Бесплатный фрагмент - Лавандовая кожа

Дорогой читатель!

Перед вами книга, которая пахнет лавандой. Буквально: в моей мастерской эти запахи живут постоянно. Я шью кожу, смешиваю ароматы эфирных масел, и однажды, воща очередную сумку, поймала себя на мысли — я делаю то же, что и парфюмеры XVII века. Только они создавали перчатки для королев, а я — сумки для вас.

И мне стало интересно: а какими они были, те мастера? О чём мечтали, чего боялись, кого любили? Так появились Рауль и Элиза. Так появилась эта книга.

В ней есть всё, что я люблю: запах кожи, аромат цветов, путешествия, тайны прошлого и настоящая любовь. Надеюсь, полюбите и вы.

Наталья Щербатюк

Глава 1. Запах Граса

Дорога на Грас петляла между холмами, словно не решаясь приблизиться к городу слишком быстро.

Рауль правил мула, проклиная жару, пыль и собственную глупость. Торчать в седле третьи сутки, чтобы попасть в место, о котором в Париже говорили с придыханием: «Грас! Там делают такую кожу, что сам король заказывает перчатки у местных мастеров!».

Король, подумал Рауль мрачно. Король, возможно, и заказывает. Только вот вонь от этих перчаток, наверное, за версту разит дубильным раствором.

Он втянул носом воздух и поморщился. Ветер дул со стороны города, и даже за пол-лье до ворот Рауль понял: слухи не врали. Грас пах.

Но пах он не розами и не лавандой, как можно было бы ожидать от южного города. Грас пах кожей. Точнее — тем, во что кожу превращают, прежде чем она станет мягкой и благородной. Кислым, едким, тяжелым. Запахом труда, пота и чего-то такого, отчего городские ворота хотелось объехать стороной.

— Ну и ну, — пробормотал Рауль, обращаясь к мулу, который, кажется, разделял его чувства и сбавил шаг. — Твой нос меня не обманывает?

Мул фыркнул, и Рауль усмехнулся.

Он въехал в ворота, когда солнце уже клонилось к закату. Стража глянула на его дорожный плащ, на тощий мешок за плечами и махнула рукой: проезжай, бездельник, у нас и без тебя забот хватает.

Грас встретил его шумом, гамом и… да, этим запахом. Теперь, внутри городских стен, он стал не просто сильным — он стал всепроникающим. Он впитывался в одежду, в волосы, в кожу. Он оседал на языке горьковатым привкусом.

Улицы были узкими, мостовые — грязными. Под ногами хлюпала жижа, в которой копошились свиньи, и никто не обращал на это внимания. Вдоль стен стояли корзины с корой — дубовой, каштановой, какой-то ещё, названий которой Рауль не знал. Из открытых дверей мастерских доносился стук молотков, плеск воды, грубая брань.

Рауль спешился и повёл мула в поводу, вертя головой, стараясь запомнить каждый поворот. Первым делом надо было избавиться от животного — с ним только лишняя морока. На рыночной площади он быстро нашёл скупщика, который, поворчав на тощий вид скотины, отсчитал несколько монет.

— Дальше сам, — буркнул мул на прощание, точнее, так показалось Раулю, и скрылся в неизвестном направлении.

Оставшись с мешком за плечами, Рауль отправился искать ночлег.

Глава 2. Тайна лунного света

Ночь в Грасе пахла иначе, чем день.

Днём город задыхался — от дубильных чанов, от прокисшей коры, от отбросов, которые кожевники без зазрения совести сливали в канал. Вонь стояла такая, что, даже мулы на подступах к городу начинали упрямиться и норовили свернуть в сторону.

Ночью же, когда мастерские запирали ставни, а последние подмастерья разбредались по своим каморкам, воздух словно выдыхал с облегчением. И в этот выдох примешивалось что-то ещё. Тонкое, неуловимое. То ли цветущий померанц с чьего-то двора, то ли дикая лаванда с окрестных холмов.

Рауль брел по узкой улочке, таща за плечом тощий дорожный мешок. Гостиница, которую ему назвали в порту, оказалась заперта — хозяин умер неделю назад, и новых постояльцев не ждали. Вторая оказалась полна, третья встретила его запахом кислого вина и храпом, доносившимся из общей залы.

— Нет мест, — буркнул трактирщик, даже не взглянув на него. — Ступай к монахам, они пускают странников.

— Где монастырь?

— На другом конце города. Иди вдоль канала, упрешься.

Рауль вздохнул и вышел обратно на улицу. Другой конец города — значит, ещё добрых полчаса ходьбы, да ещё в темноте, когда мостовые превращаются в ловушки из конской грязи и неведомо чего ещё.

Он свернул в переулок, надеясь сократить путь, и тут же пожалел об этом. Вонь здесь стояла такая, что глаза слезились. Чьи-то дубильные чаны выплеснули содержимое прямо под стену, и теперь эта жижа мерцала в лунном свете, привлекая тучи мошкары.

Рауль зажал нос платком — единственной роскошью, которую он позволял себе в дороге, куском тонкого батиста, ещё хранившего слабый запах лаванды. Он уже собрался повернуть назад, как вдруг замер.

Тень.

Она скользнула вдоль стены в конце переулка — быстрая, почти бесшумная, явно человеческая, но при этом странно лёгкая. Не поступь мужчины, скорее…

Рауль прижался к стене. Сердце забилось чаще. Воровка? В городе, где кожевники берегут свои инструменты как зеницу ока, а конкуренция между мастерскими доходит до драк с поножовщиной? Вполне возможно.

А может, кто-то из подмастерьев тайком бежит к любовнице, обманув бдительность хозяина?

Тень нырнула в проулок, ведущий прочь от канала, к окраине. Рауль, сам не зная зачем, двинулся следом. Осторожно, стараясь ступать бесшумно, хотя это было почти невозможно — под ногами хлюпала грязь, шуршала солома.

Он вышел к городской стене. Здесь дома кончались, уступая место пустошам, где паслись тощие козы и сушились шкуры на деревянных рамах. Днём это место кишело работниками, сейчас же оно казалось вымершим. Только ветер шевелил кожи, подвешенные для просушки, и они покачивались, словно призраки.

Тень мелькнула у пролома в стене — старого, заложенного камнем наполовину, но всё же дававшего лазейку наружу.

«Куда она? Там же поля!»

Рауль колебался лишь мгновение. Любопытство пересилило здравый смысл. Он проскользнул в пролом, едва не порвав камзол о торчащий камень, и оказался за стеной.

Луна здесь светила ярче. Вокруг расстилались поля — ухоженные, разбитые на аккуратные квадраты. В отличие от окрестностей Парижа, где сеяли хлеб, здесь земля была отдана цветам. Даже в темноте Рауль различал ровные ряды кустов — розы, лаванда, кажется, и что-то ещё, с крупными листьями.

А в двадцати шагах от него, присев на корточки прямо в чьей-то грядке, стояла та самая тень. Девушка. В тёмном платье, с платком на голове, из-под которого выбивалась прядь волос. Она быстро срезала что-то ножницами и прятала в холщовую сумку.

Рауль шагнул ближе, хрустнув веткой.

Девушка вздрогнула и вскинула голову. Луна осветила её лицо — острое, с большими глазами, в которых плеснулся испуг. Но не тот животный страх, что заставляет бежать, а скорее… злость. Наглую, дерзкую злость человека, которого поймали за делом, но сдаваться он не намерен.

— Кто ты? — выдохнула она, сжимая ножницы в кулаке. — Что тебе нужно?

— Я мог бы спросить тебя о том же, — Рауль поднял руки, показывая, что безоружен, хотя в сапоге у него был припрятан кинжал. — Ты на чужой земле, крадёшь… что ты крадёшь?

— Не твоё дело, — огрызнулась девушка, но взгляд её метнулся к пролому в стене, оценивая расстояние. — Уходи. Меня здесь нет.

— Тебя нет, а я, выходит, есть? — Рауль неожиданно для себя усмехнулся. Эта девчонка с её дерзостью и ножницами наготове показалась ему забавной. — Красивая история для стражи: «Я искал ночлег, забрёл в поля и встретил призрака, который режет цветы».

Девушка прищурилась.

— Ты не здешний. Говоришь по-парижски. И одежда… — Она окинула его взглядом, быстрым и цепким. — Ты из тех, кто приезжает к нам за кожами? Купец?

— Парфюмер, — поправил Рауль и тут же прикусил язык. Отец всегда учил его: не говори лишнего, пока не поймёшь, с кем имеешь дело.

Но слово уже вылетело. Глаза девушки вспыхнули. Не гневом — интересом. Настоящим, жадным интересом.

— Парфюмер? — переспросила она. — Из Парижа?

— Из Парижа.

Она помолчала, всё ещё сжимая ножницы, но теперь скорее машинально, чем угрожающе. Потом вдруг решилась:

— Поможешь мне донести сумку до города — и я покажу тебе место, где можно переночевать. Тихо, чисто и дёшево. Хозяин не задаёт вопросов.

Рауль поднял бровь.

— А ты? Ты кто?

— Меня зовут Элиза, — просто сказала девушка. И добавила, с вызовом вздёрнув подбородок: — Я здесь собираю то, без чего даже лучшие парфюмеры останутся с носом. В прямом смысле.

И прежде чем он успел ответить, сунула ему в руки тяжелую холщовую сумку, от которой пахло… Рауль втянул воздух и зажмурился от неожиданности.

Роза. Жасмин. Померанец. И что-то ещё, горьковато-пряное, чего он не мог определить, но отчего сердце забилось быстрее.

— Идём, — бросила Элиза и зашагала к пролому в стене, даже не оглянувшись, последует ли он за ней.

Рауль постоял мгновение, глядя на её удаляющуюся спину, на то, как лунный свет играет в выбившихся из-под платка волосах.

— Чёрт с тобой, — пробормотал он и двинулся следом.

В сумке плескались ароматы, в голове звенели вопросы, а впереди шла девушка, которая знала секреты здешних полей и не боялась ночных встреч с незнакомцами.

Грас обещал быть интереснее, чем он думал.

Глава 3. Тайная сделка

Ночлежка, куда привела его Элиза, оказалась старым сараем на задах чьей-то мастерской.

— Здесь живёт вдова Дюран, — шепнула девушка, оглядываясь. — Она пускает постояльцев, не спрашивая имён. Платишь за неделю вперёд — и никто не сунет нос в твои дела.

— А почему она не спрашивает? — поинтересовался Рауль, переступая через порог и морщась от запаха — здесь пахло сыростью и старой соломой, но по сравнению с улицей это было почти терпимо.

— Потому что её сын сбежал из тюрьмы в Марселе, — просто ответила Элиза. — Она своих не сдаёт, и чужих не выдаёт. Такой у неё закон.

Рауль хмыкнул. Закон вдовы Дюран ему нравился.

Внутри сарай оказался больше, чем казался снаружи. Несколько закутков, отгороженных тряпками, охапки соломы вместо лежанок, грубо сколоченный стол и очаг, в котором тлели угли. У очага сидела старуха в чёрном платке и помешивала что-то в котелке.

— Матушка Дюран, — Элиза подошла к ней и быстро зашептала, кивая на Рауля.

Старуха подняла голову, впилась в него глазами — чёрными, живыми, совсем не старческими — и вдруг кивнула.

— Платит вперёд? — спросила она скрипучим голосом.

— Заплатит, — ответила Элиза и обернулась к Раулю. — Давай монету. Пять су за неделю. Дешевле не найдёшь во всём Грасе.

Рауль достал из кошелька монету, протянул старухе. Та ловко сграбастала её, сунула за щеку и снова уткнулась в котелок, потеряв к ним всякий интерес.

— Пошли, — Элиза дёрнула его за рукав. — Тут есть закуток подальше от входа, там тихо.

Она провела его в самый дальний угол, отгороженный старой холстиной. На земляном полу лежала приличная охапка свежей соломы, а поверх — грубое шерстяное одеяло.

— Жить можно, — признал Рауль, сбрасывая мешок.

— А теперь плати по второму счету, — Элиза протянула руку. — Уговор помнишь? Я тебя привела, ты меня учишь делать настойку из померанца.

Рауль усмехнулся. Дерзости этой девчонке было не занимать.

— Сначала покажи, что ты собрала в поле.

Элиза на мгновение заколебалась, потом пожала плечами и опустила сумку на солому. Развязала тесёмки и жестом фокусника, открывающего шкатулку с сокровищами, вытащила содержимое.

Рауль ахнул.

В сумке, аккуратно переложенные влажной тканью, лежали лепестки. Розы — тёмно-алые, почти чёрные в тусклом свете свечи. Жасмин — нежный, белый, ещё хранящий форму. Померанцевый цвет — и правда, тот самый, горьковато-сладкий. А поверх всего — несколько веточек с мелкими лиловыми цветами, от которых исходил тот самый пряный аромат, что заинтриговал его в поле.

— Лаванда? — спросил он, вдыхая. — Но другая. Я такой не знаю.

— Дикая, — кивнула Элиза. — Растёт высоко в горах, там, куда даже пастухи не всегда забираются. Я одна знаю тропу.

Рауль протянул руку, осторожно коснулся лепестков. Под пальцами они были прохладными, чуть влажными от росы.

— Ты рискуешь, — сказал он негромко. — За воровство цветов в здешних полях что делают?

— Руки отрубают, — спокойно ответила Элиза. — Если поймают.

— И ты всё равно ходишь?

Девушка посмотрела на него долгим взглядом. В тусклом свете свечи её глаза казались огромными, почти чёрными.

— У моего отца кожевенная мастерская, — сказала она тихо. — Ты чуть не врезался в него сегодня, когда шёл по городу. Он тащил шкуры.

Рауль вспомнил грузного мужика, который облаял его в переулке.

— Тот самый? С рыжей бородой?

— Он самый. — Элиза усмехнулась. — Отец дубит кожи так, что за версту несёт. А я… я не могу там находиться. Меня тошнит от этого запаха. Я задыхаюсь. Я хочу пахнуть цветами, а не… не этим дерьмом.

Последние слова она выплюнула с такой злостью, что Рауль невольно отшатнулся. В этой девчонке кипела ненависть — не к отцу даже, а к тому миру, в котором её заставили жить.

— Поэтому ты собираешь цветы по ночам?

— Поэтому я учусь делать духи, — поправила Элиза. — Сама. По книгам, которые нашла в монастырской библиотеке. По обрывкам рецептов, которые вымениваю у старух-травниц. — Она вскинула подбородок. — И когда-нибудь я уеду отсюда. В Париж. Или в Неаполь. Там, говорят, ценят тех, кто умеет обращаться с ароматами.

Рауль смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает странное чувство. Восхищение? Зависть? У неё была цель. Ясная, как пламя свечи. У неё была мечта, ради которой она рисковала руками.

— Ты умеешь перегонять? — спросил он деловито, пряча эмоции за маской мастера.

— Пыталась, — Элиза поморщилась. — Но у меня плохо получается. То горчит, то выдыхается слишком быстро.

— Покажешь?

Девушка колебалась лишь миг. Потом кивнула и полезла в дальний угол своего закутка. Оттуда появился глиняный кувшин, за ним другой, потом какой-то мутный пузырёк и, наконец, самое главное — медный перегонный куб. Маленький, потёртый, явно самодельный, но настоящий.

— Откуда у тебя это? — изумился Рауль.

— Выменяла, — буркнула Элиза. — У одного аптекаря. Он думал, я для примочек буду гнать.

— А ты?

— А я для души.

Рауль взял куб в руки, осмотрел со всех сторон. Работал парень, конечно, грубовато, кое-где швы пропускали пар… но в целом конструкция была верной.

— Хорошая вещь, — сказал он честно. — И хозяин, видно, знал своё дело.

— Значит, научишь? — в голосе Элизы впервые проскользнуло что-то похожее на мольбу.

Рауль поднял голову и встретил её взгляд. Такой надежды он не видел давно — может, никогда. И в эту минуту понял, что не сможет отказать, даже если бы захотел.

— Научу, — кивнул он. — Но сначала ты мне поможешь.

Элиза насторожилась:

— Чем?

— Ты сказала, твой отец — кожевник. И ты знаешь здесь всех. Мне нужен доступ к мастерским. К коже. К секретам выделки.

— Зачем? — Глаза девушки сузились. — Ты правда парфюмер, как сказал?

— Правда. Но я ищу один рецепт. Старый рецепт ароматизированных перчаток. Таких, про которые говорят, что они защищают от чумы.

Элиза моргнула.

— Чумные перчатки? Это же легенда. Старухи в горах шепчутся, но никто не знает точно…

— Значит, узнаем, — перебил Рауль. — Ты хочешь уехать в Париж? Я помогу тебе. Но сначала помоги мне здесь.

Повисла тишина. Свеча догорала, тени плясали по холстине, по лицу Элизы, по её тонким пальцам, сжимающим край сумки с цветами.

— Ты не простой парфюмер, — сказала она наконец. — Ты что-то скрываешь.

— Все мы что-то скрываем, — ответил Рауль. — Ты — свои ночные вылазки. Я — свои причины. Это не помешает нашему делу.

Элиза смотрела на него долго, очень долго. Потом вдруг улыбнулась — той самой быстрой, тёплой улыбкой, которую он уже видел.

— Договорились, Рауль-из-Парижа. — Она протянула руку, совсем как мужчина, заключающий сделку. — Ты учишь меня делать духи, я ввожу тебя в мир кожевников. И мы оба получаем, что хотим.

Рауль пожал её руку — маленькую, но сильную, с мозолями не от иглы, а от ножниц и трав.

— Договорились, Элиза-из-Граса.

Она убрала руку, подхватила сумку и шагнула к выходу. У самого края холстины обернулась:

— Завтра на закате. У старого дуба за городской стеной. Покажу тебе место, где собираю цветы, и расскажу про мастерские. А ты принесёшь… ну, что нужно для настойки. Договорились?

— Договорились.

Элиза исчезла так же быстро, как появилась. Только холстина колыхнулась вслед.

Рауль остался один. Присел на солому, достал из мешка флягу с водой, отпил глоток. В голове крутились мысли — быстрые, беспокойные.

Девчонка ему поможет. Это хорошо. Но она слишком умна и слишком любопытна. Она уже поняла, что он не просто парфюмер. Значит, надо быть осторожнее.

Он лёг на солому, прикрыл глаза. За тонкой стенкой сарая ворочалась и вздыхала старуха Дюран. Где-то далеко лаяли собаки. И сквозь все звуки, сквозь запахи сырости и старой соломы пробивался тонкий аромат — тот, что остался на его пальцах после прикосновения к лепесткам.

Дикая лаванда. Жасмин. И что-то ещё, что он никак не мог определить. Что-то, пахнущее дерзостью и мечтой.

Рауль уснул с улыбкой на губах.

А на рассвете его разбудил громкий стук в дверь и грубый мужской голос:

— Эй, кто тут есть? Открывай, именем короля!

Глава 4. Страж закона и старая вражда

Рауль вскочил с соломы, мгновенно проснувшись, как человек, привыкший к опасности.

Стук повторился — громче, настойчивее.

— Именем короля! Открывайте, или выломаем дверь!

Старуха Дюран завозилась за перегородкой, заскрипела половицами. Рауль быстро оглядел свой закуток — ничего запретного, ничего, что могло бы выдать его истинные цели. Мешок с пожитками, фляга, смена белья. Перегонный куб Элизы она унесла с собой.

Он перевёл дух и вышел из-за холстины.

В дверях сарая стояли трое. Двое стражников с алебардами — молодые, туповатые на вид парни, каких нанимают за медяки, чтобы пугать бедноту. А между ними — третий. Этот был из другого теста.

Высокий, сухощавый, с жёстким лицом, изрезанным морщинами не столько от возраста, сколько от привычки щуриться на солнце и ветер. Одет не в форму городской стражи, а в добротный кожаный колет, на поясе — шпага с потертым эфесом, говорящая о долгой службе. Глаза — светлые, холодные, цепкие.

Капитан. Настоящий военный, а не городской крысолов.

— Ты кто такой? — спросил капитан, окидывая Рауля быстрым взглядом. Взгляд этот отметил всё: дорожную пыль на сапогах, качество сукна, мозоли на пальцах — не от меча, от реторт и ступок.

— Путник, — ответил Рауль спокойно. — Прибыл вчера вечером, искал ночлег.

— Откуда?

— Из Парижа.

Капитан чуть приподнял бровь. Парижане в Грасе бывали нечасто — разве что купцы за кожами, да и те предпочитали останавливаться в приличных гостиницах, а не в ночлежках для беглых.

— Документы?

Рауль достал из-за пазухи сложенный лист с печатью гильдии парфюмеров. Капитан взял, пробежал глазами, вернул.

— Парфюмер, значит. Что забыл в Грасе?

— Работу ищу, — пожал плечами Рауль. — В Париже мастеров много, конкуренция высока. А здесь, говорят, кожа лучшая в королевстве. Хочу научиться работать с ней, чтобы потом ароматизировать.

Капитан смотрел на него долго, изучающе. Рауль выдержал взгляд, не отводя глаз.

— У матушки Дюран спроси, — вмешался вдруг один из стражников. — Она скажет, что это тихий постоялец. Она всех так встречает.

— Помолчи, — бросил капитан, не оборачиваясь. И добавил, глядя на Рауля: — В городе неспокойно. Вчера ночью кто-то лазил в поля господина Дюбуа. Цветы резали. Дюбуа злой, требует найти вора.

У Рауля внутри всё похолодело, но лицо осталось невозмутимым.

— Я всю ночь проспал здесь, — сказал он. — Спросите у хозяйки.

— Уже спросил, — усмехнулся капитан. — Старая карга божится, что ты и носа не высовывал. — Он помолчал. — Ладно, парфюмер. Иди куда шёл. Но помни: в Грасе свои законы. Если решишь промышлять чужим добром — руки отрубят. И никакая гильдия тебя не спасёт.

Он развернулся, собираясь уходить, но вдруг замер. Обернулся.

— А скажи-ка, парфюмер… Ты случайно не знаешь человека по имени Ламбер?

Рауль вздрогнул. Едва заметно, но капитан уловил. Глаза его сузились.

— Нет, — ответил Рауль. — Не знаю.

— А должен бы, — капитан шагнул ближе, понизив голос, чтобы стражники не слышали. — Лет пятнадцать назад один парфюмер из Парижа приезжал в Грас. Тоже искал секреты. Тоже прикидывался простачком. А потом в городе началась чума.

Рауль молчал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Ламбера тогда обвинили в колдовстве, — продолжил капитан. — Говорили, он наводил порчу своими духами. Его сожгли на площади. А перед смертью он кричал, что у него есть сын, который продолжит его дело. — Капитан прищурился. — Сколько тебе лет, парфюмер?

— Двадцать три, — выдохнул Рауль.

— Вот как. А Ламбера сожгли пятнадцать лет назад. Выходит, ты был мальчишкой.

— Я не знаю никакого Ламбера, — повторил Рауль, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Капитан смотрел на него ещё мгновение, потом кивнул, словно принимая решение.

— Допустим, — сказал он. — Но я тебя запомнил, парфюмер. И если в Грасе случится что-то дурное — я приду к тебе первому.

Он вышел, хлопнув дверью. Стражники потянулись за ним.

Рауль остался стоять посреди сарая, чувствуя, как дрожат руки. Ламбер. Отец. Капитан знал его отца. И капитан явно не поверил, что Рауль — просто случайный путник.

— Сынок, — скрипнула старуха Дюран из своего угла. — Ты бы шёл отсюда. Капитан Мартель просто так не грозит. Если сказал, что запомнил — запомнит.

— Спасибо за совет, матушка, — ответил Рауль, беря себя в руки. — Но я ещё не сделал то, зачем приехал.

— Дело твоё, — буркнула старуха. — Только смотри. В Грасе чужих не любят. А уж тех, кто копается в старых историях — особенно.

Рауль кивнул, вернулся в свой закуток и сел на солому. В голове шумело.

Капитан Мартель. Он знал отца. Он был здесь, когда отца сожгли. И он явно подозревает, что Рауль — не случайный гость.

Значит, надо спешить. Найти рецепт раньше, чем капитан начнёт копать глубже. И раньше, чем кто-то ещё вспомнит историю пятнадцатилетней давности.

До заката оставалось ещё много времени. Рауль лёг, прикрыл глаза, но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо капитана — и лицо отца, каким он запомнил его в детстве, перед самой казнью.

Он должен узнать правду. Чего бы это ни стоило.

Солнце уже клонилось к закату, когда Рауль выбрался за городскую стену.

Старый дуб нашёл быстро — он возвышался над полями, заметный издалека. Под ним уже кто-то стоял, и Рауль ускорил шаг, надеясь, что это Элиза, а не очередной стражник.

Это была она.

Девушка сидела на корточках, перебирая цветы в корзине, и при его приближении подняла голову. В свете заходящего солнца её волосы отливали медью, а глаза казались золотистыми.

— Я уж думала, не придёшь, — сказала она. — Слышала, у тебя гости были.

— Уже знаешь? — удивился Рауль.

— В Грасе всё знают все, — усмехнулась Элиза. — Капитан Мартель наведался к матушке Дюран. К ней стража сто лет не заглядывала. А тут вдруг. Ищут вора, который цветы режет.

— Боялась, что я тебя выдам?

— Нет, — просто ответила Элиза. — Я вчера поняла, что ты не из тех, кто выдаёт.

Рауль почувствовал странное тепло от этих слов.

— Не выдал, — подтвердил он. — И не выдам. Но капитан… он спрашивал про моего отца.

Элиза насторожилась.

— Про твоего отца? Он его знал?

— Знал, кажется. — Рауль помолчал. — Моего отца сожгли в Грасе пятнадцать лет назад. За колдовство. За то, что делал духи.

Элиза медленно поднялась, не сводя с него глаз.

— Твой отец — тот самый парфюмер, про которого старухи шепчутся? Который, говорят, знал секрет чумных перчаток?

— Тот самый, — кивнул Рауль. — И я приехал, чтобы найти этот секрет. Чтобы доказать, что отец не был колдуном. Что он просто искал способ спасать людей.

Повисла тишина. Только ветер шелестел в листве дуба да где-то вдалеке перекликались пастухи.

— Значит, — сказала Элиза тихо, — мы оба ищем одно и то же.

— Выходит, что так.

Она смотрела на него долго, очень долго. А потом вдруг шагнула ближе и положила руку ему на плечо.

— Тогда нам по пути, Рауль-из-Парижа. Я помогу тебе найти рецепт. Но и ты поможешь мне. А когда найдём — уедем отсюда вместе. В Париж. Или куда захочешь.

Рауль смотрел в её глаза — золотистые в закатном свете, смелые, дерзкие — и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое, давно забытое.

— Договорились, Элиза-из-Граса, — сказал он.

И впервые за много лет улыбнулся не вежливо, а по-настоящему.

Глава 5. В сердце вражеской крепости

Мастерская отца Элизы находилась в самом центре кожевенного квартала — там, где вонь стояла такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом.

Рауль стоял напротив тяжёлых дубовых ворот и пытался не дышать. Получалось плохо.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — спросил он, косясь на Элизу.

Девушка лишь усмехнулась в ответ. С утра она преобразилась: вместо вчерашнего тёмного платья на ней был грубый кожаный фартук, руки перепачканы чем-то бурым, волосы спрятаны под плотный чепец. Настоящая дочь кожевника.

— Отец думает, что я наконец образумилась и решила помочь ему в мастерской, — пояснила она. — А заодно привела работника. Скажу, что ты из Марселя, ищешь заработка.

— А если он спросит, почему у меня руки нежные?

— Скажешь, что был писарем, но писарское дело кормит хуже, чем кожи.

Рауль невольно улыбнулся. Элиза думала обо всём.

— Идём, — она толкнула калитку в воротах. — Только держись рядом и помалкивай. Отец не любит болтунов.

Они вошли во двор.