Чернобога, пришел, штоб выспросить волшебное кольцо, што поможет снять заклинание. Вий отдал ему кольцо, и Даждьбог расколдовал Майю — токмо на время, покуда она не родить Коляду. И они поехали чистым полюшком по родной стороне.

Иде Даждьбог путь держить — там хлеба встають без края. Майя иде в дорожку тронулась — счастье к людям возвращается. Золотой колос чуть не до самой земли клонитси.

Вскорости у Майи Златогорки и Даждьбога народилси сын Коляда.

Вырос Коляда и пришел в один день походить по берегу моря. А по морю плавала бела лебедь. Она спивала Коляде, што отче его Даждьбога захватил Кощей и заморозил на ладье во льду.

Пошел тода Коляда в море Белое спасать отче своего Даждьбога. Растопил он глыбы ледяные и возвратился с отче в море Русское. Тута догнал и напал на него Кощей — Чернобог, оборотившийся пятиглавым драконом. Обмотал тады его Коляда цепью якорною, оседлал и, покинув землицу, улетел на нем к трону Солнца. По пути Крышни, того, што огонь людям дал, и по пути самого Вышни.

— Он богом стамши, — проронил Смешок.

— О, так оно и было, — согласился с ним Ярилко. — И стал ишо один боже у нас — Коляда. Дал он людям звездную книгу, разделенную на двенадцать нитей клубочков. По оной мы зараз судьбу можем кажному распутать. Медленно вращается Коло, оное есть же Колесо Сварога, движимое Перуном. Числобог же числа ему глаголит. Помните, чада, што Перун — сын Сварога, Даждьбог — сын Перуна, Коляда — сын Даждьбога. Мы же внуки Даждьбожьи.

Памятуйте, што после отца приходить сын, после ночи день настаёт, посля смерти наступает жизнь, а после Нави — Явь. То и есть Правь. Этак вращается колесо жизни. Колесо Сварога — звездно небо. Сварог и Перун есть же оное и Святовит. Сие узрите вы духовными очами. А Чернобог и Белобог, Кривда и Правда завсегда воюют промеж собою и не может никто одержать верх. Равновесие держа меж Явью и Навью, ночью и белым днем. Сваргу поддерживают, кабы не рухнула. В борьбе той и есть Правь. Триглава великого суть. И идет коловращение, правя мирами.

Памятуйте, отроки — не усё силою берётся. Многое мыслию постичь предстоит, покуда мудрость не придёт.

Закончив свою речь, Ярилко смотрел на ребят. Лад поправил небольшой кинжал на боку и поднялся с насиженного места.

— Благодарны, отче, за науку. Дозволь до дому возвернуться.

— Ступайте, дети, до дому. Не забывайте сказа моего о Даждьбоге и не будьте никода в силу свою чрез меры уверены. Посля продолжим. — Ярилко бросил внимательный взгляд на Смешка. — Усё, о чем глаголили, коли будут выспрашивать — порасскажи. А кода зараз начнем тайны веды получати из Голубины книги — молчи навеки. Будем воду из семи источников собирать и в ступе толочь до святой чистоты. Вилами на воде писати, баклуши учиться бить. Мыслию по древу растекаться, писалом пользуясь. Другой ряд — обряды делать. То тоже усех не след посвящать. Многое у нас чего впереди. Спрашивай совет завсегда у старших, Смешок. Посля наречения Златогором будешь. Чти сродников своих. Ибо какую честь принесешь своим родным, так и ты от своих чад не стерпишь.

— Добре, отче Ярилко. — Поднялся с камня Смешок.

Старый волхв положил им на головы руки, что-то пробормотал, устремляя взгляд куда-то поверх. Уже снимая ладони со светлых волос ребятишек, он громко сказал:

— В добрый путь!

5

На рассвете у места впадения Ладожки в Волхов, чуть далее крепостных стен, возле пологого берега застыли в наступившем неожиданном безветрии многочисленные суда. Тут были и узкие, с высокими, загнутыми кверху носами, норманнские драккары. Они, точно хищные головы сказочных драконов, пустыми глазницами взирали на домики ладожан. Покачивались длинные кнорры, более приспособленные для перевозки товаров, а не к разбойничьим набегам. Стояли змееподобные шнеки, ощетинившиеся из уключин до поры до времени рядами весел, но уже готовые расстаться со своими гнездами и передохнуть после дальних походов. Уткнулись в берег русские ладьи с квадратным ветрилом из грубой холстины, с изображенным на нем символом солнца. Были и арабские купеческие корабли, и простые челноки — однодеревки местных рыбаков и охотников.

На широкой площади толкался народ. На сколоченных прилавках пестрели яркие ткани. Высились корчаги с медом. Тут как нельзя кстати, из-за серых туч выглянуло солнышко, и шкурки зверей, доставшиеся удачливым охотникам в зимнюю пору, заманчиво заблестели в его лучах. Звучали меж продавцов и покупателей разные наречия.

Не все выкладывали купцы на прилавки, многих из них ждал неблизкий путь. Кого в Царьград дорога вела: из варяг в греки, а кого из варяг в арабы, кто обратно шел. Но большая часть приобреталась и на месте — без той же пушнины: куда поедешь? Из северной стороны везли железо, моржовую кость, китовую кожу, оружие. Царьград поставлял ткани, ювелирные и стеклянные изделия, вина, пряности. От берегов с моря варяжского доставлялся янтарь. Сами Ладожане были богаты мехами: от соболя до белки, медом, воском. Купцы из Киева поставляли хлеб. Арабы везли ткани, серебро.

Рюрик во главе свиты обходил шумевшую на все лады площадь. Рядом важно вышагивали в полном вооружении Олег, Аскольд и посадник Дедила. Немного отстав от них, шли несколько варягов. Они уже прочно и надолго обосновались в Ладожской крепости и составляли теперь основу новой княжеской дружины. За ними шествовали дородная Дубрава с юной супругой Рюрика Ефандой.

Лица варягов были радостными. Еще бы! Совсем недавно им приходилось нападать на купеческие суда и отбивать добычу, во что ни на есть настоящем бою. Купцы того времени были неплохими воинами и умели постоять за себя. Теперь тоже богатство выкладывалось перед ними и сияло во всей красоте.

Аскольд, уже научившись сносно изъясняться по-русски, склонился к Олегу и проговорил:

— Ты, вящий брат, есмь вельми мудр. Мы богатеть тута.

— Будем, коли ты алчность с очей людских подале не приберёшь, — усмехнулся Олег.

Аскольд в ответ с понимающим видом кивнул.

От свиты отделился рослый краснолицый Веремид. Он вдруг обрадовано замахал руками. Из-за прилавка к нему бросился высокий широкоплечий мужчина с длинным франкским мечом на боку. Они крепко обнялись и тут же шутливо ухватили друг друга за бороды, каждый в меру своих сил стараясь повалить другого на землю. Потом стали хлопать друг друга по плечам. Веремид обменялся с мужчиной несколькими фразами и бросился вслед за важно шествующей свитою.

Олег недружелюбно покосился на него.

— Енто Квист, — тихо проговорил Веремид, — бывши с нами одночасье. Привез богату добычу.

— Не памятую, — хмуро ответил Олег. — Мыто пущай платить, как усе.

— Добре, Олег, — оглядываясь к нему, сказал Дедила. — Зараз у кажного своя доля. Одного приголубишь, другой ряд спросють — с чего така блажь?

Рюрик остановился перед человеком с огромными черными глазами. На его прилавках пестрели вышитые золотом ткани. Рядом лежали дорогие браслеты из золота и серебра и множество женских украшений. Князь пристальным взглядом оглядел иноземного купца. Осознав, что перед ним находится непростой горожанин, тот, сложив на груди руки, склонил голову.

— Ас-саляму алейкум, — произнес купец благоговейным голосом.

Рюрик, отметив про себя обилие товара на прилавках, оглянулся на Дедилу.

— Надо ль с им здороваться?

— Ва-алейкум ас-салам, — ответил за князя Дедила.

— Откеля будишь? — поинтересовался Рюрик.

— Абу — Али Ахмад Ибн Омар из града Исфаген, великий хакан русов, — ответил по-русски купец.

— Твое прозвание больно мудрено, — усмехнулся князь.

— Кликай меня Ахмедом, великий хакан, — сказал с низким поклоном купец, все также со сложенными у груди руками.

— Как добиралси до наших краев?

— Моя быль долги путь по Хвалынскому морю, дале по Итиль реке плыть, много ещё рек малы до Ильмень-озера и дале по Волхову к Ладоге.

Ефанда с прислужницей остановилась позади всех, но, увидев богатый прилавок с дорогой материей, не выдержала и бросилась к нему. Она тут же примерила кусок темного бархата к своей груди и обернулась на Рюрика, потом на Дубраву и та подзадорила:

— Ой, пригожа будет одежа. Очей не отвесть.

Ефанда снова посмотрела на Рюрика и, капризно поджав губки, произнесла:

— Эрик, исть пригожа?

Ахмед протянул ей золотой браслет.

— Подарка тебе, жинка хакана русов.

Браслет тут же засиял на запястье у молодой женщины.

Рюрик усмехнулся.

— Лады, купите чего душе угодно. А мы дале пойдем. Недосуг нам бабьи примерки зрить.

Веремид застыл за спинами двух женщин, а остальные варяги во главе с Олегом, Рюриком и Дедилой тронулись дальше.

Они остановились у прилавка с рядами обоюдоострых мечей. Поодаль стояли корчаги, наполненные зерном.

Рука Олега потянулась к одному из искусно выкованных изделий. Он взял меч за рукоять-крыжу и слегка щелкнул по нему, вслушиваясь в чистый и долгий звук. Положив его на голову, взялся руками за оба конца и согнул меч, приближая к ушам. Тот с легкостью прогнулся, а когда Олег ослабил руки, также легко распрямился. Он осмотрел плоские стороны клинка — голомени и остался доволен. В рукояти был инструктирован серебром геометрический узор.

Олег взглянул на широкоплечего продавца.

— Чьё творение будеть?

— Ладоты Коваля, с Киеву.

— А ты сам откеля будешь? — спросил Рюрик.

Купец усмехнулся:

— Стало быть, оттуда же.

— Славно оружие имеешь, — одобрительно сказал Олег.

— Тады и бери, коли по нраву, посекоша нещадно, кто покусится.

— Усё у тебя возьмем: и хлеба, и пива, — кивая на корчаги, пообещал Олег. — И мечи твои славны… Давно с товарами ходишь? — спросил он, пристально взглянув на крепыша.

— Давненько.

— Кликать-то тебя как?

— Кличут Молчаном, — заулыбался в ответ продавец, разговорчивостью явно не соответствуя своему имени.

— В Царьград, ведаешь, как дорога идеть? — спросил Олег.

— К Царьграду идти надо от Киева по Днепру на полдень, потома через Понт-море, оное же и Русское море, под звездами аль по солнцу. Дале, можно аж до Рима дойти, — сказал купец. — Токмо я давненько туды не хаживал.

— А сюды как дошел?

— Сюды тожа: от Киева шёл вверх на полночь по Днепру, а тама по мелким рекам, дале через волок до Ловати и по Ловати в Ильмень-озеро. А из него течет Волхов…

— Дале Ладоги бывал? — остановил словоохотливого купца Олег.

— Тебе и толкую, — удивленно продолжал купец. — Дале по Волхову в озерцо Нево. Из того озерца ведет устье в море Варяжское, а потому морю путь до самого Риму. Оттель к Царьграду, от Царьграда в Понт-море, в кое втекаит Непра.

— Стало быть, в Киеве живёшь? — спросил Олег.

— Стало быть, у Киеве, — согласился продавец. — Спытай купца Молчана, всякий до меня дорогу укажить.

— Кто там княжит?

— Дирос Эллинский.

— Должно — грек?

Молчан задумался.

— Шо бы ты понял, я издалече сказ начну. Было время, водил нас прежний князь на Царьград, ставили мы на место греков-ромеев. А на четвертой године посля того похода случился у нас неурожай, и мор был велик. Стали мы сирыми, да нищими. Пришли греки до нас и отобрали край Сурожский. Много тады народу и в ваш край перебралися. Даже хотели окрестить нас по вере своей, штобы мы забыли богов наших и к ним оборотилися, а они дань стричь могли с нас, как пастыри, обирающие край наш. Но воспротивились оставшиеся, токо из-за усобиц и раздору, всё ж таки князя своего они нам дали, хотя и славянского роду, токмо из Грецколани. Вот такая правь была. — Купец открыто взглянул в глаза Олегу.

— Добре, — закивал тот в ответ. — То нам след знать. Давай, готовь товар свой.

— А че спытывал про дорогу-то? — спросил Молчан.

— То и спытывал, шо бы проведать — не брешешь ли ты, як пес у подворье. С мечами твоими нам много чего хлебнуть придётся, и товар треба дюже добрый.

— Ось што, — проронил купец.

В крепость все члены свиты, включая Дубраву и Ефанду, вернулись загруженные покупками. Рюрик довольно улыбался, по-хозяйски осматривая товар: от хорошо запечатанных кувшинов с виноградным вином до булатных мечей в отделанных серебром и золотом ножнах. У дружины до этого были по большей части франкские мечи, а те уступали русскому оружию — не каждый из них мог сослужить добрую службу, особенно в морозную погоду.

Один Дедила удовольствия не проявил, а хмуро, как бы вскользь, заметил Рюрику:

— Дюже щедро, ты, княже, купцов одарил. Так никакой казны не хватит.

Рюрик всего на мгновение задумался и недовольно произнёс:

— Будешь полюдье боле собирать. По две чёрны куне с дыму велю брать, а для сбора варягов возьми, пошто им зазря трапезничать.

— Так без Вече не можно таку справу зачать, — заметил Дедила.

— Князю перечишь! — не ожидая такого ответа, вскричал Рюрик и схватился за рукоять меча.

Дедила, потрясая жиденькой бороденкой, обратил свой взгляд к более рассудительному Олегу, но тот, за спиною Рюрика, только развел руками.

6

Смешок встретился с Ладом на святилище. Они, как взрослые мужчины, обменялись крепким рукопожатием и уселись на застланные шкурами камни. Ярилко встал напротив статуи, и Смешок услышал слова, обращенные к деревянному изваянию:

Боже мой, Боже! Боже ярый,

Ясный, сияющий.

Сияющий, живящий.

Живящий, мой дивный.

Дивный мой, премудрый, пречистый,

Пречистый Боже мой вышний,

Вышний мой тайный.

Боже суть один!

Закончив молитву, Ярилко обернулся к ребятам.

— Здраве буде, Ярилко, — приветствуя, соскочил со своего места Смешок.

— Здраве буде, Смешок, — ответил волхв, жестом показывая, чтобы тот сел.

Он оглядел учеников.

— Сегодня, чада, проведаем с вами кроху малу о народе нашем, откуда мы вышли и кто по роду племени. — Он устремил свои глаза поверх их голов, глядя на белые облака, проплывавшие над ними, и заговорил, будто вслед за ними уплывая в вышину:

— Было время, кода жили дальние праотцы наши вместе с богами. Сторона та была полна лесов, в полях цветы красоты неписаной цвели, реки были полны рыбы, дичи вокруг видимо-невидимо было, иде не умирал никто. Токо настали нежданно-негаданно жутки холода. Люди глаголили — оттого, што влюбился Даждьбог в дщерь Сварога, а тот запрет на свадьбу наложил. Перестал тода Даждьбог за солнцем следить, и не стало его надолго времечко. Пришли к Сварогу волхвы и взмолились, штобы запрет он свой отменил. Сыграли тада свадьбу, и наступил день, и тоже надолго. Стали в той земле: длина ночь, да длины день, и стужа бесконечна. А свадьбу зачали с той поры кажный год справлять. И повел прародитель Яр предков наших из той страны, ставшей непригодной для жизни — на полдень. Остановились они в краю зеленом. Стали рода создавать. Имели много скота и делали сосуды гончарные. Много чего умели наши предки. Има — царем тода выбран был.

Боги наши, чада мои, — продолжал Ярилко, внимательно глядя на ребят, — не берут на требу ни людей, ни животных. Токмо плоды: овощи, цветы, молоко, зерно. Сурью питную на травах и мед. Мы, Даждьбоговы внуки, и своим путем идти должны, а не красться никада по стопам других языков, кои могут и людями жертву приносить. Сурью же дали Иму-царю боги наши, кода у Велеса с жинкою Азовушкой детишек не было. Лада — жонка Сварога, объяснила Квасуре, как сей напиток приготовить и как надо просить Денницу-утреннюю зорюшку желание исполнять. Тот князю нашему усе передал. Стали с ентих пор и мы ведать сей напиток. Кликали Има — царя князем Богумиром. Долго жили наши праотцы в краю зеленотравном. Рода становилися усё боле и боле. Места стало не хватать. И земля скудела та. Посля Богумира Арий был утвержден старшим в князьях. Повёл он нас из края зеленого, а Желя — сестра Кручины, была в пути долго с нами. Доля — сестрица Макоши, што судьбой правит, пряла золотистую нить жизни человека и нам путь-дорогу вязала. Шли мы, а Матерь Сва — Слава сияла нам. И перья её были разноцветами чудесны. Шли мы век и пришли в земли неведомые, и там остановилися, и воевали своею конницею. Посля часть родов наших в Египте пребывали: данью обложенные, унижения терпя, доходя мыслью, што коли рабами при жизни будут, то и после смерти ими останутся. Покуль не покинули края те — и к остальным не присоединилися. А кто-то недалече от Цинь-царства остался и в другие края ушёл, язык потеряв свой. Снова шли мы горами великими и долами — иде на век, иде дольше останавливались. Скифами были наречены, и антами нарекались, и венедами, и русами, и сурожцами, и борусами. Русколань великую сотворили. В славны века Трояновы было единение Антское. Было время Бусова — князя славного, Русколанью правившего в Царьграде Кияре у горы Алатырь.

Ярилко немного помолчал.

— Хранить завещано нам было: любить друзей своих и мирно жить промеж родами, и князей избирать, и отлучать на Вече, коли не хотим их. В кажном роде князя-старейшину избирали мы, так рода давали от племени князя, а те князья старшего князя избирали. Коли нарушали мы тот наряд, за то беды нас постигали. Не убивали русские никода без нужды и гордились ентим всегда. Вера в богов наших помогала нам самим умирать с легкостью, а убивать с жалью. Там, иде земля кровь нашу пила, там она и наша была. Коль усобица меж нами затевалась, тут вороги слетались отовсюду и клевали нас нещадно, покуда не опоминались мы. Тыщу лет отбивались мы токо от ромеев и готов. С полудня на нас нападали и с полуночи, и с усех сторон. Сердца наши кровью обливались с утра до вечера. Мало кто на нас меч не обнажал, зарясь на плоды трудов наших. Римляне в железных бронях и колесницах шли на нас, доспехами увешанные от пят до бровей, числом и рядами знатными, и потому мы долго оборонялись, покуда не отвадили от земель наших. Проведали они, как дорожим мы землею своею, и оставили в покое нас. Готы вставали перед нами с воловьими рогами на голове и чреслами, кожей прикрытыми, устрашить нас пыталися. Мы сами чресла свои обнажали и в бой шли, и топтали их.

Ярилко снова помолчал, глядя вверх на облака, собираясь с мыслями.

— Шоб обильны грады наши от набегов ворожьих сохранять, срубали клети мы и землею засыпали. Ставили Змиевы валы на многие поприща, созидая их с башнями — вежами и стрельницами. От хазар мы отбивалися, и гунны с полудня шли на нас. И языги. И герулы. Греки ходили к нам на торжища, пели велеречивые песни и молодь свою гнали к нам. Посля, глядь, ужо с мечами они землю нашу прибирают, и сызнова мы её доставали, поливая кровью своею. Руки наши отвыкали часом от плугов, а не от мечей. Ставили грады мы всюду. Были у нас храмы свои. Русколань была великою, покуда не рухнула, готами поверженная. Буса, старшего князя — Побуда земли русичей, распяли и семьдесят старейшин от родов убили. Потекли мы к Киеву, што на Непре реке. Вражда меж нами затевалася, покуль с новым князем не поднялися. А сплотившись, с князем Словеном, отомстить сумели мы за Русколань нашу. Валы Трояновы дале воздвигали. Доколе от Вече усе боле и боле отходить не зачали и князей по наследку принимать не стали — из-за того силу теряти. Вот и зараз запамятовали, пролетевши века, кто свои — кто чужие. Рода теперь усе боле живут особыми племенами. А кои и разошлися по земле. То стали поляне, древляне, дреговичи, северяне, вятичи… Радимичи, кривичи, уличи, тиверцы, дулебы. Мы же прозывались именем — словене. Приняли нас в тяжки часы ильмерцы, как братьев, пусть и от нас отличалися, но ховали ото зла. Рода, што разошлися, прозывались от вождей своих — как радимичи на Соже и вятичи на Оке: от братьев Радима и Вятко. Другие от мест — как древляне от лесов, в коих осели. Або те, што по реке Морава сели — прозвались морава. Други чехи. Ишо хорваты, сербы. А ишо лютичи, поморяне, ободричи и многие ишо.

Памятуйте же, чада, о славном прошлом праотцев наших, ибо души пращуров взирают из Ирия-рая и пасть нам не дадут никода. Даждьбог землю нашу в бездне повесил. И небо над нами, и души предков светят звездами нам из Ирия. Памятуйте, чада, о битвах великих Даждьбожьих внуков и Великий Триглав богов наших, почитайте, как пращуры наши: от Сварога — старшего рода божьего, и Перуна — бога битв и борьбы, до Святовита, што свет для нас. Три божьих лика в одном. И другие лики божьи — славьте, дети мои.

Велес — мудрости и песен бог. Стрибог — ветров и бурь бог. Хорс, брат Велеса — солнца бог с Даждьбогом и Ярило, своим теплом солнце отправляющим. Радогощ — плодов и урожая бог, осени покровитель. Леля — цветов и юности божество, сестрица самой Лады — богини любви — предлетья хозяюшка. Летеница — дщерь Перуна, лета заступница. Вышень — весны покровитель, огонь нам передавший. Коляда — празднеств бог — предзимья властитель. Крышень — огонь людям вернувший, зимы поводырь. Много ишо ликов божьих имеется, о том дале сказ будет… Помните, што злато нажитое в черепа и песок, и пыль превратится, власть зло принесёт и скудоумие, сластолюбие — болезни и пустоту душевную, зависть — ржа на сердце тяжкое. Не тот муж правый, кто омовения кажный день делает, а тот, у кого словеса и деяния не расходятся. Кто рабству бои и погибель предпочитает. Никода мы о благе своем не пеклися, а токо славили богов наших. Кто естества своего удушить не может, то от Чернобога усе, а радости и свет — от Белобога. Русь же на Правде стоять должна и по Кривде не ходить не кода. Оттого, што не в силе Бог, а в Правде…

Цените сокровища некрадимое, богатство неистощимое, што в вас обитает. А што уготовано заранее, как сольёмся с иными и снова станем народом великим, и победы не раз одержим — то гэта када ишо буде.

Ярилко замолчал на мгновение, а затем, обращаясь к Смешку и Ладу, объявил:

— На сегодня же окончим, чада!

Оба мальчика с радостным видом соскочили с насиженных мест и подошли к старому волхву. Тот опустил им руки на головы, прошептал что-то тихо над ними и подтолкнул в сторону домов. Сам подошёл к уже угасавшему костру с восточной стороны капища. Он бросил в него пучок сухой травы и несколько поленьев. Языки пламени взметнулись вверх, и огонь разгорелся с новой силой.

7

Смешок помогал Воиславу наряжать избу. Изба с уже зиявшими оконными и дверными проемами была срублена давно и предназначалась старшему брату Домашке. Тот на заре ушел на Волхов со средним братом Тешкой удить рыбу. Воислав, не дожидаясь их возвращения, принялся за работу.

Бревна у избы были рублены и проложены моховыми прокладками. Печь устьем смотрела на вход. Смешок помнил, как поздней осенью отец, прежде чем срубить дерево, постукивал по нему обухом топора, прислушиваясь к звуку, и лишь после того, как звук его устраивал своей чистотой, валил дерево.

Сегодня им предстояло ставить в новом доме полки и палати. Воислав раздобыл даже стекляницу. Теперь у его сына в окнах будет настоящее стекло, купленное у купцов из Царьграда. Да и то, зря, что ли, старший сын всю зиму соболя промышлял. Скоро подошли братья. Они оставили улов матери в старой избе и присоединились к ним. Топоры весело застучали, повеяло свежим ароматом хвои.

От работы родственников отвлек Стоян.

— Здраве буде, братия!

— Здраве буде, Стоян, — дружно поприветствовало его всё семейство.

— Подь сюды, Воислав, — поманил в сторонку своего соседа кузнец.

— Стало быть, старшого сына решил оженить? — спросил он, когда они остановились неподалёку.

— Да пора, уж куды дале тянуть, — смахнув рукою со лба капли пота, ответил Воислав.

— Уж и не ведаю, в пору ли затеваешь енту справу?

— Почто же не в пору? — удивился тысяцкий.

— А то, што прошел нынче с утра Дедила с варягами по селению. Што как бы для нашей корысти нанятыми, — иронично усмехнулся Стоян. — Молвил, што данью сверх прежнего обкладываит усех нас. Жинка Рюрика — разоделося уся. Зараз молодой князь хочет ей дарунку ишо дороже сделать. А то полюдье, што собирали, они уже промотали. Паче всякой меры данью обложить хотят.

— Што жа народ с даниной порешил? — спросил тысяцкий.

— На Вече будем завтра собираться — тама и решать будем, — ответил кузнец, протягивая на прощанье руку. Воислав в глубокой задумчивости пожал сильную ладонь.

На следующий день после обеда площадь перед степенью бурлила как никогда. Ни Рюрик с варягами, ни Дедила с приближенными на собрании ладожан не присутствовали. Со степени на этот раз обращался к народу Стоян, подле него стояли Драган, Горемысл, Колот.

— Были на Руси хазары и готы, и гунны, а нынче варяги объявились! — говорил с возмущением Стоян. — Энтот Рюрик, — проговорил кузнец, указывая жестом руки в сторону княжеской крепости, — до прихода сюды рыскал по весям, как лис, и купцов, доверившихся ему, убивал и грабил. Зараз нас решил обобрать. Гнать его надоть. Он не русич. Своего князя надо на престол возводить!

Вперед выдвинулся высокого роста, крепко сложенный Драган.

— Запамятывали мы за века прошедшие — кто свои, а кто чужие. Ишо кады пращуры наши сотворили Сурож, мне Ярилко не даст навет сотворить, — Драган кивнул в сторону старого волхва, стоявшего чуть в отдалении, — греки гостями приходили и были не хуже варягов нонешних, а славяне на них работать зачали. Тута тоже самое деяться. Дети наши посля плевать будуть нам в очи и будуть правы! Варяги так ишо человеческу жертву богам приносят, чего на Руси отродяся не было.

Драган обратился к волхву:

— Ярилко, выкажи народу правду.

Люди на этот раз не сидели на скамьях, а стояли, обсуждая между собою последние известия от новой власти. Ярилко поднялся на степень.

— Слава богам и предкам нашим! — громко произнес он с трибуны.

Волхв помолчал. Он приложил сложенные вместе указательный и средний пальцы к челу, затем к очам — сначала к одному оку, потом к другому и на уста. После чего заговорил, обращаясь ко всем:

— Были братия на Руси и готы, и гунны, и хазары — што и щас есть и много ишо кого было. А седни пришли варяги, хотя одной крови с нами — да иные, то правду Драган про жертвы их молвит. Но было время, и римская армия бежала от дедов наших, кода они пошли на легионы и разбили их. Били готов праотцы у Воронежца реки — Гордыня славный воин тада был. Сколько было ворогов, штобы землю кровью нашей политую отнять — не перечесть. Страдала отчина Даждьбожьих внуков и поднималась от полудня до полуночи. Часом солнца не было видно от стрел. Мудрого и старшего всегда мы избирали в князья. Нонче не так уже. Славили богов завсегда мы, штобы день нам не принес, судьбой своею правя. Не прося, не моля не о чем. Ибо славяне мы — кои богам славу рекут и потому — суть славяне. Учили боги праотцев наших землю пахать, и злаки сеять, и жать на полях, и ставить сноп в жилище — и чтить его. Были всегда пращуры наши, как медведи с мечами. Не придет к нам добро, коли мы силы свои не сплотим. Думайте, братия, как поступить вам. Слава Сварогу — старшему рода божьего, Перуну, богу битвы — слава! И Святовиту — слава!

Из толпы послышался чей-то голос:

— Сами Рюрика поставили. От усех земель надоть народ собирать и решати — кого князем ставить. В Изборск за Вадимом Храбрым посылать надобно! У него боле усех прав на престол!

— Так и должно! Усех надобно собирать! — раздались голоса.

— А чего своего-то не выбрать?! — громко спросил низкий мужской голос.

— Своего не хотят: он такой, як и усе, — ответил из толпы чей-то ехидный голосок.

— Тьфу! — сплюнул в сторону голос, который агитировал за выборы своего. — Вы чего жа, как овцы думаете, приезжий лучше управляться будет?

— Може, и не лучше, а токмо не обидно будеть, што свой возвысилси, — с лёгким смешком ответили из толпы.

— Ране же управлялися своими.

— Зараз не хотим, зависть душить! — снова со смехом прокричали в ответ.

— Рюрик им обещал воевать за них, вот они своего и не хотяше! — крикнул кто-то.

В углу площади послушался звон мечей. Двое из споривших по поводу выборов нового князя сошлись в рукопашной. Оба нарушили негласный закон и явились на Вече с оружием. Через минуту их удалось растащить в стороны.

Стоян обратился к Воиславу:

— Ты пошто молчишь, тысяцкий? Выйди, молви народу свои мудрые словеса!

Воислав взошёл на трибуну. Он дождался наступления относительной тишины и промолвил:

— Вот што решим, братья. Пошлем гонца в Изборск к князю Вадиму Храброму — младшему сыну Гостомысла, да посланцев по усем землям нашим словенским до Белоозера, к Ильменю озеру, ко всем местам. Как соберемся: усе, тады и обрешим. Данины по новым велениям — Рюрику не давать! Собрать, как по-старому уговаривались. А не нравится — пущай хоть завтрева возвращается туды, отколь пришел.

Колот, усмехнувшись в длинные усы, обратился к Воиславу:

— Куда ему возвертаться? На землях отца другие гаспадары.

— Пущай снова купцов обирать идет. Гляди, тама и найдёть на себя управу, — ответил ему Воислав. — Так што порешим, братия?! — обращаясь к собравшимся людям на площади, спросил он.

— Вот так и решим! Любо! Не будем Рюрику дани платить! Давай усех собирать! — закричали отовсюду.

— Говори, зараз ты, Стоян, — сказал кузнецу Воислав.

Тот оглядел ладожан и громким голосом прокричал над головами:

— И бояре, и жития люди, и купцы, и усе огнищане на Вече подле Волхова пришедшие, — повелевавши! Слать гонцов в усе концы и звать на новое Вече, штоб князя избирати!

— Любо! — прокричали из толпы.

8

Волхв Святомир и Жирочка отделились от общей массы людей и поспешили в сторону башен княжеской обители.

— Негоже мы поступаем, — сказал Святомир. — Получаться супротив народу идем.

— А чего же ты идешь-то? — усмехнулся в ответ невысокий Жирочка.

— Ждана обещалась сопроводить для услужения в Аркону, — мечтательно произнес Святомир.

— Што на острове Руян?

Святомир утвердительно кивнул.

— В граде том храм Святовита зело украшен резьбою — красоты неописуемой, — начал он с возбуждением рассказывать. — Крыша его опирается на колонны. Стены в пурпурных полотнах. Посередке стоит высочен Святовит о четырех головах, што в усе стороны глядят. Об одну руку золотой рог, друга рука — луком согнута и в бочину упирается. Рог хмельным мёдом наполняется, штобы достаток и урожай завсегда были. Позади меч лежит огромный, серебром и золотом отделанный, и седло. Рубаха на ём до колен, а ноги в землю уходят. Денно и нощно триста отборных воинов на белых конях его охраняют. А за главным белым конем волхвы следят. Тот предсказывает, как поступать следует. Положат пред ним преграду. Коли правою ногою наступит, то след так и поступать, как задумали. А коли левой поперед ступит, то тады надоть переменить задуманное. С усех концов света везут туды дары, штобы бога умилостивить. С кажного по монете берется в дар. Волхвы живуть, горя не ведають. Волхв там Огнеборг. Борода у него длиннюча, аж до пояса. Жертвы приносят пирогом в рост человеческий. Огнеборг прячется за ним. И кричит: «Зрите меня?!» — Коли не видать его, то добры знак. Значит, урожай будить. А коли видать, то глаголить: «Штобы не зрить меня было боле!» — Богу Святовиту усе там славу рцехом.

Они некоторое время шли молча.

— Вот от того и пошел я в услужение княгине, — сказал, посмотрев на Жирочку Святомир. — А тебе на што гэта надобно?

— Меня Дедила обещалси мытником поставить, штобы с купцов в Ладоге мыто сбирати. А то Воислав вона втору избу срубил, ажно стекляницей обзавёлси. А у меня и изба стара, и в коробах шаром покати.

— Так шо же ты ему-то завидуешь, а не Рюрику? Он трудом всего достиг. А етому усе задарма досталася?

Жирочка пожал плечами:

— Рюрик он — княже, да и не видать его. А етого Воислава богатство у меня кажны день перед очами.

В лучах клонившегося на закат солнца они остановились перед крепостными воротами. Княжеские дружинники, завидев их, опустили через ров неширокий мостик, и вот они уже во дворе крепости. Напротив княжеского терема стояло низкое вместительное строение, наподобие тех, что располагались на берегах Волхова и речушки Ладожки и предназначались для ночлега купцов. Оно было специально выстроено для варягов. У входа в это деревянное жилище стояла группа воинов, среди них были Веремид и Аскольд. Они о чем-то громко спорили. Аскольд оглянулся в сторону Жирочки и Святомира.

— Эй, Святомир! Поди сюды!

Святомир подошел к варягам. Те недружелюбно покосились на него.

— Здраве буде, — поздоровался волхв.

Воины вразнобой пробормотали что-то нечленораздельное. На Святомира повеяло запахом спиртного.

Аскольд оглянулся на дружинников.

— Значит, глаголите, волхвы усё наперёд ведают? — спросил он у них и повернулся к Святомиру. — И ты, стало быть, усе наперед ведать? И што зараз будет, молвить можешь?

Предчувствуя недоброе, волхв в ответ пожал плечами.

— И гэта ты ведать?! — громко спросил Аскольд. Выхватив кинжал, он вонзил острое длинное лезвие прямо в сердце Святомиру.

Тот изменился в лице и выдохнул из себя:

— Жди того жа. — После этих слов он рухнул на землю. Аскольд нагнулся, сорвал пучок травы и вытер лезвие. — А глаголете, они усё наперёд ведать, — пробормотал он.

Жирочка в страхе бросился к княжеским хоромам. На пороге он столкнулся лицом к лицу с Олегом. Тот взял его за плечо.

— Постой тута. Неча в терем лезть.

Он грозно спросил Аскольда:

— Кто дозволял тебе до часа волхва живота лишати?!

— Олег, вящий наш, у нас тута раздор вышел из-за того, што могут волхвы, а што нет. А ему один конец, — ответил Аскольд виноватым голосом.

Олег подошёл ближе и взглянул на лежавшего на земле без признаков жизни Святомира.

— Сховайте, штобы следа не было! — приказал он варягам.

Те за ноги поволокли тело к крепостной стене.

Олег обернулся к Жирочке:

— Што тама на Вече творилось?

— Буде народ ишо одно Вече собирать. За Вадимом Хоробрым — братичом Рюрика в Изборск хотяше посылати, — находясь под впечатлением совершенного на его глазах убийства, торопливо пролепетал Жирочка.

— Молвил жа ему, в меру надо данью облагать, — расстроенно, только для себя проговорил Олег. Он строго взглянул на Жирочку. — Што тута узрел, забудь навеки… А коли не забудешь?.. — Он многозначительно замолчал.

— Забуду, забуду, — торопливо ответил ему тот.

— Лады, — согласился Олег. — Коли послужишь, отблагодарю щедро. Кода они едут в Изборск?

— Покуда не ведаю.

— Усе сведай… Коли посыльного одного с купцами пошлют — с ними напросишься, а посыльного в пути скрадешь. Коли со стражею гонец будет, сообщишь. Засаду сделаем. Ступай, Перун тебе в помощь. — Он протянул ему несколько глазков. В закатных лучах солнца они блеснули желтоватыми и фиолетовыми оттенками.

Жирочка обрадовался счастливому для него исходу, зажал в кулаке бусинки, служившие в Ладоге ходовой монетою, и заспешил к выходу из крепости.

9

Воислав переговорил с купцами, что собирались в ближайшие дни отплыть с товарами в Изборск и далее по весям той стороны. Ворон, Дубыня, Ходота, Росляк согласились взять себе в попутчики Лада и Смешка. Увязался и Жирочка — у того нашлись срочные дела к родственникам в Изборске, а ещё одни мужские руки в дальней дороге никогда не были лишними. Отряд возглавил Ходота. Он позвал в дорогу Славишу, своего приятеля — тот вместе с гуслями должен был скрасить неблизкий путь.

За день до отплытия помощник Ярилко — молодой волхв Богухвал, совершил обряд имянаречения Смешка. В свете костров под заговоры и торжественные песнопения Смешок был наречён Златогором.

Ярилко и Воислав отписали на деревянной дощечке письмо для Вадима Храброго. Накануне и княжеская прислужница Дубрава, прознавшая про сборы в Изборск, передала Ярилко послание для Нечая — дружинника Вадима, что в том году приезжал в Ладогу. Она встретилась с ним на торжище, и возникла между ними сильная симпатия, может, даже и любовь, — бегала Дубрава к нему на свидание через тайный ход под крепостной стеной. Хотел Нечай увезти Дубраву с собой, но княгиня воспротивилась.

Пришёл тогда Нечай к воротам крепости. Вои у ворот передали Ждане, зачем он явился.

— Ишь, чево удумал. Девку спортить. Гнать его в три шеи! — приказала она своим гридям.

Нечай всё одно полез в ворота. Шибалки наставили на него копья. Он столкнул двоих лбами, да так, что те разлетелись в стороны, как деревянные чурбачки, и прошёл к терему. Выскочила в одной рубахе растрёпанная и простоволосая Ждана, не забыв предварительно распорядиться, чтобы Дубраву упрятали в подвале.

— Здраве буде, матушка Ждана. Выдай за меня прислужницу твою. Вот вено, — обратился молодой дружинник с поклоном к княгине, протягивая мешочек с серебряными гривнами.

— Молода ишшо. Пошёл вона отсюдова, — даже не поздоровавшись, грубо ответила Ждана.

— Тебе кольки годов было, кода за Гостомысла выдали? — спросил Нечай, пытаясь найти с Жданой общий язык.

— То не твоего ума справа.

— Пошто, стара… карга, не ослободишь девицу?! — вскричал Нечай и уже готов было подняться на крыльцо.

Ждана в ответ плюнула в его сторону. Хорошо, что в этот момент прибежали ещё вои и связали разбушевавшегося просителя. Нечая закрыли в одной из многочисленных кладовок. Совсем неподалёку от Дубравы.

— Нечаюшка! — кричала она.

— Дубравушка! — отвечал ей Нечай.

Они даже внешне походили друг на друга. Молодые, полные сил. Дубрава, совсем юная, с большими карими глазами. Нечай — среднего роста, ладный парень. Он так же, как и она, глядел на мир добрым, не ведавшим зла взглядом.

Дубраву из подвала увели и заперли в амбаре.

Только участие Вадима помогло в его освобождении. После длительных переговоров Ждана согласилась, но не ранее, чем через год, подумать о замужестве Дубравы.

За прошедшее время Дубрава округлилась и налилась, как осенний плод соками, и никак не напоминала прежнюю сиротинку, что прислуживала Ждане. Вот уже и сама смогла отписать на бересте записку своему возлюбленному.

Ярилко и Воислав подошли к причалу. Отец поманил Лада. Тот ловко спрыгнул из ладьи на берег. Волхв протянул ему берестяную грамоту, прошептав что-то на ухо. Юноша опустил послание в холщевую сумку на боку и, кивнув головой, вернулся на борт. Воислав помахал рукой сыну, который пристроился на корме. Смешок помахал в ответ.

Ходота взялся за весла и прокричал:

— За чада не переживайте, приглядим! Чай они мужи!

Ладья двинулась по реке. Ходота, продолжая работать веслом, проговорил:

— Не заметим, как и дойдем. По Волхову, дале в Ильмень-озеро, оттуда в Шелонь реку, а тама и до Изборска рукой подать.

Целый день, ночь и ещё день прошли в пути. Спешили и перекусывали на ходу с короткими привалами. Ладья плыла у берега, поросшего дремучими лесами. Гребцы сильными мозолистыми руками натружено налегали на весла. По сторонам кое-где можно было увидеть на берегу у самой воды медведей. Звери недружелюбно косились на плывшее мимо судно. Если присмотреться, то и белку легко было заметить, как она прыгает с ветки на ветку по лиственнице или сосне. Где и лось мог между стволов промелькнуть. Много в лесах зверья обитало. Рыба то и дело плескалась в затонах и на поверхности реки…

Ходота заметил знакомое местечко и дал команду пристать к берегу. Росляк первый спрыгнул на сушу и крепко привязал ладью к стволу дерева. Все дружно выскочили на облюбованную поляну. Началась заготовка дров и оборудование места для ночлега. Дубыня с однозубой острогой забрёл в воду. Он прокрался вдоль берега, всматриваясь в глубину, и вдруг резко ударил вниз, а затем поднял острогу, на которой извивалась пронзённая насквозь большая щука.

Медный котел подвесили на треноге посредине зелёной поляны на месте старого кострища. Росляк — сноровистый и жилистый мужичок, со знанием дела принялся кашеварить, заваривая добрую ушицу, помешивая деревянной ложкой и пробуя на вкус походное блюдо.

— Пора отведати, — наконец произнёс он.

Меданицу сняли и поставили на свободное место. Все расселись вокруг и принялись хлебать из котла уху. Хлеб ломали руками от большой ковриги. Когда насытились, посидели несколько минут в тишине, наблюдая, как меркнет над водой закат.