Бесплатный фрагмент - Колыбель ассимиляции

Кенозис

Харис, главный инженер, крепко вцепился в рычаги управления, его костяшки побелели. Он ненавидел этот старый борт. Он был спроектирован для перелетов между аванпостами Федерации, а не для пересечения Зоны Эпсилон-9, где даже эфир казался изношенным.

«Норвуд, готовься к сбросу гравитационного якоря! Мы входим в атмосферу, как мешок с камнями!» — рявкнул Харис, его голос был резок, но исполнен стального контроля.

Норвуд, чьи руки обычно сноровисто разбирали ДНК неизвестных микроорганизмов, сейчас дрожали, но он держался. Биолог с душой поэта, он всегда видел в космосе больше чудес, чем угроз.

«Якорь активирован, Харис. Но я не вижу ничего… ничего, кроме этого серого одеяла. Сканеры выдают нули. Ноль атмосферной турбулентности, ноль тепловых сигнатур, ноль даже фонового излучения».

Планета, обозначенная как Кенозис-IV, казалась пугающе идеальной. Она висела в иллюминаторе, как гигантский, идеально отполированный мраморный шар, окутанный тончайшим, молочно-серым слоем дымки, не пропускающим ни солнечного света, ни звезд.

«Надеюсь, наша цель — не пылинка», — пробормотал Харис, выравнивая крен.

Челнок прошел сквозь дымку, и под ними открылась поверхность. Не было видно гор, морей, кратеров. Только нескончаемая, плоская, однородная серая равнина, твердая, как обсидиан, но матовая, как пепел.

«Посадка жесткая, но шасси выдержали. Выход не рекомендован до полной диагностики, Норвуд. Постарайся пробить щиты и связаться с Командованием».

Прошло четыре часа напряженной работы. Харис боролся с поврежденным реактором, пытаясь стабилизировать хотя бы минимальное энергоснабжение. Норвуд, уставший и раздраженный, сидел у консоли дальней связи.

«Есть! Пробил помехи! Звук ужасный, но они нас слышат».

На экране возникла усталая фигура офицера с орбитальной станции «Титан-12».

«Странник-7, это Командование. Ваши координаты получены. Доложите о состоянии экипажа».

Харис взял слово, сжав зубы. «Харис на связи. Два члена экипажа, Норвуд и я. Серьезные повреждения силовой установки. Мы на Кенозис-IV. Поверхность… аномально стабильна. Биологические и геологические сканы — полная пустота».

Офицер на «Титане-12» кивнул, его лицо было непроницаемым. «Понятно, Харис. Мы проанализировали ваши первичные данные. Эта планета числится в реестре как „Класс Е: Инертный субстрат“. Вы абсолютно правы — там нет жизни. Мы не можем рисковать эвакуацией до прибытия крупного спасательного судна. Это займет время, чтобы добраться до ваших координат».

«Сколько времени, Командование?» — потребовал Норвуд.

«Максимально оптимистичный срок: четыре земных дня, Норвуд. Никаких сокращений. Не покидайте челнок. Энергии для поддержания систем жизнеобеспечения хватит на шесть дней. Вы в безопасности, пока соблюдаете протокол. Ждите эвакуации».

Связь оборвалась. Четыре дня. Долгих, мучительных четыре дня тишины и статического покоя.

Когда Харис закончил временные перемычки, они с Норвудом надели легкие полевые комбинезоны и покинули челнок.

Воздух был чист, прохладен и абсолютно неподвижен. Серый пейзаж простирался до самого горизонта, где дымка касалась земли, невидимо скрывая горизонт.

«Мой костюм фиксирует идеальный вакуум органики», — прошептал Норвуд, наклоняясь и касаясь поверхности перчаткой. — «Ни бактерий, ни спор, ни даже кремниевых форм жизни, которые могли бы существовать в этой атмосфере. Это не просто безжизненно, Харис. Это антижизненно».

Они прошли в радиусе километра от челнока. Ничего. Ни трещины, ни камня, ни даже следа, оставленного их собственными ботинками, который бы не затянулся идеально гладкой серой массой в течение нескольких минут.

«Может, это планета-заглушка? Искусственное строительство?» — предположил Харис, проверяя датчики на предмет электромагнитных полей.

«Слишком масштабно для искусственного. Посмотри на горизонт. Если это постройка, то она создана цивилизацией, превосходящей нас в миллиард раз. И зачем им нужна такая скучная маскировка?»

Напряжение росло от отсутствия стимулов. Слишком много тишины, слишком много однообразия.

К концу первого дня, когда желтоватое солнце Кенозиса-IV, едва пробиваясь сквозь дымку, начало клониться к закату, они вернулись в челнок.

«Мы будем дежурить по очереди, но пока нет смысла бодрствовать», — решил Харис, опускаясь на койку в крошечном техническом отсеке. — «Экономим заряд. Завтра продолжим осмотр западного сектора. Спокойной ночи, Норвуд».

«Спокойной ночи, Харис», — ответил Норвуд, но его голос звучал неуверенно.

Они заснули, убаюканные тишиной, которая, как они надеялись, была лишь признаком инертности, а не ловушки.

Хариса разбудило нечто более осязаемое, чем просто звук. Это было вибрационное вторжение. Низкочастотный гул, который не просто слышался, а пронизывал кости, заставляя зубы стучать. Это был звук, который ощущается на клеточном уровне.

Аварийные огни замигали красным.

«Норвуд!» — Харис вскочил.

Но Норвуд уже не спал. Он сидел, обхватив голову руками, и кричал, но его крик был заглушен механическим грохотом.

«Что это?! Что происходит?!»

Харис бросился к приборам. Датчики перегружены. Давление резко упало, затем выросло, а затем…

Резкий, болезненный толчок.

Челнок, который стоял на твердой поверхности, внезапно накренился и начал падать. Это было не падение с высоты, а провал сквозь грунт.

«Гравитационные стабилизаторы не реагируют! Мы проваливаемся!» — завопил Харис, пытаясь добраться до аварийного люка.

Вместо ожидаемой инерции при ударе о твердую землю, они испытали ощущение, будто ныряют в густой, вязкий кисель. Скрежет нарастал — словно титановые листы рвались о невидимую, враждебную структуру.

Затем, столь же внезапно, как началось, падение прекратилось. Наступила тяжелая, давящая тишина, прерываемая лишь треском поврежденной электроники.

Харис быстро проверил Норвуда. Биолог был в шоке, но физически цел.

«Мы… внутри», — прошептал Норвуд, его глаза расширились.

«Внутри чего? Я не вижу ни земли, ни неба. Аварийный фонарь не дает просвета дальше десяти метров», — Харис с трудом открыл герметичный люк.

Когда они вышли, их фонари выхватили из темноты картину, которая заставила их усомниться в здравом смысле. Они стояли на неровной площадке, покрытой тем же серым материалом, но теперь он не был гладким. Он был слоистым, пульсирующим, будто состоял из бесконечного нагромождения окаменевших, но все еще податливых пластин.

Они посмотрели вверх. Не было ни намека на поверхность, с которой они провалились. Над ними нависала серая, блестящая глыба — это были слои самой планеты, сомкнувшиеся над ними, как крышка саркофага.

«Мы не на планете. Мы в ее полости», — сказал Норвуд, его голос дрожал от ужаса. — «Поверхность — это просто панцирь».

Именно в этот момент раздался звук, который стер все их прошлые представления о тишине.

Скрежет.

Он шел отовсюду — снизу, с боков, сверху. Это был звук тысяч острых, хитиновых конечностей, трущихся друг о друга, звук, который можно было сравнить с дрожанием режущего инструмента, обрабатывающего монументальную металлическую структуру.

Из трещин в стенах, из мельчайших пор в полу, начали выползать они.

Они были мелкими, размером не больше крупного грызуна, но их было неисчислимое множество. Их экзоскелеты были того же серого, базальтового цвета, что и окружение, что делало их почти невидимыми в тусклом свете. У них было слишком много сочленений, а их «головные» части были примитивными, но имели два ярко-желтых, фосфоресцирующих пятна — глаза или сенсоры.

«Жуки! Они активировались!» — закричал Харис, хватая лазерный карабин.

«Они не похожи на органику, Харис! Они… они — материал!» — кричал Норвуд, пятясь к останкам челнока.

Харис открыл огонь. Лазерный луч врезался в группу, и несколько существ мгновенно вспыхнули и рассыпались в серую пыль. Но на месте каждого уничтоженного появлялись трое новых. Они двигались с ужасающей, скоординированной скоростью.

«Бежим! Назад нет дороги! Только вперед!»

Харис, как более крупный и сильный, прорвался вперед, пытаясь найти хоть какую-то полость или укрытие. Жуки фокусировались на нем, но, казалось, они не преследовали его как добычу, а занимали пространство, которое он только что покинул, словно запечатывая проход.

Норвуд бежал сзади. Он был быстрее, чем казался, но его паника была физической. Он споткнулся о деформированный кусок обшивки челнока.

«Харис! Они… они цепляются!»

Харис услышал пронзительный, нечеловеческий крик Норвуда — звук, который оборвался внезапно, будто кто-то перерезал звуковую дорожку.

Оглянувшись, Харис увидел кошмар: Норвуд был погребен под плотной, шевелящейся массой существ. Они не кусали его плоть; они облепляли его комбинезон, и в тех местах, где они соприкасались с тканью, серый материал костюма начинал растворяться и впитываться в жуков, которые, становясь чуть крупнее и ярче, тут же отрывались и устремлялись вперед.

«Норвуд!»

Харис рванулся назад, но один из потоков жуков заблокировал его путь. Он выпустил разряд в пол, создавая воронку из пылающих хитиноидов, что дало ему секунду.

Он видел, как Норвуда больше нет. Осталось лишь пятно серой массы, которое уже сливалось с общим фоном каверны. Крик прекратился.

Харис бежал вверх, следуя за рельефом. Инстинкт инженера подсказывал: нужно найти место с минимальным количеством открытых поверхностей, чтобы замедлить их продвижение.

Он вскарабкался на вертикальный выступ, похожий на гигантский, застывший сталагмит, возвышающийся над основным потоком «строительного материала».

Одинокий, он развернулся, поднимая карабин. Его руки не дрожали, потому что его разум перешел в режим чистой, яростной защиты.

«Вы — не жизнь! Вы — ржавчина! Вы — гниль!» — кричал он в пустоту.

Он косил из лазера, сжигая десятки, сотни. Но эта битва была абсурдна. Он был одним человеком против геологии.

Жуки добрались до основания его укрытия. Они не пытались карабкаться; они создавали лестницу. Они собирались в плотные колонны, формируя живые, шатающиеся башни, которые медленно, неумолимо тянулись к нему.

Харис почувствовал резкую, жгучую боль в лодыжке. Один из них пробил комбинезон. Он не почувствовал укуса, но ощутил, как холодная, вязкая субстанция проникает под броню, вызывая моментальный паралич в конечности.

Он упал, пытаясь отползти, но жуки уже ползли по нему, покрывая его тело, как плесень, разъедая полимеры и синтетические волокна. Последнее, что осознал Харис, было не отчаяние, а жуткое осознание:

«Это не смерть. Это интеграция. Я стану частью этой… тишины».

Его последний крик был не криком ужаса, а сдавленным вздохом, когда его собственная материя была захвачена.

Спустя трое суток над Кенозис-IV завис тяжелый, военный эвакуационный крейсер «Вектор». Командир спасательной группы, Майор Вейл, с подозрением смотрел на мониторы.

«Идеально чисто, Сэм. Никаких сигналов бедствия, никаких остатков разрушенного корпуса. Сканеры показывают, что поверхность абсолютно ровная».

Сэм, техник-аналитик, хмурился. «Майор, мы зафиксировали последние координаты „Странника-7“ ровно в этой точке. Никакого радиоактивного следа, никакой аномальной энергии. Это как если бы они просто испарились».

«Испарились? На планете, которая, по нашим данным, не может поддерживать даже простейшие формы жизни?» — Вейл усмехнулся. — «Протокол 7-Активация. Высаживаемся. Мы не оставим здесь никого».

Два офицера, Вейл и Сэм, спустились на спускаемом модуле. Их скафандры были тяжелыми, оснащены броней и мощными сенсорами.

Под ногами был тот же серый, плотный субстрат. Вейл проверил геопозицию.

«Это здесь. Стоим на месте, где должен был быть их челнок».

Они провели час, обследуя периметр. Сэм использовал спектральный анализатор, который должен был выявить органические остатки, даже если они были поглощены.

«Ничего, Майор. Никаких следов металла, углерода, даже следов горения. Похоже, они просто сели, а потом… исчезли».

Вейл подошел к месту, где, по расчетам, находился центральный корпус «Странника». Он почувствовал легкое покалывание в подошве ботинка, которое его скафандр сначала отфильтровал как помеху.

«Сэм, ты чувствуешь это?»

«Что, Майор?».

«Вибрация. Очень низкая частота.».

Сэм активировал сейсмический датчик с максимальной чувствительностью. На дисплее появились странные, упорядоченные волны, исходящие из-под их ног.

«Майор, это не тектонический сдвиг. Это… ритм. Как будто что-то… движется внизу. Огромное».

Вейл опустился на одно колено, приложив перчатку к поверхности. Он увидел, как крошечные частицы серого материала едва заметно дрожат.

«Похоже, поверхность Кенозис-IV не была мертва, Сэм. Она просто притворялась».

В этот момент ритм усилился. Вибрация стала ощутимой, перейдя в низкий, резонирующий гул, который заставил их скафандры издавать предупреждающие сигналы.

Сэм в ужасе отступил на шаг, но было слишком поздно.

Под ногами Майор Вейла, на месте, где, как он полагал, был самый прочный участок коры, поверхность внезапно смягчилась. Это не было обвалом или провалом; это было открытие.

Серый субстрат не рухнул — он распался, мгновенно теряя всю свою плотность, словно гигантский кусок цемента превратился в воду.

Майор Вейл успел лишь вскрикнуть: «Мы падаем!»

Они рухнули в зияющую, черную бездну. Открывшаяся шахта была идеально круглой, ее стенки были скользкими и гладкими, как стекло, но при этом казались живыми.

Сэм попытался активировать аварийные ракетные ускорители скафандра, но реакция была замедленной.

«Майор, я… я не могу…»

Свет спускаемого модуля, оставшегося наверху, был быстро поглощен глубиной. Вейл видел, как Сэм исчезает в кромешной тьме, его крик угасает, превращаясь в тот самый сдавленный стон, который издавал когда-то Харис.

Майор Вейл летел несколько секунд в абсолютной темноте, чувствуя, как сила тяжести, контролируемая этим организмом, тянет его вниз.

Последнее, что он увидел, прежде чем его самого поглотил мрак, было не дно, а мириады желтых, фосфоресцирующих огоньков, которые, казалось, медленно поднимались ему навстречу, приветствуя нового жителя глубинной утробы Кенозис-IV.

Спустя мгновение, с тихим, едва слышимым шелестом, край этой бездны сомкнулся.

Снова на поверхности Кенозис-IV воцарилась идеальная, безмятежная серая тишина. Планета вновь стала казаться пустынной и инертной. Спасательный модуль «Вектора», потеряв связь с экипажем, автоматически начал процедуру взлета, неся на Землю лишь отчет о «Полном исчезновении второго экипажа на планете, не имеющей признаков жизни».

Границы Дозволенного

Лаборатория «Проект Переход», Арктический Исследовательский Комплекс.

Воздух в бункере «Гамма-7» был на три градуса холоднее, чем требовал протокол, но никто не осмеливался поднять температуру. Холод служил метафорой — он напоминал о суровости задачи, о цене, которую предстояло заплатить за право заглянуть за завесу привычного.

Энекен Дрейк, 30 лет, Физик-Теоретик, стоял перед главной консолью, напоминающей жертвенный алтарь из матового черного сплава. Его лицо, обычно резкое и аналитичное, сейчас было искажено усталостью и той особой формой азарта, которая граничит с саморазрушением.

«Скай, мне нужен твой финальный анализ поляризации. Если мы введем избыточный заряд в стабилизатор при смещении фазы, мы не просто потеряем маячок. Мы рискуем создать локальный коллапс поля вокруг корабля, и тогда даже наш собственный возврат станет вопросом случая, а не расчета».

Скай Вейланд, 28 лет, Навигатор и Биофизик, не отрывала взгляда от голографической модели «Арго». Корабль, словно хирургически точная игла, должен был прошить ткань пространства.

«Энекен, послушай себя, — ее голос был низким и обволакивающим, контрастирующим с резкой манерой Энекена. — Твои расчеты безупречны, если пространство — это ткань. Но что, если это жидкость? Или, что вероятнее, сознание? Ты измеряешь колебания в месте, которое активно сопротивляется измерению».

Она подняла руку, и на ее голографическом экране вспыхнул график распределения энергии в момент предыдущих, неудачных запусков.

«Вот здесь, — Скай указала на тонкую, почти невидимую пиковую линию, — это момент, когда маячок перестает существовать. Он не сгорел, Энекен. Он был вычеркнут. Мы пытаемся измерить отсутствие, используя инструменты, созданные для измерения присутствия».

Энекен отмахнулся, его губы сжались в тонкую линию. «Скай, мы не в философском кружке. Мы в точке невозврата. Мы не можем строить теорию на ощущениях. Если ты не можешь предоставить мне фактор коррекции, мы должны придерживаться протокола, пусть он и приведет к потере сигнала».

В этот момент дверь управления бесшумно открылась, и вошла Доктор Валери, руководитель миссии. Ее манера держаться была столь же безупречна, сколь и ее репутация, но сегодня в уголках ее глаз залегли тени.

«Господа. Мы в эфире. Спонсоры прибыли, они хотят увидеть старт немедленно. Их терпение исчерпано после прошлогоднего инцидента с прототипом „Следопыт-3“».

Валери подошла ближе, ее взгляд пронзал. «Я понимаю ваш научный азарт, но я также понимаю, что никто из вас не застрахован от того, чтобы стать следующим сигналом, который мы не увидим. Энекен, твой расчет, Скай, твоя интуиция. У вас есть последние минуты, чтобы убедить меня, что вы не просто убиваете себя ради любопытства».

Энекен выпрямился, впервые посмотрев ей прямо в глаза. «Доктор Валери, я вложил в этот проект свою душу и свою диссертацию. Я знаю, что моя теория верна. Мы не просто ищем другое место. Мы ищем другое время или другой набор констант. Я должен это увидеть. Это не любопытство, это искупление».

Скай заговорила тихо, но ее слова несли вес камня. «Я хочу увидеть, Энекен. Не верю я в богов или в тайные законы, но я верю в потенциал. Я хочу быть той, кто скажет человечеству: Да, есть что-то еще. Если нет, то по крайней мере, мы узнаем, что такое граница».

Валери долго смотрела на них. Она видела не ученых, а двух фанатиков, готовых пожертвовать собой ради идеального результата. В этом безумии и крылась их единственная надежда.

«Хорошо. Приготовьтесь. Вы — наши последние добровольцы. Мы дали вам все, что могли: минимальный вес, максимальную защиту от перегрузок, и… один маячок, который, как мы знаем, бесполезен. Но если вы вернетесь, мир изменится. Если нет, мы закроем эту главу. Удачи, Энекен. Скай».

Среда: Капсула «Арго», стартовая шахта.

Прошло два часа. Энекен и Скай уже были в «Арго», пристегнутые к анатомическим креслам. Они не обменивались словами, только жестами проверки систем. Корабль был герметичен, а иллюминаторы — маленькие, толстые окна из сапфирового стекла — показывали лишь стальные стены шахты.

«Арго, это ЦУП. Зажигание через десять минут. Все внешние люки загерметизированы. Вы слышите нас?» — Голос Валери был едва слышен, он словно долетал сквозь толщу воды.

«Слышим, ЦУП, — ответила Скай, ее голос был идеально ровным. — Начинаем предпусковую продувку топливных ячеек».

Энекен сфокусировал взгляд на дисплее, где отображалась информация о питании Прыжкового Двигателя (ПД). Это было чудовищно сложное устройство, использующее экзотическую материю для создания временной, локальной сингулярности.

«Скай, что ты чувствуешь?» — внезапно спросил Энекен, нарушив протокол.

Скай закрыла глаза. «Я чувствую давление, как перед грозой. Но это не атмосферное давление. Это давление возможности. Знаешь, Энекен, я не хочу, чтобы ты думал, будто я хочу умереть. Я просто не хочу жить, не узнав».

«Я не думаю, что ты хочешь умереть», — пробормотал он. — «Я тоже. Но я готов обменять остаток своей жизни на уверенность».

Через пять минут, когда гул в шахте достиг критической точки, они услышали последний, прерывистый сигнал:

«Арго, это ЦУП. Мы любим вас. Начинайте отсчет».

Скай почувствовала, как ее сердце стучит где-то в горле. Она глубоко вдохнула, активируя систему отправки маяка. Крошечный, неуклюжий зонд с единственным передатчиком был выпущен в ничто — просто чтобы подтвердить, что «Арго» не столкнулся с какой-либо аномалией на старте.

«ЦУП, маяк запущен. Проверка связи: пять секунд до активации ПД».

5. Рёв в корпусе корабля.

4. Энекен крепче сжимает подлокотники.

3. Скай закрывает глаза, прощаясь с концепцией прямого света.

2. ПД наполняется энергией. Давление нарастает.

1.

«Прыжок!»

Мир не взорвался. Он раскололся.

Это было не растяжение и не сжатие. Это было, как если бы на картине, написанной акварелью, кто-то резко ударил по холсту. Цвета смешались в ослепительный белый, который не обжигал глаз, а проникал прямо в мозг. Звук стал ощущением — вибрацией в костях.

А затем, мгновенно, все исчезло.

В динамиках раздался лишь треск, который сменился мертвой тишиной.

«Связь потеряна, Энекен», — голос Скай был едва слышен.

Энекен посмотрел на датчик маяка. Время на нем замерло на отметке 00:00:03.017. Затем индикатор сменился на «НЕТ СИГНАЛА».

«Мы прошли, Скай. Мы в целевой точке перехода», — сказал он, но его голос звучал плоско, чуждо.

Он открыл внешний сенсорный канал, который должен был показать искаженные данные, но не дать им потеряться.

Сенсор ожил. На главном экране возникло изображение. Оно не было черным. Оно было отсутствием цвета.

«Что это?» — прошептала Скай, пытаясь инстинктивно отшатнуться от экрана.

Энекен протер глаза. «Я… я не знаю. Это не вакуум. В вакууме есть фон. Есть реликтовое излучение. Здесь… здесь ноль. Абсолютный ноль информации».

За иллюминатором, там, где должна была быть внешняя обшивка, была только ровная, матовая, бесконечная темнота. Непроницаемая, не отражающая, не поглощающая. Просто небытие.

Среда: Капсула «Арго», в межпространственном Переходе.

Первые часы в Ничто были посвящены борьбе. Борьбе Энекена с реальностью, а Скай — со своими собственными инстинктами.

«Мы должны двигаться, — настаивал Энекен, его руки нервно бегали по консоли, пытаясь найти рычаг, который должен был вернуть их домой. — Мы активируем ПД на минимальной мощности, направим вектор в случайную сторону. Шанс — мизерный, но лучше, чем дрейфовать».

«Куда, Энекен? В какую сторону?» — Скай говорила тихо, но с нарастающей истерикой. — «У нас нет верха и низа! Мы не движемся относительно чего-либо! Если ты включишь двигатель, ты просто перенаправишь энергию, которая, возможно, держит нас в стабильном состоянии!»

«Стабильном?! Мы здесь! Наша реальность закончилась на отметке три секунды! Ты видела маяк — он исчез! Это означает, что мы пересекли границу, где материя подчиняется другим правилам, и нам нужно срочно вернуться в нашу!»

Скай покачала головой. Внезапно ее охватила волна холодного ужаса, который не имел ничего общего с температурой в кабине.

«Ты не понимаешь. Наша реальность — это не просто набор правил. Это набор ограничений. И здесь эти ограничения исчезли. Я не могу мыслить о направлении, потому что нет „относительно чего“. Мы можем быть здесь миллиард лет, или долю секунды — время здесь не имеет длительности».

Напряжение достигло предела. Энекен почувствовал, как его рациональный мир рушится. Вся его жизнь была посвящена поиску упорядоченности, а здесь царил абсолютный беспорядок, настолько полный, что он становился новой формой порядка.

«Ты просто пытаешься спрятаться за мистикой, потому что боишься признать, что мы облажались!» — выкрикнул он, его голос сорвался.

«А ты пытаешься заставить Вселенную подчиниться своей таблице! — парировала Скай, резко вскакивая. — Посмотри в окно, Энекен! Оно не черное. Оно отсутствует. Это пустота, которая не может быть заполнена ничем, даже светом!»

Скай посмотрела на борт. Ей показалось, что в глубине этой черноты что-то пошевелилось — не объект, а изменение плотности. Едва уловимая тень, которая растворялась, стоило ей сосредоточиться.

«Я вижу что-то!» — прошептала она.

«Галлюцинации, Скай! Твой мозг отчаянно пытается создать стимулы! Оставайся в кресле!»

«Нет! Это не иллюзия! Это… это реакция! Я думаю, мы что-то возмутили, просто находясь здесь!»

Конфликт перешел в новую фазу: отчаяние переросло в паранойю. Энекен, убежденный, что Скай теряет рассудок, решил взять управление на себя, игнорируя ее предупреждения.

«Я запускаю процедуру аварийного выхода. Нам нужно пробить стену, а не ждать, пока она нас поглотит».

Он нажал кнопку ручного запуска. ПД загудел, но вместо резкого рывка, раздался долгий, протяжный скрежет. Энергия не ушла наружу, она вернулась в корабль. Системы начали мигать красным.

«Энекен! Ты перегрузил контур! Мы сейчас взорвемся!»

«Нет, — прошептал Энекен, его глаза были расширены от ужаса, но не от провала миссии, а от увиденного. — Это не взрыв. Мы не можем взорваться, потому что для взрыва нужно пространство для расширения. Мы просто… перегреваемся».

Кабина наполнилась едким запахом, но вместо огня, казалось, что сам воздух вокруг них становится плотнее, тяжелее, давя на барабанные перепонки. Они были в ловушке в пространстве, где даже катастрофа не могла произойти должным образом.

«Арго» затих. Освещение погасло, оставив их в тусклом аварийном свете. Они сидели, задыхаясь, в тишине, которая была громче любого взрыва.

«Мы застряли», — констатировала Скай, не дрогнув.

Энекен откинулся на спинку кресла. Его лицо было пепельно-серым. Рациональность не помогла. Логика привела их к бессмысленной стагнации.

«Да, Скай. Мы застряли. И теперь… теперь мы можем только ждать».

В эту минуту они перестали бороться с Ничто, и Ничто перестало активно их давить. Наступило лишь тоскливое, бесконечное присутствие. Они оба молчали, готовясь к тому, что скоро их разум, лишенный внешней подпитки, начнет грызть сам себя.

Прошло, по их субъективным оценкам, около недели. Время в Ничто было релятивистской игрой, но припасы были конечны. Энекен, поначалу одержимый идеей починки, теперь проводил часы в кататонии, глядя на черный экран.

Скай взяла на себя управление скудными ресурсами — распределение питательных паст и рециркуляцию воздуха. Она вынудила себя поддерживать гигиену, потому что знала: если они потеряют форму, они потеряют и рассудок.

«Энекен, тебе нужно поесть. Ты не притронулся к пасте со вчерашнего „утра“».

«Нет нужды, — голос Энекена звучал как шелест сухих листьев. — Зачем? Мы не движемся. Энергия не тратится. Мы просто… существуем. В моем теле нет нужды в подпитке, если нет задачи, которую нужно решить».

«Твое тело — это не только инструмент для решения задач, — мягко упрекнула Скай. — Твое тело — это часть твоей реальности. Если ты позволишь ему умереть, твой разум последует за ним. И тогда мы оба останемся здесь, как две пустые оболочки, которые Вселенная просто забудет растворить».

Это было впервые, когда они говорили не о науке, а о выживании человечности.

Скай села рядом с ним, протягивая тюбик с нейтральной питательной смесью.

«Я знаю, что ты боишься. Ты боишься, что если ты перестанешь быть Энекеном-ученым, ты станешь никем. Но, может быть, именно здесь, где все внешние ярлыки стерты, ты наконец сможешь быть просто собой?»

Энекен медленно повернул голову. Его глаза, обычно сосредоточенные, теперь казались пустыми, как и то, что было за бортом.

«Я вижу вещи, Скай, — прошептал он, и в его голосе появилась зловещая нотка любопытства. — Когда я закрываю глаза, я вижу не темноту. Я вижу… структуры. Они невидимы, но я чувствую их геометрию. Они похожи на твои фракталы, только в десяти тысячах измерений».

Скай насторожилась. Это было именно то, чего она боялась — сенсорный голод порождал галлюцинации, но в этом Ничто они могли быть чем-то большим.

«Опиши их».

«Они… гармоничны. Они складываются в идеальный, бесконечный узор. И я понимаю, что наш мир, наша физика, наши законы — это лишь крошечная, грубая, ограниченная версия этого узора. Мы пытались заглянуть сюда, чтобы взять знание. Но знание здесь — это просто его наличие».

Они замолчали. Это понимание было страшнее любой угрозы. Если вся реальность Земли — это лишь небрежный набросок, то их амбиции были смехотворны.

Внезапно Скай вздрогнула. «Ты слышишь?»

«Что?»

«Тишину. Она изменилась».

Раньше тишина была мертвой. Теперь она казалась… ожидающей. Она не была звуком, но она несла в себе потенциал звука, напряжение струны, готовой лопнуть.

Энекен, поддавшись этому новому ощущению, впервые за долгое время потянулся к панели управления.

«Я не могу позволить нам просто раствориться в этом. Мы не маяки. Мы — разум. Мы должны попробовать еще раз. Не вернуться, а просто сдвинуться. Если это место — сервер, мы должны вызвать ошибку 404 и заставить систему перезагрузить нас куда угодно».

Скай посмотрела на него. Его глаза снова обрели фокус, но теперь это был фокус не ученого, а человека, доведенного до предела.

«Хорошо. Но мы не будем бороться с этим. Мы станем частью его временной конфигурации. Мы попросим Ничто отпустить нас».

Они решили действовать вместе, объединив свой последний ресурс — остаточную энергию ПД. Это был не расчет, а акт веры.

Энекен и Скай стояли у пульта, их руки лежали на активирующих панелях. Они отключили все вспомогательные системы, направив всю оставшуюся энергию к Прыжковому Двигателю, используя его как гигантский резонатор, а не как двигатель перемещения.

«Готова почувствовать, как тебя разбирают по частям, Скай?» — спросил Энекен.

«Боюсь, я уже почувствовала это в первой секунде, Энекен. Сейчас мы просто меняем форму разборки».

Скай активировала контур.

В этот раз не было взрыва. Не было яркого света. Чернота за бортом начала пульсировать. Это было похоже на гигантский, медленный вдох и выдох в масштабе, который не мог вместить человеческий глаз.

И тогда пришел Поток.

Это не было видение или слух. Это было прямое внедрение информации в структуру сознания. Их черепные коробки стали слишком малы для того, что хлынуло внутрь.

Они увидели, как рождаются константы. Не как формулы, а как выборы, сделанные бесконечным, неименуемым Оператором. Они увидели, как наша Вселенная — с ее гравитацией, скоростью света, и даже с законами термодинамики — это лишь один из триллионов возможных «сценариев», запущенных для эксперимента или просто от скуки.

Скай увидела, как ее собственная жизнь, ее воспоминания, ее любовь и страх — это просто очень сложный, но предсказуемый паттерн данных, который легко мог быть стерт или переписан.

Энекен увидел свою физику — его элегантные уравнения — как детские рисунки, начертанные на пыли, которую вот-вот сметет ветер.

Ужас был не в том, что они увидели что-то ужасное. Ужас был в безобразной простоте всего сущего.

«Это… это не Ничто, — прохрипел Энекен, пытаясь отпрянуть, но его тело было приковано к креслу. — Это Всё, которое мы неспособны обработать».

Скай билась в безмолвном крике. Ее разум пытался отторгнуть этот объем данных, как чужеродный орган. Она чувствовала, как ее собственная личность — ее «Я» — истончается, сливаясь с чистой информацией.

«Мы не должны знать!» — закричала она, и это был крик не страха, а боли от перегрузки.

И тут, посреди этого инфопотока, они почувствовали нечто, что можно было описать только как Ограничение. Это было похоже на руку, которая, заметив слишком сильное напряжение, мягко, но твердо перекрыла кран. Поток не прекратился, но его интенсивность упала до уровня, который человеческий мозг мог перетерпеть.