Бесплатный фрагмент - Лимба

ПРОЛОГ

Тетрадь пахла пылью, временем и чем-то еще — чем-то, чему не было названия в этом мире. Запах старого дерева, мокрой после дождя штукатурки и детских секретов. В заброшенной даче на краю поселка, где время текло густо, как патока, этот запах был самой заметной вещью.

Алиса вдохнула его полной грудью, закрыв глаза. Она любила этот запах. Любила ощущение тайны, которое висело в воздухе тяжелее, чем бархатные занавески, съеденные молью. Ей было четырнадцать, и весь мир казался ей книгой, написанной невидимыми чернилами. Ей страстно хотелось найти способ прочесть скрытый текст.

— Смотри, — сказала Яна, ее голос, всегда тихий, в пустом доме звучал особенно четко, как удар хрустального колокольчика о бархат.

Алиса открыла глаза. Яна сидела на развалившемся диване, поджав под себя ноги в поношенных кедах. В руках у нее была большая общая тетрадь в синем коленкоровом переплете — их главное сокровище, их алтарь. На открытой странице возникал под ее карандашом портал. Не тот портал, что рисуют в фантастических книжках — с искрящимися вихрями и молниями. Этот был другим. Он состоял из переплетающихся линий, геометрических фигур, которые складывались в узор, от которого слегка кружилась голова. Это был чертеж двери. Двери в то, что девочки называли «междумирьем».

— Красиво, — выдохнула Алиса, садясь рядом. Ее пальцы, тонкие и нервные, коснулись края бумаги. — Ты чувствуешь? Она… вибрирует.

Яна кивнула, не отрывая карандаша от бумаги. Она редко говорила много. Ее язык был языком линий и красок. В пятнадцать она уже знала, что мир — это не то, что видят глаза. Мир — это паттерны. Узоры на крыльях бабочек, ритм падающих капель дождя по подоконнику, спираль расходящихся кругов от брошенного в пруд камня. А еще — странные сны, которые она видела с детства: сны о городе под городом, о библиотеке, где книги пишут сами себя, о тихом звоне, идущем из глубин земли.

Алиса же жила словами. Слова для нее были живыми существами. Она собирала их, как другие девочки собирали открытки или брелоки. Странные слова: «эврика», «палимпсест», «ирреальный», «хронос». Она записывала их в тетрадь, вырезала из старых журналов и газет, комбинировала в заклинания, которые, как ей казалось, должны были открыть скрытые смыслы.

— Правило тридцать седьмое, — объявила Алиса, беря в руки свою любимую ручку с пером. Чернила были фиолетовые, почти черные при определенном свете. — «Тот, кто прочтет сию книгу до конца, станет частью истории. Не читающей, а пишущей».

Яна улыбнулась уголком губ.

— А если дочитает до середины?

— Станет персонажем, — не задумываясь, ответила Алиса. — Персонажем чужого повествования. Это хуже.

Они назвали свою тетрадь «Лимбом». Не «Лимбом» в религиозном смысле. Скорее, «лимбом» как преддверием, коридором, местом ожидания перед великим открытием. Здесь, среди выцветших обоев с розами и паутины в углах, они создавали свою вселенную. Вклеивали вырезки из научно-популярных журналов о квантовой физике рядом с рисунками ангелов из старых книг по оккультизму. Рисовали карты несуществующих мест — «Острова Забытых Мелодий», «Пустоши Тишины», «Город Зеркал». Шифровали сообщения друг для друга, используя алфавит, составленный из нотных знаков и астрологических символов.

Это была их игра. Но любая глубокая игра ребенка на грани реальности — уже не совсем игра. Это молитва. Зов. Манок для чего-то без имени.

— Мне сегодня приснилось, — сказала Яна, откладывая карандаш. — Был белый шум. И в нем… точка. Маленькая, но очень плотная. И она пела.

— Как она пела? — шепотом спросила Алиса, ее глаза расширились.

— Одной нотой. Но такая нота… Она была похожа на цвет. На тот, которого нет. — Яна замолчала, ища слова. Не находила. — Мы должны ее найти. Эту ноту.

Алиса потянулась к старой коробке с их «артефактами» — всяким хламом, который в их системе координат обретал сакральный смысл. Достала маленький кристалл кварца, битый кусок синего стекла, перо вороны, медную монету с почти стершимся профилем.

— Мы подключим все. Создаем резонанс. Твоя точка, мое правило, наши артефакты. — Глаза ее горели фанатичным, восторженным светом. — Сегодня ночь силы, Яна. Чувствуешь? Воздух колючий.

Воздух и правда был колючим. За окном, в густых сумерках, замерзший августовский сад шелестел голыми ветками. В далеком городе горели огни, но здесь, на окраине, царила тишина, настолько плотная, что ее можно было потрогать. Тишина, в которой пульсировало нечто неуловимое — как далекий гул трансформаторной будки, который ощущается не ушами, а кожей.

Девочки взялись за руки. Их ладони были холодные, но в точке соприкосновения возникла искра тепла. Алиса открыла тетрадь на чистой странице. Вверху Яна вывела каллиграфическим почерком: «Книга всех возможных историй. Том первый. Начало начал».

— Говори, — прошептала Яна.

Алиса закрыла глаза. Она не сочиняла. Она припоминала. Или подслушивала. Слова приходили сами, откуда-то из темноты за закрытыми веками, из шепота крови в висках.

— «Вначале был Звук, — начала она, и ее голос потерял детскую взвинченность, стал низким, мерным, как биение сердца. — Но не просто звук. А Частота. Частота, которая несла в себе все образы, все смыслы, все миры. И она искала Отзвук…»

Яна быстро, почти автоматически, рисовала на полях. Не иллюстрации к словам. Скорее, параллельный рассказ. Геометрические фигуры, которые плавно перетекали друг в друга, создавая сложный, гипнотический узор. Она рисовала то, что чувствовала: не историю, а ее структуру. Кости повествования.

— «…И Отзвуком стал Свет, — продолжала Алиса. — Но не слепящий, а рассеянный, как туман на рассвете. И в этом тумане начали проявляться очертания. Первым был Город. Потом — Река. Потом — Лица…»

Яна почувствовала странное покалывание в кончиках пальцев. Бумага под карандашом будто стала мягче, податливее. Линии ложились сами, будто кто-то вел ее руку. Она посмотрела на Алису. Та сидела с закрытыми глазами, ее лицо было бледным и не по-детски сосредоточенным. С ее губ слетали слова, которые она, Яна, никогда от подруги не слышала. Слова сложные, древние, звучные.

Тетрадь лежала между ними, открытая. И тут Яна увидела это.

Сначала она подумала, что это игра света. Последний луч заходящего солнца пробивался сквозь разбитое слуховое окно на чердаке и падал на страницу золотистой пыльной полосой. Но луч был неподвижен. А свечение… свечение исходило от букв. От фиолетовых чернил Алисиной ручки. Они начали мягко светиться изнутри, как будто написанное только что слово «Эфир» было не чернильным, а вырезанным из тончайшего перламутра, под которым пульсирует живой свет.

— Алиса… — еле выдохнула Яна.

Алиса открыла глаза. И замерла.

Свечение нарастало. Оно не было ярким, не слепило. Оно было глубоким, бархатным, каким-то густым. Оно исходило не только от текста, но и от рисунков на полях. Линии, нарисованные простым графитовым карандашом, теперь отливали серебром и бледным сапфиром. Вся страница жила. Дышала. От нее исходило едва уловимое тепло и тихий, едва слышный гул — та самая нота из сна Яны. Нота, которой нет.

Девочки смотрели, не в силах пошевелиться, захваченные благоговейным ужасом и восторгом. Их игра, их фантазия, их тайный язык — все это вдруг ответило им. Вышло на связь. Это было чудо. Самое настоящее, пахнущее озоном и старыми книгами чудо.

— Работает, — прошептала Алиса, и в ее голосе смешались страх и ликование. — Оно работает, Яна! Мы нашли мост!

Она потянулась к тетради дрожащей рукой, чтобы прикоснуться к светящимся буквам. Яна инстинктивно хотела ее остановить — неизвестность пугала ее больше, чем подругу. Но было поздно.

Кончики пальцев Алисы коснулись страницы.

И тетрадь вздохнула.

Это был не звук. Это было движение воздуха, резкое всасывание, как перед грозой. Свет вспыхнул ярче, на мгновение ослепив их, и из центра страницы, из переплетения линий нарисованного Яной портала, хлынул… не свет. Не тьма. Нечто среднее. Поток теней и бликов, беззвучный вихрь образов: мелькнули лица незнакомых людей, силуэты невиданных зданий, знаки, цифры, отрывки чужих мыслей. Все это пронеслось за доли секунды и схлопнулось обратно, в точку на бумаге.

А потом наступила тишина. Глухая, оглушительная. Свечение угасло, оставив после себя лишь слабое мерцание, как от фосфоресцирующих красок. На странице лежала тонкая пыльца золотого света, которая медленно оседала на бумагу и таяла.

Девочки переводили дыхание, глядя друг на друга расширенными глазами. Они это сделали. Они действительно…

Скрип.

Он раздался так неожиданно, так громко в этой тишине, что оба вздрогнули, как от выстрела. Старые половицы на веранде скрипели под чьей-то тяжелой, неспешной поступью.

Кто? Родители? Нет, они в городе. Соседи? Дача стояла заброшенной годы, все об этом знали.

Шаги приближались. Тяжелые, мужские. Они дошли до притолоки и остановились.

Ледяной ужас, примитивный и всепоглощающий, сжал горло Алисы. Это был не тот возвышенный страх перед чудом. Это был страх дикого зверька, почуявшего охотника. Их нашли. Их тайное место, их святилище нарушено.

Яна первая пришла в себя. Она резко захлопнула тетрадь. Золотая пыльца вспорхнула и погасла в воздухе. Она сунула тяжелый фолиант в рюкзак Алисы.

— Бежим, — выдавила она, и ее лицо было белым как мел.

Они рванулись к задней двери, той, что вела в заросшую малиной часть сада. Алиса, споткнувшись о порог, выронила рюкзак. Он упал с глухим стуком, тетрадь на мгновение выскользнула и упала на пол, обложкой вверх.

— Брось его! — зашипела Яна, уже на улице.

Но Алиса не могла. Не могла бросить их «Лимб». Она наклонилась, схватила скользкую от волнения кожу обложки, потянула… и выронила снова. Тетрадь шлепнулась на грязный пол в двух шагах от нее. А шаги в соседней комнате уже двигались к их двери. Слышалось тяжелое, заинтересованное дыхание.

Яна схватила Алису за руку и потащила со всей силы. Больше нельзя было ждать.

Они выскочили в холодные сумерки, в колючие объятия заброшенного сада, и побежали, не оглядываясь, сбиваясь с ног, царапаясь о сухие ветки. Их сердца колотились в унисон, выбивая один и тот же дикий ритм: убеги-убеги-убеги.

***

Профессор Андрей Лебедев замер в дверном проеме. Он приехал на дачу по старой памяти — когда-то, лет двадцать назад, она принадлежала его тетке. Хотел проверить, не осталось ли в чулане старых книг. Он был человеком науки, преподавателем истории философии в пединституте, но с молодости его тянуло к маргинальному, к тому, что наука отвергала. Алхимия. Герметизм. Забытые культы. Он коллекционировал артефакты, легенды, странные совпадения.

Он услышал голоса. Детские. И увидел в щель под дверью странный, мерцающий свет. Не электрический. Да и электричества здесь не было давно. Что-то другое. Что-то… невозможное.

И вот он стоял здесь, в опустевшей комнате, где еще витал запах детского возбуждения и страха. На полу, в луче его фонарика, лежала большая тетрадь в синем переплете.

Он подошел, наклонился. Книга была теплой. Будто только что ее держали в руках. Или будто в ней тлела какая-то внутренняя искра. На обложке было вытиснено одно слово, знакомое ему по старым трактатам, но здесь выглядевшее пугающе уместно: «ЛИМБУС».

Лебедев осторожно, почти благоговейно, поднял тетрадь. Она была тяжелее, чем казалась. Он открыл ее на случайной странице. И ахнул.

Текст. Рисунки. Схемы. Шифры. Все это было поразительно, безумно, гениально. Но не это заставило его сердце екнуть. На одной из страниц, рядом с чертежом какого-то сложного механизма, лежал засушенный цветок. И этот цветок… светился. Слабым, угасающим синим светом, как гнилушка в лесу.

Профессор Лебедев быстро захлопнул тетрадь, прижал ее к груди, как драгоценность. Его ум, научный и методичный, уже отбрасывал мистические объяснения. Галлюцинация? Массовое внушение? Нет. Это был феномен. Необъяснимый, но материальный. Объект изучения. Возможно, ключ. Ключ к тому, о чем он мечтал всю жизнь — к иной реальности, лежащей за границей восприятия.

Он вышел на крыльцо, озираясь. В темноте мелькнули две убегающие тени. Девочки. Свидетели. Но это не имело значения. Главное было у него в руках.

Он посмотрел на тетрадь. А потом поднял глаза к небу, где зажигались первые, ледяные звезды. В его взгляде не было детского восторга Алисы или ясновидящего трепета Яны. В его взгляде горел иной огонь — жадный, собственнический, любопытный до боли. Огонь того, кто нашел Карту Сокровищ и уже мысленно примеряет роль первооткрывателя, хозяина тайны.

— Лимбус, — пробормотал он, сжимая переплет так, что костяшки пальцев побелели. — Преддверие. Ну что ж… посмотрим, что там, за дверью.

Он не спросил, хочет ли дверь открываться. Не подумал о цене. Он видел только сияющую цель. И в этот момент, сам того не ведая, профессор Андрей Лебедев стал не исследователем, а первым звонким камнем, упавшим в тихое озеро реальности. От его падения пойдут круги. Круги, которые двадцать лет спустя дойдут до человека по имени Алекс, живущего в шумном городе и ненавидящего дар, который он считает проклятием.

Но это будет потом.

А сейчас тетрадь лежала в крепких руках, уносящаяся в ночь, уносящая с собой запах пыли, детства и неслучившегося предупреждения. Дверь была приоткрыта. Всего на щелочку. Но иногда и этого бывает достаточно, чтобы в наш мир втянуло холодный ветер из иных пространств.

Ветер, пахнущий старыми книгами, озоном и тишиной, в которой слышен далекий, одинокий звон.

Глава первая: ФОНТАН ШУМА

Город входил в Алекса через все швы.

Он шел по улице, зажатой между двумя линиями серых, похожих на вытянутые в зевке челюсти, домов, и пытался сжать себя изнутри, создать невидимый кокон, который бы не пропускал наружу ничего, кроме самого необходимого. Не получалось. Никогда не получалось.

Звуки. Они были первым и самым назойливым нарушителем границ. Визг тормозов автобуса на остановке напротив — не просто резкий звук. Это был длинный, ржавый гвоздь, вонзающийся в висок, который тут же окрашивался в грязно-оранжевый, цвет старой меди и тревоги. Гул голосов из открытого окна кафе — не фон, а густая, вязкая субстанция цвета заплесневелого йогурта, которая обволакивала его, пытаясь залить уши. Стук каблуков по асфальту — отрывистые, черные точки, похожие на следы от типографской краски, они отпечатывались на сетчатке глаз с каждым ударом.

Алекс видел звуки. С самого детства. Не в переносном смысле. В самом что ни на есть прямом.

Слово «синестезия» он узнал лет в двенадцать, из научно-популярной статьи. До этого думал, что все так живут. Что мамин голос действительно пахнет ванилью и окрашен в теплый, сливочно-желтый цвет. Что цифра «пять» — угловатая и колючая, как кусок ржавого железа. Что плач сестры — это тонкие, сиреневые нити, которые больно режут кожу.

Потом выяснилось, что это не так. Что это не дар, как пыталась убедить его мать, художница-неудачница, видящая в нем свое продолжение. Что это не проклятие, как считал отец, уставший от странного, замкнутого сына. Это — неврологическая особенность. Сбой проводки в мозгу. Помехи на линии между чувствами.

Синдром. Это слово стало его клеймом. Синдром, а не сверхспособность.

Он свернул во двор-колодец, где даже днем царил зеленоватый полумрак, и прислонился к холодной стене. Закрыл глаза. Дышал медленно, по методичке, которую дал ему последний психотерапевт. «Представьте, что вы регулируете громкость. Постепенно убавляйте.»

Он убавлял. Мысленно крутил воображаемый регулятор. Визг автобуса сбавил тон, стал тускло-коричневым, почти неслышным. Гул голосов растекся в серую, безвкусную дымку. Каблуки затихли. На секунду стало легче. Потом навалилась тишина. Но и тишина для Алекса была не отсутствием звука. Она была плотной, бархатистой субстанцией глубокого индиго, в которой плавали одинокие серебряные пузыри — отголоски далеких, неразличимых шумов. Индиго давило на виски. Иногда он предпочитал шум.

Телефон в кармане завибрировал, окрасившись в резкий, ядовито-зеленый цвет раздражения. Алекс вздрогнул, вытащил его. Сообщение от начальника архива, Петра Сергеевича: «Коробка Лебедева пришла. Забирай, пока я не передумал и не выкинул на помойку. Хлам, мусор. Место занимает.»

Алекс стиснул зубы. Петр Сергеевич был человеком, чье присутствие ощущалось как низкое, густое гудение грязно-бурого цвета, даже когда он молчал. Но работа в архиве была спасением. Там было тихо. По-настоящему. Там пахло старой бумагой, пылью и временем — запах был нейтральный, серый, неагрессивный. Там звуков почти не было, только редкое шуршание страниц да скрип стульев. Там он мог дышать.

«Иду», — отправил он ответ, и буквы на экране вспыхнули короткой синей вспышкой — цвет простого действия, без эмоций.

Он оттолкнулся от стены и зашагал обратно, к выходу из дворового колодца. Надо было идти. Работа — его единственный якорь в этом бушующем сенсорном море. Место, где он был не «странным Алексеем», а просто сотрудником. Скромным, незаметным, исполнительным. Тем, кто раскладывает по полкам чужие прошлые жизни, аккуратно подшивает их в папки и ставит на нужную позицию в бесконечных стеллажах. В этом был покой. Порядок. Контроль.

***

Архив располагался в подвале старого университетского здания. Чтобы попасть в него, нужно было спуститься по узкой, крутой лестнице, миновав три этажа, где кипела обычная студенческая жизнь — гомон, смех, звонки, весь этот калейдоскоп красок и запахов, от которого у Алекса сводило скулы. Подвал был другим миром. Миром упокоенных данных.

Дверь в архив была массивной, дубовой, с маленьким окошком, затянутым пыльной паутиной. Алекс толкнул ее, и она отворилась с долгим, скрипучим стоном, который окрасился в его восприятии в цвет выгоревшего на солнце дерева — блекло-желтый, почти белый.

Внутри царил знакомый, почти родной полумрак. Высокие стеллажи, уходящие в темноту, образовывали узкие каньоны. Воздух был прохладным, неподвижным, пахнущим бумажной пылью и слабым, едва уловимым запахом плесени — где-то протекала труба. Лампы дневного света под потолком горели через одну, отбрасывая бледные, водянистые круги на бетонный пол.

Петр Сергеевич сидел за своим огромным, заваленным бумагами столом у входа. Он был крупным, грузным мужчиной, лицо его напоминало мятый пергамент, а маленькие, глубоко посаженные глаза всегда смотрели с выражением хронического недовольства. Рядом с ним, на полу, стояла картонная коробка из-под оргтехники, потертая по углам, перетянутая скотчем.

— А, явился, — проворчал Петр Сергеевич, не отрываясь от какого-то каталога. Его голос был хриплым, цвета застоявшегося табачного дыма. — Забирай свою дрянь. Три дня как лежит. Место занимает.

Алекс кивнул, стараясь не встречаться с ним глазами. Взгляд Петра Сергеевича всегда ощущался как прикосновение тупого, холодного предмета.

— Что… что в ней? — спросил он, просто чтобы что-то сказать.

— Хлам, — отрезал начальник. — Личные вещи какого-то покойного профессора. Лебедева. С кафедры философии. Родственников нет, вещи выкидывать не стали, от греха подальше — сдали сюда. Мол, разберитесь. А разбираться некому, кроме тебя. Ты у нас любитель старья.

В его голосе звучала привычная издевка. Алекс промолчал. Он подошел к коробке, присел на корточки. Скотч был старый, пожелтевший, местами порванный. Он потянул за край, и коробка легко открылась, с тихим шорохом, окрасившимся в мягкий, бежевый цвет.

Пахнуло. Не просто пылью. Чем-то еще. Сладковатой затхлостью старого книжного переплета, химической горечью проявленного фотореактива, едва уловимым запахом ладана и… чего-то металлического. Озона? Нет. Что-то другое.

Алекс заглянул внутрь.

Хаос. Так это выглядело с первого взгляда. Стопки бумаг, исписанных мелким, убористым почерком. Несколько потрепанных тетрадей в картонных обложках. Папка с черно-белыми фотографиями. Какие-то мелкие предметы, завернутые в желтоватую папиросную бумагу. И книги. Несколько старых книг в кожаных переплетах, с потертыми корешками.

Он потянулся, чтобы вытащить верхнюю папку, но Петр Сергеевич кашлянул.

— Забирай к себе в каморку. Разбирайся там. Только смотри, мусора после себя не оставляй. И не отвлекайся от основной работы. Инвентаризацию по фонду №7 к пятнице сделать надо.

«Каморка» — это был крошечный отсек в глубине архива, заставленный под потолок папками с необработанными документами. Там стоял старый деревянный стол, стул с шатающейся ножкой и настольная лампа с зеленым абажуром, испускавшая теплый, медово-желтый свет. Это было место Алекса. Его келья.

Он взял коробку в охапку. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. Что-то внутри глухо звякнуло. Он понес ее по узкому проходу между стеллажами, чувствуя, как тяжесть давит на руки, а странный, многоголосый запах из коробки плывет за ним шлейфом.

В своей каморке он поставил коробку на стол, смахнув на пол несколько папок. Сел. Выдохнул. Только здесь, в этом замшевшем углу, под мягким светом лампы, мир окончательно успокаивался. Звуки из верхних этажей сюда почти не доходили, превращаясь в далекий, бесцветный гул. Было тихо. Было индиго.

Он смотрел на коробку. Любопытство, тупое и настойчивое, начало шевелиться где-то под грудью. Профессор Лебедев. Он что-то слышал это имя. Мельком. В связи с каким-то скандалом? Или, может, со странными слухами? Не мог вспомнить.

Алекс потянулся и снял крышку. Теперь, при свете лампы, содержимое выглядело еще более беспорядочным. Он начал аккуратно, с методичностью архивиста, выкладывать вещи на стол.

Папка с фотографиями. В основном, снимки лекций, конференций, групп студентов. На многих — один и тот же человек: сухопарый, с острым, хищным лицом и пронзительными, темными глазами за толстыми линзами очков. Лебедев, предполагал Алекс. Взгляд у профессора был неприятный — цепкий, всепоглощающий. На одном из снимков он стоял у доски, испещренной сложными схемами и формулами, и смотрел прямо в объектив, с легкой, кривой усмешкой.

Алекс переложил фотографию и замер.

Под ней была другая. Неформальная. Снятая, видимо, на любительскую камеру где-то на природе. Лебедев в центре, в светлой рубашке, улыбается, но глаза по-прежнему холодные, оценивающие. А за его спиной, чуть в отдалении, у края леса, стояли две девочки-подростка. Одна — худая, с длинными темными волосами и серьезным лицом, смотрела куда-то в сторону. Другая — поменьше, с пушистыми светлыми волосами, размытыми в движении, — казалось, смеялась, отвернувшись.

Что-то кольнуло Алекса в глубине памяти. Что-то смутное, неуловимое. Он прищурился, поднес фотографию ближе к свету. Девочка со светлыми волосами… в черно-белой фотографии не разобрать цвета, но ее очертания, поворот головы…

Он отшвырнул фотографию, как будто она ужалила. Сердце забилось чаще, окрашиваясь в алый, тревожный цвет паники. Нет. Не может быть. Это просто сходство. Игра света и тени. Память, которая подкидывает фантомы.

Потому что девочка на фотографии была ужасно похожа на Алису. На его сестру. Которая пропала, когда ему было десять, а ей семь. Которая растворилась в обычный летний день, уйдя за мороженым и не вернувшись никогда. Чья комната в их квартире осталась нетронутой, как музейный экспонат, пока родители не развелись и не продали жилье, пытаясь сбежать от призрака.

Алекс затрясся. Он сгреб все фотографии обратно в папку и швырнул ее в дальний угол каморки. Дыши, надо дышать. Это не она. Это просто похожая девочка. Случайность. Совпадение. Мир полон совпадений.

Он заставил себя снова посмотреть в коробку. Отвлечься. Его руки дрожали, когда он вытащил следующую вещь — толстую, тяжелую тетрадь в темно-синем коленкоровом переплете. На обложке, вытисненное золотом, уже потускневшим и потертым, было одно слово:

«ЛИМБУС»

Слово отозвалось в нем странным, низким гулом, который не звучал ушами, а скорее, ощущался как вибрация в костях. Гул был цвета темной, старой бронзы.

Алекс открыл тетрадь на первой странице. Бумага была плотная, желтоватая от времени. Текст. Но какой текст…

Это был коллаж. Набор символов, схем, формул, отрывков на разных языках — латынь, древнегреческий, кириллица, что-то похожее на глаголицу… Все это было перемешано с детализированными, почти техническими чертежами странных механизмов, с ботаническими зарисовками несуществующих растений, с картами неизвестных мест. На полях — карандашные заметки тем же убористым почерком, что и в других бумагах Лебедева. Комментарии, вопросы, восклицательные знаки.

Алекс листал страницы, и его первоначальный ужас постепенно сменялся профессиональным интересом архивиста. Это был бред. Красивый, сложный, изощренный бред сумасшедшего профессора. Очередной оккультный трактат, смесь науки и мистики, каких тысячи.

Он дошел до середины тетради. Здесь текст внезапно прерывался. Несколько страниц были… чистыми? Нет. Они были заполнены одним и тем же символом, нарисованным снова и снова, с маниакальной точностью. Символ напоминал сложный цветок, мандалу или схему атома. В его центре была точка. А вокруг — концентрические круги, пересеченные линиями, образующими геометрические фигуры. Это было гипнотизирующе. И пугающе.

Алекс быстро перевернул страницу. И ахнул.

На следующем развороте был рисунок. Не чертеж, а именно рисунок, выполненный карандашом с удивительным мастерством. Изображал он… его. Нет, не его в буквальном смысле. Но человека, очень на него похожего. Тот же острый подбородок, те же глубоко посаженные глаза, тот же изгиб бровей. Человек на рисунке сидел за столом, склонившись над книгой, а вокруг него вились, как дым, странные узоры и символы. Внизу, под рисунком, было написано тем же почерком Лебедева: «Интерфейс. Чувствительный приемник. Ключ?»

Ледяная волна прокатилась по спине Алекса. Он швырнул тетрадь на стол. Она упала с глухим стуком, и несколько страниц захлопнулись. Он вскочил, отшатнулся к стене, упираясь в нее ладонями. Дыхание сбилось. Это… это невозможно. Совпадение? Но такое?

Он смотрел на тетрадь, лежащую в круге желтого света. «Лимбус». Преддверие. Вход. К чему?

Тишина в архиве вдруг стала громкой. Индиго сгустилось до черноты, и в этой черноте начали проступать другие, едва уловимые оттенки. Серебристая нить где-то далеко — может, капала вода. Рыжее пятно тревоги — его собственное сердцебиение. И новый звук. Вернее, не звук. Ощущение. Низкая, едва слышимая вибрация, исходящая от стола. От тетради.

Алекс протер лицо ладонями. Он устал. Он не спал нормально несколько ночей, город выжал из него все соки. Галлюцинации. Это галлюцинации на фоне стресса и усталости. Синестезия играет с ним злую шутку, проецируя его собственные страхи на нейтральные объекты.

Он подошел к столу, решительным движением захлопнул тетрадь и сунул ее обратно в коробку. Потом начал быстро, почти лихорадочно, сгребать все остальное — бумаги, другие книги, завернутые предметы. Все обратно. В коробку. Крышку на место.

Коробка стояла на столе, немым укором. Он не мог оставить ее здесь. Не мог выкинуть — Петр Сергеевич спросит. Не мог отнести обратно — начальник уже раздражен.

Секунду он стоял в нерешительности, глядя на этот картонный ящик, который внес в его упорядоченный, серый мир трещину. Трещину, из которой сочился странный свет и доносился запах чужих тайн.

Потом вздохнул. Взял коробку в охапку. Она снова показалась ему невыносимо тяжелой. Он выключил лампу, и каморка погрузилась в темноту, лишь слабо освещенную отраженным светом из основного зала.

Он пошел между стеллажами, неся свою ношу. Петр Сергеевич что-то бубнил себе под нос, не глядя на него. Алекс прошел мимо, поднялся по лестнице, толкнул тяжелую дверь наружу.

Вечерний город встретил его оглушительным аккордом. Сирена скорой, далекий гул вечерней пробки, смех компании у подъезда, лай собаки — все это обрушилось на него водопадом агрессивных красок и форм. Он зажмурился, стиснул коробку и зашагал к своему дому, чувствуя, как каждый звук вонзается в него, как игла.

Его квартира находилась в старом доме с толстыми стенами. Она была маленькой, однокомнатной, обставленной минималистично, почти аскетично. Ничего лишнего, ничего яркого. Белые стены, серый диван, черный стол. Место, где можно было спрятаться.

Он запер за собой дверь, поставил коробку посреди комнаты на голый паркет. Стоял и смотрел на нее. Тишина квартиры была ненастоящей. За окном все равно гудел город, и этот гул пробивался сквозь стекла, окрашиваясь в грязно-серый, усталый цвет.

Алекс включил свет — холодный, белый свет светодиодной лампы. Разделся, прошел на кухню, налил себе воды. Руки все еще дрожали.

Он вернулся в комнату. Коробка стояла там, где он ее оставил. Немой, темный объект.

«Хлам, — сказал он себе вслух. Его голос прозвучал глухо, одиноко, окрасившись в бледно-голубой цвет тоски. — Мусор сумасшедшего профессора. Завтра разберу и сдам в макулатуру.»

Но он знал, что не сделает этого. Не сможет. Потому что на дне этой коробки, под слоями чужих мыслей и бреда, лежала фотография девочки, похожей на его сестру. И тетрадь со странным названием и еще более странным рисунком.

Он подошел, сел на пол рядом с коробкой. Медленно, будто против своей воли, снял крышку. Снова запахнуло старыми тайнами. Он вытащил тетрадь «Лимбус». Положил ее перед собой на паркет. Синий переплет казался почти черным в тусклом свете.

Алекс провел пальцами по тисненой надписи. Буквы были выпуклыми, шершавыми под подушечками пальцев. Л-И-М-Б-У-С. Каждая буква отзывалась своей собственной, едва уловимой вибрацией.

Он открыл тетрадь. Не на начале. Наугад. Страница была заполнена схемами, похожими на электрические цепи, но соединенные не проводами, а волнистыми линиями, как на кардиограмме. На полях — заметка: «Резонансная частота памяти. Гипотеза: места силы — антенны. Человек — приемник. Книга — усилитель?»

Бред. Полный, беспросветный бред.

Алекс перевернул еще несколько страниц. Попал на раздел, озаглавленный «Феномен синестезии. Не помеха, а проводник. Сенсорный мост между мирами.» Его собственное дыхание перехватило. Он быстро пробежал глазами текст. Лебедев цитировал какие-то исследования, приводил случаи, строил теории о том, что синестезия — не атавизм, а эволюционный рывок, рудимент иного способа восприятия реальности. «Они видят каркас мира, — было написано в конце. — Каркас, скрытый от обычного зрения. Они слышат музыку сфер. Им дано знать.»

Алекс с силой захлопнул тетрадь. Сердце бешено колотилось. Это было слишком. Слишком личное. Как будто этот мертвый профессор следил за ним из-за могилы, подглядывал в самый сокровенный, самый постыдный уголок его души.

Он отпихнул тетрадь ногой. Она скользнула по паркету и ударилась о ножку дивана. Легла на бок.

Алекс поднялся, пошел в ванную. Умылся холодной водой. В зеркале на него смотрело бледное, осунувшееся лицо с темными кругами под глазами. Лицо человека, который постоянно находится в обороне. Лицо усталого зверя в клетке собственного восприятия.

«Забудь, — сказал он отражению. — Завтра все выкинешь.»

Он вернулся в комнату, погасил свет и повалился на диван, не раздеваясь. Глаза были закрыты, но за веками продолжали плясать цветные пятна — отголоски дневного шума. Оранжевые визги тормозов. Бурый гул голосов. Черные точки каблуков.

И сквозь этот калейдоскоп пробивалось что-то новое. Темно-бронзовый гул от слова «Лимбус». Серебристые нити схем на желтой бумаге. И лицо девочки на фотографии. Лицо, которое могло бы принадлежать Алисе, если бы время остановилось тогда, двадцать лет назад.

Алекс ворочался, пытаясь найти позу, в которой городской шум казался бы тише. Не находил. Он лежал и смотрел в потолок, постепенно тонувший в темноте. И в этой темноте, в гуле города за окном, ему начало чудиться что-то еще. Очень тихое. Очень далекое. Не звук. Скорее, его отсутствие в самой сердцевине шума. Маленькая точка тишины, которая, как черная дыра, засасывала в себя все окружающие звуки. Точка, которая пела одной-единственной, невыносимо чистой нотой.

Он не знал тогда, что это поет Якорь. Первый из семи. Что эта нота — приглашение. Или предупреждение.

Алекс закрыл глаза и попытался уснуть. А на полу, в темноте, тетрадь «Лимбус» лежала на боку, и в слабом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь щель в шторах, казалось, что потускневшие золотые буквы на обложке на секунду сложились в смутное, искаженное отражение его собственного лица. Потом свет сместился, и отражение исчезло.

Оставалась только тишина. Глубокая, индиговая тишина, в которой тонули последние мысли о синих тетрадях, пропавших сестрах и сумасшедших профессорах. Завтра будет новый день. Серый, шумный, привычный.

Так он думал.

А на окраине города, в заброшенном районе, где когда-то стояли фабрики, у основания старой, ржавой водонапорной башни, в земле лежала круглая металлическая пластина с выгравированным тем же знаком, что и в тетради. И в полной, безлунной тишине этой ночи пластина издала едва слышный, высокий звон. Звон, который не услышало бы человеческое ухо.

Но его услышало кое-что другое.

Глава вторая: БЕСТИАРИЙ

Утро пришло тусклое, выцветшее, как акварель, смытая дождем. Алекс проснулся оттого, что его собственное сердцебиение окрасилось в колючий, лиловый цвет и начало отдаваться в висках назойливым, монотонным стуком. Он лежал на диване, не шевелясь, и слушал город, медленно просыпавшийся за окном. Звуки накатывали волнами: глухой гул первых трамваев — цвет тяжелого, свинцового облака; отрывистые птичьи трели — ярко-желтые брызги; дальний гудок поезда — длинная, ржавая полоса на горизонте слуха.

Он помнил сон. Смутно, обрывками. Бегущая по лесу девочка в светлом платье. Ее смех, который в его восприятии был не звуком, а каскадом прозрачных, хрустальных шариков, переливающихся всеми цветами радуги. И тишина, наступившая внезапно. Глубокая, всепоглощающая, индиговая тишина, которая поглотила и девочку, и смех, и лес. Во сне он знал, что это Алиса. Но проснувшись, он не мог вспомнить ее лица. Только ощущение потери, острое, как лезвие бритвы, и цвет — тускло-сиреневый, цвет увядшей сирени.

Алекс сел, потер лицо ладонями. Взгляд упал на коробку, все еще стоявшую посреди комнаты. При дневном свете она выглядела еще более убого — потертый картон, пожелтевший скотч. Просто хлам.

«Сегодня, — твердо сказал он себе. — Сегодня разберу и выкину.»

Он встал, прошел на кухню, поставил кипятить воду для кофе. Пока ждал, уставился в окно на грязный двор-колодец. Напротив, в такой же квартире, как его, женщина средних лет расставляла на подоконнике горшки с геранью. Ее движения были плавными, умиротворенными. Алекс увидел, как звук льющейся из чайника воды в его квартире — нежный, серебристый ручеек — коснулся оконного стекла у женщины и окрасился для нее в теплый, розоватый оттенок удовлетворения. На секунду ему стало завидно. Простота. Обыденность. Они были для него недостижимой роскошью.

С кофе он вернулся в комнату и сел на пол перед коробкой, отодвинув в сторону тетрадь «Лимбус». Сегодня он будет методичен. Как на работе. Разобрать, классифицировать, принять решение.

Первым делом — завернутые предметы. Их было пять, каждое аккуратно закутано в папиросную бумагу и перевязано бечевкой. Алекс развязал первый узел.

Внутри оказался кристалл. Необработанный, размером с кулак, мутно-дымчатого цвета, с вкраплениями какого-то темного минерала. Но не это было странным. В тот момент, когда пальцы Алекса коснулись холодной поверхности камня, в ушах у него возник высокий, чистый звук, почти на грани слышимости. Звук был стальным, холодным и окрашивался в цвет бледной, водянистой зелени — цвета молодых листьев под мартовским солнцем. Алекс вздрогнул, чуть не выронив кристалл. Звук тут же исчез. Он осторожно повертел камень в руках. Больше ничего. Просто холодный минерал.

«Резонанс? — подумал он. — Или опять игра воображения?»

Он положил кристалл на пол, взял второй сверток.

Внутри лежал кусок металла. Не просто кусок — отливка в форме сложной, многоугольной звезды с загнутыми лучами. Материал был тяжелым, темным, не то бронза, не то медь, покрытый патиной и какими-то мельчайшими, выгравированными знаками. Знаки напоминали письменность, но не одну из известных Алексу. При прикосновении металл отозвался не звуком, а ощущением. Тяжелой, теплой пульсацией, которая шла вверх по руке и окрашивалась в густой, бархатный пурпур. Это было не неприятно. Даже наоборот. Но пугающе.

Третий сверток содержал сухую, ломкую ветку какого-то растения, похожего на полынь, но с странными, спиралевидными листьями. От нее пахло пылью, горькими травами и… грозой. Четвертый — небольшой керамический диск с изображением того же символа, что и в тетради: концентрические круги, пересеченные линиями. Прикосновение к диску не вызвало никаких ощущений, но когда Алекс положил его рядом с металлической звездой, ему показалось, что пурпурное свечение звезды стало чуть ярче. Или это опять игра света?

Пятый, и последний, предмет был самым загадочным. Небольшой цилиндр из темного, почти черного дерева, гладко отполированный. На одном из торцов была вырезана крошечная, невероятно детализированная сцена: лесная поляна, на ней — две фигурки. Девочки. Одна рисовала что-то на земле, другая смотрела в небо. Алекс поднес цилиндр к глазам, пытаясь разглядеть детали. И в этот момент он услышал шепот.

Нет, не услышал. Почувствовал. Шепот прошел не через уши, а прямо в сознание, как будто кто-то вложил мысль. Шепот был на незнакомом языке, мягкий, певучий. И он окрашивался в цвет старого золота и теплой, сухой соломы. В шепоте не было угрозы. Была… тоска. Бесконечная, тихая тоска.

Алекс резко отшвырнул деревянный цилиндр. Тот покатился по паркету и ударился о ножку стола. Шепот исчез.

Алекс сидел, тяжело дыша, и смотрел на разложенные перед ним предметы. Кристалл, звезда, ветка, диск, цилиндр. Артефакты. Слово само пришло на ум. Не сувениры, не безделушки. Артефакты. Каждый из них что-то делал. Что-то излучал. Или он сходил с ума. Второй вариант казался более вероятным.

Он отпил остывший кофе, горький и серый на вкус в его восприятии. Взялся за бумаги.

Дневники Лебедева. Их было три толстые тетради. Алекс начал листать первую. Почти сразу стало ясно, что это не личный дневник, а лабораторный журнал. Датированные записи, пометки, гипотезы, отчеты об экспериментах. Только эксперименты были… необычными.

«12 марта 1998 г. Испытуемая Я. (15 лет) демонстрирует стабильную проекцию паттернов на физические носители. Рисунок, выполненный под контролем ЭЭГ, показывает синхронизацию с тета-ритмом в моменты „видения“. Гипотеза: она не придумывает, а считывает. Считывает структуру самого пространства.»

«3 мая 1998 г. А. (14 лет) сегодня произнесла фразу на языке, который идентифицировать не удалось. Лингвистический анализ показал сложную грамматическую структуру. Под гипнозом сообщила, что „услышала эхо из колодца“. Колодец? Метафора? Исследовать.»

Алекс листал дальше, все быстрее. Лебедев описывал девочек как уникальные феномены. Яну — как «визуального медиума», способного видеть и переносить на бумагу скрытые паттерны реальности. Алису — как «аудиала», воспринимающего и декодирующего информационные потоки, которые он называл «Эфиром». Профессор явно восхищался ими, но в его восхищении сквозило что-то хищное, потребительское. Он видел в них не детей, а инструменты. Живые приборы для исследования неизведанного.

«15 августа 1999 г. Ключевой прорыв. Симбиоз. Совместная проекция А. и Я. породила автономную структуру. Они называют ее „Лимб“. Описывают как „книгу всех возможных историй“. Субъективно сообщают о свечении, тактильных ощущениях. Мои приборы фиксируют аномальное электромагнитное излучение и падение температуры на 3 градуса в эпицентре. Материальный эффект! Объект (тетрадь) проявляет свойства, не объяснимые с точки зрения…»

Запись обрывалась. Далее несколько страниц были вырваны. Алекс перевернул — следующая запись была уже от октября 1999 года, и тон ее резко изменился.

«Они убежали. Забрали объект. Или нет? Нет, он остался. Он лежал на полу. Теплый. Я взял его. Я должен был взять. Это ключ. Они были проводниками, но ключ — у меня. Я буду тем, кто откроет дверь.»

Дальше записи становились все более обрывистыми, параноидальными.

«Оно растет. Тетрадь. Она не просто книга. Она… интерфейс. Она учится. Задает вопросы. Иногда отвечает. Но не на моем языке. На своем. Нужен переводчик. Нужен новый чувствительный. Я. не подхожу. Я только вор. Вор у порога.»

«Они нашли меня. Девочки? Нет. Другие. Тени в углах. Тишина, которая съедает звук. Они знают, что я украл. Они хотят вернуть свое.»

Последняя запись в первой тетради была датирована январем 2000 года, всего одной строчкой, написанной дрожащей, почти нечитаемой рукой:

«Белый шум. Он входит во все щели. Он стирает. Спасите. Алиса… Яна… простите.»

Алекс отложил тетрадь. У него похолодели руки. Это был не бред одинокого сумасшедшего. Это был отчет. Отчет о чем-то реальном, что пошло ужасно не так. И девочки… Алиса и Яна. Они были в центре этого. И одна из них была его сестрой. Или ее двойником? Нет, слишком много совпадений. Имя, возраст, внешность…

Он почти машинально взял вторую тетрадь. Она была другой. Не дневником, а скорее, записной книжкой с чертежами, формулами, схемами подключения аппаратуры. Лебедев пытался технически воспроизвести феномен «Лимба». Создать усилители, антенны, генераторы частот. На одной из страниц была приклеена фотография — та самая, с девочками на фоне леса. Рядом пометка: «Источники. Катализаторы. Без них система инертна.»

Третья тетрадь оказалась картой. Вернее, сборником карт. План города, на который были нанесены семь точек, отмеченных тем же знаком концентрических кругов. Рядом с каждой точкой — координаты, пометки о времени наблюдения, записи показаний каких-то самодельных приборов: «ЭМИ всплеск», «температурная аномалия», «звуковая реверберация на частоте 18.5 Гц». Лебедев назвал эти точки «Якорями». На полях было написано: «Якоря удерживают ткань. Без них все расползется. Они — точки входа. И выхода.»

Алекс откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. В голове гудело. Картина, разрозненная и безумная, начинала складываться в нечто пугающе цельное. Лебедев нашел двух одаренных девочек. Они вместе создали… что? Энергетический феномен, запечатленный в тетради? Он забрал этот феномен. И начал изучать. Нашел в городе точки силы — Якоря. Что-то пошло не так. Появились «Тени». А девочки… одна исчезла, вторая, судя по записям, впала в кататонию? Или что-то хуже.

И теперь этот груз, этот опасный багаж мертвого безумца, лежал на полу его квартиры.

Алекс открыл глаза. Его взгляд упал на тетрадь «Лимбус». Она лежала в стороне, темно-синяя, безмолвная. Завеса тайны. Или дверь в сумасшествие.

Он потянулся, взял ее. Перелистал до того места, где был рисунок, похожий на него. «Интерфейс. Чувствительный приемник. Ключ?»

Ключ к чему? К пониманию? К спасению? К гибели?

Он вспомнил шепот деревянного цилиндра. Тонкую, золотую тоску. Это была тоска Алисы? Или Яны? Или самого «Лимба», оторванного от создателей?

Вечер наступил незаметно. Комната погрузилась в сумерки. Алекс не включал свет. Он сидел на полу в растущей темноте, держа в руках тетрадь, и смотрел на артефакты, разложенные перед ним. Они казались теперь не просто странными предметами, а частями некоей машины. Машины, предназначение которой он не понимал.

Он устал. Голова гудела от перегруза информации. Нужно было отвлечься. Сходить в душ. Поесть. Выкинуть наконец все это в мусорный бак и попытаться забыть, как страшный сон.

Он поднялся, поставил тетрадь на стол. Пошел в ванную. Холодная вода освежила лицо, но не мысли. Он смотрел в зеркало на свое отражение — усталое, осунувшееся, с тенью чего-то нового в глазах. Не страха уже. Любопытства. Проклятого, опасного любопытства.

Вернувшись в комнату, он щелкнул выключателем. Вспыхнула центральная люстра — холодный, белый свет, который выжег тени и сделал все обыденным, плоским. Коробка, артефакты, тетрадь — все стало просто предметами в беспорядке.

Алекс вздохнул. Подошел к столу, чтобы убрать «Лимбус» в коробку. И замер.

При ярком электрическом свете обложка тетради выглядела иначе. Синий коленкор казался глубже, почти черным. А золотые буквы… они не просто потускнели. Они казались слегка вогнутыми, как будто их не вытиснили, а выжгли. И в глянцевитой поверхности переплета, в темно-синей глубине, что-то отражалось.

Алекс наклонился ближе.

В отполированной поверхности коленкора, в игре света и тени, он увидел свое отражение. Но не такое, как в зеркале. Искаженное. Будто его лицо было нарисовано на поверхности воды, которую кто-то слегка колыхнул. Черты плыли, расплывались, а потом… складывались обратно. Но не совсем.

Отражение в обложке тетради смотрело на него не его глазами. В этих глазах, в этом искаженном подобии его лица, было выражение, которого он в себе не знал. Спокойное. Знающее. Почти отстраненное. И эти глаза смотрели прямо на него, Алекса, стоящего по эту сторону реальности.

Он застыл, не в силах пошевелиться. Это был обман зрения. Усталость. Игра фактуры материала и света. Должно быть так.

Но отражение в тетради моргнуло.

Алекс отпрянул так резко, что задел стул. Тот с грохотом упал на пол. Звук удара, резкий и алый, ворвался в тишину комнаты. Алекс, тяжело дыша, уставился на тетрадь. Она лежала на столе, безжизненная, просто книга.

Он подошел медленно, снова посмотрел на обложку. Теперь там было только обычное, слегка искаженное отражение комнаты и его собственного, перекошенного страхом лица. Никаких морганий. Никаких посторонних выражений.

«Галлюцинация, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, окрасившись в цвет пыльной охры. — Все. Хватит. Пора завязывать.»

Он схватил тетрадь, с силой швырнул ее в коробку. Потом начал сгребать туда же артефакты, не глядя на них. Кристалл, звезда, ветка, диск, цилиндр — все полетело в картонную темницу. Сверху он забросал все бумагами, дневниками, картами. Потом нахлобучил крышку и придавил ее сверху упавшим стулом, как будто боялся, что содержимое вырвется наружу.

Комната пришла в относительный порядок. Коробка, придавленная стулом, стояла у стены, как надгробие. Алекс включил телевизор, просто чтобы заполнить тишину посторонним шумом. Шли какие-то новости, потом ситком. Он не слышал слов, только видел мелькание цветных пятен и слышал общий, бессмысленный гул, окрашенный в нейтральный, серый цвет фона.

Он сидел на диване, уставясь в экран, и пытался убедить себя, что все, что произошло сегодня, — плод его переутомленной психики. Синестезия плюс стресс плюс случайные, пугающие артефакты. Все объяснимо. Надо просто выспаться. Завтра все будет по-другому.

Но в глубине души он знал, что это не так. Тетрадь моргнула. Он это видел. Чувствовал. И артефакты… они отзывались. Они были живыми в каком-то странном, небиологическом смысле.

И девочка на фотографии. Алиса.

Он встал, подошел к окну. Ночь была глубокой. В окнах напротив горели огни — желтые, теплые квадратики обычной жизни. Где-то там люди ужинали, смотрели телевизор, спорили, смеялись. Они не видели звуков. Не слышали шепот деревянных цилиндров. Не ловили отражения, моргающие в обложках старых тетрадей.

Он был один в своем особенном, цветном и звучащем аду. И теперь в этот ад впустили еще одного жильца. Или открыли дверь в соседнюю комнату этого ада. Комнату, из которой доносился шепот и где на стене висела карта с семью крестами.

Алекс обернулся, посмотрел на коробку. Стул по-прежнему лежал на крышке, как немой страж.

«Завтра, — снова сказал он себе, но в голосе уже не было прежней твердости. — Завтра решу, что с этим делать.»

Он лег спать, но сон не шел. Он лежал в темноте и слушал. Не город. Он слушал тишину своей квартиры. И в этой тишине, под глухим гулом телевизора из соседней квартиры, ему снова начало чудиться то самое — точка абсолютной тишины. Не просто отсутствие звука. Активное, живое поглощение звука. Точка, которая находилась где-то здесь, в комнате. Рядом с коробкой.

И ему показалось, что из-под придавленной стулом крышки пробивается слабый, едва уловимый свет. Не электрический. Другой. Теплый, медовый, как свет от настольной лампы в архиве. Свет, в котором танцевали пылинки, и эти пылинки складывались в знакомые узоры — концентрические круги, пересеченные линиями.

Алекс закрыл глаза, натянул одеяло на голову. Он не хотел этого видеть. Не хотел этого знать.

Но дверь была приоткрыта. Всего на щелочку. И из-за нее тянуло холодным ветром, пахнущим озоном, старыми книгами и тишиной, в которой слышался далекий, одинокий звон.

Глава третья: ГОЛОС В ПОЛЯХ

Дни слились в мутную, шумящую полосу. Алекс ходил на работу, выполнял свои обязанности с автоматической точностью, отвечал на ворчание Петра Сергеевича односложными «да» и «сделаю». Он стал еще более незаметным, еще более прозрачным. Но внутри него все кипело.

Коробка оставалась у стены, под стулом-охранником. Он не прикасался к ней. Не смотрел в ее сторону. Пытался делать вид, что ее не существует. Но это было невозможно. Она излучала присутствие. Не запахом, не звуком. Просто фактом своего существования. Как немой укор, как неразорвавшийся снаряд посреди гостиной.

По ночам, когда городской гул стихал до глухого, индигового рокота, Алекс начинал слышать это снова. Точку тишины. Она была не в коробке. Она была где-то в городе. Далеко. Но ее эхо, ее отзвук, достигал его квартиры. Или достигал его восприятия. Тонкая, чистая нота, которая вибрировала не в ушах, а в самой кости, в зубах, в кончиках пальцев. Она окрашивалась в странный, невозможный цвет — нечто среднее между ультрамарином и серебряной вспышкой. Цвет холодного пламени, цвет забытой памяти.

Он сопротивлялся неделю. Семь долгих дней, в течение которых его синестезия, обычно просто мучительная, стала невыносимой. Звуки обрели новую, болезненную остроту. Он не просто видел их — он чувствовал их текстуру, температуру, вкус. Гудок машины был не просто оранжевым гвоздем, а раскаленной иглой, вонзающейся прямо в мозг. Шепот коллег в архиве превращался в липкую, сладковатую паутину цвета запекшейся крови, которая обволакивала его голову. Он начал носить плотные наушники с шумоподавлением, но даже сквозь них пробивались искаженные, гротескные отголоски мира.

Он почти не спал. Когда сон все же накрывал его, приходили кошмары. Не образы. Ощущения. Он падал в глубокий колодец, стены которого были выложены светящимися, меняющимися символами из тетради Лебедева. И снизу, из темноты, доносился шепот. Тот же, что из деревянного цилиндра, но теперь многоголосый. Детские голоса, женский, мужской (голос Лебедева?), и что-то еще — древнее, безвоздушное, похожее на скрип льда. Они звали его по имени. Не «Алекс». Какое-то другое имя, которое он не мог разобрать.

На восьмой день он сломался.

Это случилось вечером, после особенно тяжелого дня. Петр Сергеевич устроил разнос из-за якобы неправильно подшитого дела. Весь день Алекс провел в аду из оранжевых визгов принтеров, бурых перешептываний коллег и пронзительно-зеленого звона телефонов. Он вернулся домой, едва держась на ногах, с головой, готовой взорваться от сенсорного перегруза.

Он вошел в квартиру, щелкнул выключателем. И увидел, что стул лежит не на коробке. Он стоял у стола, как ни в чем не бывало. Крышка коробки была сдвинута.

Алекс застыл на пороге. Он точно помнил, что утром стул лежал на коробке. Он проверял. Каждый день проверял.

Первой мыслью было — воры. Но дверь была заперта, окна закрыты. Ничего не пропало. Телевизор на месте, ноутбук на столе.

Он медленно подошел к коробке. Заглянул внутрь. Все было там. Артефакты, бумаги. И на самом верху, поверх папок, лежала тетрадь «Лимбус». Синяя, безмолвная.

Алекс почувствовал, как по спине бегут мурашки. Это не мог сделать никто посторонний. Значит… Значит, она сама. Или что-то в ней.

Он не помнил, как взял тетрадь в руки. Не помнил, как сел за стол. Помнил только, что включил настольную лампу — не верхний свет, а старую лампу с зеленым абажуром, которую притащил из архива за ненадобностью. Медный, тяжелый цоколь, длинная гибкая ножка, тканевый абажур, пропускающий теплый, янтарный, уютный свет. Этот свет был безопасным. Он отсекал остальной мир, создавая маленький, приватный островок.

Под этим светом Алекс открыл «Лимбус».

На этот раз он не листал наугад. Он начал с начала. Первые страницы были самыми странными. Казалось, их писали несколько человек одновременно. Один почерк — мелкий, угловатый, с нажимом (Лебедев). Другой — аккуратный, каллиграфический, с завитками (Яна?). Третий — быстрый, размашистый, с кляксами (Алиса?). И был еще четвертый… не почерк. Скорее, печать. Или проекция. Идеальные геометрические фигуры, символы, схемы, которые, казалось, не были нарисованы, а проявились на бумаге сами.

Он читал. Вернее, пытался читать. Текст прыгал с латыни на древнегреческий, на церковнославянский, на какие-то шифры и коды. Но среди этого хаоса проступали знакомые слова. «Резонанс». «Частота». «Эфир». «Якорь». «Тень». И снова и снова — «Лимб. Преддверие. Дверь.»

И были рисунки. Не только схемы. Портреты. Два портрета девочек, выполненных с удивительной нежностью и точностью. Яна — с серьезными, немного грустными глазами, смотрящими куда-то внутрь или сквозь тебя. Алиса — с озорной, летящей улыбкой, с искоркой в глазах. Алекс смотрел на лицо Алисы, и в его памяти что-то шевельнулось. Не конкретный образ. Ощущение. Запах ее волос — детский шампунь «Ромашка» и что-то сладкое, яблочное. Ощущение ее маленькой, теплой руки в его ладони. Звук ее смеха — тот самый каскад хрустальных шариков из его сна.

Он отвернулся от рисунка, чувствуя, как в горле встает ком. Нет. Нельзя. Нельзя позволять этому влезать в его личное, в самое болезненное.

Он перевернул страницу. И попал на схему. Не электрическую. Анатомическую. Схематичное изображение человеческого мозга с пометками. Стрелки указывали на височные доли, гиппокамп, шишковидную железу. Подпись: «Сенсорный мост. Синестезия — не сбой, а дополнительный канал. Способность воспринимать Эфир напрямую, минуя стандартные фильтры. Ключ к Якорю №1.»

Алекс замер. Его мозг. Его проклятый дар. Здесь он был описан не как болезнь, а как… инструмент. Ключ.

Он почувствовал странное, смешанное чувство. Глубокое, почти физическое отвращение — его особенность, его боль, его стыд была выставлена здесь, как чертеж механизма. И в то же время — дикий, запретный проблеск надежды. А что, если это правда? Что если это не синдром, а… способность? Что если весь этот кошмар с цветами и звуками имеет смысл? Имеет цель?

Он начал листать быстрее, почти лихорадочно. Его глаза выхватывали фрагменты:

«Якорь №1 (Водонапорная башня). Частота активации: 18.5 Гц. Эффект: кратковременная стабилизация восприятия, прояснение паттернов Эфира. Артефакт: Камертон (предположительно, медь).»

«Якорь №2 (Заброшенный завод „Красный Октябрь“). Частота: 22.3 Гц. Эффект: усиление эмпатических связей, риск эмоционального перегруза. Артефакт: Зеркало (повреждено).»

И так далее. Семь Якорей. Семь частот. Семь артефактов.

И потом, в самом конце тетради, на чистом, на первый взгляд, листе, он увидел пометки на полях. Словно кто-то делал заметки карандашом, а потом стер их, но слабый след остался. Алекс поднес страницу к свету лампы, под углом.

И сердце его упало.

Пометки были сделаны его почерком.

Нет, не точно таким, каким он пишет сейчас. Более детским, менее уверенным. Но это был его почерк. Он узнавал характерный наклон букв «л» и «к», манеру ставить точку вместо черты над «ё».

Он сидел, не дыша, и смотрел на эти бледные, почти невидимые строки. «Не могу рассказать маме. Она не поймет.» «Сегодня опять слышал музыку из розетки. Смешно.» «Алиса боится темноты. Я говорю, что там нет ничего страшного. Но я вру. Там есть цвета. Темные цвета.»

Это были выдержки из его собственного детского дневника. Того, который он вел лет в девять-десять. Того, который сжег в печке на даче после исчезновения Алисы, в приступе ярости и отчаяния, пытаясь сжечь и память, и боль, и эти «глупые» цветные звуки.

Как они здесь оказались? Он никогда никому не показывал тот дневник. Никогда.

Дежавю накрыло его с такой силой, что комната поплыла перед глазами. Не просто чувство чего-то знакомого. Полное, абсолютное узнавание. Он уже видел эту тетрадь. Он уже сидел под этим зеленым абажуром и читал эти строки. Но когда? Где?

Память, упрямая и слепая, молчала. Но тело помнило. Пальцы сами легли на страницу, на то место, где был детский рисунок — кривобокий дом, два человечка, солнце с лучами-закорючками. Он чувствовал шероховатость бумаги под подушечками, ту самую, особенную шероховатость. Он помнил запах — не старой бумаги, а новой тетради, пахнущей типографской краской и клеем. И запах яблочной карамели, которую он любил жевать, когда писал.

Это невозможно. Это тетрадь Лебедева. Ей двадцать лет. Она не может пахнуть новой бумагой и карамелью.

Паника, холодная и липкая, поднялась откуда-то из желудка. Он попытался встать, но ноги не слушались. Сердце колотилось, выбивая алый, панический ритм. Дыхание перехватило. Комната закружилась, цвета поплыли, смешались в ядовитое, невыносимое месиво. Звук его собственного сердца превратился в грохот барабанов, в гул реактивного двигателя, в рев толпы.

Он сполз со стула на пол, скорчившись калачиком. Прижал ладони к ушам, зажмурился. Но это не помогало. Краски и звуки бились внутри черепа, пытаясь разорвать его на части.

«Остановись, — хрипел он сам себе. — Остановись, остановись, остановись…»

И тогда, сквозь этот хаос, пробился другой звук. Не извне. Изнутри. Из самой глубины памяти. Чистый, колокольный перезвон. Тот самый, что он слышал в кошмарах и в тишине ночей. Нота. Одна-единственная, совершенная нота.

Она не заглушила хаос. Она… упорядочила его. Дикие цвета начали выстраиваться в спектр. Беспорядочные звуки — складываться в аккорд. Боль отступила, сменившись ледяным, кристальным спокойствием.

Алекс лежал на полу, дыша ровно, и слушал эту ноту. Она была внутри него. Всегда была. Он просто не умел ее слушать. Он всегда пытался ее заглушить.

Он медленно открыл глаза. Комната вернулась в норму. Лампочка под зеленым абажуром светила своим теплым, медовым светом. Тетрадь лежала на столе, открытая на той самой странице с детскими пометками.

Он поднялся, сел на стул. Смотрел на страницу. На свой детский почерк. На рисунок.

«Что ты такое?» — прошептал он, и его голос прозвучал чужим, окрасившись в бледно-голубой цвет изумления.

Он не ждал ответа. Это была риторика. Отчаяние.

Но тетрадь ответила.

Буквы на странице начали двигаться.

Нет, не двигаться в прямом смысле. Они оставались на месте. Но их восприятие Алекса изменилось. Латинские и греческие символы, казавшиеся бессмысленным набором знаков, вдруг начали перестраиваться в его сознании. Не в слова. В паттерны. В структуры. Как будто кто-то в его голове щелкнул переключателем, и он внезапно увидел не набор букв, а уравнение. И уравнение это читалось.

Оно читалось на чистом, ясном русском языке. Прямо в его мозгу.

Текст, который сложился из мешанины символов, был коротким и простым:

«ТВОЙ МОСТ.»

Алекс отпрянул, ударившись спиной о спинку стула. Он протер глаза, снова посмотрел. Буквы снова были просто буквами. Никакого русского текста. Но смысл фразы остался в сознании, отчетливый, как выжженное клеймо. Твой мост.

Мост. Между чем и чем? Между миром и Эфиром? Между прошлым и настоящим? Между ним и… Алисой?

Он снова посмотрел на детский рисунок. На двух человечков. «Алекс+Алиса=навсегда», — было написано кривыми буквами под ним. Его рукой.

Он потянулся к тетради, но не стал ее закрывать. Он смотрел на нее, и впервые за долгие годы в нем шевельнулось не отвращение к своему дару, а нечто иное. Осторожный, робкий интерес. Что, если это не болезнь? Что, если это действительно мост? И что, если «Лимбус» — не книга, а… карта? Инструкция?

Мысли неслись вихрем. Лебедев изучал Якоря. Искал «чувствительных». Он, Алекс, был чувствительным. «Ключом», как было написано рядом с его портретом. Ключом к Якорям? К самому «Лимбусу»? К тому, что случилось с Алисой?

Он встал, подошел к коробке. Вытащил оттуда карты Лебедева. Разложил их на столе рядом с тетрадью. План города с семью точками. Якорь №1 — водонапорная башня на окраине. Там, где когда-то был рабочий поселок, а теперь — пустыри и заброшенные цеха.

Частота активации: 18.5 Гц. Инфразвук. На грани слышимости. Именно такую частоту он слышал в точке тишины? Ту самую ноту?

Артефакт: Камертон. Медный.

Алекс обернулся, посмотрел на разложенные артефакты из коробки. Металлическая звезда была похожа на бронзу или медь. Может, это и есть камертон? Но как его активировать? Как настроить на нужную частоту?

Он вернулся к тетради. Начал искать. Его взгляд, теперь настроенный иначе, стал выхватывать нужные фрагменты быстрее. Он нашел раздел, озаглавленный «Протокол первичного контакта». Там описывалась медитативная техника — сосредоточение на внутренней «точке покоя», визуализация нужной частоты, мысленный запрос к Якорю.

Это звучало как эзотерическая чушь. Но… буквы в тетради двигались. Вернее, его восприятие их двигало. Это было реально.

Он посмотрел на часы. Было почти два ночи. Город за окном погрузился в темноту и индиговую тишину, нарушаемую лишь редкими, далекими звуками.

Что, если попробовать? Не выходя из дома. Просто… настроиться. Послушать. Найти ту самую ноту, которая только что спасла его от панической атаки.

Алекс отодвинул стул, сел на пол поудобнее, прислонившись спиной к дивану. Закрыл глаза. Вспомнил методику из тетради. Не пытаться заглушить звуки. Принять их. Позволить им течь сквозь себя, как сквозь решето. И искать среди этого потока… пустоту. Точку, где поток прерывается. Где звучит тишина.

Сначала ничего не получалось. Его собственное дыхание казалось грохотом водопада, окрашенным в серебристо-серый цвет. Сердцебиение — глухими, бархатно-красными ударами. Шум крови в ушах — розовым, пульсирующим гулом.

Но он терпел. Не боролся. Наблюдал. Как архивист наблюдает за хаосом документов, прежде чем начать их систематизировать.

И постепенно, очень постепенно, внешние звуки начали отдаляться. Шум города превратился в ровный, глухой фон, в цвет темного гранита. Его внутренние шумы тоже стихли, растворились.

И тогда он услышал Ее.

Сначала как далекий, едва уловимый звон. Потом ближе, четче. Одна нота. Чистая, холодная, прозрачная. Она не имела цвета в привычном смысле. Она была светом. Светом, который одновременно был звуком. Серебристо-голубым сиянием, вибрирующим с частотой… да, примерно 18—19 Гц. Он не мог измерить, но чувствовал.

Эта нота исходила не из комнаты. Она приходила откуда-то далеко. С окраины города. С места, отмеченного на карте Лебедева как Якорь №1.

Алекс сидел, завороженный, и слушал. Это было прекрасно. И страшно. Потому что в этой ноте была не только чистота. В ней была тоска. Та самая, золотая тоска, что исходила от деревянного цилиндра. Тоска по чему-то утерянному. По связи. По целостности.

И вместе с нотой пришел образ. Не картинка. Ощущение пространства. Высокое, круглое, кирпичное сооружение. Ржавые лестницы. Запах влажного металла и пыли. И в центре — слабое, пульсирующее свечение. Теплое, медное.

Артефакт. Он там. Ждет.

Алекс открыл глаза. Комната была прежней. Но он был другим. Паника ушла. Ее сменила ледяная, кристальная ясность. И решимость.

Он поднялся, подошел к столу. Взял тетрадь. Положил руку на обложку.

«Хорошо, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни страха, ни сомнения, только холодная, стальная твердость, окрашенная в цвет темной стали. — Ты мой мост. Тогда покажи дорогу.»

Тетрадь лежала молча. Но Алекс уже знал, что делать. Он не был больше жертвой. Не был пассивным наблюдателем своего кошмара. У него появилась цель. Маленькая, безумная, опасная цель.

Найти Якорь №1. Найти камертон. Узнать, что случилось с Алисой. И почему его детские воспоминания оказались в книге мертвого профессора.

Он посмотрел в окно, на темные очертания спящего города. Где-то там, в ночи, звонила одинокая нота. И она звала его по имени. Не тому, которое он носил сейчас. А тому, детскому, которое он давно забыл.

Он повернулся, начал собирать вещи в рюкзак. Фонарик. Нож (на всякий случай). Диктофон (записать частоту?). Карту Лебедева. И тетрадь «Лимбус». Без нее никуда.

Он был готов. Идти в поля. Идти на голос, который звучал в тишине.

Глава четвертая: АДАПТИВНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

Тетрадь лежала на столе, открытая на пустой странице. Вернее, страница была исписана, но текст на ней — смесь латыни и геометрических схем — был для Алекса пока еще лишь красивой абстракцией. Он сидел напротив, положив перед собой чистый лист бумаги и ручку. На листе был написан один вопрос, выведенный аккуратным, немного напряженным почерком:

«Где именно находится Якорь №1? Дайте координаты или точное описание местоположения.»

Он смотрел то на свой вопрос, то на «Лимбус». Эксперимент. Просто эксперимент. Он решил подойти к этому с холодной методичностью ученого. Верифицировать. Проверить. Если эта штука действительно отвечает, то она должна ответить на конкретный вопрос. А не шептать туманные фразы в его сознание.

С момента ночного «прослушивания» прошло два дня. Алекс не решался сразу бежать на окраину города. Его охватила странная, почти парализующая осторожность. Что, если это ловушка? Что, если, пойдя на этот зов, он откроет что-то, что невозможно будет закрыть? Воспоминания о записях Лебедева, о его паранойе, о «Тенях» — все это висело в сознании тяжелым грузом.

Поэтому он решил тестировать. День первый был посвящен артефактам. Он выложил их снова, разложил по кругу, пытался выявить закономерности. Металлическая звезда (предполагаемый камертон) ощутимо теплела в его руках, когда он мысленно «настраивался» на ту самую, серебристо-голубую ноту. Кристалл отзывался высоким звоном при определенном угле падения света. Деревянный цилиндр оставался немым и холодным. Но стоило положить его рядом со звездой, как от звезды начинало исходить едва заметное, теплое свечение, окрашенное в густой пурпур.

Система. Они были частями системы. Как шестеренки в неизвестном механизме.

Теперь настал день испытания самой тетради. Он начал с малого. Положил перед ней яблоко. Ничего. Положил компас. Ничего. Задал простой вопрос вслух: «Какой сегодня день?» Тишина.

Потом он вспомнил, как текст перестроился у него в голове. Может, нужен не устный, а мысленный запрос? Он сконцентрировался, послал тот же вопрос в пустоту, глядя на страницу. Сначала ничего. Потом буквы на странице снова зашевелились — не физически, а в его восприятии. Они сложились в дату. Верную дату.

У него перехватило дыхание. Работает. Работает!

Но дата — это просто информация из его же памяти? Он мог подсознательно знать число. Нужен вопрос, ответ на который он знать не мог.

Отсюда и листок с вопросом о координатах. Он не знал точного расположения водонапорной башни. Только район. Если «Лимбус» даст точные координаты — это будет доказательство.

Он положил листок перед тетрадью, положил на него ладонь, как бы соединяя бумагу и книгу. Закрыл глаза. Сконцентрировался. Мысленно повторил вопрос, вложив в него все свое намерение, всю свою жажду знать.

Минута. Две. Тишина. Только тихое потрескивание лампы накаливания в его настольной лампе — звук, окрашенный в теплый, янтарный цвет.

Разочарование начало подкрадываться. Может, он все выдумал? Может, это просто сложная форма самовнушения?

И тогда он почувствовал легкое покалывание в ладони, лежащей на листке. Оно шло не от бумаги, а от тетради под ней. Словно статический разряд, но мягкий, волнообразный.

Он открыл глаза, убрал руку.

На чистом листке, прямо под его вопросом, проступали буквы. Не чернила. Словно бумага сама по себе меняла структуру, темнела в нужных местах. Буквы складывались в аккуратную строчку:

«55°47’13.2"N 37°36’02.1"E. Основание северо-восточной опоры. Глубина 0.5 м.»

Алекс застыл, глядя на координаты. Он схватил телефон, открыл карты. Вбил координаты. Карта масштабировалась, показывая окраину города, пустырь, заросший бурьяном, и контур круглого сооружения — старой водонапорной башни. Точка стояла точно у ее основания.

Это было невозможно. Никаких чернил, никакого принтера. Бумага сама… проявила текст.

Он медленно, почти благоговейно, отложил листок в сторону. Смотрел на тетрадь с новым чувством — не страха, а почтительного ужаса. Это был не инструмент. Это был живой… интеллект. Или программа. Или что-то среднее.

«Спасибо, — пробормотал он, и его голос сорвался на шепот.

Тетрадь не ответила. Но на ее странице, где раньше была лишь абстракция, текст начал меняться. Латинские слова замещались кириллицей. Схемы сглаживались, превращаясь в… описание.

Алекс наклонился ближе и начал читать. Медленно, потому что текст формировался прямо на его глазах, буква за буквой, как будто невидимая рука выводила их пером с невидимыми чернилами.

«Протокол наблюдения. Субъект: Алексей (Алекс). Локация: место проживания. Время: 22:47. Эмоциональный фон: тревога, смешанная с острым любопытством. Сенсорный статус: стабильный, канал „слух-зрение“ активирован на 60% от потенциала. Отмечена тенденция к концентрации на тактильных ощущениях от артефактов (пурпурный оттенок, температура +2.3°С). Запрос на верификацию источника информации удовлетворен. Выданы координаты Якоря №1. Мотивация: поиск артефакта (камертон) и установление связи с исчезнувшим субъектом Алисой (сестра). Уровень готовности к контакту с Эфиром: низкий. Риск сенсорного перегруза: высокий. Рекомендация: предварительная медитативная подготовка, использование артефакта-стабилизатора (кристалл кварца).»

Алекс откинулся на спинку стула, чувствуя, как его охватывает ледяной пот. Это было не описание. Это был отчет. Детальный, аналитический, бесстрастный, как запись в медицинской карте. Или в досье. В нем было все: что он чувствовал, о чем думал, даже то, о чем он боялся себе признаться — связь с Алисой.

Его квартиру описали как «локацию». Его эмоции — как «фон». Его самого — как «субъекта». В этом было что-то ужасающе нечеловеческое. Обезличенное.

Но самое страшное было в конце. «Исчезнувший субъект Алиса (сестра).» Тетрадь знала. Она знала о его сестре. И использовала это знание, как факт. Как переменную в уравнении.

Он хотел захлопнуть книгу, швырнуть ее в угол. Но не смог. Его взгляд прилип к строке: «Риск сенсорного перегруза: высокий.» Это была правда. После ночного сеанса у него два дня болела голова, а цвета казались особенно ядовитыми.

И «рекомендация» — использовать кристалл.

Алекс потянулся, взял со стола дымчатый кристалл. Держал его в ладони. Камень был холодным, но через несколько секунд начал излучать слабое, успокаивающее тепло. Высокий, чистый звук в его ушах сменился на более низкий, умиротворяющий гул, окрашенный в цвет молодой зелени. Головная боль отступила.

Он смотрел на кристалл, потом на тетрадь. Это работало. Все работало. Безумно, пугающе, но работало.

«Что ты такое? — снова спросил он, но на этот раз не в воздух, а глядя прямо на страницу с отчетом. — Ты… живое?»

Текст под его взглядом снова зашевелился. Слова стерлись, заместились новыми. Теперь это был не отчет. Это было что-то иное.

«Определение „жизнь“ неадекватно. Я — Лимб. Интерфейс. Отражение. Я есть то, что считываю. Ты смотришь в меня и видишь структуру своих запросов. Ты — проводник. Я — мост. Вместе мы можем услышать эхо.»

«Эхо чего?» — мысленно спросил Алекс.

«Эхо сотворения. Эхо распада. Эхо других, кто искал мост. Эхо Алисы.»

Имя, написанное черным по белому, ударило его, как ток. Он схватился за край стола, чтобы не упасть.

«Она жива?» — выдохнул он, и на этот раз спросил вслух.

Текст замер на секунду, будто колеблясь. Потом буквы поползли снова, но медленнее, с трудом.

«Статус субъекта Алиса: неопределенный. Ее сигнал присутствует в Эфире. Но он рассеян. Фрагментирован. Как песня, которую поют шепотом на разных языках одновременно. Якоря могут собрать сигнал. Могут усилить. Но для этого нужен ключ. Ключ — это ты.»

«Почему я?» — его голос дрожал.

«Потому что вы были связаны. Потому что ваш канал всегда был открыт, даже когда вы пытались его закрыть. Потому что вы слышите ту же ноту, что и она. Ноту тоски по целому.»

Алекс закрыл глаза. В них стояли слезы, горячие и соленые, окрашенные в прозрачно-синий цвет боли. Двадцать лет. Двадцать лет он носил в себе эту дыру, эту тишину, где когда-то был смех сестры. И теперь ему говорят, что эта тишина — не пустота. Что это — частота. Что ее можно услышать. Можно найти.

«Что мне делать?» — прошептал он.

«Иди к Якорю. Возьми камертон. Настрой его на свою ноту. Это будет первый шаг. Но будь осторожен. Эфир не пуст. В нем есть… отголоски. Искажения. Тени. Они охраняют разрывы. Они ненавидят мосты.»

Тень. Слово из дневников Лебедева. То, что довело его до паранойи.

«Что такое Тени?»

«Обратная сторона сигнала. Шум, который возненавидел тишину. Пустота, которая захотела быть всем. Они — стражники порога. И они не пустят тебя легко.»

Страх вернулся, холодный и липкий. Но теперь в нем была примесь чего-то иного. Азарта. Вызова. Если он остановится сейчас, он никогда не узнает. Навсегда останется в своем шумном, цветном аду, гадая, что было бы, если бы он нашел в себе смелость сделать шаг.

Он открыл глаза. Взгляд его был твердым.

«Хорошо. Я иду. Сегодня ночью.»

«Рекомендация: не идти в одиночестве. Субъект Марк (геометр) имеет опыт. Его сигнал стабилен, хотя и окрашен болью. Его можно найти у фонтана на площади Революции в сумерки. Он знает о Якорях.»

Марк? Геометр? Кто это? Но тетрадь уже не отвечала. Текст застыл, превратившись обратно в узор из латинских слов и геометрических фигур.

Алекс сидел еще долго, глядя на кристалл в своей руке. Он чувствовал его тепло. Слышал его умиротворяющий гул. Мир вокруг больше не казался хаотичным натиском сенсорной атаки. Он был… структурированным. Полем, пронизанным невидимыми линиями силы. А он, со своим «проклятым» даром, был одним из немногих, кто мог эти линии видеть.

Он больше не был жертвой. Он был дешифровщиком. И у него появился первый ключ. И карта.

И имя потенциального союзника. Марк. Геометр у фонтана.

Алекс поднялся, подошел к окну. Начинались сумерки. Небо окрашивалось в сиренево-лиловые тона, которые в его восприятии отдавались тихим, печальным аккордом. Город готовился к ночи.

Он повернулся, начал собирать рюкзак. Кристалл. Фонарик. Нож. Карта. Диктофон. И тетрадь. Он задумался, глядя на синий переплет. Брать ли ее с собой? Это был риск. Но оставлять ее здесь, одну, казалось еще большим риском.

Он положил «Лимбус» в рюкзак, почувствовав странную тяжесть — не физическую, а психологическую. Теперь он нес с собой не книгу. Он нес интерфейс. Мост. И, возможно, проводника.

Перед выходом он еще раз взглянул на листок с координатами. Они горели в его памяти, как маяк.

Он вышел из квартиры, щелкнул замком. Звук щелчка был резким, алым, но уже не болезненным. Это был звук закрывающейся двери. Обычной двери. Дверь же в иное только начинала открываться.

Он спустился по лестнице и вышел на улицу, в наступающие сумерки. Городской гул встретил его, как всегда, но теперь Алекс не съеживался. Он сделал глубокий вдох, позволил звукам и цветам пройти сквозь себя. И где-то на заднем плане, под всем этим шумом, он услышал ее. Ту самую ноту. Серебристо-голубую. Она звала.

Он повернулся и зашагал не в сторону окраины, к башне. Сначала — к фонтану. Найти геометра. Узнать правила игры. Потому что в одиночку, как предупреждала тетрадь, идти было опасно.

А в его рюкзаке, среди прочих вещей, «Лимбус» лежал безмолвно. Но Алекс чувствовал ее тихое, внимательное присутствие. Как будто книга смотрела на мир его глазами и записывала все, что видела.

Глава пятая: ГЕОМЕТР У ФОНТАНА

Площадь Революции была одним из тех мест, где городская симфония превращалась в настоящую какофонию. Сюда сходились потоки машин с пяти улиц, сливаясь в оглушительный, многоголосый рев, окрашенный для Алекса в грязно-серый цвет выхлопных газов, пронзительно-желтые вкрапления клаксонов и металлический, стальной скрежет тормозов. Пешеходы текли густой, разноцветной рекой, их голоса сливались в густой, бурый гул, в котором тонули отдельные слова.

В центре площади, как неуместный атавизм, стоял сухой фонтан. Когда-то, в советские времена, он, наверное, бил струями и сверкал подсветкой. Теперь это была просто бетонная чаша, заполненная мусором, окурками и грязной водой от недавнего дождя. По краю чаши, спиной к бушующему потоку машин и людей, сидел мужчина.

Алекс заметил его сразу. Не потому что он как-то выделялся внешне — поношенная темная куртка, седые, коротко стриженные волосы, ссутуленные плечи. А потому что пространство вокруг него было… иным. Не физически. Шум площади, доносясь до этого места, будто натыкался на невидимый купол. Он не стихал, но становился приглушенным, размытым, окрашенным в нейтральный, белесый цвет фона. В этом маленьком островке относительной тишины царила своя, странная гармония.

Мужчина что-то рисовал на мокром асфальте у бордюра фонтана. Не граффити, не надписи. Он водил по асфальту белым мелом, выводя сложные, геометрические фигуры. Прямые линии, пересекающиеся под странными углами, круги, вписанные в многоугольники, спирали. Рисунок был огромным, занимал несколько квадратных метров, и мужчина трудился над ним с сосредоточенной, почти болезненной тщательностью, как монах-переписчик над священным текстом.

Алекс остановился в нескольких шагах, наблюдая. Он слышал скрип мела по асфальту — звук был сухим, белым, похожим на шелест песка. И видел, как линии, под рукой мужчины, начинали… светиться. Нет, не в буквальном смысле. Но в его, Алекса, восприятии они обретали слабый, серебристый отблеск. Каждая законченная фигура начинала вибрировать на своей, едва уловимой частоте.

Это был он. Геометр. Марк.

Алекс сделал шаг ближе. Скрип мела прекратился. Марк не обернулся, но его спина напряглась.

— Не наступай на линии, — сказал он хриплым, прокуренным голосом, окрашенным в цвет сухой, потрескавшейся земли. — Испортишь симметрию.

Алекс замер, посмотрел под ноги. Он стоял в полуметре от края рисунка.

— Извините, — сказал он. — Вы… Марк?

Мужчина медленно, как будто преодолевая боль в суставах, повернулся. Лицо его было изможденным, с глубокими морщинами у рта и глаз. Но глаза… глаза были яркими, пронзительно-синими, и в них горел холодный, аналитический огонь. Он окинул Алекса оценивающим взглядом, будто не человека рассматривал, а сложную фигуру.

— А кто спрашивает? — голос по-прежнему был сухим, без эмоций.

— Меня зовут Алекс. Мне… сказали, что вы можете помочь.

— Кто сказал? — Марк поднял бровь. — Социальные службы? Психиатр? Или, может, голоса в голове?

В его тоне звучала привычная, горькая ирония. Алекс почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Этот человек был ранен. Глубоко. И свою боль он превратил в колючую, защитную оболочку.

— Книга, — тихо сказал Алекс. Он не знал, как еще это назвать.

Глаза Марка сузились. Взгляд стал острее, жестче.

— Какая книга?

— «Лимбус».

Наступила тишина. Вернее, не тишина — гул площади никуда не делся. Но в их маленьком пространстве воздух стал густым, тяжелым, как перед грозой. Марк медленно поднялся, отряхнул меловую пыль с колен. Его движения были скованными, будто каждое давалось с усилием.

— Покажи, — коротко бросил он.

Алекс снял рюкзак, достал тетрадь. Синий переплет казался особенно ярким на фоне серого асфальта и бетона фонтана. Марк не протянул руку, чтобы взять ее. Он просто смотрел, и в его глазах смешались ненависть, тоска и что-то еще — голод? Жажда знаний?

— Откуда она у тебя? — спросил он, и его голос потерял иронию, стал плоским, опасным.

— Из коробки. Вещи профессора Лебедева.

Имя подействовало, как удар хлыста. Марк вздрогнул, его лицо исказила гримаса ярости и боли.

— Лебедев. Проклятый вор. Грабитель могил. — Он выругался сквозь зубы, и ругательство окрасилось в грязно-багровый, ядовитый цвет. — И что, она с тобой разговаривает? Пишет тему милые стишки?

— Она дает координаты, — сказал Алекс, стараясь говорить спокойно. — И предупреждения. Говорит о Якорях. И о Тенях.

Марк засмеялся. Звук был горьким, ломким, как сухая ветка.

— Ах, вот как. Значит, ты новый «избранный»? Новый дурак, которого заманили блестящей игрушкой? — Он сделал шаг к Алексу. От него пахло табаком, дешевым кофе и безысходностью. — Ты знаешь, что сделал с людьми этот… «ключ»? Ты видел, во что превратилась моя дочь?

Алекс почувствовал ледяной укол в груди. Дочь. Яна. Худенькая девочка с серьезными глазами с портрета в тетради.

— Я… видел ее рисунок, — осторожно сказал он. — В книге.

— Рисунок! — Марк язвительно фыркнул, но в его глазах блеснули слезы. Он отвернулся, снова посмотрел на свой меловой узор. — Она не просто рисовала. Она видела скелет мира, Алекс. Видела трещины. И Лебедев убедил ее, что их можно залатать. Что нужно просто найти правильные… заплатки. — Он провел рукой по лицу. — Они с Алисой нашли одну такую заплатку. И она их съела. Одну — насовсем. Другую… другую оставила пустой оболочкой, которая дышит и смотрит в потолок вот уже двадцать лет.

Горе в его голосе было таким живым, таким острым, что Алекс физически почувствовал его — как холодную, сиреневую волну, накрывшую его с головой. Он не знал, что сказать. «Соболезную» звучало бы пусто и фальшиво.

— Я ищу Алису, — наконец выговорил он. — Она моя сестра.

Марк медленно повернулся к нему. Снова изучающий, пронзающий взгляд.

— Твой… — он перевел дыхание. — Так вот оно что. Ну конечно. Чувствительный. Родственная кровь. Идеальная приманка. — Он покачал головой. — И ты повелся. Как и мы все.

— Она жива, — настойчиво сказал Алекс, хотя в этом не был до конца уверен. — Книга говорит, ее сигнал есть в Эфире.

— Сигнал! — Марк снова засмеялся, но теперь в смехе слышалась уже не только горечь, но и отчаяние. — Да, сигнал есть. Эхо. Отражение в кривом зеркале. Ты хочешь найти эхо, Алекс? Хочешь поговорить с воспоминанием, упакованным в красивую обертку из псевдонаучных терминов?

— Я хочу знать правду! — вырвалось у Алекса, и его голос прозвучал громче, чем он планировал, окрасившись в алый цвет гнева и боли. — Двадцать лет я жил с дырой внутри! Двадцать лет меня считали странным, больным! А теперь я узнаю, что моя странность — не сбой, а ключ! Что моя сестра, возможно, не просто исчезла, а… перешла куда-то! И я должен это проверить! Я обязан!

Он тяжело дышал, сжимая ремни рюкзака. Марк смотрел на него, и постепенно ярость в его глазах сменилась усталым пониманием. Он видел перед собой себя двадцатилетней давности. Молодого, яростного, готового разобрать мир на винтики, чтобы спасти дочь.

— Ты обязан, — тихо повторил Марк. Он вздохнул, опустил плечи. — Ладно. Ты пришел ко мне. Значит, книга тебе хоть что-то сказала. Что она тебе сказала?

— Что я должен найти Якорь №1. Взять камертон. Что ты можешь помочь. И что в одиночку идти опасно.

Марк кивнул, как будто получил ожидаемый ответ.

— Камертон. Да. Первый артефакт. Самый простой. И самый коварный. — Он пнул ногой меловую линию на асфальте. — Видишь это? Это не просто рисунок. Это — проекция. Попытка визуализировать структуру пространства в точке нахождения Якоря. Гиперкуб, если тебе это о чем-то говорит. Пространство там… складывается. Имеет лишние измерения. Камертон — не просто кусок металла. Это стабилизатор. Он настраивает реальность вокруг себя на одну, чистую частоту. Не дает ей расползтись по швам.

Он говорил спокойно теперь, как лектор. Горечь ушла, осталась только усталая, беспристрастная констатация фактов.

— Лебедев думал, что Якоря — это генераторы энергии. Источники силы. Он был дурак. Якоря — это скрепки. Сшивающие нашу реальность с… чем-то другим. С Эфиром. Библиотекой. Преддверием. Называй как хочешь. А артефакты — это инструменты для настройки. Как отвертка или ключ.

— А Тени? — спросил Алекс.

Марк помрачнел.

— Тени — это последствие. Дыры в ткани. Где есть свет — должна быть тень. Где есть сигнал — есть шум. Якоря излучают чистый сигнал. Тени — это обратный, энтропийный импульс. Анти-сигнал. Они стремятся погасить свечение, стереть информацию, вернуть все в хаос. Они охраняют разрывы. И нападают на тех, кто пытается эти разрывы залатать. Лебедев… он неосторожно ковырялся в дыре. И Тени почти добрались до него. А Яна… — он замолчал, сглотнув. — Яна попыталась закрыть дыру собой. Стать живой заплаткой. И теперь она… там. Где-то на грани. Ее сознание застряло в точке резонанса между нашим миром и Эфиром.

Алекс слушал, и мир вокруг терял привычные очертания. Фонтан, площадь, машины — все это казалось теперь тонкой декорацией, натянутой на каркас из невидимых сил и паттернов.

— И что мы можем сделать?

— Мы? — Марк горько усмехнулся. — Я уже ничего не могу. Я только наблюдаю. Рисую карты трещин. Ставлю вешки на краю пропасти, чтобы такие, как ты, не свалились туда по незнанию. — Он посмотрел на Алекса. — Но ты… ты новый фактор. Чувствительный. Родственная связь с одним из источников сигнала. Возможно, с тобой… возможно, ты сможешь сделать то, что не удалось нам. Не залатать дыру. А… перенастроить антенну. Перенаправить сигнал.

— Как?

— Для начала — получить камертон. Но не просто выкопать его. Активировать. Настроить на себя. Если он примет тебя… тогда можно будет думать о следующем шаге. О поиске других Якорей. О сборке полного резонансного контура.

Алекс кивнул. В голове у него уже складывался план.

— Ты пойдешь со мной?

Марк долго молчал. Смотрел на свой рисунок, на чашу фонтана, на серое небо.

— Нет, — наконец сказал он. — Я не могу. Мое место здесь. У меня… своя вахта. — Он махнул рукой на меловые линии. — Но я дам тебе кое-что. Лучше карты.

Он наклонился, порылся в потрепанной холщовой сумке, лежавшей рядом. Вытащил небольшой блокнот в кожаной обложке и протянул Алексу.

— Мои заметки. Там все, что я узнал о первом Якоре за эти годы. Точные координаты (Алекс мысленно сверил — они совпадали с теми, что дала книга), расписание «активных» фаз (башня «просыпается» в полнолуние и в моменты геомагнитных бурь), мои гипотезы о природе Тени, которая там обитает. И… предупреждения.

Алекс взял блокнот. Он был тяжелым, пропитанным запахом табака и старой бумаги.

— Спасибо.

— Не благодари, — буркнул Марк. — Просто… будь осторожен. Если почувствуешь, что реальность начинает «плыть» — цвета смешиваются, звуки теряют источник, предметы двоятся — беги. Не оглядывайся. Это значит, Тень рядом. Она пытается стереть границу между здесь и там. И если она сотрет ее полностью… ты станешь частью фона. Как Яна.

Слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые. Алекс кивнул, сунул блокнот в рюкзак.

— А после… если я найду камертон?

— После приходи сюда. Расскажешь. Если, конечно, останешься вменяемым. — Марк снова повернулся к своему рисунку, взял мел. Разговор был окончен. Он снова ушел в свой мир линий и углов, в свою отчаянную попытку удержать реальность от расползания с помощью геометрии.

Алекс постоял еще мгновение, глядя на ссутулившуюся спину геометра. Два одиночества. Одно — молодое, яростное, рвущееся в бой. Другое — старое, изломанное, охраняющее руины.

Он развернулся и пошел прочь от фонтана, назад в оглушительный гул площади. Но теперь этот гул казался ему не просто шумом. Он слышал в нем отдельные голоса, вибрации, частоты. И где-то за всем этим, как басовая нота, звучал зов Якоря. Серебристо-голубой. Чистый.

У него была карта. Были предупреждения. Была цель.

Он зашагал быстрее, направляясь к остановке автобуса, который шел на окраину. Ночь приближалась. И с ней приходило время для первого шага в лимбе.

Глава шестая: ПЕРВЫЙ РЕЗОНАНС

Автобус выплюнул его на конечной остановке, на краю города, где асфальт заканчивался, уступая место разбитой грунтовке и полям бурьяна. Воздух здесь был другим — не таким спертым, не так густо напичканным выхлопами и голосами. Он пах влажной землей, ржавым металлом и чем-то еще… электрической статикой, запахом перед грозой, которой не было.

Алекс стоял на пустынной остановке, слушая, как автобус с рычанием разворачивается и уезжает обратно в светящееся пятно города. Тишина, навалившаяся после его ухода, была не мирной. Она была активной. Глухой, индиговой пустотой, в которой пульсировали странные, не городские звуки: шелест сухой травы, отдаленный лай собаки, скрип где-то металла на ветру. И под всем этим — Она. Нота. Теперь она звучала отчетливее, громче. Не призывно, а… настороженно. Как струна, которую кто-то слегка тронул и замер в ожидании.

Он включил фонарик (белый, резкий луч, окрашенный в цвет холодной стали) и направил его вдоль грунтовки. Дорога вела в темноту, к черным силуэтам заброшенных цехов и одиноких деревьев. Где-то там должна была быть башня.

Он достал телефон, сверился с координатами из блокнота Марка и теми, что дал «Лимбус». Совпадение было точным. Он двинулся вперед, стараясь идти как можно тише, хотя разум говорил, что здесь некому его подслушивать. Кроме, возможно, чего-то другого.

Блокнот Марка лежал у него в кармане, как талисман. Алекс перечитывал его в автобусе, и теперь цитаты всплывали в памяти, окрашиваясь в тревожные, темно-оранжевые тона:

«Якорь №1 не агрессивен. Он пассивен, как камертон в футляре. Но его присутствие искажает пространство. Будь готов к эффектам: потеря чувства времени, легкие слуховые галлюцинации (шорох шагов за спиной, шепот), временное обострение синестезии. Это нормально. Это резонанс.»

«Опасность представляет не Якорь, а то, что он привлекает. Тень. Она концентрируется в местах сильного резонанса, как плесень во влажном углу. Ее проявления: локальное падение температуры, ощущение „вывернутости“ пространства (например, тени падают не от источников света), подавление эмоций. Чувствуешь это — уходи. Сразу.»

Алекс шел, и эффекты начались почти сразу. Время действительно потеряло четкость. Шаги по твердой земле отдавались в его ушах с странной задержкой, словно эхо в пустой пещере. Шуршание бурьяна по бокам дороги превращалось в навязчивый, шепелявый шепот, окрашенный в цвет сухой, серой паутины. Его собственная синестезия, обычно хаотичная, вдруг обрела странную упорядоченность. Каждый звук теперь не просто имел цвет и форму, но и… позицию в пространстве. Лай собаки слева был ярко-желтым клубком, висящим в воздухе. Скрип металла справа — ржавой, зигзагообразной молнией. Он мог буквально видеть звуковой ландшафт вокруг себя, и это было одновременно потрясающе и ужасно.

И сквозь этот упорядоченный хаос все громче и четче пробивалась та самая нота. Она вела его, как нить Ариадны. Он уже не сверялся с картой. Он шел на звук.

Грунтовка закончилась, упершись в полуразрушенный кирпичный забор с зияющими дырами. Алекс перелез через груду битого кирпича и оказался на территории бывшего завода. Гигантские, темные корпуса цехов стояли, как скелеты доисторических зверей. Ветер гудел в пустых оконных проемах, создавая низкий, тоскливый гул, окрашенный в цвет старого, потемневшего серебра.

И тогда он увидел Ее.

Водонапорная башня. Она возвышалась в центре пустыря, огромная, круглая, сложенная из темно-красного кирпича, почерневшего от времени и влаги. Верхняя часть, некогда резервуар для воды, казалась гигантской грибной шляпкой. Конструкция выглядела невероятно древней и прочной, как крепостная башня. От нее исходила та самая нота. Теперь она была почти физически ощутима — вибрация в воздухе, легкая дрожь земли под ногами.

Алекс подошел ближе, задирая голову. Башня казалась еще более массивной вблизи. У ее основания, с северо-восточной стороны, как и было указано, лежала груда обломков — кирпичей, кусков ржавого железа. Именно там, на глубине полуметра, должен был лежать камертон.

Он остановился в десяти метрах, прислушиваясь. Шепот травы стих. Даже ветер в цехах затих. Осталась только нота — чистая, холодная, все заполняющая. И тишина. Та самая, активная, пожирающая тишина.

Он снял рюкзак, достал маленькую саперную лопатку (купил по дороге), фонарик. Блокнот Марка лежал раскрытым на странице с предупреждениями:

«Артефакт не просто закопан. Он часть контура. Чтобы его взять, нужно замкнуть цепь. Включиться в резонанс. Частота 18.5 Гц. Можно попробовать воспроизвести голосом (низкое гудение), но лучше использовать технологию. Запиши частоту, воспроизведи на повторе. Но будь готов: резонанс откроет канал. Ты увидишь больше, чем готов увидеть.»

Алекс достал диктофон — недорогую, но качественную модель, которую он иногда использовал, чтобы записывать особенно интересные или болезненные звуковые феномены города. Он направил микрофон в сторону башни, нажал запись. Индикатор замерцал красным.

Первые секунды — только тишина и далекий гул в наушниках. Потом… она появилась. Сначала как едва уловимый фон, потом нарастая, становясь ясной, объемной. Частота 18.5 Гц. Инфразвук. Он не слышал ее ушами, но микрофон улавливал, и наушники передавали ее как низкое, мощное, почти осязаемое гудение. Гудение, которое окрашивалось в тот самый серебристо-голубой цвет.

Алекс закрыл глаза, позволив звуку заполнить себя. Он почувствовал, как вибрация проходит сквозь тело, от ступней к макушке, выравнивая что-то внутри, успокаивая бурлящий хаос восприятия. Это было похоже на настройку музыкального инструмента.

Он нажал на диктофоне «повтор», установил громкость на средний уровень. Низкое гудение пошло по кругу, вырываясь из маленького динамика и растворяясь в ночном воздухе.

И мир изменился.

Сначала изменился свет. Белый луч фонарика начал дробиться, распадаться на спектр, как свет через призму. Стена башни, освещенная им, перестала быть просто кирпичной. На ней проступили… линии. Светящиеся, бледно-голубые линии, складывающиеся в тот самый символ — концентрические круги, пересеченные геометрическими фигурами. Символ пульсировал в такт гудению из диктофона.

Потом изменился звук. Гудение перестало быть просто звуком. Оно стало пространством. Алекс услышал объем башни, толщину ее стен, пустоту внутри. Услышал тихий звон, идущий из-под земли, от того места, где был закопан артефакт. Звон был чистым, медным, теплым.

И затем… появилось видение.

Оно нахлынуло не как картинка перед глазами. Оно развернулось **вокруг**. Светящиеся линии со стены башни оторвались и поплыли в воздухе, сплетаясь, образуя структуру. Не башню. Что-то иное. Помещение. Огромное, бесконечное, уходящее в темноту во все стороны. Стеллажи. Бесчисленные стеллажи из темного, почти черного дерева. И на них — книги. Миллионы, миллиарды книг. Одни — в кожаных переплетах, другие — в простых картонных, третьи — в металлических, инкрустированных незнакомыми символами. Воздух в этом месте пах пылью, старой бумагой, озоном и чем-то невыразимо древним. И была тишина. Не та, индиговая, что снаружи. А благоговейная, насыщенная тишина библиотеки, где каждый том хранит целую вселенную.

Эфир. Библиотека всех возможных историй.

Видение длилось, может, три секунды. Но за эти три секунды Алекс успел почувствовать невероятный, духоподъемный восторг. Это было оно! То, о чем писал Лебедев, о чем шептала тетрадь! Это была реальность! Не бред, не галлюцинация! Другой слой бытия, наложенный на привычный мир!