Бесплатный фрагмент - Калевала

Калевала в пересказе для детей Васко Луукконена

К середине мая прилетели ласточки. Они свили гнездо прямо над моим окном и по утрам, когда по обыкновению я пил чай, хлопотали, поминутно принося с прошлогоднего покоса подсохшие травинки и вплетая их в стенки своего жилища.

Через две недели над гнездом показались лохматые, взъерошенные головы птенцов. Родители — ласточки — неустанно трудились целыми днями и кормили ненасытных детей то мухами, то паучками, а в перерывах щебетали без умолку.

Волей-неволей я прислушался. Ласточки рассказывали птенцам о Карелии, о той земле, где они впервые увидели солнце и куда впоследствии им предстояло возвращаться каждой весной из далёкой Африки, где ласточки проводят зимы.

Ого! Никогда не думал, что ласточки такие просвещённые птицы. Птенцы узнавали от родителей о «Калевале», о том, что даже африканские дети знают о мудреце и чародее Вяйнямёйнене; знают и о кузнеце Илмаринене, выковавшем мельницу Сампо; слышали о Лемминкайнене, молодом охотнике и воине, которому всё было нипочём. Им известно, что где-то на севере есть такая мифическая страна — Похъёла, суровая и холодная, где хозяйничает властная Лоухи.

Эти легенды стали известны всему миру благодаря финскому учёному, фольклористу Элиасу Лённроту. Он их записал от рунопевцев, живущих в этих краях, в начале XIX века во время путешествия по Карелии. Руны складывались веками и передавались из уст в уста, из поколения в поколение, и никто не может сказать, когда они зародились. Они, подобно «Илиаде» и «Одиссее» Гомера или «Песне о Нибелунгах», подобно эстонскому эпосу «Калевипоэг», а может «Песне о Гайавате» о жизни североамериканских индейцев, разлетелись по свету, поведав всему миру о деяниях карельских лесных духов, о походах воинов и судьбах народа, живущего в отдалённых и девственных лесах Северной Европы.

Я подслушал эти легенды, сидя возле окна и наблюдая, как подрастают птенцы ласточек, и постараюсь передать их вам в той же последовательности, как и услышал.

1. Илматар. Рождение Вяйнямёйнена

Дева воздуха Илматар, сотканная из тончайших нитей звёздной пыли и небесного света древним Укко, опустилась на безбрежную гладь воды. Подобно утреннему туману, влекомая всеми ветрами, она парила над холодным морем, любуясь своим отражением на зеркальной морской поверхности.

Вдруг налетел ураган. Море заволновалось и почернело. Поднялись тяжёлые волны. Они обрушились на Илматар со всех сторон, подхватили её и закружили в страшном вихре.

— И зачем я покинула отцовские небесные поляны! — сокрушалась напуганная дева. — В отчем доме никогда бы такого не случилось.

И тут ураган поднял такую большую волну, что она поглотила юную деву и опустила в морскую пучину. Подводные течения подхватили её и понесли, увлекая за собой всё глубже и глубже, всё дальше и дальше. А то вдруг отпускали её, и Илматар поднималась на поверхность моря. Но она уже не могла подняться в воздух, чтобы вернуться к прежней жизни в воздушном пространстве своего отца, древнего Укко. Теперь её домом стала водная стихия, ветры — братьями, а морская владычица — матерью.

Шестьсот лет она скиталась по волнам. Провела девять жизней человека в морских пучинах. Её оберегали братья, а мать сплетала её золотые косы.

Однажды мать сказала:

— Илматар, ты родишь славного сына, который изменит этот мир. Позаботься о нём в будущем.

И действительно, вскоре после этого разговора дева воды и воздуха Илматар отяжелела. Она носила плод в своём чреве тридцать лет, но никак не могла разродиться. Муки её были безмерны. Она металась по волнам или опускалась в глубины моря и нигде не находила облегчения. Наконец, Илматар поднялась на самую большую волну и вскричала:

— Укко, отец мой небесный! Ты любил меня и пестовал. В твоём доме я не знала ни горестей, ни печалей. Ты всегда жалел меня. Пожалей же меня и сейчас. Пошли мне облегчение!

Волна опустилась, и Илматар вновь погрузилась в морские пучины. Вскоре она услышала, как, со свистом разрезая воздух крылом, над морской гладью пронеслась утка.

Утка пролетела сначала на запад, затем повернула на юг. Она искала место для гнезда, но подходящего пристанища среди холодных вод не находилось. Тогда утка полетела на восток и на север, но и там она видела только волны и море.

Илматар с любопытством следила за птицей, неожиданно появившейся в этих сумрачных местах, а когда догадалась, что именно ищет утка, подняла из воды своё колено.

— Кря!!! — радостно вскричала обессилевшая птица, завидев торчащее из воды колено и приняв его за зелёную кочку. Она свила гнездо, отложила шесть золотых яиц, одно железное и принялась их насиживать.

Через короткое время Илматар почувствовала, что её колено жжёт, словно огнём. Она не вытерпела боли и двинула ногой. Яйца покатились в воду и разбились о волны. Но они не погибли, а чудесно преобразились: из нижней части яйца появилась земля; из верхней части — встал небесный свод; из желтка верхней части появилось солнце; из верхней части белка — месяц; из пёстрой части — по небу рассыпались звёзды; из тёмной части яйца явились на небе тучи.

Поразилась Илматар преобразившимся вокруг неё миром. Здесь всё было прекрасным, и небо, и море, но всё же чего-то не хватало. И тогда она устремилась по волнам: где рукой взмахнула, там мыс воздвигался; где ногой коснулась дна, там стали лососьи тони; где задевала боком землю, там появлялся ровный берег; а куда преклоняла голову, там возникали бухты. С морского дна она подняла скалы и утёсы.

И вот, на десятый год после создания мира, у Илматар родился сын. Из чрева матери он упал прямо в морские волны. Они его подхватили и принялись укачивать и баюкать, а ветры пели колыбельные песни. Словно на материнских коленях, качался малютка в волнах семь долгих лет и, только на восьмой год прибило его к берегу. Приподнялся он на колени, почувствовав твердь земли, осмотрел пустынный берег. Звёздное небо, солнце и месяц встречали его, а ветер складывал первые волшебные руны.

Так родился Вяйнямёйнен.

2. Земля Калевалы становится пригодной для жизни

Долго бродил Вяйнямёйнен по пустынному берегу, размышляя о том, как неприглядна земля, когда на ней не растут травы, не шумят листвой деревья, не поют птицы. Одиноко жить в таком неприветливом месте, и тогда он обратился к Илматар:

— Каве, ведь ты меня выносила. Посоветуй, как засеять землю? Сделать её пригодной для жизни.

Но ответа он не дождался, стоя у моря, а обернувшись, чтобы уйти, увидел перед собой мальчика.

Удивился Вяйнямёйнен:

— Кто ты такой? И зачем ты здесь возник, словно из воздуха?

— Я Сампса Пеллервойнен. Тот, кто засеет землю.

Побежал мальчик по холмам и равнинам, взбирался на крутые утёсы, спускался в низины, мчался вдоль рек, прыгал через проливы и озёра. И везде, где он пробегал, поднимался лес. На утёсах выросли сосны, а на холмах — ели. Черёмуха и ива раскидали ветви на влажной почве, плотной стеной встал можжевельник на песчаных откосах. По берегам рек и озёр разрослись берёзовые рощи.

Вышел Вяйнямёйнен, хотел увидеть, как у Сампсы сев удался. Осмотрелся — хорошая работа, изменился унылый пейзаж, но чего-то не хватает.

— А где же дуб, Божье дерево?! — спросил старец.

— Не взошёл дуб, — отвечает Пеллервойнен. — Ни на холмах, ни в низинах, ни в лугах, ни на просторных полянах — нигде не поднимается божье дерево.

— Не может такого быть, чтобы здесь дуб не взошёл! — возмутился Вяйнямёйнен и принялся расчищать поляну, чтобы дубу было где раскинуть свои ветви.

Вышли из моря три девы. Необычные девы. Волосы до пят: у одной — зелёного цвета, у другой — чёрного, у третьей — красного. Скосили они луг, сгребли сено в одно место.

А тут и Турсас — морской воин — поднялся из морских пучин. Запалил он сено, огнём занялась сухая трава и осела золой на рыхлой почве.

Положил Вяйнямёйнен в остывший пепел дубовый жёлудь, и тотчас потянулся к небу зелёный побег. Молодой росток становился всё выше и выше, всё раскидистее становилась его крона, пока не закрыла собою полнеба, не давая плыть облакам, светить солнцу и сиять месяцу.

Огромный дуб вырос, и тень от его листвы накрыла землю так, что нельзя было понять: то ли день сейчас, то ли ночь. Огорчился Вяйнямёйнен. Присел на прибрежный камень, задумался:

— Как же в таких сумерках жить? Не ожидал я, что дерево вырастет таким большим, что ни солнцу, ни месяцу не пробиться сквозь его листву.

— Надо свалить дуб, — послышался голос из травы.

— Зачем же я его сажал?

— Ничего в этом мире не происходит просто так. Даже поваленный дуб принесёт пользу.

— Но как я свалю этот огромный дуб? И вряд ли найдётся такой человек, который сможет это сделать!

— Не стоит так волноваться, — произнёс голос из травы. — Я свалю дерево в три счёта.

При этих словах из травы на морскую гальку вышел человек. Выглядел он, как воин. Подпоясанный боевым поясом, в кольчуге и с топором в руках. Правда, ростом он не превышал мизинца на ноге.

— Куда уж тебе, которого и из травы-то не видно.

Хотел Вяйнямёйнен добавить ещё что-нибудь обидное, но не успел.

Человек стал расти, и в одно мгновение его голова упёрлась в облака. Он подошёл к дубу, взялся половчее за топор и ударил по стволу. Искры посыпались во все стороны, но дуб едва вздрогнул. Размахнулся лесоруб во второй раз и ударил так, что пламя вырвалось из-под топора. Но стоит дуб, только несколько листочков сорвалось с его ветвей от страшного удара. В третий раз взмахнул человек топором, раздался ужасный треск. Зашатался могучий ствол, накренилась ветвистая крона, слетели листья, и упал он, разметав ветви на все стороны света. И кто там поднял ветку, тот обрёл счастье; кто принёс к себе верхушку — сделался чародеем; кто листья собрал — нашёл сердечную отраду, а к какому берегу прибило волнами щепки от упавшего дуба, там появилось оружие.

Снова засияло солнце на небе и обогрело землю.

Возрадовался Вяйнямёйнен. Решил он посадить ячмень, чтобы хлеба на земле в достатке было.

Но не всходит ячмень среди кустарника на нераспаханном поле. Поёт синичка, сидя на ветке:

— Осмо, здесь ячмень не сможет взойти. Не встанет овёс Калевы, пока не вырублен лес под пашню и хорошо не выжжен.

Взялся Вяйнямёйнен за топор, вырубил лес под пашню. Оставил только берёзу посреди поля, чтобы самому присесть и отдохнуть в тени берёзовых листьев, послушать, о чём щебечут птицы.

Летел орёл, увидел одинокую берёзу. Любопытно ему стало, отчего это одна берёза осталась посреди поваленных деревьев. Поинтересовался он у Вяйнямёйнена.

— Для того, чтобы ты смог передохнуть, — ответил Вяйнямёйнен.

В знак благодарности за заботу орёл высек огонь, ударив крылом о землю, и запалил поваленные деревья. Прилетел ветер, раздул огонь пожарче и превратил лес в золу, приготовил пашню.

Бросил Вяйнямёйнен ячменные семена, накануне найденные на берегу, в тёплую землю. Взошёл ячмень, налились шестигранные колосья. Наполнилось сердце Осмо радостью.

Прилетела кукушка, уселась в ветвях берёзы и закуковала, оглашая все леса и долины, неся весть о том, что суровая земля Калевалы стала пригодной для жизни.

3. Состязание Вяйнямёйнена и Йоукахайнена

Тёмные, тяжёлые тучи опустились на прибрежные скалы. Густой туман окутал каменистые берега суровой Сариолы, мрачной Похъёлы. Страна чародеев и колдунов, окуренная дымом ритуальных костров, лежала укрытая снегами. Могучие волны морского прибоя одна за другой обрушивались на гранитные утёсы, стараясь разбить их и унести за собой в глубины моря. Неистово кричали чайки, и только ухо чародея и колдуна могло уловить в невообразимом птичьем гвалте хоть что-то.

Северный народ с берегов Саари прослышал о старом и мудром Вяйнямёйнене и о стране, в которой он жил, — о прекрасной Калевале.

— Он дуб свалил! — кричала одна чайка.

— Хлеба в Калевале вдоволь! — вторила ей другая.

— Может, он ещё и солнце зажёг?! — со злобой крикнул Йоукахайнен и запустил в чайку камень.

— Он! О-он!! Он и звёзды по небу рассыпал!!! — прокричала чайка и улетела.

Йоукахайнен, молодой лапландец, задохнулся от гнева. Он считал себя первым чародеем. Как только он услышал о Вяйнямёйнене, сердце его наполнилось завистью и злобой.

— Я непревзойдённый колдун! Я создал солнце и землю, и только я знаю, откуда и куда дует ветер!! — ворчал он себе под нос, собираясь в дорогу.

— Куда ты собрался? — спросила его мать, суровая хозяйка Похъёлы.

— Никто не может сравниться со мной в песнопении. Мои заклинания — самые сильные!

— Это так, сынок. И все здесь об этом знают. Зачем же тебе куда-то ехать?

— Говорят, что на полянах Вяйнолы живёт чародей, который превосходит меня в песнопении.

— Слышала я о таком, но не надо тебе с ним состязаться. Погубит он тебя.

— Я первый и последний из чародеев! Я докажу это дрянному старику!!! — прокричал Йоукахайнен и выбежал из дома.

Резво бежит лошадка по пустынным берегам, находит дорогу среди густых ельников, огибает болотные топи и каменные гряды. Легко скачет через сосновые боры, пока, наконец, на третий день пути не вынесла она Йоукахайнена на поляны Вяйнолы.

Молодой лапландец зажмурился от яркого солнца и не заметил, что навстречу ему спешит другой возница. Сошлись лошади, сани зацепились оглоблями, затрещали.

— А ну, старый, уступи дорогу!!! — взбесился Йоукахайнен.

— Эти дороги шире, чем твои глаза. Мог бы и объехать. Откуда ты такой незрячий?

— Ты узнаешь, кто такой Йоукахайнен, когда превратишься в трухлявый пень, а твоя лошадь — в толстобрюхую тучу и прольётся на землю дождём. Уступи дорогу, пока не поздно!!

— Не принято в здешних краях старику уступать дорогу молодому.

— Тогда мой меч расчистит передо мной путь!

Но меч вдруг выскользнул из рук лапландца и, сверкнув молнией, скрылся в облаках. Всколыхнулись озёра, горы задрожали, заходила под ногами земля.

Йоукахайнен догадался, кто этот старик, но его хвастовство и самонадеянность не знали границ:

— Я вскопал морские глуби! — кричал он. — Я звёзды рассыпал!!

Но Вяйнямёйнен не слушал глупости, которые сыпались из уст молодого хвастуна, уходившего всё глубже и глубже в землю. Он пел заклинания, и конь Йоукахайнена превратился в скалу у водопада, тупомордая собака стала валуном возле дороги, лук раскинулся радугой по небу, стрелы разлетелись ястребами, и, чем дольше звучали магические заклинания, тем глубже уходил лапландец в трясину.

Йоукахайнен испугался. Стал он уговаривать Вяйнямёйнена прекратить колдовство и отпустить его восвояси:

— Я дам тебе два славных лука! Отпусти!!

— Зачем мне твои луки? У меня все стены ими увешаны.

Ещё глубже в землю провалился Йоукахайнен.

— Лодку дам! Очень хорошую!

Но не нужна лодка Вяйнямёйнену, продолжает он петь заклинания.

— Коня! Коня отдам!!! Прекрати! Пощади!!

Не внемлет мольбам Вяйнямёйнен, уже по грудь вогнал несчастного в землю.

— Серебра! Золота целую шапку дам!! Отец с войны привёз!!!

Одна голова над землёй осталась, уж и говорить не может Йоукахайнен — мох в рот набился.

— Сестру Айно отдам тебе в жёны, — с трудом прохрипел он, оставшись без сил.

Задумался Вяйнямёйнен: хозяйка в доме ему нужна. Тяжело жить без хозяйки, когда дом полон добра, а сердечной радости нет.

— Ладно, — согласился старец. — Сниму я свои заклятия, отпущу тебя, но помни, похъёландец, какую цену ты дал за свою жалкую жизнь.

Раздосадованный, вернулся Йоукахайнен домой. Весь в грязи и слезах. Бросился к матери и повинился в том, что пообещал Вяйнямёйнену отдать в жёны её дочь Айно.

— Победил он меня в состязании. В землю вогнал до ушей. Ничего брать за мою жизнь не захотел, только обещанная Айно смягчила его сердце.

— Не так страшна беда, как ты думаешь. Я давно хочу породниться с таким мудрецом, как этот сын Калевы. Любая девушка на выданье будет счастлива, подвернись ей подобный жених.

— Но захочет ли сама Айно стать опорой старому? — усомнился Йоукахайнен.

— Это мне решать, — твёрдо сказала хозяйка Похъёлы.

4. Гибель Айно

Айно, дочка суровой хозяйки Похъёлы, гуляла на берегу моря. Она любила слушать, как волны шуршат тростниками, накатывая друг на друга и нагоняя пену. Наблюдала за чайками, беспрестанно галдящими и хватающими мелкую рыбёшку из набегающих волн.

В часы заката она гадала: где ночует солнце, если оно вечером опускается прямо в море, а ранним утром почему-то поднимается из-за леса? Она не знала, откуда и куда плывут тучи, и почему они всегда разные по цвету и форме, но она представляла в своём воображении, что они возвращаются с прогулки каждый день и что их где-то ждут.

Айно многого не знала, потому что она была очень молода.

— Айно! Айно!! — вдруг услышала девушка.

Во всю прыть, на какую был способен, к ней скакал заяц. Он остановился возле и, ещё не отдышавшись от быстрого бега, пролепетал, указывая лапой в сторону дома:

— Там. Там… хотят…

— Что случилось, длинноухий? — засмеялась Айно. — Хотят тебя зажарить? Или за тобой гонится рысь? А, может, ты украл у моей сестрицы морковку и получил нагоняй?

— Твой братец вернулся!

— Вот и славно.

— Его вывалял в грязи Вяйнямёйнен!!

— Ах! Не слушает никого братец. Его же предупреждали.

— Но братец откупился.

— Наверное, свой лук пообещал?

— Нет. Не взял Вяйнямёйнен лук.

— Тогда лодку?

— И лодку не взял.

— Что же тогда? — всё больше удивлялась Айно.

— И шапку золота не взял, что принёс с войны твой отец.

— Говори, наконец, криволапый! — встревожилась девушка. — Чем же мой братец откупился?!

— Он пообещал тебя в жёны, чтобы избавиться от заклятий Вяйнямёйнена.

— Как он посмел?! — рассердилась Айно. — Без согласия наших родителей? Да матушка и не позволит.

— Хозяйка согласна породниться с родом Калевы, — сокрушённо заключил заяц. — Она от окон не отходит, ожидая сватов. И хозяин приоделся и нацепил на пояс праздничный пуукко.

Растерялась Айно. Никак не ожидала она такого решения родителей. Слёзы потекли по щекам девушки, тяжёлым камнем легла на сердце печаль. Она брела по пустынному берегу, размышляя о том, как несправедлива и жестока судьба, уж если любящие родители отдают её в дом старого жениха.

«Лучше быть сестрицей сигам, подругой морским рыбам, чем старому утехой», — думала Айно, поднимаясь на высокий утёс.

А когда поднялась на самую вершину, услышала, как снизу доносятся чей-то смех и весёлые голоса. Там, внизу, в морских волнах купались три девушки: у одной были чёрные волосы, у другой — красные, у третьей — зелёные. Они заметили Айно и позвали её:

— Айно! Перестань печалиться!! Спускайся к нам!!!

Вдруг скала, на которой стояла Айно, покачнулась и обрушилась в море, увлекая за собой девушку. Уже из воды Айно успела крикнуть:

— Никогда, отец мой милый, не лови здесь рыбу! Никогда, мать родная, не бери в заливе воду, чтобы месить тесто для хлеба! Никогда, брат любимый, не пои коня у этих откосов! Никогда, моя сестрица, не купайся в этих водах! Здешняя вода — это кровь моя; рыбы — тело моё; тростник — косточки; а прибрежные травы — мои волосы.

Так погибла Айно.

Долго оплакивала мать свою дочь. Материнскими слезами наполнились три бурные речки, среди водопадов из пены поднялись три скалы, на скалах выросли три берёзы, на их верхушках расселись три золотые кукушки. Одна кукушка куковала: «Любовь! Любовь!»; другая: «Жених! Жених!»; третья: «Радость! Радость!» Та, что куковала «любовь», рассказывала о девушке, погибшей без любви; та, что куковала «жених», предрекала жениху одиночество; а третью, что куковала «радость», несчастная мать слышит всякий раз, выходя из дома.

5. Вяйнямёйнен встречает Айно в образе девы Велламо и отправляется в Похъёлу

Услышал Вяйнямёйнен дальнее кукование золотой кукушки с вестью о гибели молодой девушки, пошёл на берег и спросил у спящего в морских просторах Унтамо:

— Скажи мне, ленивец, где живут родные Ахто? Где прячутся девы Велламо?

Вздрогнул Унтамо, очнулся ото сна, пробежала рябь по поверхности моря, и послышался его голос:

— На туманном острове живут девы Велламо. В темноте глубоких морей, под полосатой горой, у крутого выступа утёса прячутся родные Ахто.

— Есть ли среди них девушка по имени Айно?

— Там бедняжка Айно. Отправляйся туда, Вяйнямёйнен, может быть, поднимется она из глубин, покажется тебе.

Так и сделал Вяйнямёйнен: сел в дощатый чёлн, поднял парус, и, как только рассвело, показался в море туманный островок, о котором говорил спящий Унтамо. Причалил Вяйнямёйнен к острову, огляделся, прислушался — нет никого ни в воде, ни под водой, ни на берегу. Даже чаек, вечных спутниц рыбака, не видно.

— Надо ждать, — решил Вяйнямёйнен. — А в ожидании поймаю рыбку себе на обед.

Закинул он леску с медным крючком в море и через какое-то время, лишь только утренняя зорька выглянула из-за леса, схватила за крючок рыбка. Вытащил её Вяйнямёйнен, взял в руки и удивился:

— Какую только рыбу я не ловил, но такую вижу впервые!

Действительно, рыбка оказалась необычной: сиг таким гладким не бывает; щука — не такая седая; чешуйки у самок — меньше, а у самцов бывают больше.

— Похожа ты, рыбка, на сёмгу и, должно быть, очень вкусная. Сварю я тебя на обед, а часть оставлю на ужин.

Вынул Вяйнямёйнен нож из кожаных ножен и хотел уже распластать рыбку, как вдруг она выскользнула из его рук, упала в море, и, как только разошлись круги на воде, поодаль от лодки показалась голова девушки.

— Какой же ты неуклюжий рыбак, — сказала девушка. — Я не затем явилась к тебе, чтобы ты распластал меня, как рыбу, и съел на обед.

— Зачем же ты явилась ко мне? И кто ты, прелестное дитя?

— Я та, о ком плачут три золотые кукушки, и та, которую ты упустил во второй раз, неразумный старик. Я поднялась из морских глубин, чтобы сказать тебе, что никогда ты не приведёшь в свой дом хозяйку, чтобы она взбивала твои подушки, убирала твоё жилище, пекла для тебя хлеб и подносила кружку пива.

— Если ты сестрица Йоукахайнена, вернись ко мне! — вскричал поражённый Вяйнямёйнен.

— О, нет! Нельзя осчастливить человека против его желания, как нельзя получить свободу, откупившись чужой бедой. Прощай, Вяйнямёйнен!!

— Вернись, Айно!!! — в отчаянии взмолился Вяйнямёйнен, но она его не слышала, а уносилась прочь, оставляя за собой буруны беспокойной воды в отблесках чешуйчатого хвоста девы Велламо.

Горько заплакал Вяйнямёйнен. Его слёзы смешались с морской водой, глубинные течения подхватили их, быстро понесли к дальним рифам, к седым скалам, нависшим над морем, туда, где жила Илматар, его мать.

— Не горюй так, — услышал он голос матери, исходящий из воды. — В Похъёле немало достойных невест, получше этих медлительных лапландок: и обликом прелестней, и станом стройнее. Поезжай туда и возьми лучшую из лучших.

Недолго Вяйнямёйнен собирался в дорогу. Выбрал лошадку, мастью похожей на солому, оседлал её и пустился в неблизкий путь к туманным берегам Похъёлы.

Молодой Йоукахайнен не забыл обиду. Он всё ещё мечтал поквитаться с Вяйнямёйненом за позор, который тот нанёс ему. Вот только подходящего случая не было. Уж и боевой лук подготовил лапландец для мести, выковал его из железа, украсил золотом. Прекрасный лук! Наверху поставлен конёк, по бокам бежит жеребёнок, медведь спит на сгибе, по зарубке скачет зайчик. Три стрелы вырезал Йоукахайнен, оперил их тонким пёрышком касатки, закалил наконечники, смазал змеиным ядом — для верности.

Ходит он берегом моря, взбирается на холмы, ищет посреди леса или осматривает местность, поднявшись на высокие скалы.

— Должен когда-нибудь появиться старый колдун, — бубнит себе под нос Йоукахайнен. — Не может быть, чтобы он не появился. Будет, наконец, искать для себя другую невесту вместо Айно. Всякому мужчине надо жениться, вот он и появится. Тогда уж не уйдёт от меня. Тогда уж я его одолею — не колдовством, так стрелой.

И вот однажды, хмурым, дождливым днём, когда даже птицы притихли в своих гнёздах, а звери не решались покидать норы, Йоукахайнен заметил всадника.

— Вот и долгожданный гость! — обрадовался лапландец и выдернул из колчана стрелу.

Дзынькнула тетива, помчалась стрела. Но плохо прицелился Йоукахайнен, высоко в небо поднялась стрела, воткнулась в серую тучу, там и пропала.

Полетела вторая стрела, но плохой стрелок её отправил в полёт. Угодила она в крутую волну на гребне моря.

— Негодные стрелы! Не летят туда, куда их посылают!! — разозлился Йоукахайнен. — Последняя стрела должна лететь выше, если я направлю лук ниже; лететь ниже, если подниму лук выше.

И выстрелил последней, третьей, стрелой. Взвизгнула стрела, помчалась навстречу Вяйнямёйнену, вонзилась в бок коня, пробив его печень. На всём скаку обрушилась лошадка соломенной масти в набегавшие морские волны, упал Вяйнямёйнен в море.

— Ха!! — обрадовался Йоукахайнен. — Плавай в море, старик! Пой свои песни рыбам, сватайся к девам Велламо. Теперь я первый чародей по всей округе! Никого нет сильнее меня!!!

6. Хозяйка Похъёлы помогает Вяйнямёйнену

Только-только поднялось солнце и ещё не успело оторваться от верхушек кривых сосен, растущих на прибрежных скалах, а уж служанка Похъёлы успела остричь пять овец, соткать сукна, подмести полы, помыть дощатые столы и вынести сор к краю пахотного поля. И тут она услышала плач со стороны моря.

— Кто-то стенает у моря? — не поняла служанка. — На кого несчастье обрушилось ранним утром?

Побежала она в дом и рассказала хозяйке о том, что чей-то ребёнок плачет на берегу.

Вышла хозяйка Похъёлы из дома, прислушалась.

— Нет. Так не может плакать ребёнок, и женщины так не стенают. Так плачут только бородатые мужчины.

Спустилась она к берегу, села в лодку и направилась за скальные выступы вдоль каменистой отмели к песчаному мысу, откуда доносился плач.

На поваленном бурей стволе сосны, скрытый от глаз порослью молодой ольхи, сидел старец и горько плакал. Его одежда висела мокрыми лохмотьями, руки и босые ноги кровоточили.

— Как ты здесь оказался? — спросила хозяйка Похъёлы. — Ни чёлна, ни утлой лодочки я не заметила на берегу.

— Сам не знаю. Даже не знаю, на каком берегу нахожусь.

— Кто ты такой? Уж не разбойник ли?!

— Я сам себя не узнаю, — горько посетовал Вяйнямёйнен. — На родине я был знаменитым певцом. Всякий приветствовал меня на полянах Вяйнолы.

С его слов хозяйка Похъёлы догадалась, кто этот жалкий старик, и поняла, что с ним случилось какое-то несчастье.

— Ну, довольно горевать. Несчастье может коснуться каждого. Беда не выбирает, знатного рода человек или простого. Она стучится в любой дом.

— Многие дни я скитался в море, — говорил Вяйнямёйнен, сидя в лодке Лоухи по пути к её дому. — Конь мой упал замертво, и я оказался в воде. Волны подхватили меня и унесли в открытое море. Сколько дней я боролся с волнами, а они меня били и бросали на камни, так что на моём теле не осталось живого места. Я уже и не надеялся выбраться на берег.

Дома хозяйка Похъёлы распорядилась привести одежду Вяйнямёйнена в порядок: высушить и починить. Сама же принялась за его лечение: неделю растирала ушибы мазями и настойками из трав, раны его смазывала лечебными бальзамами, сытно кормила. Скоро старец выздоровел, но скорбное выражение глаз не изменилось: он по-прежнему горевал и печалился.

— О чём твои заботы? Ты задумчив и мрачен, как осенний день.

— На то есть причина.

— Расскажи. Поделись со мной своей заботой. Может быть, смогу тебе как-то помочь, развеять твои печали.

— Мои печали от того, что я покинул родину. Здесь всё чужое, только ветер мне знаком и солнце — прежний друг.

— Разве здесь тебя обижают? Гости у нас сколько пожелаешь.

— По дому я тоскую. По родным местам. Ты добрая хозяйка, заботливая, но лучше дома лаптем воду хлебать, чем в гостях пить мёд из золотого кубка.

Подумала хозяйка Похъёлы и сказала:

— Что ж, я помогу тебе вернуться домой. Что ты мне за это пообещаешь?

Загорелись глаза Вяйнямёйнена:

— Что пожелаешь, то и дам. Хочешь золота? Или серебра?

— Нет, — рассмеялась Лоухи. — Я на золото не падка, и серебра мне не надо.

Вдруг помрачнела:

— Сможешь выковать Сампо? Чудо-мельницу!? Отправлю домой, ещё и дочь мою получишь в награду.

Поперхнулся старик от такого неожиданного предложения. Ехал он в Похъёлу за невестой, но неудачей обернулось его намерение, чуть не погиб. Ан, вон как всё обернулось! Задумался Вяйнямёйнен, бороду теребит: страшно выгодное предложение, вот только беда — не кузнец он.

«Ладно, — думает Вяйнямёйнен, — жениться я ещё успею, это не главное. Надо домой возвратиться поскорее, а там и решим, как быть».

— Отправляй меня домой, — сказал он, подумав. — А как я доеду, так сразу и отправлю к тебе кузнеца Илмаринена. Он выкует мельницу Сампо. Илмаринен — первый в своём деле! Да вот, взгляни на небесный свод — его работа. Даже следов от клещей не видно.

Взглянула хозяйка Похъёлы на небесный свод и напомнила гостю:

— Свою дочь я отдам в жёны тому, кто выкует мельницу.

Тут же велела работникам запрягать лошадь для Вяйнямёйнена. Снарядила гостя в дорогу и говорит на прощанье:

— В дороге смотри прямо перед собой. Пока не доберёшься до полян Вяйнолы, голову не поднимай, в небо не смотри, иначе беда случится!

С лёгким сердцем отправился Вяйнямёйнен в путь. Едет, лошадку погоняет и напевает что-то в такт бубенцам, весело звенящим на конской сбруе. Вдруг до его слуха донеслось жужжание, как будто осы зароились где-то в верхушках деревьев. Поднял Вяйнямёнен голову и обомлел — настолько удивился увиденному: по небу раскинулась радуга, а на радуге сидит девица и ткёт золотую пряжу.

Восхитился путник, обрадовался и кричит девушке:

— Слезай, девица, с радуги! Садись ко мне в сани!!

Засмеялась девушка:

— Что же я буду делать в твоих санях, старец?

— Поедешь со мной на подворья Калевалы, где станешь мне женой.

— Вот ещё, выдумал!! Жена при муже, словно собака на цепи. Рабы и те живут лучше при хозяине, чем жёны при мужьях.

— О, нет, красавица! Я жених незаурядный и чародей не самый худший.

— Если ты правду говоришь, — развеселилась девушка. — Сделай лодку из обломков веретёнца, не касаясь того руками и срубив только одну рябинку, что растёт у подножия седого утёса. Сделаешь, тогда и сяду в твои сани. Ха-ха-ха!!!

Обрадовался Вяйнямёйнен. Совершать чудеса ему не впервой: лодку сделать — просто забава. Более всего его порадовало то, что он вернётся домой с невестой. «Не зря съездил», — люди скажут.

Схватил он топор и направился к утёсу, где росла рябинка, а под этой рябинкой любил отдыхать Хийси — злой дух леса. Вот и сейчас он дремал, наслаждаясь тишиной и уединением. Много он бед причинял людям: то скотину в болото загонит, то деревья повалит на проезжие дороги, то кого-то в лесу заплутает-закружит, а то страшным криком кричит, пугает народ. Люди боялись лесного духа и ничего с этим поделать не могли. Обходили стороной топи и лесные буреломы, сторонились тёмных ельников и каменных гряд, а Вяйнямёйнен шёл прямо на него, потеряв всякую осторожность.

Ветер засвистел в расщелинах скал, завыл, словно в печной трубе, заскрипели стволы вековых сосен, посыпались на землю сучья. Рассвирепел Хийси, обозлился на человека. Но на всякий случай укрылся от глаз Вяйнямёйнена за выступом скалы и стал наблюдать за старцем из своего укрытия, ожидая удобного случая, чтобы навредить ему. Навредить так, как умеет только он — злой дух леса Хийси.

Размахнулся Вяйнямёйнен топором, ударил по стволу. Вздрогнула рябинка. Во второй раз замахнулся старец, но подставил Хийси камень под топор. Скользнуло лезвие, отскочило от камня и угодило в колено Вяйнямёйнену. Кровь так и хлынула из глубокой раны. Как ни пытался Вяйнямёйнен унять кровотечение, ничего у него не вышло. С трудом он добрался до саней и как можно быстрее помчался до ближайшей деревни искать помощи.

— Куда же ты, старый, заторопился!? — смеялась ему вослед девушка, сидя на радуге. — Кто же сделает лодку из сломанного веретёнца? Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!!!

7. Илмаринен в Похъёле

— Предупреждала меня хозяйка Похъёлы: «Не смотри вверх, пока не доберёшься до полян Вяйнолы». Не послушал! Вот и результат!! — так рассуждал Вяйнямёйнен.

Хорошо хоть, в ближайшей деревне нашёлся старик, который помог Вяйнямёйнену, рассказав ему о природе происхождения железа, и помог исцелиться. Кровь перестала течь из раны, которая быстро зажила.

Но чем ближе подъезжал Вяйнямёйнен к дому, тем задумчивее становился. Он пообещал хозяйке Похъёлы отправить к ней Илмаринена для того, чтобы тот выковал мельницу Сампо. Но согласится ли сам Илмаринен поехать в Похъёлу?

«Сам не согласится, — размышлял Вяйнямёйнен, подъезжая к кузнице, — отправлю его хитростью».

— Где же ты, Вяйнямёйнен, так долго был? — поинтересовался Илмаринен, как-только гость вошёл в его кузницу. — Давно не слышно твоих песен.

— Гостил в Похъёле.

— Это там, где героев пожирают, а мужей бросают в море?! — страшно удивился кузнец.

— О, нет! Слухи всё это!! Меня хорошо встретили и не хотели отпускать. Гости, говорят, сколько пожелаешь.

— Да, ну! Что-то ты не договариваешь.

— Истинная правда! Хозяйка была очень добра ко мне. Кстати, она интересовалась тобой и просила меня передать, что желает видеть тебя своим гостем.

— И зачем это я ей понадобился? — спросил Илмаринен.

— Хочет Лоухи предложить тебе работу. Так, пустяковое дело. Для такого мастера, как ты, — ничего не значащее, но отблагодарит тебя на славу. Обещала.

— Уж не задолжал ли ты, Вяйно, хозяйке Похъёлы? — усомнился кузнец.

Обиделся было Вяйнямёйнен на подозрительность друга, хотел уйти, но передумал и сказал:

— Хочет хозяйка Похъёлы сосватать за тебя свою дочь.

— Вот это поворот! — поразился Илмаринен. — То дело пустяковое, а то — сватовство. В Калевале, что ли, для меня невесты не найдётся? Не поеду!

Отвернулся он к горнилу, стал угли ворочать.

«Недоверчивый кузнец! Не уговорить никакими посулами, — встревожился Вяйнямёйнен. — Что ж, попробую хитростью и колдовством склонить упрямца».

— Послушай, Илмаринен, не видал ли ты на краю поляны Осмо ель с золотыми ветвями?

— Нет, не видел я такой ели ни на поляне Осмо, ни в каком-либо другом месте. А что за ель такая? И почему ты о ней сейчас вспомнил? — заподозрил подвох Илмаринен.

— Я подумал, что эта ель тебя как художника заинтересует. На её вершине светит месяц, а по ветвям Отава — Большая Медведица — рассыпала звёзды.

— Да. Хотелось бы взглянуть на это чудо.

— Так что же мы медлим? — обрадовался Вяйнямёйнен. — Сейчас и поедем! Убедишься в том, что я тебе не солгал.

Илмаринен поверил Вяйнямёйнену, и они отправились на поляну Осмо.

Действительно, на самом краю поляны Осмо росла ель, на ветвях которой рассыпались звёзды, а на вершине горел месяц. Ель была такой высокой, что героям пришлось, чтобы рассмотреть на её верхушке серебряный месяц, запрокинуть головы, да так, что их бороды развевались по ветру параллельно горизонту.

— Ну, что я говорил! — обрадовался Вяйнямёйнен, заметив в глазах Илмаринена восхищение и восторг от увиденного. — Полезай скорее на ель и сними месяц с её вершины.

На этот раз Илмаринена не надо было уговаривать, он, как мальчишка, ухватился за сучья дерева и, словно по лестнице, стал подниматься по ним всё выше и выше, пока, наконец, не достиг самой вершины.

Вдруг налетели ветры. Они налетели со всех четырёх сторон и закружили вокруг дерева, превратившись в ужасный ураган, который подхватил Илмаринена и понёс его на север.

Вяйнямёйнен смотрел вослед улетающему Илмаринену и думал:

«Эх, простодушный ты кузнец. Так просто тебя обмануть, словно неразумное дитя. Ну, лети, лети. Потом мне же спасибо скажешь».