Бесплатный фрагмент - Москиты

Пролог

1

— Половой инстинкт, — повторил мистер Талиаферро на своем безупречном кокни с чопорной высокомерностью, с коей обычно критикуют то, что в душе считают добродетелью. — Он так и кипит во мне. Откровенность, без нее невозможна дружба, без нее люди не «чувствуют» друг друга, как вы, художники, выражаетесь. Откровенность, как я уже говорил, — я считаю…

— Да, — согласился хозяин. — Ты не мог бы немного подвинуться?

Заметив тонкие искорки зубила, подрагивающего под мерными ударами молота, он повиновался, демонстрируя излишнюю манерность. Из едва различимой вспышки выскользнул приятный древесный аромат. Тщетно обмахивая себя платком, он прошелся по «чулану синей бороды», сплошь усеянному мраморной стружкой, напоминающему волосы убиенных блондинок. Он с беспокойством осматривал свои драгоценные чистые кожаные туфельки, опасаясь обнаружить на них даже намек на пыль. Да, за искусство надо платить. Он разглядывал его, наблюдал за мерными движениями его спины и рук, и тут его пронзила короткая мысль — что же все-таки желаннее: мускулатура под майкой или симметричный рукав, такой как у его рубашки. Приободренный собственными умозаключениями, он продолжил.

— Искренность вынуждает меня признать сексуальный инстинкт своей доминирующей страстью.

Мистер Талиаферро считал, что общаться и разговаривать — не одно и то же. Общение при условии интеллектуального равенства предполагает абсолютную искренность. Рассказывать нужно все, даже самое деликатное. Нередко мистер Талиаферро с сожалением представлял себе тот градус интимности, коего он мог бы достичь с представителями богемных кругов, если бы в юности приобрел привычку мастурбировать, но даже этим он никогда не занимался.

— Да, — снова согласился хозяин, толкнув его крепким бедром.

— Вовсе нет, — поспешно пробормотал мистер Талиаферро, теряя равновесие.

Жесткая стена, куда он вскоре приземлился, мгновенно привела его в чувства. Услышав звук трущейся о штукатурку одежды, он отскочил решительно, не теряя при этом лица.

— Прошу прощения, — прострекотал он.

Рукав его рубашки целиком, от плеча до запястья, покрылся песочно-белым налетом и, опасаясь, что пальто может постичь та же участь, он отошел на безопасное расстояние, присев на перевернутый деревянный ящик. Сидеть на некрашеной, неровной поверхности было довольно неприятно, он чувствовал, что его несчастные брюки просто взывают о помощи. Он привстал и прикрыл ящик носовым платком.

Каждый его визит сюда непременно заканчивался порчей одежды, но он всегда возвращался, ведь все мы до опьянения восхищаемся людьми, совершающими поступки, на которые мы сами никогда не отважимся. Зубило крепко сидело в руках мастера, подчиняясь каждому движению нависшего над ним молотка. Хозяин будто не замечал своего гостя. Солнечный свет скользил по крышам, проникая сквозь колпаки дымовых труб через слуховое окно, становясь все более изнуряющим. Мистер Талиаферро притулился в прохладной тени, яростно и безуспешно хлопая себя по тыльной стороне ладони. Все были при деле: хозяин мастерской работал под томящим ярким светом, в то время как его гость сидел на жестком ящике и трясся над своим рукавом, попутно наблюдая за движениями крепкого тела в грязных брюках и майке и разглядывая кудрявые непокорные волосы.

А за окном Новый Орлеан, его Французский квартал — коктейль с ликером — разглагольствует о жизни в своей тусклой увядающей истоме, как постаревшая, но все еще красивая куртизанка в накуренной комнате, по-прежнему алчная, но уже уставшая от былой горячности. Над городом лето мягко погрузилось в небеса и притихло в их изможденных страстью чреслах. Позади остались весна и два самых беспощадных месяца, разбередивших само время, пробудивших его от зимней спячки. Вот уже август вовсю машет крыльями, за ним сентябрь — месяц томных вечеров, печальных, как струйка древесного дыма. Но юность мистера Талиаферро, вернее ее отсутствие, больше его не тревожила. Слава богу. Кажется, никого в этой комнате не тревожила юность. Все в этой комнате старались угнаться за вечностью, поймать бессмертие. А юность не бессмертна. Слава богу. Этот неровный пол, эти стены с грубыми подтеками, с проломленной брешью в виде высоких, но крохотных окон. Окна хоть и изящные, но пользы от них никакой, а эти изогнутые притолоки кромсают непорочную гармонию внутреннего пространства, уничижают высоту стен, в которых когда-то ютились рабы. Эти рабы уж давно мертвы, эпоха превратила их в пыль, та самая эпоха, что некогда породила их, эпоха, которой они служили с добродетелью. Ныне же все они, горделивые тени слуг и их хозяев, в более величественном месте придают достоинство вечности. В конце концов, лишь избранные способны достойно принять чье-то служение. Это поступок. Душевный порыв. Обязанность слуги придавать достоинство тому самому сословию — творению человеческой цивилизации. Небо над крышами запылало глубокими фиалковыми красками. Лето выбилось из сил и упало навзничь в непристойной позе с признаками разложения.

Вы входите в комнату и сразу обращаете на нее внимание, резко оборачиваетесь, словно потревоженные каким-то звуком, ожидая, что она вот-вот шевельнется. Но это всего лишь кусок мрамора, как он может шевелиться? Но стоит вам отвести взгляд, повернуться к ней спиной, вами снова овладевает возвышенное непорочное чистейшее ощущение неуловимого движения. Но вот вы снова оглянулись — ничего не изменилось: застывшая и вызывающе вечная девственная неоформившаяся грудь юной незнакомки. У нее отсутствует голова, руки и ноги, ее обездвижили и временно заточили в мрамор, но жажда жизни все еще рвется наружу пылко и естественно, кажется, она в любую минуту готова сбежать в этот сомнительный, насмешливый, мрачный мир. Ничто не в состоянии потревожить твою юность или ее отсутствие, зато есть нечто, способное потревожить каждые фибры твоего бренного существа. Мистер Талиаферро в отчаянии похлопал себя по шее.

Мастер зубила и молотка наконец закончил работу и выпрямился, попутно разминая руки и плечи. Все это время свет будто терпеливо ждал окончания работы и теперь, когда это случилось, вдруг бесшумно растворился: комната превратилась в парную, она напоминала ванну с кипятком, из которой вытащили пробку. Мистер Талиаферро тоже встал, и хозяин повернулся к нему лицом, словно гигантский ястреб, бесцеремонно ворвавшийся в мирный сон. Мистер Талиаферро снова с сожалением погладил свой рукав.

— Так значит, я могу сказать миссис Морье, что ты поедешь? — быстро сказал он.

— Что? — рявкнул собеседник, впившись в него взглядом. — О, проклятье, мне нужно работать. Прости. Извинись за меня перед ней.

Он подошел к жесткой скамье, взял дешевый эмалированный кувшин с водой, отпил из него, и досада мистера Талиаферро плавно сменилась раздражением.

— Но послушай, — произнес он нервно.

— Нет, нет, — резко оборвал его собеседник, плечом вытирая бороду. — Может, в другой раз. Сейчас мне некогда с ней возиться. Извини.

Он закрыл дверь и снял с прибитого к ней крюка тонкое пальто и потрепанную твидовую шляпу. Мистер Талиаферро наблюдал за его мышцами, выпирающими под тонкой одеждой, наблюдал с примесью зависти и отвращения, вспомнив о собственных немускулистых выпуклостях под тщательно выглаженной фланелевой рубашкой. Его приятель вот-вот уйдет, и мистер Талиаферро, который не выносил одиночества, особенно одиночества в таком сомнительном месте, схватил свою жесткую соломенную шляпу со скамьи, где она беззастенчиво распустила свои нарядные ленты, покрывая ими прямую и изящную ярко-желтую трость.

— Подожди, — сказал он. — Я с тобой.

Его собеседник оглянулся и притормозил.

— Я на улицу, — сообщил он воинственно.

Мистер Талиаферро на мгновение растерялся.

— Почему — а… я подумал, мне следует… — несвязно произнес он.

Ястребиная морда вглядывалась в него из сумеречного угла, и он торопливо добавил.

— Впрочем, я мог бы вернуться.

— Да, тебя это не затруднит?

— Вовсе нет, дружище, вовсе нет! Только позови, я с удовольствием вернусь!

— Ну, если ты уверен, почему бы тебе не сходить за молоком в бакалею на углу. Ты ведь знаешь, где это, да? Вот, держи пустую бутылку.

С присущей ему стремительностью он скрылся за дверью, а озадаченный мистер Талиаферро с лицом раздосадованного франта стоял, сжимая монету в одной руке, а немытую молочную бутылку в другой. На лестнице, наблюдая, как фигура его приятеля спускается в кромешную тьму, он снова замер, словно цапля на одной ноге, и, удерживая бутылку под мышкой, похлопал себя по лодыжке яростно и безрезультатно.

2

Преодолев последнюю ступень, он свернул в темный коридор. Заметил целующихся украдкой незнакомцев и поспешил к двери. Перед ней он вновь остановился, засуетился в нерешительности, расстегивая пальто. Бутылка в его руке стала липкой. Он тщательно ее ощупал, преодолевая чувство глубокого отвращения. Неразличимая в темноте, она казалась еще более грязной. Он смутно представлял, что ему необходима какая-то вещь — газета, например, он хотел было зажечь спичку, но сперва осторожно обернулся. Тишина, они ушли — их мерные шаги звучали где-то на одном из верхних кругов лестничной спирали, их монотонные шаги ласкали его слух, как объятия ласкают тело. Над спичкой заплясала крошечная золотая вспышка, которая живо слилась с блеском его трости и ослепила, словно мощный пороховой разряд. Но проход был пустым, вымощенный холодным камнем и пропитанный удручающей сыростью… Спичка догорела до самых отполированных кончиков его ногтей, погрузив его в темноту, еще более непроглядную.

Он открыл дверь на улицу. Беззвучно, словно сумрачный пес, надвигались сумерки. Прижимая к себе бутылку, словно младенца, он всматривался в бесконечную пеструю площадь, причудливые пальмы, статую Эндрю Джексона, по-мальчишески удерживающего поводья выгибающейся на скаку лошади. Его взгляд пролетел между длинными безликими рядами многоквартирных домов Понталба, тремя шпилями Кафедрального собора, чистыми и притихшими, усыпленными декадентской истомой августовского вечера. Мистер Талиаферро благопристойно поднял голову и огляделся, затем снова ее опустил и закрыл дверь. Он неохотно вытащил свой прекрасный холщовый платок, а затем бутылку, предварительно нащупав под пальто ее терзающую душу выпуклость. С нарастающим отчаянием он извлек ее наружу. Он чиркнул другой спичкой, поставил бутылку в ногах, но это не помогло. У него было желание схватить ее и разбить о стену, в голове уже рисовалась вожделенная картина разлетающихся осколков. Но мистер Талиаферро был человеком чести. Он дал слово. К тому же ему ничто не мешает вернуться в комнату приятеля за бумагой. Какое-то время он пребывал в мучительной нерешительности, пока чьи-то спускающиеся по лестнице ноги не решили за него. Он наклонился и, нащупав бутылку, случайно толкнул ее, после чего услышал пустой, наводящий тоску, звук ее печального полета. Поймал в последний момент, снова распахнул дверь и вылетел наружу.

Фиалковые сумерки мягко приглушали свет фонарей, и он стал размеренным и степенным, как колокольный звон. Джексон-сквер превратился в тихое зеленое озеро, окруженное фонарями, словно медузами, притаившимися в венчиках серебряных мимоз. Внизу росли гранаты и гибискусы, а еще ниже алели цветы лантаны и канны. Кафедральный собор и район Понталба напоминали фигурки из черного картона, которые власти города постановили развесить на зеленом небе. Чуть выше располагался второй ярус — черное небо, где закрепили высокие пальмы, которые беззвучно, но бурно разрослись. Улица была пустой, но со стороны Роял-стрит доносилось гудение троллейбуса, которое усиливалось по мере его приближения. Наконец троллейбус с грохотом промчался мимо, резиновые шины так величественно скользили по асфальту, словно раскраивали бесконечный шелковый отрез. Мистер Талиаферро очень торопился, сжимая проклятую бутылку в руках, словно какой-то преступник.

Он быстро скрылся за темной стеной, проскочив мимо магазинчиков, тускло освещенных газовыми лампами, утопающими в ароматах, источаемых различной едой, насыщенными, слегка раздражающими. Владельцы со своими домочадцами восседали на стульях с наклонными спинками, женщины укачивали младенцев и что-то односложно бормотали с южно-европейским акцентом. Возле него то и дело сновали дети, то подбегая к нему, то обгоняя, они игнорировали его или боялись, держались в тени, словно звери, безучастные, застывшие, готовые обороняться.

Он свернул за угол. Роял-стрит раскинулась в двух направлениях, и он нацелился в бакалейную лавку, что за углом. Прошел мимо владельца, который сидел у дверей, вытянув ноги, и качал свой надутый итальянский живот на коленях, словно младенца. Владелец достал свою жуткую короткую сигару, рыгнул, затем встал и проследовал за покупателем. Мистер Талиаферро поспешно вынул бутылку и поставил ее на прилавок. Бакалейщик снова отчетливо рыгнул.

— Добрый день, — произнес он с сильным западным акцентом, гораздо благозвучнее акцента мистера Талиаферро. — Молока, да?

Мистер Талиаферро протянул монету бакалейщику и, наблюдая за его вялой поступью, что-то пробубнил. Тот взял бутылку и без тени отвращения незаметно спрятал ее в ящик с круглым отверстием, затем обернулся, открыл холодильник и вытащил чистую.

Мистер Талиаферро в ужасе отшатнулся.

— А у вас не найдется бумаги, чтобы ее завернуть?

— Да, конечно, — любезно ответил бакалейщик. — Пакет подойдет?

Он согласился, все еще пребывая в нервной нерешительности. Мистер Талиаферро хоть и вздохнул свободнее, но все еще чувствовал себя подавленным. Он забрал покупку и, торопливо оглядевшись, выскочил на улицу. Он успел сделать несколько шагов и вдруг остановился как вкопанный.

Она неслась на всех парах, сопровождаемая стройной незнакомкой, но, заметив его, тут же лавировала в его сторону, изящно прошелестев своим шелковым платьем и дорогущими побрякушками: сумочкой, цепочкой и бусами. Ее пухлые наманикюренные руки так и норовили вырваться из-под оков многочисленных браслетов и колец. Ее изнеженное лицо выражало доверчивый детский восторг.

— Мистер Талиаферро! Какой сюрприз! — воскликнула она, по привычке делая акцент на первом слове каждого предложения.

Ее в самом деле удивила эта встреча. Миссис Морье привыкла удивляться, она удивлялась всему и всегда, даже если на то не было причины. Мистер Талиаферро поспешно спрятал портфель за спину, опасаясь, что не успеет снять шляпу до того, как она протянет ему руку. Он решил предотвратить опасность на корню.

— Вот уж не ожидала увидеть вас в этой части города, да еще и в такой час! — продолжала она. — Вас, должно быть, пригласил в гости кто-то из ваших друзей-художников?

Ее стройная спутница тоже остановилась и какое-то время оценивающе его рассматривала. Та, что постарше, обернулась в ее сторону.

— Мистер Талиаферро знает всех интересных людей в этом квартале, дорогая. Людей, которые создают разные вещи. Прекрасные вещи. Красоту, понимаешь?

Миссис Морье взмахнула своей блестящей рукой, указав на небо, на котором уже начали расцветать звезды, словно бледные пятнышки жасмина.

— О, простите, мистер Талиаферро, это моя племянница, мисс Робин, я вам о ней рассказывала. Они с братом приехали, чтобы утешить одинокую старушку.

Ее взгляд кокетливо потух, и мистер Талиаферро принял эстафету.

— Глупости, дорогая, кто действительно нуждается в утешении, так это мы, ваши несчастные обожатели. Может, мисс Робин будет столь любезна, что сжалится и над нами тоже?

Он учтиво кивнул в сторону племянницы. Однако та не поддержала его энтузиазма.

— Ну же, дорогая, — миссис Морье восторженно обернулась к племяннице. — Перед тобой пример настоящего южного благородства. Ты можешь себе представить, чтобы житель Чикаго сказал такое?

— Едва ли, — согласилась племянница.

А тетя и вовсе разгорячилась.

— Вот почему я настаивала, чтобы Патриция приехала ко мне, где бы она еще познакомилась с такими мужчинами, которые… Мою племянницу назвали в мою честь, представляете, мистер Талиаферро, разве это не прекрасно? — сказала она со свойственным ей восторженным удивлением.

Мистер Талиаферро снова кивнул и едва не уронил бутылку, в последний момент успев подхватить ее рукой, той самой, что сжимала за спиной шляпу и трость.

— Очаровательно, очаровательно! — согласился он, покрываясь потом под собственной шевелюрой.

— Но, в самом деле, я не ожидала застать вас здесь в такой час, вы, наверное, тоже удивлены нашей встрече, не так ли? А ведь я нашла кое-что изумительное! Взгляните, мистер Талиаферро, я хочу знать, что вы об этом думаете.

Она протянула ему мрачную свинцовую пластину с тусклым барельефом, с которого, утопая в поблекших красных и синих тонах, с детским изумлением, подобно самой миссис Морье, улыбалась Мадонна, а младенец со своим чопорно-надменным выражением лица и вовсе напоминал старика. Мистер Талиаферро, вспомнив о слишком шатком положении бутылки, позволил себе не протягивать руку, а лишь склонился над пластиной.

— Возьмите ее, поднесите ближе к свету, чтобы лучше рассмотреть, — настояла хозяйка.

Мистер Талиаферро вновь покрылся легкой испариной. Но неожиданно вмешалась племянница.

— Я подержу ваш сверток.

Она со свойственной юным девушкам проворностью выхватила бутылку из его рук, прежде чем он успел что-то возразить.

— О! — воскликнула она, едва не выронив ее, но в этот момент тетя разразилась фонтаном красноречия.

— О, вы тоже кое-что отыскали, так ведь? Я тут распинаюсь, делюсь с вами своим сокровищем, а вы тем временем прячете кое-что гораздо интереснее? — она разочаровано развела руками. — Вы верно считаете мою находку просто хламом, ну да, так и есть, — продолжала она, упиваясь показным раздражением. — О, будь я мужчиной, я бы целый день бродила по магазинам в поисках чего-то действительно стоящего! Ну, мистер Талиаферро, показывайте, что вы там прячете!

— Бутылка молока, — заметила племянница, с любопытством разглядывая мистера Талиаферро.

Тетя взвизгнула, ее грудь потяжелела и от натуги вспыхнула сразу всеми брошками и бусами.

— Бутылка молока? Так вы теперь тоже художник?

В первый и последний раз в своей жизни мистер Талиаферро пожелал даме смерти. Но он был джентльменом, поэтому не посмел обнаружить свой гнев, переполняющий все его существо. Он даже попытался сердечно улыбнуться, но издал лишь нервный смешок.

— Художник? Вы льстите мне, дорогая. Боюсь, моя душа еще не достигла таких высот. Я довольствуюсь тем, что являюсь лишь…

— Молочником, — предположила юная дьяволица.

— …обычным меценатом. Надеюсь, что могу себя так назвать.

Миссис Морье вздохнула в смятении.

— Ах, мистер Талиаферро, вы меня страшно разочаровали. Я уж на мгновение решила, что вашим друзьям наконец удалось уговорить вас внести свой вклад в искусство. Нет, нет, только не говорите, что не способны, я уверена, что вы можете, с вашей… вашей тонкой душевной организацией, — она вновь небрежно махнула рукой куда-то в небо, простирающееся над Рампарт-стрит. — Если у мужчины нет земных привязанностей, это лишь во благо его чувственной душе! Творить, только творить! — и вот ее рука снова на Роял-стрит. — Но, в самом деле, мистер Талиаферро, бутылка молока?

— Это для моего друга Гордона, я сегодня к нему заглянул, но он был занят, вот я и сбегал за молоком ему на ужин. Ох уж эти художники! — мистер Талиаферро пожал плечами. — Вы же знаете, какой у них образ жизни.

— В самом деле. Гениальность требует немалых жертв, верно? Кто знает, может, вы приняли мудрое решение, отказавшись посвятить свою жизнь искусству. Это долгий и одинокий путь. Но как поживает мистер Гордон? У меня постоянно какие-то дела, столько обязанностей, которые невозможно отложить, моя совесть просто не позволит этого, а я, как вы знаете, всегда прислушиваюсь к голосу совести, так что у меня просто не хватает времени обойти с визитом весь квартал. Я пообещала зайти к мистеру Гордону и пригласить его на обед в ближайшее время. Он, конечно, решил, что я о нем забыла. Вы уж поговорите с ним, пожалуйста, скажите, что это не так.

— Уверен, что он вошел в ваше положение и знает о плотном графике ваших визитов, — деликатно заметил мистер Талиаферро. — Пусть вас это не огорчает.

«Действительно, и как я со всем справляюсь? Как мне только удается выкраивать свободную минутку для себя?» Она вновь расплылась в восторженно-удивленной улыбке.

А он тем временем любовался племянницей, наблюдал за ее движениями, как медленно и утонченно вращала она своим высоким каблуком, ее ногами, прямыми и хрупкими, как у птицы, прелестным, молодым изгибом ее колен, уводящим взгляд вниз к чернильным брызгам туфель-близнецов. Шляпка украшала ее лицо, словно бриллиантовый колокольчик. От ее наряда так сквозило пижонской небрежностью, словно открыв невзначай гардероб, она внезапно решила прогуляться по центру города.

Ее тетя все не умолкала.

— Так что насчет путешествия на яхте? Вы передали мистеру Гордону мое приглашение?

Мистер Талиаферро замялся в нерешительности.

— Ну, видите ли, он сейчас очень занят. У него появился заказ, который не терпит отлагательств, — произнес он вдохновенно.

— Ах, мистер Талиаферро, вы не сказали о моем приглашении. Вам должно быть стыдно! Видимо, придется сделать это лично, раз уж вы меня так подвели.

— Нет, в самом деле…

Но она прервала его.

— Простите, мистер Талиаферро, я не хотела вас обидеть. Я даже рада, что вы его не пригласили, уж лучше сделаю это сама. Приду и развею все его сомнения. Вы знаете, он такой застенчивый. Очень застенчивый, уверяю вас. Видите ли, художники по своей натуре — личности одухотворенные.

— Да, — согласился мистер Талиаферро, украдкой взглянув на племянницу, которая оставила в покое свой каблук и ее бескостная фигура выпрямилась, оказавшись невероятно ровной, словно безупречная египетская гравюра.

— В общем, я сама нанесу ему визит и приглашу в поездку с нами. Мы отплываем завтра в полдень, впрочем, вы знаете. Ему хватит времени, чтобы подготовиться, как вы думаете? Он ведь из тех художников, кому вечно не хватает времени, счастливчик!

Миссис Морье посмотрела на часы.

— Святые небеса! Полвосьмого! Нам нужно бежать. Пойдем, дорогая. Вас куда-нибудь подвести, мистер Талиаферро?

— Нет, спасибо, мне нужно отнести молоко Гордону, а потом у меня планы на вечер.

— Ах, мистер Талиаферро, это все женщина, уж я-то знаю! — она злобно округлила глаза. — Какой вы все-таки ужасный человек, — она похлопала его по руке и, понизив тон, добавила: — Вы осторожнее со словами в присутствии этой малышки. У меня хоть и богемские взгляды, но она дитя неискушенное.

Ее голос струился, обдавая теплом, отчего мистер Талиаферро так заважничал, что, будь у него усы, он непременно бы их подкрутил. Миссис Морье, переполненная чистым восторгом, снова забренчала и сверкнула своей бижутерией.

— Ну, разумеется, я подброшу вас к мистеру Гордону, а заодно сама к нему заскочу и приглашу на вечеринку. Надо же! Какая удача. Пойдем, дорогая.

Племянница, прямая как струна, подняла согнутую ногу и почесала лодыжку. Мистер Талиаферро вспомнил о бутылке с молоком и великодушно согласился. Он сошел с тротуара, стараясь быть очень аккуратным. В нескольких метрах притулился величественный автомобиль миссис Морье.

Темнокожий водитель распахнул перед ними дверь. Мистер Талиаферро нырнул в объятия великолепной обивки и, прижимая к себе молочную бутылку, вдохнул запах цветов, аккуратно срезанных и поставленных в вазу, пообещав самому себе купить машину в следующем году.

3

Они плавно скользили между рядами фонарей, мимо узких закоулков. Все это время миссис Морье без умолку рассказывала о тайнах душ: своей, мистера Талиаферро и Гордона. Племянница не проронила ни звука. До мистера Талиаферро доносился чистый аромат ее юного тела, напоминающий запах молодого деревца, а когда они въехали под прямой свет уличных фонарей, он смог разглядеть тонкое очертание ее ног, их невыразительную наготу, увидел ее голые неженственные колени. Мистер Талиаферро наслаждался поездкой, прижимая к себе бутылку с молоком, и желал, чтобы это путешествие длилось вечно. Но машина снова припарковалась у тротуара и, как бы ни противилась его душа, выйти все же пришлось.

— Я сбегаю наверх и приведу его к вам, — предусмотрительно предложил мистер Талиаферро.

— Нет, нет: мы все поднимемся, — возразила миссис Морье. — Хочу, чтобы Патриция увидела гения, так сказать, в домашней обстановке.

— Тоже мне сенсация, тетя, будто я не бывала в этих притонах, — сказала племянница. — Они же повсюду. Я тебя здесь подожду.

Она легко наклонилась и почесала лодыжку смуглыми пальцами.

— Но ведь так интересно взглянуть на их быт, дорогая. Просто невозможно оторваться!

Мистер Талиаферро вновь попытался возразить, но миссис Морье прервала его на полуслове. Наконец он сдался и скрепя сердцем принялся жечь спички, освещая им путь наверх. Он шли по ступенькам извилистой лестницы. Вскоре на ветхих стенах заплясали три искаженные тени, они то поднимались, то падали, пропадая из виду. Последняя ступень еще даже не виднелась, а миссис Морье уже пыхтела и задыхалась. Прислушиваясь к ее одышке, мистер Талиаферро злорадствовал, словно шкодливый ребенок. Но он был джентльменом и поэтому отгонял эти мысли и даже ругал себя за них.

Он постучал в дверь, и с той стороны предложили войти. Он распахнул ее и услышал знакомый голос.

— Уже вернулся? — Гордон сидел на единственном стуле и, вцепившись в книгу, жевал огромный бутерброд.

Свет беспрепятственно проникал в комнату и яростно прожигал его майку.

— К тебе гости, — запоздало предупредил мистер Талиаферро.

Но его приятель уже поднял голову и заметил над его плечами любопытное лицо миссис Морье. Он встал, готовый разразиться проклятиями в адрес мистера Талиаферро, но тот немедленно пустился в свои жалкие объяснения.

— Миссис Морье хотела заскочить, она настаивала…

Миссис Морье снова взяла быка за рога, не позволив ему договорить.

— Мистер Гордон!

Она влетела в комнату, переполненная восторженным изумлением, словно порхающий над пламенем мотылек.

— Как поживаете? Я очень-очень извиняюсь за свое вторжение, — она без конца фонтанировала восклицаниями. — Мы встретили мистера Талиаферро на улице с вашим молоком и немедленно решили забраться в логово льва. Так как ваши дела? — Не в силах сдержаться, она дотронулась до него, вглядываясь в его лицо с блаженным любопытством. — Так вот где трудятся гении. Очаровательно и так… необычно. А это — она указала на угол, прикрытый длинным, свисающим на пол репсовым полотном зеленого цвета, — это ваша спальня, да? Восхитительно! Ах, мистер Гордон, как я завидую вашей свободе. А вид из окна, у вас ведь хороший вид из окна, правда?

Схватив его за руку, она зачарованно вглядывалась в бесполезное высокое окно, обрамлявшее две тусклые звезды четвертой величины.

— Был бы хорошим, будь я под три метра ростом, — возразил он.

Она бросила на него восторженный взгляд. Мистер Талиаферро издал нервный смешок.

— Это было бы восхитительно! Мистер Гордон, я так хотела показать своей племяннице настоящую студию, как работают взаправдашние художники. Дорогая! — она неуклюже повернула голову, все еще держа его за руку. — Дорогая, позволь представить тебе настоящего скульптора, на которого мы возлагаем большие надежды… Дорогая… — повторила она, понижая тон.

Племянница, ничуть не утомленная подъемом по лестнице, до того лишь покорно и неприметно следовавшая за ними, вдруг оказалась напротив мраморной статуи.

— Подойди, поговори с мистером Гордоном, дорогая.

Казалось, что медовыми напевами тетя прикрывает нечто совсем не сладкое. Племянница даже не взглянула на него, ответив небрежным кивком. Гордон высвободил руку.

— Мистер Талиаферро сказал, у вас появился заказ, — голос миссис Морье вновь приобрел восторженно-изумленные нотки и разлился медовым ручьем. — Вы нам покажете? Я знаю, художники не слишком охотно делятся неоконченными работами, но мы же друзья, правда? Вы оба знаете, что я неравнодушна к красоте, хоть бог меня и не наградил талантом творца.

— Да, — согласился Гордон, не сводя глаз с племянницы.

— Я давно собиралась заглянуть в вашу студию, я обещала, вы помните? Теперь воспользуюсь моментом и все здесь осмотрю. Вы не возражаете?

— Располагайтесь. Мистер Талиаферро вам все здесь покажет. А я с вашего позволения…

Со свойственной ему неуклюжестью он, слегка пошатываясь, прошел между ними.

— Да, вы правы, — пропела миссис Морье. — Мистер Талиаферро очень восприимчив к красоте искусства, как и я. Ах, мистер Талиаферро, отчего мы с вами, лишенные гения ваять из камня, дерева или глины, так неравнодушны ко всему прекрасному?

Ее тело, облаченное в короткое незатейливое платьице, вдруг застыло, стоило ему приблизиться.

— Нравится? — выдержав короткую паузу, произнес он.

Ее профиль казался тяжелым и имел мужские очертания. Хотя лицо вовсе не казалось таким уж грубым, скорее притихшим. Ее губы застыли и совершенно обесцветились, а глаза стали непроницаемыми как дым. Она перехватила его пристальный взгляд, заметила ледяную синеву радужки («глаза хирурга» — отметила она про себя), затем вновь перевела взгляд на мраморную статую.

— Пока не знаю, — сказал она, растягивая слова, потом добавила: — Она как я.

— Что значит, как ты? — спросил он с пытливой мрачностью.

Она не ответила. Затем спросила.

— Можно потрогать?

— Если хочешь, — ответил он, попутно изучая линию ее скул и короткий прямой нос. Она не шелохнулась и тогда он добавил: — Так ты будешь ее трогать?

— Я передумала, — спокойно ответила она.

Гордон посмотрел через плечо. Миссис Морье чем-то очень живо интересовалась, а мистер Талиаферро поддакивал, стараясь подавить нарастающее раздражение.

— И чем же она на тебя похожа? — повторил он.

Она ответила невпопад.

— А почему она такая маленькая? — она утонченно провела своей загорелой кистью по высоким бугоркам мраморной груди, затем резко отдернула руку.

— Но у тебя она тоже не слишком большая.

Она встретила его твердый взгляд не менее твердо.

— А почему она должна быть большой?

— Вы правы, — согласилась она, признав в нем равного собеседника. — Теперь я понимаю. Конечно, не должна. Я просто не сообразила сразу.

С нарастающим интересом Гордон изучал ее плоскую грудь и живот — они безупречно гармонировали с ее мальчишеским телом, а вот тонкие руки, казалось, совсем для этого тела не созданы. Тело совсем несексуальное, но отчего-то вызывает смутное волнение. Возможно, она так волнует, потому что слишком молода? Как телка или молодая кобылка.

— Сколько тебе лет? — спросил он неожиданно.

— Восемнадцать, впрочем, вас это едва ли касается, — ответила она без толики раздражения, не сводя глаз от мраморной статуи. Затем вновь на него посмотрела. — Я хочу такую, — сказала она непосредственно, словно капризный четырехлетний ребенок.

— Спасибо, — ответил он, — очень искреннее заявление, хотя я все равно тебе ее не отдам, ты ведь в курсе, да?

Она ничего не ответила, мысленно соглашаясь. Действительно, у него не было никаких оснований отдавать ей статую.

— Наверное, вы правы, — наконец ответила она. — Просто хотела убедиться.

— То есть ты все же на что-то надеешься?

— Ну, может, завтра она мне будет не нужна. А если нет, то что мне мешает достать другую, не менее ценную?

— Значит, — заключил он, — если завтра она тебе будет по-прежнему нужна, ты ее так или иначе получишь?

Ее рука неспешно, будто существовала сама по себе, потянулась к статуе, осторожно поглаживая мрамор.

— Ты похож на черномазого.

— Черномазого?

— Я не о твоих волосах и бороде, мне нравятся твои рыжие волосы и борода. Но ты. Ты сам по себе черномазый. Я имею в виду… — ее голос затих.

Тогда он предположил.

— Душу?

— Даже не знаю, как это назвать, — тихо ответила она.

— Я тоже. Почему бы тебе не спросить свою тетю, кажется, она разбирается в душах.

Она посмотрела через плечо, показав ему свой непропорциональный профиль.

— Сам спроси. Она как раз идет сюда.

Миссис Морье протиснула между ними свое надушенное грудастое тело.

— Чудесно, чудесно! — восклицала она в искреннем изумлении. — А это… — заметив мраморную статую, она вдруг замолчала, потрясенная.

Мистер Талиаферро горячо поддержал ее восторг, взяв на себя роль массовика-затейника.

— Вы видите, что ему удалось уловить? — говорил он, разливаясь соловьем. — Вы видите? Дух самой молодости, такой прекрасной, такой тернистой, в мире нет ничего более чистого. Мы все будем желать ее, пока тела наши не обратятся в прах.

Что касается самого мистера Талиаферро, то если у него и было какое-то желание, то теперь оно превратилось в хроническую неудовлетворенность, тоску по чему-то неопределенному.

— Да, — согласилась миссис Морье, — это прекрасно. Что… что это значит, мистер Гордон?

— Ничего, тетя Пэт, — огрызнулась племянница, — почему это должно что-то значить?

— Но, действительно…

— А чего ты хотела? Будь это собака или содовая с мороженым, что от этого изменится? Разве она не хороша сама по себе?

— В самом деле, миссис Морье, — деликатно вмешался мистер Талиаферро, — скульптура не всегда что-то означает. Мы должны воспринять ее как данность. Абстрактная форма, свободная от известных утилитарных ассоциаций.

— О да, свободная, — уж это слово миссис Морье знала. — Дух свободы парит, словно орел.

— Замолчи, тетя, — приказала племянница. — Не будь дурой.

— Но эта скульптура действительно кое-что значит, как выразился Талиаферро, — грубо вмешался Гордон. — Это мой идеал женщины — девственница без ног, чтобы не смогла от меня убежать, без рук, чтобы не смогла меня удержать, и без головы, чтобы не смогла со мной заговорить.

— Мистер Гордон! — миссис Морье вытаращила глаза, при этом ее грудь чудом не выпрыгнула наружу. Потом она вспомнила о чем-то действительно значительном. — Я чуть не забыла о цели столь позднего визита, — добавила она быстро, — не то чтобы нам нужна особая причина, как там… мистер Талиаферро, как там старики говорили, «чтобы на мгновение остановить свой бег и преклонить колено перед создателем», — голос миссис Морье вдруг затих, а на лице появилось выражение легкой озадаченности. — Или это цитата из Библии? Впрочем, неважно, мы забежали, чтобы позвать вас в путешествие на яхте, на несколько дней по озеру…

— Да, Талиаферро мне говорил, простите, но я не смогу поехать.

Миссис Морье округлила глаза. Она повернулась к мистеру Талиаферро.

— Мистер Талиаферро, вы сказали, что не приглашали его!

Мистер Талиаферро резко изменился в лице.

— Простите, если ввел в вас в заблуждение, это вышло совершенно случайно. Я просто хотел, чтобы вы лично с ним поговорили и заставили передумать. Без него вечеринка уже не будет такой великолепной, ведь правда?

— Именно так. В самом деле, мистер Гордон, подумайте еще раз. Уверена, вы нас не бросите, — она со скрипом нагнулась и хлопнула себя по лодыжке. — Прошу прощения.

— Нет, извините, мне нужно работать.

Она посмотрела на мистера Талиаферро глазами, полными смятения.

— Но почему он не хочет ехать? Должна быть какая-то причина. Скажите ему, мистер Талиаферро. Нам без него никак нельзя. Там будет мистер Фэйрчайльд, Ева и Дороти. Нам просто необходим скульптор. Уговорите его, мистер Талиаферро.

— Я уверен, он еще передумает и не лишит нас своего общества. Несколько дней на воде пойдут ему на пользу, освежат как тоник, а, Гордон?

Ястребиная физиономия Гордона глядела на них свысока, отчужденно, с выражением леденящей душу надменности. Племянница отвернулась и не спеша прошлась по комнате, задумчивая и молчаливая, любопытная и прямая как тополь. Миссис Морье взирала на него собачьими глазами, полными мольбы. Какое-то время она молчала, но внезапно на нее накатила волна вдохновения.

— Так, народ, приглашаю всех ко мне на обед. Посидим и обсудим все в непринужденной обстановке.

Мистер Талиаферро возразил.

— У меня, знаете ли, планы на вечер, — напомнил он ей.

— О, мистер Талиаферро, — она положила ладонь на его рукав. — Хоть вы-то меня не бросайте. Я всегда полагаюсь на вас, когда другие подводят. Почему бы вам не перенести свои планы?

— Правда, боюсь, ничего не выйдет. Только не сейчас, — чопорно ответил мистер Талиаферро. — Хоть я очень расстроен.

Миссис Морье вздохнула.

— Ох, уж эти женщины! Мистер Талиаферро совершенно ужасно ведет себя с женщинами, — сказала она Гордону. — Но вы-то хоть пойдете?

К ним неспешно подошла племянница и, выставив ногу вперед, почесала голень.

— А ты пойдешь? — спросил Гордон, развернувшись в ее сторону.

— Черт бы побрал этих мелких гаденышей! — прошептала она, затем демонстративно зевнула. — О да, я бы поела, но уже чертовски поздно и я, пожалуй, скоро пойду спать.

Она снова зевнула, прикрывая смуглыми пальцами бледный овал рта.

— Патриция! — воскликнула потрясенная тетя. — Даже не смей! Еще чего, удумала! Пойдемте, мистер Гордон.

— Нет, спасибо, у меня тоже дела, — сухо ответил он. — Возможно, в другой раз.

— Я не принимаю никаких отговорок. Помогите мне, мистер Талиаферро. Он просто обязан пойти!

— Хочешь, чтобы он пошел в таком виде? — спросила племянница.

Бросив мимолетный взгляд на его майку, тетя поежилась, но затем, осмелев, сказала:

— Конечно, если он того хочет. И потом, какая одежда сможет затмить это? Она взмахнула рукой, описав воображаемую дугу, отчего все бриллианты повылазили из своих оправ. — У вас нет выбора, мистер Гордон, придется идти.

Она вцепилась мертвой хваткой в его плечо, но он изловчился и, резко увернувшись, едва не сбил с ног мистера Талиаферро, который чудом успел отскочить.

— Прошу прощения, — отозвался он, но его перебил злобный голос племянницы.

— Если вы ищете рубашку, то она за дверью. А галстук вам не понадобится, с такой-то бородой.

Легким движением он схватил ее за локти, словно за ножки высокого столика, и отодвинул в сторону. Затем его высокая фигура ловко вписалась в дверной проем и выскочила с другой стороны, после чего растворилась во тьме. Племянница проводила его долгим взглядом. Потрясенная миссис Морье посмотрела на дверь, затем на мистера Талиаферро.

— Что происходит? — ее пальцы бесцельно перебирали многочисленные блестящие украшения. — Куда он пошел? — наконец спросила она.

— Он мне нравится, — отозвалась племянница. Она тоже смотрела на дверь, не отрываясь. После исчезновения Гордона комната словно опустела. — Спорим, он не вернется, — заметила она.

— Как не вернется? — воскликнула тетя.

— Ну, я бы на его месте не вернулась.

Она снова подошла к статуе и мечтательно погладила ее. Миссис Морье беспомощно взирала на мистера Талиаферро.

— Куда… — начала она.

— Я догоню его, — предложил он, очнувшись от собственного транса.

Женщины проводили взглядом его опрятную спину.

— Невероятно! Патриция, зачем ты ему грубила, чего ты хотела добиться? Конечно, он обиделся. Ты будто не знаешь, как ранимы художники? И это после всех моих стараний!

— Чушь. Это ему только на пользу. Просто он слишком о себе возомнил.

— Но оскорбить человека в его собственном доме. Не понимаю я вас, молодых. Если бы я посмела сказать такое джентльмену или незнакомому мужчине! Ума не приложу, куда смотрел твой отец, что это за воспитание! Он, несомненно, мог научить тебя большему.

— А вот я его не виню. Ты ведь тоже живешь одна. Представь, что ты сидишь в своей комнате, в исподнем, вдруг к тебе заходят парочка мужчин, которых ты едва знаешь, и уговаривают тебя пойти куда-то, куда тебе совершенно не хочется идти. Что бы ты сделала?

— Но они не такие! — холодно ответила тетя. — Тебе их не понять. Художники не нуждаются в уединении, в отличие от нас, они не придают ему такого значения. Но любой человек, будь то художник или нет, не стерпел бы…

— Ой, остынь, — грубо перебила ее племянница. — У тебя паранойя.

Наконец появился мистер Талиаферро, отдуваясь деликатно и сдержанно.

— У Гордона возникли срочные дела. Он просил извиниться и выразить сожаление за столь бесцеремонный уход.

— Значит, он не придет на обед, — вздохнула миссис Морье, внезапно ощутив приближение старости, гнетущей тьмы и смерти. Она чувствовала, что не в состоянии не только заводить новые знакомства, но и сохранить старые. Даже мистер Талиаферро и тот… старость, старость… Она снова вздохнула. — Пойдем, дорогая, — сказала она с несвойственной ей сдержанностью.

Ее голос стал тихим и печальным. Племянница обхватила статую обеими руками, какая же она твердая!

— Красавица! — прошептала она, то ли приветствуя, то ли прощаясь, затем без сожаления отвернулась. — Пойдем, — сказала она. — Я проголодалась.

Мистер Талиаферро обронил спичечный коробок, что сделало его весьма несчастным. Им пришлось спускаться вниз наощупь и заодно разворошить тонны пыли на перилах, пыли, которая копилась годами, до этого никем не потревоженная. Каменные стены насквозь пропитались холодом и сыростью, от них исходила едва уловимая вибрация. Они ускорили шаг.

Ночь полностью вступила в свои права, снаружи их терпеливо дожидалась приникшая к тротуару машина. Темнокожий водитель опустил все окна. Наконец к миссис Морье вернулось свойственное ей дружелюбие. Проявив слабую попытку кокетства, она подала мистеру Талиаферро руку и сладким голосом спросила:

— Вы ведь позвоните? Только не обещайте! Я знаю — у вас ни минутки свободной, — она подалась вперед и потрепала его по щеке. — Дон Жуан!

Он издал довольный извиняющийся смешок.

Стоявшая на углу племянница добавила:

— Добрый вечер, мистер Тарвер.

Мистер Талиаферро слегка поддался вперед и стоял так, не в силах пошевелиться. Он зажмурился, словно пес, ожидающий, когда хозяин бросит палку, а время все шло и шло… Неизвестно, сколько он так простоял, когда снова решился открыть глаза. Пальцы миссис Морье больше не касались его щеки, а племянница стояла в своем углу и была едва различима, словно бестелесный демон. Он выпрямился, чувствуя, как его остывшие внутренности заняли прежнее положение.

Машина скрылась из виду, и он проводил ее взглядом, размышляя о юности своей новой знакомой, ее упругой, чистой молодости, со всеми страхами и тревожным, горестным желанием, как застарелая печаль. Неужели дети похожи на собак? Способны ли они инстинктивно чувствовать самые глубокие переживания человека?

Миссис Морье с облегчением откинулась на своем сидении.

— Мистер Талиаферро совершенно ужасен с женщинами, — сказала она племяннице.

— Так и есть, — согласилась племянница, — совершенно ужасен.

4

Мистер Талиаферро женился в ранней молодости на заурядной девушке, которую до того очень долго обхаживал. Сейчас ему тридцать восемь, и он уже восемь лет как вдовец. Сам же он появился на свет в результате бессистемных биологических манипуляций двух людей, которые, как и многие, вовсе не планировали иметь детей. Семья зародилась в северной Алабаме и постепенно перекочевала на запад, тем самым оправдывая главный девиз нации, который Гораций Грили изложил в своем изречении, к слову, у него оказалось столько последователей, что ему не пришлось проверять это изречение на собственном опыте. Оно актуально и по сей день. Судьбы его братьев сложились по-разному, в основном благодаря чистой случайности: кому-то были уготованы преждевременные райские кущи посредством чьей-то лошади, веревки и техасского хлопкового дерева, кто-то стал рядовым студентом в маленьком канзасском колледже, а другой, благодаря чьей-то поддержке, вступил в ряды законодательного органа штата и теперь процветает в самой Калифорнии. Лишь о судьбе сестры мистера Талиаферро никто ничего не знал. Восхождение самого мистера Талиаферро было, что называется, тщательно спланированным

С юных лет он был вынужден следовать наставлениям и безропотно подчиняться, игнорируя собственные природные инстинкты. Даже возможность приятного времяпрепровождения не прельщала его. Наконец природа махнула рукой и подчинение вошло в привычку. Природа сдалась, не раздумывая: на него плюнули даже микробы. Как засуха вынуждает рыбу искать глубокие ямы и водоемы, так брак заставлял его усердно трудиться. Каждый год становилось все сложнее, и он кочевал с места на место, закончив одно учебное заведение, поступал в другое, пока не накопил огромное количество непрактичных и совершенно поверхностных знаний, испробовав все возможные благопристойные способы зарабатывания денег, пока не очутился в отделе женской одежды в крупном универмаге.

Здесь он понял, что наконец нашел себя (с женщинами он ладил лучше, чем с мужчинами). Он стал увереннее и даже приобрел столь желанный статус оптовика. Он разбирался в женской одежде, интересовался женщинами и был убежден, что благодаря дамам, которые делились с ним деликатными, интимными проблемами, стал настоящим экспертом в женской психологии. Но ни разу этим не воспользовался в корыстных целях, благочестиво храня верность жене, несмотря на то, что она была прикована к постели.

И вот, как только удача повернулась к нему лицом и жизнь понемногу стала налаживаться, его жена умерла. Он привык к браку, искренне привязался к жене и никак не мог приспособиться к новому течению жизни. Но время пришло, ему предстояло узнать неведомый доселе вкус свободы. Он слишком рано женился, и свобода представлялась ему огромным массивом неизведанной земли. Он поселился в уютном холостяцком общежитии, где чувствовал себя весьма недурно. В окружении приличных соседей он проводил однообразные рутинные вечера и коротал свое одиночество. Он возвращался домой в сумерках, заботливо скрывавших его силуэт, разглядывал нежные тела прохожих девушек и был убежден, что стоит ему подойти к любой из них, бедняга будет обречена и просто не сможет ему отказать. Каждый день он возвращался домой к обеду в одиночестве или в компании знакомого, свободного на тот момент, литератора.

За сорок один день мистер Талиаферро объехал всю Европу, что сделало его весьма искушенным и сведущим в эстетике, кроме того он обучился прелестному акценту и вернулся в Новый Орлеан, что называется, во всеоружии. Его беспокоили только две вещи: собственные редеющие волосы и угроза раскрытия главной тайны — вдруг кто-нибудь узнает, что он вовсе не Талиаферро, а Тарвер. Эта мысль мучила его с первого дня его холостяцкой жизни.

5

Деловито махая тростью, он свернул на улицу Бруссард. Там он надеялся застать Даусона Фэйрчайльда — писателя-романиста, внешне напоминающего благодушного моржа, соизволившего наконец выйти из опочивальни, наскоро принарядиться и пообедать в компании трех мужчин. Мистер Талиаферро неуверенно потоптался у входа, и розовощекий официант, похожий на гарвардского первокурсника в своем актерском смокинге, немедленно обрушил на него свою учтивость. Наконец ему удалось поймать взгляд Фэйрчайльда, и тот пригласил присоединиться к ним. Фэйрчайльд шепнул что-то трем своим приятелям, после чего они дружно повернули свои лица навстречу вошедшему. Мистер Талиаферро, для которого сама мысль о походе в ресторан в одиночестве и резервирование столика казалась невыносимой, с облегчением к ним присоединился. Официант с лицом херувима схватил стул у соседнего столика и расторопно придвинул к коленям мистера Талиаферро, пока тот пожимал руку Фэйрчайльду.

— Ты как раз вовремя, — сказал Фэйрчайльд и, освободив руку, взял со стола вилку. — Это мистер Хупер, с остальными, думаю, ты знаком.

Мистер Талиаферро повернул голову к мужчине с волосами стального цвета и хмурым лицом, как если бы перед ним стоял директор воскресной школы и настойчиво протягивал руку для рукопожатия. Затем он обратил внимание на остальных присутствующих. Высокого юношу с призрачно-бледным лицом, обрамленным дымкой светлых волос и бесцветным, но твердо очерченным ртом. Рядом сидел лысый еврей с невыразительной широкой челюстью и печальными насмешливыми глазами.

— Мы тут обсуждали… — начал было Фэйрчайльд, но его довольно грубо прервал незнакомец, поддавшись невольному порыву.

— Как вы сказали, вас зовут? — спросил он, не сводя глаз с мистера Талиаферро, тем самым окатив последнего волной смущения. Услышав ответ, он немедленно парировал: — Я имею в виду ваше имя, а не фамилию. Что-то я его не расслышал.

— Как же, Эрнест, — с опаской сказал мистер Талиаферро.

— Ах да, Эрнест. Вы уж меня простите, но знаете, путешествия, новые лица, каждый вторник… — он вновь перебил сам себя. — Но что вы думаете о сегодняшней встрече? — не позволив мистеру Талиаферро ответить, он снова сменил тему. — У вас такая славная компания, — сообщил он, стараясь охватить взглядом всех присутствующих, — и город достойный. Вот если бы не ваша южная лень. Вам, народ, не помешает приток северной крови, чтобы пробудить таланты. Но не думайте, я вас не осуждаю. Вы, ребята, были ко мне очень добры.

Он спешно положил в рот кусок и принялся жевать с таким остервенением, словно хотел проглотить последние надежды окружающих вставить хоть слово.

— Как же я рад, что жизнь привела меня сюда! Так чудесно прогуляться по городу, провести целый день с друзьями и еще я очень признателен репортеру, что порекомендовал мне мистера Фэйрчайльда, я смог, пусть ненадолго, окунуться в вашу богемную жизнь. Я так понимаю, мистер Фэйрчайльд писатель? — на лице мистера Талиаферро вновь отразилось вежливое недоумение. — Я рад, что вы, ребята, делаете такую отличную работу, не побоюсь этого слова, божественную работу и все потому, что впустили Господа в свою жизнь, — он вновь посмотрел на мистера Талиаферро. — Как, вы сказали, вас зовут?

— Эрнест, — мягко ответил Фэйрчайльд.

— Эрнест. Люди… да что там, обычный человек с улицы, кормилец семьи, возложивший на себя это бремя до конца своих дней, что знает он о наших чаяниях? О том, что мы можем дать ему, не требуя его личного в том участия? Забытье, отвлеченность от повседневных проблем? Что знает он о наших идеалах служения обществу, о том, какую пользу мы приносим себе, друг другу, тебе… — он встретил напористый насмешливый взгляд Фэйрчайльда. — Или ему и, кстати, — добавил он, снова спустившись на землю, — я думаю завтра обсудить эту тему с вашим секретарем, — он вновь пронзил взглядом мистера Талиаферро. — Что вы думаете по поводу моего сегодняшнего предложения?

— Прошу прощения?

— Сможем ли добиться стопроцентной посещаемости церкви, если докажем людям, как много они теряют, игнорируя ее?

Пораженный мистер Талиаферро переводил взгляд с одного собеседника на другого. Наконец его дознаватель не выдержал и холодно спросил:

— Вы же не хотите сказать, что не помните меня?

— Право, сэр, я весьма огорчен, — затрепетал мистер Талиаферро, но был жестоко прерван.

— Вы присутствовали сегодня на ланче?

— Нет, — в благодарном порыве ответил мистер Талиаферро. — Я лишь выпил стакан пахты в полдень, я поздно завтракаю, знаете ли.

По лицу собеседника пробежала волна возмущения, но разгоряченный мистер Талиаферро продолжал.

— Боюсь, вы меня с кем-то путаете.

Какое-то время незнакомец оценивающе разглядывал мистера Талиаферро. Официант поставил перед ним тарелку, и мистер Талиаферро склонился над ней, пронзенный острым смятением.

— То есть вы хотите сказать, — начал было незнакомец, затем вдруг отложил вилку и бросил холодный осуждающий взгляд на Фэйрчайльда. — Я что-то не понимаю. Вы вроде сказали, что этот джентльмен — член клуба Ротари? — повторил он.

Вилка мистера Талиаферро зависла в воздухе, и он уставился на Фэйрчайльда, не веря своим ушам.

— Член клуба Ротари?

— Ну, у меня сложилось такое впечатление, — заметил Фэйрчайльд. — Вы разве не слышали, что Талиаферро был ротарианцем? — он посмотрел на остальных.

Никакой реакции, тогда он продолжил.

— Думается, кто-то мне говорил, что вы были ротарианцем. А потом, вы же понимаете, с какой скоростью разлетаются слухи. Может, всему виной ваша известность в деловых кругах города. Талиаферро работает в одном из крупнейших магазинов женской одежды, — пояснил он. — Он вроде как помогает вовлечь бога в наши земные коммерческие дела. Обучает его премудростям сервиса, да, Талиаферро?

— Нет, я вообще-то… — мистер Талиаферро возразил, предчувствуя опасность, но снова был прерван незнакомцем.

— Ну, для живущих на земле ротарианство — высшая благодать. Мистер Фэйрчайльд дал мне понять, что вы состоите в клубе, — произнес он с возросшим подозрением в голосе.

Мистер Талиаферро съежился под его пристальным взглядом и печально покачал головой. Его собеседник неожиданно посмотрел на часы.

— Так, так, я должен бежать. У меня весь день расписан по минутам. Вы удивитесь, сколько времени может сберечь всего одна минута: минутка здесь, минутка там, — пояснил он. — И…

— И что же вы с ними делаете? — спросил Фэйрчайльд.

— Прошу прощения?

— Когда у вас накапливается достаточно минут здесь или там, что вы с ними делаете?

— Ограничивая дела временными рамками, человек лучше на них концентрируется, что заставляет его быть всегда на высоте.

«Капля никотина убивает лошадь», — усмехнулся про себя Фэйрчайльд, но вслух сказал:

— Когда-то наши предки возвели в культ деньги, но мы пошли еще дальше — само существование свели к фетишизму.

— К односложным призывам. Как сейчас вижу — красным по белому, — уточнил еврей.

Сидевший вполоборота незнакомец ничего не ответил. Он махнул официанту, стоявшему к ним спиной, и, дабы привлечь его внимание, принялся щелкать пальцами. — Как же удручают эти второсортные заведения, — сказал он, — какое вялое неэффективное обслуживание. Будьте любезны, счет! — решительно скомандовал он.

Официант живо подскочил и склонил свою ангельскую голову.

— Вам понравился обед? — поинтересовался он.

— Да, все понравилось. Принесите счет. Договорились, Джордж?

Официант в нерешительности озирался на окружающих.

— Не беспокойтесь, мистер Брусард, — быстро отреагировал Фэйрчайльд. — Мы пока не уходим. Мистер Хупер опаздывает на поезд, вы мой гость, — объяснил он незнакомцу.

Но тот, следуя светскому этикету, запротестовал, хотел даже оставить немного денег, но Фэйрчайльд вновь его остановил.

— Сегодня вы мой гость, жаль, что вы так рано уходите.

— У меня не так много свободного времени, в отличие от вас, новоорлеанцев, — объяснил он. — Всегда стараюсь держать нос по ветру, — он встал и принялся пожимать руки всем по очереди. — Был рад повидаться с вами, ребята, — сказал он каждому.

Затем потрепал локоть мистера Талиаферро левой рукой, поскольку правые руки обоих были заняты. Официант подал ему шляпу, за что был щедро вознагражден тридцатицентовой монетой.

— Если когда-нибудь загляните в наш городок, — заискивающе сказал он Фэйрчайльду.

— Конечно, конечно, — сердечно заверил его Фэйрчайльд.

И они снова уселись за стол. Запоздалый гость задержался у входной двери, но спустя мгновение метнулся вперед с криками: «Такси, такси!». Машина умчала его в отель Монтелеоне, за три квартала от ресторана. Там он купил две завтрашних газеты и, разместившись в лобби, целый час их листал. Затем отправился в номер, лег на кровать и снова впился в них взглядом, изучая жадно и долго, пока вовсе не перестал улавливать смысл и не обалдел от беспроглядного типографского идиотизма.

6

— Так вот, — сказал Фэйрчайльд, — пусть это послужит вам уроком, молодые люди. Полюбуйтесь, до чего доводит пристрастие к разным модным течениям, вот что вас ждет, если подчините им свой образ жизни. Стоит только вступить в какой-нибудь клуб или ложу, и ваши чакры начнут разрушаться. В молодости вы вступаете в клуб оттого, что вами движут высокие идеалы, что совсем не плохо, если они так и останутся идеалами, а не превратятся в оценочную шкалу. Но с возрастом круг ваших интересов неизбежно расширяется, вы смотрите на вещи более спокойно и придирчиво. Следовать за идеалами становится все труднее, и тогда вы проецируете их во внешний мир на окружающих вас людей. А если заложить идеалы в основу нашего поведения, они перестанут быть идеалами, а мы превратимся в настоящую занозу общества.

— Если фетишист раздражает окружающих, то это проблема окружающих, но никак не фетишиста, — сказал еврей. — Сегодня полно разных обществ и клубов, огромный выбор, на любой вкус.

— Но не слишком ли высока плата за иммунитет? — возразил Фэйрчайльд.

— Вас это не должно беспокоить, — возразил собеседник, — у вас давно все оплачено.

Мистер Талиаферро отложил вилку.

— Надеюсь, он на нас не в обиде, — тихонько прошептал он.

Фэйрчайльд усмехнулся.

— За что? — спросил еврей.

Они с Фэйрчайльдом добродушно смотрели на него.

— За шутку Фэйрчайльда, — пояснил мистер Талиаферро.

Фэйрчайльд расхохотался.

— Боюсь, мы его разочаровали. Теперь он не только вычеркнул нас из списка богемской элиты, но вообще сомневается, что мы имеем какое-то отношение к искусству. Возможно, меньшее, на что он надеялся, — получить приглашение отобедать с двумя неженатыми художниками владельцами студии, где вместо еды подают гашиш.

— И где его совратит девушка в оранжевой блузе без чулок, — загробным голосом добавил бледный юноша.

— Да, — согласился Фэйрчайльд, — но он бы устоял.

— Устоял, — согласился еврей, — и как любой уважающий себя христианин он бы наслаждался своим правом не поддаться.

— Да, верно, — сказал Фэйрчайльд, — он искренне полагает, что люди становятся художниками только ради выпивки и сексуальных совращений.

— Интересно, что хуже? — вполголоса произнес еврей.

— Понятия не имею, — ответил Фэйрчайльд, — меня никогда не совращали. — Он отхлебнул свой кофе. — И все же он не первый мужчина, жаждущий быть совращенным и потерпевший досадную неудачу. А я сам при каждом удобном случае демонстрирую, что готов к общению, но время идет, а меня никто не замечает. Да, Талиаферро?

Мистер Талиаферро вновь неуверенно заерзал. Фэйрчайльд зажег сигарету.

— И то, и другое считается пороком, и сегодня мы воочию убедились, как опасен может быть неконтролируемый порок, если вместо того, чтобы признать его греховную сущность, человек нарекает его естественным импульсом и безропотно следует за ним, словно животное в период гона.

Он замолчал на мгновение, затем вновь усмехнулся.

— Всевышнему стоит приглядывать за нами, американцами, особенно за такими доброхотами, желающих ему помочь.

— Или развлечь, — добавил еврей. — Но почему именно за американцами?

— Потому что мы самые смешные. В отличие от нас, другие нации признают, что бог может не быть ротарианцем, элком или бойскаутом. А наши доказательства божественной воли? Они кажутся такими убедительными, пока к ним не приглядишься.

К ним подошел официант и предложил сигары. Еврей взял одну. Мистер Талиаферро закончил обед с благопристойной поспешностью. Еврей сказал:

— Моя нация произвела Иисуса на свет, а ваша сделала его христианином. И при этом вы упорно стараетесь изгнать его из своей церкви. И вам это почти удалось. И ради чего? Чем вы заполнили образовавшуюся пустоту? По-вашему, это ваше беспрекословное, бездумное богослужение лучше старого доброго смирения? Нет, нет! — продолжал он, опередив собеседника. — Я говорю не о результатах. Единственные, кто выигрывает от духовного надувательства человеческой расы, — маленькая когорта людей, предпочитающих активное служение господу, для которых обряды — самоцель, при этом они задействуют все: разум, тело и эмоции. Но большинство пассивных обывателей, ради которых затевались крестовые походы, остаются не у дел.

— Хорошая перистальтика — залог катарсиса, — тихо произнес молодой блондин, пытаясь заработать репутацию умника.

Фэйрчайльд сказал:

— То есть вы против религии в глобальном смысле?

— Разумеется, нет, — ответил еврей. — Религию можно назвать глобальной только в одном случае — если она одинаково полезна для большого количества людей. А на сегодняшний день универсальная польза религии сводится лишь к вытаскиванию детей из дома воскресным утром.

— Но образование вытаскивает их из дома пять дней в неделю, — заметил Фэйрчайльд.

— Что правда, то правда, но я сам в школьные годы редко бывал дома. Образование вытаскивало меня из дома шесть дней в неделю.

Официант подал мистеру Талиаферро кофе. Фэйрчайльд зажег очередную сигарету.

— По-вашему, единственная польза образования в том, что оно побуждает нас выйти из дома?

— Я не знаю других примеров общественной пользы образования. Оно не делает нас храбрее или здоровее, счастливее или мудрее. Оно не помогает сохранить брак. По сути, учиться по современным учебникам — все равно, что жениться в спешке, поторопишься — и до конца жизни придется жить с тем, что есть. Но поймите меня правильно: я не против образования. Если подумать, оно не так уж и вредит, разве что делает тебя несчастным и вынуждает прозябать на нелюбимой работе — этом вечном проклятии человечества, придуманном богами, причем гораздо раньше образования. И к тому же, не будь образования, на его месте возникло бы что-то другое, ничуть не лучше, а, может, и хуже. Нужно же человеку чем-то себя занять.

— К слову о религии, да не угаснет дух протестантизма, — сипло пробормотал молодой блондин. — Вы обсуждаете какое-то конкретное религиозное течение или общепринятое учение Христа?

— А причем здесь Христос?

— Ну, все религии сходятся на том, что Христос проповедовал определенную религиозную конфессию по тем или иным причинам.

— Все религии сходятся на том, что, прежде всего стоит разглядеть следствие, чтобы добраться до причины. Людям свойственно навязывать современникам устаревшие заблуждения предков, они с удовольствием устраивают гонения на несогласных, беспечных или слишком слабых, неспособных дать отпор. Но вы ведь подразумевали определенную конфессию, правда?

— Да, — подтвердил Фэйрчайльд, — я имел в виду протестантизм.

— Худшая из всех, — сказал еврей. — По крайней мере, для воспитания детей. Католики и иудеи в повседневной жизни просто верующие люди и не более. Зато протестант — везде протестант. Складывается ощущение, что протестанты создали свою веру лишь с одной целью — чтобы до отказа забить тюрьмы, морги и дома предварительного заключения. Я говорю об их дикарских манифестациях, пикетах, особенно в маленьких городах. Как, по-вашему, протестантская молодежь коротает воскресные деньки, если учесть, что им запрещено играть в бейсбол? Где же они выплескивают юношескую энергию? Они убивают, уничтожают, воруют и поджигают! Вы когда-нибудь обращали внимание, сколько поджогов совершает молодежь по воскресеньям? Сколько сараев и уборных сгорают дотла каждое воскресенье?

Он замолчал и аккуратно стряхнул пепел со своей сигареты в кофейную чашку.

Мистер Талиаферро решил воспользоваться паузой и, откашлявшись, заявил:

— Кстати, я навещал сегодня Гордона. Надеялся уговорить его на речной круиз. Не скажу, что он горит желанием, но я, как мог, заверил его, что мы сильно в нем нуждаемся.

— О, думаю, он поедет, — сказал Фэйрчайльд, — на самом деле он будет дураком, если откажется от дармового питания.

— Не дорого ли ему придется заплатить за эту еду? — сухо заметил еврей. Затем, поймав взгляд Фэйрчайльда, добавил. — Гордон еще на испытательном сроке, в отличие от тебя.

— О, — усмехнулся Фэйрчайльд. — Я просто нашел к ней подход, — затем повернулся к мистеру Талиаферро. — Она лично приглашала его в путешествие?

Пламя зажженной спички надежно укрыло тревожные тени на лице мистера Талиаферро.

— Да, она меня перехватила по пути к нему.

— Вот ведь повезло! — захлопал в ладоши еврей.

Фэйрчайльд спросил с возросшим интересом:

— Серьезно? А что Гордон, что он сказал?

— Он ушел, — мягко ответил мистер Талиаферро.

— Ушел от нее? — спросил Фэйрчайльд, обменявшись взглядом с евреем.

Тот расхохотался.

— Так и есть, — он снова рассмеялся.

А мистер Талиаферро сказал:

— Серьезно, ему никак нельзя отказываться. Я тут подумал, — неуверенно добавил он, — что вы поможете мне переубедить его. Если он узнает, что вы тоже поедете, и, учитывая… ваше положение в мире искусства…

— Нет, это вряд ли, — решил Фэйрчайльд, — я не обладаю даром убеждения и вообще стараюсь в такие дела не лезть.

— Но подумайте, — настойчиво продолжал мистер Талиаферро, — эта поездка всем пойдет на пользу, к тому же, — добавил он, — он прекрасно впишется в наше общество — писатель-романист, художник…

— Меня, между прочим, тоже пригласили, — сказал молодой блондин загробным голосом.

Мистер Талиаферро рассыпался в извинениях.

— И, конечно же, поэт, я как раз собирался упомянуть вас, дорогой друг. В нашей компании целых два поэта, включая Еву У…

— Я лучший поэт в Новом Орлеане, — перебил его собеседник с мрачной воинственностью.

— Да-да, — поспешил согласиться мистер Талиаферро, — не хватает только скульптора, правда? — сказал он, обращаясь к еврею.

Еврей встретил его настойчивость добродушной улыбкой.

— Ну, — сказал Фэйрчайльд, поворачиваясь к нему, — что думаешь?

Еврей бросил на него мимолетный взгляд.

— Видимо, без Гордона нам не обойтись.

Фэйрчайльд снова одобрительно улыбнулся.

— Да, думаю, ты прав.

7

Официант принес Фэйрчайльду сдачу и, пристроившись рядом, терпеливо ждал, пока гости поднимались со своих стульев. Поймав взгляд Фэйрчайльда, мистер Талиаферро робко подался вперед и что-то тихонько прошептал.

— А? — бодро спросил Фэйрчайльд своим густым баритоном.

— Вы не могли бы уделить мне минутку? Нужен ваш совет.

— Надеюсь, не сегодня? — с опаской спросил Фэйрчайльд.

— Почему бы и нет? — сказал мистер Талиаферро извиняющимся тоном. — Всего несколько минут, если конечно у вас нет планов на вечер, — он многозначительно кивнул в сторону его приятелей.

— Нет, только не сегодня. Этот вечер я обещал Джулиусу.

Заметив, что мистер Талиаферро помрачнел, Фэйрчайльд добродушно добавил:

— Может, как-нибудь в другой раз.

— Да, конечно, — отчеканил мистер Талиаферро. — Как-нибудь в другой раз.

8

Машина урча показалась на аллее и, подъехав к дому, свернула за угол. Фонари, рассеянно освещавшие веранду, склонились над виноградником. Миссис Морье прошла через веранду и со звоном и бряцаньем распахнула стеклянные двери, а племянница метнулась в укромный уголок, украшенный ситцем, плетеной мебелью и разбросанными на столе пестрыми журналами. Ее брат расположился на диване. Без пальто, вооружившись столярной пилой, он склонился над чем-то в свете настенной лампы. У его ног образовалась небольшая груда опилок, самые цепкие прилипли к брюкам. Пила работала ворчливо и монотонно. Девушка пристроилась рядом, почесывая коленку.

Наконец он поднял голову.

— Привет, — сказал он апатично, — сходи в библиотеку и принеси мне сигарету.

— У меня вроде где-то была, — она проверила карманы льняного платьица, но ничего не нашла. — Где же она…

Она вывернула карман и вглядывалась в него, мгновение пребывая в замешательстве. Затем со словами «Ах да» сняла шляпку и вытащила из нее липкую сигарету.

— Там были еще, — рассуждала она вслух, обыскивая шляпу. — Нет, кажется, это последняя, бери, мне она все равно не нужна.

Протянув сигарету, она швырнула шляпу на стоявший позади диван.

— Осторожно! — выпалил он. — Только не сюда, она мне мешает. Другого места не могла найти? — он скинул шляпу с дивана на пол и взял сигарету, липкую и искромсанную, словно мочало. — Что ты с ней делала? Давно она у тебя?

Он чиркнул спичкой по бедру. Она присела рядом.

— Как продвигается, Джош? — спросила она и потянулась к странному предмету, лежащему у него на коленях. Это был деревянный цилиндр длиной около восьми сантиметров, что гораздо больше серебряного доллара. Не выпуская зажженную спичу из пальцев, он остановил ее локтем, угодив под самый подбородок.

— Я сказал, не трогай.

— Ладно, не заводись!

Она подвинулась, только после этого он вновь вооружился пилой, оставив горящую сигарету на плетеном диванчике, обозначив границу между ними. Тоненький столбик дыма поднимался в безветренное пространство, увлекая за собой едва уловимый запах горелого дерева. Она взяла сигарету, затянулась разок, затем снова положила на диван, но в этот раз убедилась, что не подпалит его. Пила работала порывисто и точно, острые зубья со скрипом въедались в поверхность. Снаружи у виноградников, окутанные неподвижной тьмой, монотонно возились насекомые. Мотылек, сумевший пробраться через проволочную стену, бестолково кружил у фонаря, то подлетая, то ускользая вниз. Она приподняла юбку и всмотрелась в расчесанный укус на загорелом колене. Пила судорожно взвизгнула и замерла. Он снова отложил ее. Цилиндр состоял из двух частей — одна вставляется в другую. Она скрестила ноги и наклонилась, стараясь рассмотреть. Наклонилась так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей шее. Он с раздражением отодвинулся, и она наконец выпалила:

— Скажи-ка, когда ты уже закончишь?

Он поднял на нее глаза, а нож так и застыл в руке. Они были близнецами: ее челюсть казалась такой же мужественной, сколько его женственной.

— Да бога ради! — воскликнул он. — Оставишь ты меня когда-нибудь в покое? Уходи и поправь свое платье наконец. Тебе самой не надоело размахивать здесь своими ляжками?

Желтый негр в накрахмаленном жакете бесшумно свернул за угол. Почувствовав, что его заметили, он молча обернулся.

— Хорошо, — сказала она.

Он исчез. Они пошли за ним, оставив непотушенную сигарету, уносящую струйку дыма и запах паленой древесины в сонную безветренную высь.

9

Глупец, глупец, ты должен работать, это проклятье, проклятый забытый образ, причудливо пропотевший, простота линий так ловко вырвана из хаоса, что отраднее хлеба насущного, воплощение грез безумца, тело из хаоса, девственный юноша с душой, преданной, страдающей от насмешек погрязшего в утилитарности мира.

Склад и причал вместе составляют закрытый прямоугольник и больше ничего, никакой радующей глаз панорамы. Над ним угловатой тенью, контрастируя с ярким, но уже не столь неизбежным и безрадостным небом, выступают мачты, плоские, словно карточная колода. «Форма и утилитарность, — Гордон повторил про себя. — Или форма и риск, или риск и утилитарность». Внизу, на складе, окутанные беспросветным мраком, работали люди, они потели, копошились на полу, по которому только что с грохотом проехали грузовики. На них обрушилась целая палитра перезревших ароматов со всех концов земли: это и кофе, и смола, и пакля, и фрукты. Он шел, окруженный призраками, они проплывали мимо. Фюзеляж был забит до отказа. Очертания палубы и кормы выступали отчетливо и резко. Она возвышалась над всеми: мощная, совершенная конструкция, целиком поглощающая внимание. Невидимая река билась о фюзеляж, издавая непрерывный звук, убаюкивала, подобно морю, омывая причал. Берег и река причудливо изогнулись и прильнули друг к другу, словно спящие любовники. А где-то далеко напротив Пойнта, словно ворох догорающего пепла, сверкали софиты. Гордон остановился и наклонился через ограждение пристани, всматриваясь в водную гладь.

Звезды в моих волосах, звезды в моих волосах и в бороде, сам Христос своей рукой короновал меня звездами. И вот уже показались зловещие очертания Гефсиманского сада, слепленные мною из ничего, но разве я сопротивляюсь? Нет, нет! Словно слабое, трепещущее, порочное и плодовитое женское тело, тело, которое молча несет свое бремя, без радости и страданий.

Что бы я ей сказал? Глупец, глупец, у тебя столько работы! Но у тебя ничего нет, отвратительного, одержимого, нечистого, чтобы согреть твои проклятые кости, так пусть это будет виски, пусть это будут долото и молоток. Даже чертова белка держит свою клетку в тепле, давай же работай. Так Израфель, прячась за стогом сена, потрясенный человечеством, стал он огоньком, пляшущим над горящей спичкой, но его погасило крошечное белое чрево, где же это было, я однажды видел дерево кизил, не белое, но желтоватое, словно крем. Как поступишь ты с ее доселе неведанной тревогой, появившейся внезапно, как яркая вспышка, с этими двумя шелковистыми моллюсками, что так розовато и нехотя пробиваются под ее платьем. О, Израфель, навощи свои крылья девственной влагой ее бедер, позволь волосам задушить твое сердце. Глупец, глупец, проклятый и богом забытый.

Он запрокинул голову назад и расхохотался, громовыми раскатами нарушая безлюдную тишину. Мощной волной ударил этот хохот о стену, затем бесконечным потоком обрушился с причала, уносясь ко всем побережьям реки, пока не растворился без следа. С другого берега послышались его гулкие отголоски, но и они тоже вскоре исчезли. Он снова зашагал по мрачной, пропитанной смолой пристани.

Вскоре ему удалось пробиться сквозь мрачное бессмысленное однообразие стены, и она вновь обрела свою первозданную, нерушимую форму, четко выделяясь на фоне ярких городских красок. Он повернулся спиной к реке и вскоре оказался среди товарных вагонов, черных и угловатых, со смутными очертаниями они проносились мимо и вдруг оказывались далеко, гораздо дальше, чем казалось со стороны. Локомотив сверкал и задыхался, пульсируя стальными нитями, как перезревшие листья набухшими прожилками. Они расходились в разные стороны и подбирались к его ногам.

Луна висела совсем низко, потрепанная и слегка надколотая, как старая монета. И он зашагал дальше.

Шпили Кафедрального собора взмыли в горячую запредельную небесную высь, обогнав бананы и пальмы. Всматриваться через высокий забор Джексон-сквер — все равно, что заглянуть в аквариум. Всюду царит влажный, неподвижный, мутно-абсентный зеленый цвет, он переливается разными оттенками: от чернильно-черного до растушеванного жесткой кистью серебряного. Гранаты и мимозы блестят, cловно кораллы в морях без приливов. Окруженные мрачными сферическими огнями, что как раскаленные неподвижные медузы бесполезно висят в воздухе. А в центре, мигая влажными бликами, застыла статуя Эндрю.

Он шел вдоль стены, окруженный мрачными тенями. У дверей его поджидали две едва различимые фигуры.

— Прошу прощения, — сказал он, резко коснувшись незнакомца, второй резко обернулся.

— А, вот и он, — сказал незнакомец. — Привет, Гордон, мы с Джулиусом тебя искали.

— Да?

Неприветливая фигура Гордона нависала над мужчинами, казавшимися коротышками на его фоне. Фэйрчайльд снял шляпу и протер лицо носовым платком, затем принялся им обмахиваться, энергично и раздраженно.

— Я ничего не имею против жары, — сказал он томно. — Вообще-то она мне даже нравится. Я, как старая беговая лошадь, очень вынослив, но когда наступают холода, мышцы сводит, а кости болят, куда уж мне тягаться с молодежью. Но четвертого июля разогретые горячим солнцем мышцы становятся куда сговорчивее и старые кости больше не напоминают о себе — тогда я ни в чем им не уступаю.

— Ну? — повторил Гордон, из темноты вглядываясь в их лица.

Еврей вынул сигару.

— Завтра на реке ожидается чудесная погода, — сказал он.

Какое-то время Гордон нависал над ними, словно большая туча, пока наконец не опомнился.

— Пойдемте внутрь, — неожиданно приказал он и протянул ключ к двери, отталкивая еврея в сторону.

— Нет, нет, — быстро возразил Фэйрчайльд. — Нам некогда. Джулиус напомнил, зачем мы здесь. Всего лишь хотели тебя уговорить на завтрашний круиз на яхте миссис Морье. Мы встретились с Тал…

— Уговорили, — прервал их Гордон. — Я еду.

— Это прекрасно! — горячо поддержал Фэйрчайльд. — Думаю, ты не пожалеешь. Путешествие может оказаться весьма приятным, правда, Джулиус? — добавил он. — Кроме того, так ты сможешь от нее отделаться раз и навсегда, одна поездка и она от тебя отстанет. В конце концов, нельзя же разбрасываться людьми, у которых полно еды и автомобилей, так ведь, Джулиус?

Еврей согласился:

— Если уж находиться в окружении людей (чего ему в его в положении никак не избежать), то пусть это будут личности с собственными закусками, виски и автомобилями, и хорошо, если они будут глупыми: чем глупее, тем лучше.

Он поднес спичку к сигаре.

— Но долго он в ее обществе не протянет. Соскочит даже быстрее, чем ты, — сказал он Фэйрчайльду.

— Думаю, ты прав, но на его месте я бы держал ее при себе, если не можешь оседлать лошадь, тогда держи ее в стойле на всякий случай, пройдет время, глядишь, и выменяешь ее на что-то полезное.

— На форд, например, или радио, — заметил еврей. — Но сравнения у тебя весьма ретроградные.

— Ретроградные? — удивился его собеседник.

— Только о лошадях и толкуешь, — пояснил он.

— О, — фыркнул Фэйрчайльд. — Ну хорошо, пусть будет форд, — добавил он, вздохнув.

— Лично я бы поставил на радио, — почтительно отозвался собеседник.

— Ой, заткнись, — Фэйрчайльд водрузил свою шляпу на место, затем обратился к Гордону. — Значит, ты с нами?

— Да, я с вами, может, зайдете?

— Нет, нет, не сегодня. Я ведь уже бывал у тебя, помнишь?

Гордон не ответил, его огромная голова глядела на них из темноты.

— Я позвоню ей и попрошу завтра прислать за тобой машину, — сказал Фэйрчайльд и немного погодя добавил. — Пойдем, Джулиус. Я рад, что ты передумал. Спокойной ночи. Пойдем, Джулиус.

Они перешли улицу и оказались на площади. Стоило им пройти через ворота, как их тут же атаковали: их подстерегали под каждым листиком, каждым стебельком, одержимые маниакальным азартом, на них набрасывались исподтишка.

— Господь всемогущий! — воскликнул Фэйрчайльд, остервенело обмахиваясь платком. — Пойдем к причалу, главное — не столкнуться с моряками.

Он ускорил шаг, а за ним, не выпуская изо рта тлеющую сигару, семенил еврей.

— Забавный парень, — заметил еврей.

Они остановились, пропуская троллейбус. Пристань и склад вместе составляли безупречный прямоугольник, над ним под тупым углом возвышались две стройные мачты. Они прошли между двумя мрачными зданиями, затем снова замерли, провожая взглядом маневренный локомотив, остановивший бесконечный поток автомобилей.

— Ему просто необходимо сменить обстановку, выйти, так сказать, из образа, — заметил Фэйрчайльд. — Нельзя быть художником двадцать четыре часа в сутки, так и свихнуться можно.

— Ты бы точно не смог, — уточнил собеседник, — но ты и не художник. Где-то внутри тебя живет неуверенный в себе стенографист, готовый осчастливить человечество cвоими талантами, но снаружи ты ничем не отличаешься от других. Ты превращаешься в художника лишь когда рассказываешь о судьбах людей, но Гордон — совсем другое дело. Не кромсание камня делает его художником. Таким, как он, тяжело заводить знакомства. Другие художники слишком заняты самолюбованием, обычных людей вряд ли заинтересуют его проблемы, а значит, ему ничего не остается, как стать мизантропом или вовлекать своих родственников обоих полов в бесконечные беседы об эстетике. Особенно если он провинциал и живет за пределами Нью-Йорка.

— Ну вот, снова здорово, опять обижаешь наших друзей из латинского квартала, где твой патриотизм, как можно быть таким снобом? Даже собака не кусает руку, которая ее кормит.

— Штат кукурузников, — отозвался он, — вот он, голос Индианы. Вы, ребята, рождаетесь с патриотическим синдромом или солнце впечатывает вам его в шеи вместе с загаром?

— Между прочим, с территориальной точки зрения, у нас, северян, невыгодное положение, — приторно ответил Фэйрчайльд. Его собеседник без труда уловил нотки сарказма. — Земля — вот что мы действительно ценим, хотя и понимаем, что в жизни есть более важные вещи. А чего ты ожидал? Вот у твоих земляков все райские блага, сам знаешь.

— Я могу на многое закрыть глаза, но твоя мысль вульгарна, как неотесанное полено, — отозвался собеседник. — Сама идея, конечно, неплоха, но уж больно сырая, почему бы не отдать ее Марку Фросту, так сказать, на отшлифовку? Он бы ее причесал, срезал острые углы. Потом сможешь ею воспользоваться, если, конечно, он тебя не опередит.

Фэйрчайльд рассмеялся:

— Ну вот, считай, что тебя только что выперли из новоорлеанской богемы. Если что-то не устраивает — проваливай. Лично я всем доволен и отношусь к ней как к очаровательному легкомыслию, как…

— Как к деревенскому клубу, где вместо гольфа играют в крикет, — закончил за него собеседник.

— Да, — согласился Фэйрчайльд, — что-то вроде того.

Над их головами вырос торговый склад. Они вошли внутрь и их окружили призраки с разных концов планеты.

— Может, человеку, играющему в крикет, и не хватает сноровки, но что ты скажешь о людях, которые критикуют, вместо того чтобы играть самим?

— Ну, как и все вы, бессмертные, я просто выбрал себе увлечение и коротаю время в надежде узнать, как скоротать вечность, — ответил еврей.

Они прошли через склад и оказались на причале. Там было тише и прохладнее. Два автомобильных парома то уплывали, то снова возвращались, флиртуя друг с другом, как пара золотых лебедей, застрявшая в бесконечном и бестолковом периоде ухаживания. Река и берег ворочались во сне, сжимая друг друга в объятиях. Берег подрагивал, попутно вспыхивая своими крошечными огоньками, и казался далеким и бестелесным. Стало заметно прохладнее, и они снова натянули свои шляпы. Еврей вынул изо рта потухшую сигару и выбросил в реку. Тишина, вода, ночь беззвучно поглотили ее.

Первый день

10 часов

«Навсикая» лежала в маленькой бухте — милое создание, этакая почтенная дама с белым благородным фюзеляжем, с обшивкой из красного дерева и латуни и возвышающимся на носу флагом яхт-клуба. Со стороны озера дул сильный настойчивый ветер. Миссис Морье уловила в нем первые запахи моря и, водрузив на голову морскую фуражку, охваченная беспричинным экстазом, громко звенела и бренчала своей бижутерией. Две ее машины уже изрядно накатались и были готовы в любую минуту сорваться и снова проехать по второсортной дороге, покрытой щебнем, усеянной свежими следами кока-колы и миндальных батончиков, выдающими логово хот-догов и диетической колы. Ее переполнял восторг — идеальный день для отплытия, позади останется этот сожженный солнцем город. Морской бриз слишком силен и не позволит этой чертовой штуке светить на нее. Вскоре с веселой помпезностью и криком «Эй, на судне!» на борт ворвались ее гости. Каждый прихватил с собой баночку миндального крема и лосьон для загара. Издали послышался крик моряка, а на пристани тем временем собрались зеваки и с мрачным интересом наблюдали за происходящим.

Миссис Морье счастливо звенела и бренчала, нахлобучив морскую фуражку, и едва не лишилась чувств от возбуждения.

Гости собрались на верхней палубе, где стюард предусмотрительно расставил шезлонги. Все разодетые в цветастые одежды, подходящие для морских круизов: узорчатые ткани, яркие галстуки, открытые воротнички. Все предпочли свободный крой и насыщенные цвета, все, кроме Марка Фроста — призрачно-бледного юноши, который сочинил умное и загадочное стихотворение, уместившее в себя не то четыре, не то семь строк о том, какое мучение могут доставить проблемы с кишечником. Он надел тщательно выглаженный костюм из саржи, накрахмаленный воротничок. Позаимствовал у стюарда сигарету, нашел первый попавшийся предмет мебели и вытянулся на нем в полный рост. Мистер Талиаферро пристроился между миссис Уайсмэн и мисс Джеймсон. Все трое курили, разместившись на палубе. Фэйрчайльд в компании Гордона, еврея и румяного незнакомца, разодетого в плотный твид с тяжелыми чемоданами в руках, спустился вниз.

— Все собрались? Все собрались? — скандировала миссис Морье из-под козырька своей фуражки, обводя взглядом гостей.

Племянница стояла за леерным ограждением в компании хрупкой блондинки в слегка грязноватом зеленом платье. Взгляды обеих были устремлены на берег. На сходне мелькал юноша. Воинственно настроенный, он нервно курил, в надежде остаться незамеченным.

— Да что с ним такое, — сказала племянница, не поворачивая головы, — почему он не поднимается на борт? Казалось, что его взгляд блуждал где угодно, но только не на лодке, и все же он был там, воинственный, скрытный. — Эй! — сказала племянница, затем добавила: — Как его зовут? Скажи ему, пусть поднимается!

— Пит! — сдавленно прошептала блондинка.

Юноша приподнял свою жесткую сдвинутую на затылок шляпу, и блондинка поманила его. Он снова водрузил ее на затылок, всем своим видом показывая, что находится вне зоны слышимости.

— Ты не плывешь с нами? — спросила блондинка вполголоса.

— Что-что? — закричал он так громко, что все обернулись, даже дремлющий поэт поднял голову.

— Поднимайся, Пит, — позвала племянница. — Не робей.

Юноша вытащил очередную сигарету и застегнул свое узкое пальто на все пуговицы.

— Ну, хорошо, — ответил он нахально.

С выражением наивного удивления миссис Морье наблюдала за тем, как он сорвался с места и начал подниматься по сходням. Вежливо уклонившись от приветствия, он молодцевато поднялся на борт, цепляясь за ограждение.

— Вы наш новый стюард? — спросила она, недоверчиво моргнув.

— Разумеется, леди, — игриво ответил он, попутно засовывая в рот сигарету.

На глазах у пораженных гостей, притихших в своих шезлонгах, он вскочил на корму, чтобы присоединиться к девушкам, чем вызвал волну осуждения. Миссис Морье с удивлением разглядывала его худое пальтишко. Но потом заметила блондинку рядом с племянницей и снова моргнула.

— Почему… — начала было она, затем добавила, — Патриция, кто…

— Ах да, — сказала племянница, — это, — она обернулась к блондинке, — как тебя зовут, кажется, Дженни? Я забыла.

— Женевьев Штамбауер, — отозвалась блондинка.

— Мисс Штамбауер. А это Пит какой-то. Я встретила их в центре. Они тоже хотели поехать.

Удивление миссис Морье переключилось со странных похабных прелестей Дженни на дерзкое настораживающее лицо Пита.

— Так, значит, он не стюард?

— Не знаю.

Племянница снова повернулась к Дженни:

— Он ведь не стюард? — спросила она.

Дженни тоже не знала. Сам же Пит был подозрительно уклончив.

— Я не знаю, — ответил он. — Ты велела мне прийти, — обвинил он племянницу.

— Она имеет в виду, — объяснила племянница, — ты здесь, чтобы работать?

— Ну уж нет! — быстро ответил Пит. — Я не моряк. Если она рассчитывает, что я буду прислуживать на ее паруснике, то мы с Дженни вернемся в город.

— Ты не обязан прислуживать. Для этого есть наемные работники. Кстати, вот и твой стюард, тетя Пэт, — сказала племянница. — Пит просто сопровождает Дженни. И больше ничего.

Миссис Морье обернулась. В самом деле, по трапу, нагруженный чемоданами, спускался стюард. Она снова взглянула на Пита и Дженни, но голос, доносившийся с палубы, не позволил ей как следует удивиться. Капитан хотел знать, не пора ли им отплывать. Так или иначе, его послание донеслось до ее ушей.

— Мы никого не забыли? — снова скандировала миссис Морье, забыв о Дженни и Пите. — Мистер Фэйрчайльд — где он? Она вертела своим круглым бешеным лицом, пытаясь сосчитать носы. — Где мистер Фэйрчайльд? — повторила она в панике.

Ее машина вернулась и уже собралась разворачиваться в обратный путь, как миссис Морье метнулась к ограждению и громко окликнула водителя. Он остановился и покорно высунул голову из окна, наглухо перекрыв дорогу.

— Он здесь, — сказала миссис Уайсмэн. — Пришел с Эрнестом, разве нет?

Мистер Талиаферро подтвердил. Миссис Морье снова выпучила глаза и принялась судорожно пересчитывать гостей.

Моряк оттолкнулся от берега и, на глазах у мрачных зевак, отдал швартовы и поднял паруса. Рулевой высунул голову из рубки и вступил перепалку с палубным матросом. Закончив на причале, моряк вскочил на борт, и «Навсикая» заскользила по воде, вздыхая тихо и свободно. Стюард убрал трап под приглушенные звуки машинного телеграфа. «Навсикая» просыпалась, слегка подрагивая и расправляя крылья. Между причалом и лодкой образовалось неподвижное водное пространство. Вторая машина миссис Морье демонстративно подпрыгивала и бешено гудела, прямая, как струна, племянница сидела на палубе и стягивала чулки.

— А вот и Джош.

Миссис Морье закричала. Машина остановилась, из нее не спеша вышел племянник. Стюард, который уже успел прибрать кормовой швартов, снова его подхватил и бросил через растущую водную гладь. Зажужжал машинный телеграф, и «Навсикая» опять погрузилась в сон, вздохнув и мерно покачиваясь.

— Шевелись, Джош, — позвала его сестра.

Миссис Морье снова закричала, а на причале улюлюкала парочка зевак, наблюдая, как он без шляпы и пальто не спеша вскарабкался на борт, стараясь не уронить новенькую столярную пилу.

— Пришлось выехать за ней в город, — как ни в чем не бывало сказал он, — Уолтер не разрешил взять твою.

11 часов

Миссис Морье наконец удалось загнать в угол племянницу. Новый Орлеан, бухта, яхт-клуб — все осталось позади. «Навсикая» двигалась все быстрее, с юношеским задором, опьяненная яркостью сонного голубого дня. Крошечные волны почтительно кланялись, перед тем как окатить легким фонтаном брызг. Гости больше не могли избегать общества миссис Морье и оказались в полном ее распоряжении. Им ничего не оставалось, как поудобнее расположиться на палубе. Смотреть было не на что — только на лица друг друга, и делать было тоже нечего — только ждать приглашения на обед. И все ждали обеда, кроме Пита и Дженни. Пит стоял у ограждения, придерживая шляпу, а Дженни пристроилась рядом. От источаемого ей ореола нежной угодливости не было никакого проку. Каждая попытка его умаслить разбивалась о стену непроницаемости и равнодушия. Он не проявлял к ней ни малейшего интереса. Заметив стоящую у трапа племянницу, миссис Морье вздохнула облегченно и удивленно, на время забыв о терзавших ее проблемах.

— Патриция, — сказала она требовательно, — какого черта ты пригласила сюда эту парочку?

— Бог его знает, — ответила племянница.

Ее взгляд скользнул мимо тетиной фуражки и остановился на Пите, таком воинственном и напряженном. Рядом с ним белоснежная Дженни со своим тупым коровьим спокойствием.

— Бог его знает, если хочешь, можешь развернуться и высадить их, я не против.

— Но зачем ты позвала их?

— Откуда же мне было знать, что они окажутся такими оборванцами. И потом, ты ведь сама говорила, что нам не хватает женщин. Так вчера и сказала.

— Но почему именно они? Откуда они взялись? Где ты их встретила?

— Дженни я встретила в центре. Она…

— Я знаю, но где вы познакомились, как давно ты ее знаешь?

— Сегодня утром, говорю же тебе, в «Холмсе», я как раз присматривала себе купальный костюм. Она сказала, что тоже не прочь поехать, но этот ее приятель ждал снаружи, уперся и заявил, что без него она никуда не поедет. Кажется, он с нее глаз не спускает.

На этот раз миссис Морье удивилась по-настоящему.

— То есть ты хочешь сказать, — спросила она, не веря собственным словам, — что в первый раз их видишь? Ты пригласила на мою вечеринку людей, которых никогда раньше не видела?

— Я пригласила только Дженни, — терпеливо объяснила племянница, — ее приятель здесь только из-за нее. Сам по себе он мне не сдался. И откуда мне было знать, что она за человек, если я никогда ее раньше не видела. Знай я, что она за птица, ни за что бы ее не позвала, можешь быть уверена. Она полный отстой, гораздо хуже, чем я думала. Но утром я ее не разглядела. Думала, она нормальная. Чтоб тебя, ты только посмотри на эту парочку.

Они обе посмотрели на Дженни в ее бумажном зеленом платье и стоявшего рядом Пита, вцепившегося в собственную шляпу.

— Ведь это я их сюда притащила, теперь придется за ними приглядывать. Пожалуй, найду какую-нибудь веревку для Пита, чтобы привязал наконец свою шляпу. Она легко метнулась на лестницу. Увидев голые ноги племянницы, без чулок и туфлей, миссис Морье застыла от ужаса.

— Патриция! — крикнула она.

Племянница остановилась и обернулась через плечо. Тетя молча указала на ее голые ноги.

— Уймись, тетя Пэт, — резко ответила племянница, — у тебя паранойя.

1 час

Обед подавали на палубе на раскладных карточных столах, составленных вместе. Стоило ей появиться, гости сразу оживились, на палубе воцарилась необычная игривая атмосфера. Миссис Морье рассеянным жестом позвала всех к столу:

— Располагайтесь, как вам удобно, — повторила она нараспев. — Девушки у нас в почете. Не забудьте, победителю достанется самая красивая, — заметив, что это прозвучало немного странно, она повторила. — Располагайтесь, как вам удобно, джентльмены должны…

Она оглядела присутствующих и умолкла. На палубе были лишь миссис Уайсмэн, мисс Джеймсон, она сама, Дженни и Пит, тоскливо выглядывающие из-за спины ее племянницы, мистер Талиаферро и ее племянник, который уже расположился за столом.

— Где джентльмены? — спросила она громко.

— Прыгнули за борт, — мрачно, едва слышно пробубнил Пит.

В руках он сжимал свою шляпу. Остальные молчали, весело на нее поглядывая.

— Где джентльмены? — повторила миссис Морье.

— Если бы помолчала минуту, то и спрашивать бы не пришлось, — сказал племянник.

Он сидел за столом и с увлечением поедал грейпфрут.

С нижней палубы доносились едва различимые звуки, напоминающее веселье.

— Гуляют, — добавил племянник, поглядывая на тетю, заметив ее укоризненный взгляд. — Пусть бы поторопились, — объяснил он, — у нас дел невпроворот, некогда ждать этих идиотов. — Он впервые заметил гостей своей сестры. — Твои друзья, Гас? Кто такие? — спросил он равнодушно, положив в рот очередную порцию грейпфрута.

— Теодор! — воскликнула тетя.

Едва различимое веселье становилось все различимее, пока вовсе не превратилось в смех.

Глаза миссис Морье стали круглыми от удивления.

— Чем они там занимаются?

Мистер Талиаферро почтительно привстал.

— Вы позволите?

— О, мистер Талиаферро, будьте так добры, — с готовностью отозвалась миссис Морье.

— Отпусти стюарда, тетя Пэт, давайте есть, — сказала племянница и подтолкнула Дженни вперед. — Идем, Пит, давай свою шляпу, — добавила она, протягивая руку.

Пит наотрез отказался.

— Стойте, — воскликнул племянник, — сейчас я их позову.

Он схватил толстую тарелку, выкинул за борт кожуру от грейпфрута, затем присел бочком на стул и несколько раз ударил тарелкой по палубе бодрым стаккато.

— Теодор! — снова воскликнула тетя. — Мистер Талиаферро, сделайте…

— Мистер Талиаферро тотчас метнулся к трапу и исчез.

— Ах, отпусти же стюарда, тетя Пэт, — повторила племянница. — Идемте, садитесь. Угомонись, Джош, ради бога!

— Да, миссис Морье, не будем их ждать, — поддержала миссис Уайсмэн, располагаясь за столом.

Остальные последовали ее примеру. Миссис Морье округлила глаза, полные досады.

— Хорошо, — наконец согласилась она. После чего заметила Пита, сжимающего шляпу. — Я возьму твою шляпу, — предложила она, протягивая руку, но Пит мгновенно ее осадил.

— Осторожно, — сказал он, — лучше я сам.

Он сел рядом с Дженни и положил шляпу на стул позади себя. Тем временем с нижней палубы, громко переговариваясь, поднимались джентльмены.

— Ах вы, негодники, — с легким кокетством сказала хозяйка и пригрозила им пальцем.

Во главе компании, слегка пошатываясь, толстый и веселый, шел Фэйрчайльд. Мистер Талиаферро замыкал шествие и наравне со всеми, пусть ненадолго, чувствовал себя бунтарем.

— Вы уж верно решили, что мы прыгнули за борт, — сказал Фэйрчайльд с виноватой улыбкой.

Миссис Морье пыталась поймать ускользающий взгляд мистера Талиаферро.

— Мы помогали майору Эйрсу отыскать его зубы, — добавил Фэйрчайльд.

— Обронил их в такой маленькой кроличьей клетушке, — пояснил краснолицый, — и с концами. Но вы же понимаете: нет зубов — нет ланча. Разрешите? — вежливо пробубнил он, подсаживаясь к миссис Уайсмэн. — А, грейпфрут, — его голос снова стал громче. — Надо же! Не видел грейпфрута с самого отплытия, да, Джулиус?

— Обронил зубы? — в изумлении повторила миссис Морье.

Племянница и ее брат с любопытством уставились на краснолицего.

— Они выпали у него изо рта, — не скрывая подробностей, пояснил Фэйрчайльд, занимая место рядом с мисс Джеймсон. — Он так хохотал над шуткой Джулиуса, что они просто вывалились, затем кто-то пнул их, забросив под койку. Напомни-ка свою шутку, Джулиус?

Мистер Талиаферро попытался было сесть рядом с краснолицым, но миссис Морье поймала его взгляд и послала ему недвусмысленный зрительный сигнал. Он вскочил и метнулся к стулу рядом с ней. Она наклонилась, принюхалась, вытянув нос, словно ищейка.

— Ах, мистер Талиаферро, — прошептала она с игривой настойчивостью, — вы однако шалун.

— Всего один глоток, они очень настаивали, — извинялся мистер Талиаферро.

— Вы, мужчины, такие негодники. Но на этот раз я вас прощаю, — ответила она. — Подайте звонок, будьте добры.

Во главе стола с дряблым лицом и сочувствующим взглядом сидел еврей. Гордон подождал, пока все другие займут места, после чего с бесцеремонным нахальством протиснулся между миссис Морье и ее племянницей. Последняя бросила на него беглый взгляд:

— Здравствуй, черная борода.

Миссис Морье поприветствовала его дежурной улыбкой, затем сказала:

— Так, народ, мистер Талиаферро хочет сделать объявление. Тема — пунктуальность.

Она передала слово мистеру Талиаферро, коснувшись его рукава.

— Да, должен сказать, что вы, друзья, едва не пропустили ланч. И мы не собирались вас ждать. Время ланча — половина первого, так будет и впредь, и каждый должен явиться без опозданий. Корабельный устав, знаете ли, да, командор?

Хозяйка подтвердила.

— Ведите себя хорошо, — добавила она кокетливо, обведя сидящих за столом на этот раз спокойным взглядом. Однако уже в следующее мгновение спокойствие улетучилось. — В чем дело, здесь пустое место. Кого нет? Дурное предчувствие росло, а глаза становились все круглее.

— Кого-то нет? — повторила она.

Перед ней возникло короткое, но ужасное видение: вот они разворачиваются в поисках пропавшего гостя, затем следствие, репортеры, газетные заголовки и чьи-то безжизненные ягодицы где-то посередине озера, позже их прибьет к берегу и они тихонько всплывут в самом неподходящем для этого месте. Гости посмотрели друг на друга, затем на пустующее место, затем снова друг на друга. Миссис Морье всех пересчитала по очереди, вглядываясь в лицо каждого. Тогда мисс Джеймсон сказала:

— Это ведь Марк, разве нет?

Это был Марк. Про него совсем забыли. Стюард, который по поручению миссис Морье занялся его поисками, обнаружил призрачного поэта растянувшимся на верхней палубе. Он появился в своем выглаженном саржевом костюме и окатил всех присутствующих бледным взглядом.

— Вы нас здорово напугали, друг мой, — строго произнес мистер Талиаферро, взяв на себя полномочия хозяина.

— Мне стало любопытно, сколько пройдет времени, прежде чем кто-нибудь известит меня, что ланч подан, — ответил поэт, с холодным достоинством занимая свое место.

Наблюдавший за ним Фэйрчайльд вдруг предложил:

— А что, Джулиус, разве Марк не прекрасный подопытный для майора Эйрса? Майор, это самый подходящий кандидат для твоего первого пузырька. Расскажи ему о своей задумке. Краснолицый учтиво обратился к поэту.

— Ах да, видите ли, все дело в соли. Берете соль, зачерпываете ложкой и…

— Что? — спросил поэт, не сводя глаз с краснолицего, его ложка застыла на полпути ко рту.

Остальные тоже на него уставились, застыв со своими столовыми приборами в руках.

— Соль, — пояснил он. — Обычная соль, какую вы держите у себя дома.

— А? — повторила миссис Морье.

Мистер Талиаферро деликатно выпучил глаза.

— Все американцы страдают запором, — как ни в чем не бывало продолжал краснолицый. — Просто положите немного соли в свой утренний стакан воды. Суть моей идеи такова…

— Мистер Талиаферро! — умоляюще воскликнула миссис Морье.

Мистер Талиаферро снова ринулся в бой.

— Мой дорогой сэр, — начал было он.

— Поместить соль в пузырек необычной формы, пузырек, подходящий для ночного столика, с веселым дизайном. Любой американец захочет такой купить. Сейчас население вашей страны составляет несколько миллионов жителей, я полагаю. И когда вы примете во внимание тот факт, что все американцы страдают зап…

— Мой дорогой сэр, — сказал мистер Талиаферро на этот раз громче.

— Да? — отозвался краснолицый, переведя на него взгляд.

— И что же это будет за сосуд? — спросил племянник, явно увлекшись этой идеей.

— Ну, знаете, такой причудливой формы, которая бы пришлась по вкусу американцам.

— Американский флаг и парочка голубей, держащие в клювах доллар, а стоит вам за него потянуть, и он оказывается штопором, — решил Фэйрчайльд.

Краснолицый смотрел на него с любопытством, попутно просчитывая в голове какую-то идею.

— Или, — предположил еврей, — на одной стороне пузырька нарисовать небольшую сводную таблицу для расчета процентов от сделки, а на другой рецепт хорошего пива, — краснолицый смотрел на него с любопытством.

— Это интересно только мужчинам, — сказала миссис Уайсмэн, — а как насчет женского дизайна?

— Думаю, подойдет небольшое зеркальце, как вы считаете? — предложил краснолицый, — в пестрой оправе.

Миссис Уайсмэн окинула его убийственным взглядом, но тут вмешался поэт:

— Еще рецепт противозачаточного средства и секретное место для шпилек.

Хозяйка взвыла:

— Мистер Талиаферро!

А миссис Уайсмэн гневно произнесла:

— У меня есть идея получше, подойдет для обоих полов: ваша фотография на одной стороне и золотое правило на другой: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

Краснолицый смотрел на нее с любопытством. Снова вмешался племянник:

— То есть вы изобрели способ извлечения вещества из сосуда прежде самого сосуда?

— О да. Именно так. С помощью ложки.

— Ты лучше расскажи, как узнал, что все американцы страдают запором, — сказал Фэйрчайльд.

Миссис Морье яростно и долго трясла колокольчиком. Появился стюард и убрал тарелки, заменив их новыми. Краснолицый наклонился к миссис Уайсмэн.

— А кто этот парень? — спросил он, кивнув в сторону мистера Талиаферро.

— Этот? — повторила миссис Уайсмэн. — Мне кажется, он чем-то торгует в центре. Я права, Джулиус? — спросила она брата.

— Нет, я имею в виду его национальность.

— А, вы обратили внимание на его акцент.

— Да, речь у него совсем не американская. Я подумал, может, он из ваших аборигенов?

— Аборигенов? — она выпучила на него глаза.

— Из рода краснокожих индейцев, ну, вы поняли.

Миссис Морье снова затрясла своим маленьким колокольчиком, бормоча что-то себе под нос.

2 часа

Миссис Морье торопилась, стараясь как можно быстрее закончить обед. Она бы выпроводила всех из-за стола еще раньше, но не позволяли этикет и приличия. «Жаль, я не могу всех разогнать и увлечь игрой в бридж», — думала она, про себя кусая локти. И каждый раз, стоило какому-то джентльмену раскрыть рот в попытке произнести речь, миссис Морье вздрагивала и умоляюще поглядывала на мистера Талиаферро. Хотя бы на него она могла положиться, если… как бы то ни было, она заблаговременно устранит это «если». Мистер Эйрс затеял дискуссию о пользе соли. Ева Уайсмэн предательски ее поддерживала, то и дело подливая масло в огонь, и словно не замечала укоризненных взглядов миссис Морье, которые она упорно метала в сторону каждого выступающего. А еще этот странный юноша с его жуткой манерой обращаться со столовыми приборами. И мистер Фэйрчайльд ведет себя слишком грубо. Но искусство требует жертв. Еще эта Дженни так выразительно и элегантно оттопыривает мизинец, каждый раз поднося ложку ко рту. И вот, Фэйрчайльд говорит:

— Приведу пример настоящей поэтической справедливости. Сто лохматых лет назад дедушка майора Эйрса решил отправиться в Новый Орлеан, но наши деды поймали его прямо там, среди шалметтских болот (город Шалмет, США) и задали хорошую взбучку, выбив из него все дерьмо. А теперь сам майор Эйрс приехал в город и деликатно покоряет его с помощью слабительных, так деликатно, что, как он сам выразился: «Вы даже не заметите». Да, Джулиус?

— Что, в свою очередь, опровергает наши старинные убеждения, гласящие о несовместимости науки и искусства, — сказал еврей.

— А? — сказал Фэйрчайльд. — Ну конечно. Теперь он просто обязан подарить Элу Джексону бутылку, как ты считаешь?

Худой поэт издал загробный вздох.

— Элу Джексону? — повторил майор Эйрс.

Стюард убрал скатерть. Стол был составлен из небольших карточных столиков и, по указанию миссис Морье, остался нетронутым. Она позвала к себе стюарда, что-то шепнула на ухо, после чего тот спустился вниз.

— Вы не знаете Эла Джексона? — приторным голосом, изображающим удивление, сказал Фэйрчайльд. — Этот забавный паренек называет себя прямым потомком старого Гикори (Эндрю Джексона), разгромившего вас в 1812. Весьма заметная фигура в Новом Орлеане.

Остальные гости слушали Фэйрчайльда слегка рассеянно.

— А узнать его легко, если учесть, что он постоянно носит водонепроницаемые сапоги.

— Водонепроницаемые сапоги? — пробубнил майор Эйрс, не сводя с него глаз. Фэйрчайльд пустился в наглядные объяснения, приподняв над столом свой собственный ботинок.

— Разумеется, он надевает их всюду: на уличные сходки, на вечерние приемы, сочетает со смокингом, не снимает их даже в ванной.

— В ванной? Невероятно.

Майор Эйрс не сводил с рассказчика своих округлившихся фарфоровых голубых глаз.

— Да, никто не видел его босоногим. У них наследственный изъян, знаете ли. У старого Гикори была такая же особенность, а как бы иначе он разбил британцев на тех болотах? Как будете в городе, зайдите на Джексон-сквер, приглядитесь к его статуе и увидите, что на нем водонепроницаемые сапоги.

Он обернулся к еврею:

— Кстати, Джулиус, ты помнишь, что стало с кавалерией старого Гикори?

Еврей ответил пространным взглядом, и Фэйрчайльд продолжил:

— Значит, старый генерал прикупил себе местечко во Флориде. Животноводческую ферму, так ему сказал продавец. И вот, он снарядил группу альпинистов из Теннеси и те отправились на разведку, прихватив целый табун лошадей. Так вот, сэр, когда они туда добрались, то обнаружили, что участок со всех сторон окружен болотами. Но парни были не промах — до черта выносливые, потому решили обосноваться и выжать лучшее из этого места. Между тем…

— Чем же они занимались?

— Чем? — сказал Фэйрчайльд.

— Зачем они отправились во Флориду? Кажется, нам всем это интересно, — сказала миссис Уайсмэн.

— Чтобы продавать земли индейцам? — предположил еврей.

Майор Эйрс перевел на него свои маленькие голубые глазки.

— Нет, они надеялись разбить ранчо для посетителей крупных отелей на Палм-Бич, — пояснил Фэйрчайльд. — Так случилось, что несколько лошадей затерялись в болотах и странным образом скрестились с аллигаторами. В результате у них зародилось потомство, новый вид, так сказать. И когда старый Гикори понял, что ему не избежать сражения на шалметтских болотах, он отправился на свой участок во Флориде, собрал как можно больше этих полулошадей-полуаллигаторов, усадил на них своих пехотинцев, тем самым обрек британцев на поражение. Британцы растерялись, что они могли знать о землях Флориды?

— Это правда, — подключился еврей. — Тогда еще не было экскурсий.

— Они вообще не поняли, что происходит.

Майор Эйрс и миссис Морье дружно уставились на Фэйрчайльда, взгляд обоих выражал детское удивление.

— Ну да, — наконец сказал майор Эйрс, — вы меня разыгрываете.

— Нет, нет, спросите Джулиуса. И потом, иностранцу нелегко нас понять. Мы, американцы, народ простой, по-детски наивны и энергичны. А чтобы скрестить лошадь и аллигатора, после чего найти этому гибриду удачное применение, необходимы оба качества. Такова неотъемлемая часть нашей натуры, майор. Проведете с нами чуть больше времени и поймете, о чем я, правда, Джулиус?

— Да, если он пробудет в Америке достаточно долго и впитает наши традиции, то поймет нас весьма хорошо. Как известно, привычка делает человека.

— О да, — сказал майор Эйрс, моргнув в его сторону, — правда есть у вас одна традиция, которую я ни за что не впитаю: ваша любовь к яблочным пирогам. У нас не принято печь яблочные пироги. Ни один англичанин, валлиец или шотландец не станет есть яблочный пирог.

— Правда? — повторил Фэйрчайльд. — А мне казалось…

— Те пироги были вовсе не из яблок, старина. Мы используем разные начинки, но никак не яблоки. Видите ли, много лет итонская молодежь только и делала, что поедала яблочные пироги, пока один юноша, сын одного из членов правительства, не объелся этими пирогами прямо-таки до смерти. После этой трагедии его отцу удалось протолкнуть через парламент документ, гласивший, что ни один подросток больше не сможет купить яблочный пирог на территории Великобритании. Так что целое поколение выросло, так и не узнав вкус яблочного пирога. Старики поумирали, а мои современники и слыхом не слыхивали о яблочных пирогах. — Он посмотрел на еврея. — Традиции, как вы сами заметили.

Призрачный поэт, дождавшись своей очереди, вымолвил:

— Министр внутренних (пищеварительных) дел, — но на него никто не обратил внимания.

Миссис Морье смотрела на мистера Эйрса, и остальные тоже смотрели на его красное добродушное лицо. На какое-то мгновение воцарилась тишина, хозяйка отчаянно озиралась по сторонам, вглядываясь в лица гостей. Вернулся стюард, и она окликнула его с облегчением, возбужденно и властно тряся колокольчиком. Остальные разом на нее обернулись и она, завладев их вниманием, переводила взгляд с одного гостя на другого.

— Так, народ, к четырем часам мы окажемся в воде, пригодной для купания. А пока, что скажете насчет хорошей партии в бридж? Разумеется, тех, чей организм требует сиесты, мы отпускаем, но, я уверена, в такой чудесный денек никто не захочет остаться не у дел, — добавила она весело. — Так, поглядим — мистер Фэйрчайльд, миссис Уайсмэн, Патриция и Джулиус сядут за первый стол. Майор Эйрс, мисс Джеймсон, мистер Талиаферро, — ее взгляд остановился на Дженни. — Ты играешь в бридж, мисс… дитя?

Фэйрчайльд привстал с беспокойством:

— Как думаешь, Джулиус, может, майору Эйрсу стоит чуток полежать? Он вроде не привык к такой жаре и Гордон тоже. Эй, Гордон, ты не хотел бы прилечь?

— Твоя правда, — майор Эйрс согласился, с готовностью вставая с места. — Надеюсь, дамы нас простят, опасность перегрева, так сказать, — добавил он, метнув быстрый взгляд на тент, зависший над головой.

— Но в самом деле… — беспомощно произнесла миссис Морье.

Джентльмены сгруппировались и отправились к трапу.

— Идешь, Гордон? — спросил Фэйрчайльд.

Миссис Морье обернулась.

— В самом деле, мистер Гордон, вы ведь не бросите нас?

Гордон взглянул на племянницу, которая, хоть и заметила его строгий высокомерный взгляд, но даже бровью не повела. И, бросив короткое «Я не играю в карты», отвернулся.

— Но в самом деле… — повторила миссис Морье.

Остались лишь мистер Талиаферро и Пит. Племянник уже нашел себе занятие, вооружившись столярной пилой. Миссис Морье взглянула было на Пита, но тут же отвернулась. Вот уж кто действительно не умеет играть в бридж, не стоит и спрашивать.

— Вы совсем не хотите играть? — вконец отчаявшись, спросила она вслед уходящим джентльменам.

— Ну почему же, мы еще вернемся, — заверил ее Фэйрчайльд, поджидая остальных внизу.

Вскоре вся компания шумно спустилась на нижнюю палубу.

Миссис Морье с ужасом всматривалась в поредевшие ряды гостей. Племянница окинула взглядом опустевший трап, затем тех, кто остался. Горстка людей кучковалась вокруг многочисленных карточных столов, которые теперь явно казались лишними.

— А ты говорила, что нам не хватает женщин, — заметила она.

— Но один стол у нас все же есть! — неожиданно просияла миссис Морье. — Здесь Ева, Дороти, мистер Талиаферро и мист… ах да… еще Марк, — воскликнула она. Про него снова забыли: — Марк, ну, конечно. Я пропущу этот гейм.

Мистер Талиаферро решительно возразил:

— Ни в коем случае. Я выхожу, а вы остаетесь. Я настаиваю.

Миссис Морье отказалась. Мистер Талиаферро попытался было настоять, но она остановила его холодным решительным взглядом. Закончилось тем, что мистер Талиаферро все же сдался и отвел глаза, а миссис Морье мельком взглянула на трап. Она была непреклонна.

***

— Бедный Талиаферро, — сказал еврей. Фэйрчайльд, возглавлявший шествие, задержался в дверях. — Ты видел его лицо? Теперь он точно у нее под каблуком.

— Лично мне его не жалко, — сказал Фэйрчайльд. — Думаю, он вполне доволен: с мужчинами он вечно не в своей тарелке. Женское окружение придает ему уверенность и чувство превосходства, которое так лихо выбивают из него мужчины. Каким должно быть жестким кажется этот мир человеку, проводящему восемь часов в день среди кружев и крепдешина, — добавил он, топчась у двери. — Кроме того, разве осмелится он обратиться к моему опыту соблазнения, спросить совета наконец? Он кажется вполне благоразумным и весьма чутким, но, как и многие, пал жертвой иллюзий, что искусство существует лишь как законное прикрытие любовных похождений. Наконец он открыл дверь, впустив остальных и позволив им рассеяться по каюте, сам же опустился на колени и вытащил из-под койки тяжелый чемодан.

— А денег у нее куры не клюют, правда? — спросил майор Эйрс, расположившись на койке.

Еврей со свойственной ему сноровкой занял единственный стул. Гордон прислонился к стене, высокий, потрепанный и заносчивый.

— У нее их как грязи, — ответил Фэйрчайльд, вытащив бутылку из чемодана, затем встал на ноги и поднес ее к свету, злорадно приговаривая: — Она владеет плантациями или чем-то таким, да, Джулиус? Первое семейство, так сказать.

— Да, вроде того, — согласился еврей. — Сама она северянка. Удачный брак. Я думаю, это многое объясняет.

— Объясняет ее характер? — повторил Фэйрчайльд, раздавая стаканы.

— Длинная история, как-нибудь расскажу.

— Долго же придется рассказывать, чтобы объяснить ее характер, — возразил Фэйрчайльд. — А на месте майора Эйрса я бы скорее сделал ставку на нее, чем на слабительное, согласен? Так или иначе, я бы предпочел владеть плантациями, нежели патентом на целебное снадобье.

— Для этого ему придется подвинуть Талиаферро, — заметил еврей.

— Надеюсь, он не строит планов на ее счет?

— И зря, — ответил собеседник. — Сомневаюсь насчет планов, думаю, сюда его занес случай, он, если хотите, естественная преграда для потенциальных поклонников.

— Свобода и слабительное с одной стороны, плантации и миссис Морье — с другой, — вслух размышлял Фэйрчайльд. — Даже не знаю… что думаешь, Гордон?

Гордон стоял, прислонившись к стене, его мысли унеслись настолько далеко, что он едва слышал их разговор, с горечью и гордым одиночеством созерцая воссозданный сердцем образ, необычный и юный, как разгорающееся пламя: без головы, без рук и без ног. Но произнесенное кем-то собственное имя заставило его встрепенуться.

— Давайте выпьем, — сказал он.

Фэйрчайльд наполнил бокалы, и их носы сразу напряглись.

— В самых непредвиденных обстоятельствах это лучшее, что подарила нам жизнь, напиток бодрит не хуже знаменитого крика Сквайра Уэстерна, — сказал еврей.

— Да, но свобода… — начал было Фэйрчайльд.

— Пей свой виски, — приказал его собеседник. — Пользуйся той малой толикой свободы, которая у тебя есть, пока можешь. Быть свободным от преследования полиции — что еще можно желать или требовать?

— Свобода, — сказал майор Эйрс. — Лишь во время войны можно ощутить вкус свободы. Все только и делают, что сражаются или получают ордена, или дослуживаются до высоких чинов или уютной койки. Самурай или охотник за головами — выбор за тобой. Что тебе больше по душе: грязь и слава или чистый мундир, увешанный орденами. Грязь и самоотречение, дорогой виски и дорогая Англия, куда вторглись бешеные орды ваших войск. И все же вы лучше канадцев, — заметил он, — эти бестии были сущим проклятьем. Нелепая война, да? Я сам люблю красный цвет, иногда, — признался он. — Погоны на плечах стоят двух орденов на груди. Грудь видно только с одной стороны. Ордена хороши лишь в мирное время.

— Но ничто не длится вечно, даже мир, разве нет? — добавил еврей.

— Этот еще немного продержится. Мы не можем себе позволить еще одну войну, только не сейчас. Страна понесла слишком большие потери. Война закончилась, и солдаты, состоявшие в регулярных войсках, покумекали чуток и быстренько нашли себе непыльную работенку — жизнь, так сказать, научила, а остальных никаким кренделем на новую войну не затащишь, — он умолк, на мгновение задумавшись. — Эта война напрочь отбила у пролетариата желание сражаться. Правительство явно перестаралось, как тот иллюзионист, который созывает на свое представление кучу людей, тем самым обнажая для некоторых собственное закулисье.

— Вы, ребята, мастерски улепетывали от этой войны, я прав? — сказал Фэйрчайльд.

— Улепетывали? — повторил майор Эйрс.

Фэйрчайльд пояснил.

— Зато эта война ни стоила нам ни пенни, — ответил майор Эйрс. — Разве что ордена. Отличный виски, да?

***

— Я спрячу ее в своей комнате, если хочешь, — сказала Дженни.

Пит нахлобучил шляпу на голову и встал напротив ветра, упрямо смотря вперед. Ветер едва не выдернул сигарету у него рта, но он продолжал курить, прикрываясь рукой, словно щитом.

— Допустим, — ответил он. — И где же ты ее спрячешь?

— Где-нибудь. Мне кажется, это нетрудно.

Ветер играл с ее платьем, выворачивая подол в разные стороны. Она ухватилась за ограждение и качнулась назад, вытянув руки и позволив ветру поиграть с ее бедрами. Пальто Пита, застегнутое на все пуговицы, раздувало свои полы в разные стороны.

— Да, — сказал он, — а мне кажется, я и сам могу ее спрятать, если захочу. Осторожно, детка!

Дженни снова прижалась к ограждению. Перила были высокие и доставали ей до груди, но зацепившись ногами за нижний леер, девушка смогла вытянуться достаточно высоко, чтобы, коснувшись юным животом верхнего, перегнуться через него и наклониться прямо над водой. Вода растекалась, превращаясь в молочную пену. Белизна постепенно исчезала, растворилась и стала молочно-нефритовой, затем снова синей, выплюнув, словно пули из дробовика, крошечные брызги, которые тут же рассеялись в воздухе.

— Ладно, давай вернемся на палубу, мы же не какие-нибудь безбилетники.

— Здорово! — сказала Дженни, прильнув животом к лееру.

Она наклонилась над водой, ощущая, как ветер треплет и выворачивает ее юбчонку, обнажая ямочки под коленками сзади, розовеющие чуть выше линии чулок. Рулевой высунул голову и заорал на нее, Дженни взмахнула своими безжизненными растрепанными на ветру волосами и обернулась, чтобы разглядеть крикуна.

— Спокойно, брат, я все улажу, — крикнул Пит, не желая быть вовлеченным в неприятности. — Что я тебе говорил, тупица! — шикнул он Дженни, стащив ее с ограждения. — Это не наша лодка, и постарайся вести себя прилично.

— Но я же ничего не сломала, — как ни в чем не бывало сказала Дженни. — Разве это запрещено? — она снова вытянула руки, повиснув на перилах. — Смотри-ка снова этот тип с пилой. Интересно, что он такое стругает?

— Что бы это ни было, он вряд ли нуждается в нашей помощи, — ответил Пит. — Как долго, она говорила, продлятся посиделки?

— Не знаю, может, они потом чем-нибудь займутся, танцами, например. Странные они какие-то, тебе не кажется? Ничего не делают, никуда не ходят: в кино, например, или куда-то еще.

Дженни разглядывала племянника мягким задумчивым взглядом. Рубка, у которой он разместился вместе со своей пилой, надежно укрывала его от ветра. Он выглядел весьма сосредоточенным и, казалось, никого не замечал.

— Будь у меня куча денег, я бы развлекалась там, где их можно потратить, уж точно не здесь, где даже посмотреть не на что.

— Ага, будь ты богатой, купила бы кучу одежды, драгоценности и автомобиль, А что потом? Разделась бы догола и уселась в свой автомобиль, да?

— Возможно… уж точно не стала бы покупать лодку… Мне кажется, он симпатичный, хотя и не красавец. Интересно, чем он занят?

— Лучше его спроси, — коротко бросил Пит. — Я не знаю.

— Да не хочу я знать, просто интересно.

Она качнулась на прямых руках, подставляя ветру свое тело. Она медленно наклонялась вниз, и вскоре ее изогнутая спина оказалась прямо напротив Пита.

— Иди и спроси его, — настаивал Пит, опираясь локтями на ограждение и полностью игнорируя изящные пируэты Дженни. — Такой симпатяжка тебя не укусит.

— А я, может, и не против, чтобы меня укусили, — мирно ответила Дженни. — Питер?

— Проваливай, крошка, я тебе не какой-нибудь… — сказал ей Пит. — Попытай счастья со своим красавчиком, посмотрим, сможешь ли ты конкурировать с его пилой.

— Мне нравятся энергичные парни, — сказала Дженни, затем вздохнула. — Эх, жаль, здесь нет кинотеатра или еще чего-нибудь. Интересно, что же он стругает?

***

— Сколько в нем лошадиных сил? — громко спросил племянник, стараясь перекричать ревущий двигатель, завороженно на него уставившись. Он был зеркально чистый, никелированный, с красным свинцовым покрытием, монотонно вибрирующий под золотистой тонкой пленкой машинного масла, словно прекрасное животное, чье тело окутано тончайшим слоем влаги, обнажающим его подвижные мускулы, подчеркивающим совершенное сложение. Капитан в некогда белой фуражке с потускневшей эмблемой на козырьке и тонкой майке с пятнами от машинного масла поведал ему о количестве лошадиных сил, вырабатываемых двигателем. Томящая атмосфера безудержной энергии очаровала его. Все его существо охватил непередаваемый экстаз, по телу побежали мурашки, а внутренности переполняло чувство легкости, от чего ему стало немного не по себе. Он восторженно взирал на работающий двигатель, который был прекрасен, как беговая лошадь, но вместе с тем ужасал. Кто управляет этой бездушной, безжалостной энергией, кто нажимает на рычаг? Ни единого движения, кроме монотонного нервного дрожания коромысел — тонкие, яркие щелчки, раздающиеся чуть выше мерного грохотания. В унисон двигателю сотрясался киль, дрожал навес, казалось, приближается момент, когда стальная оболочка лопнет, словно кокон, и прекрасные огненные крылья наконец вырвутся наружу и взмоют в небеса.

Но двигатель оставался внизу и был накрепко прикручен огромными болтами, зеркально-чистыми и крепкими, на них тщательно нанесли свинцовое покрытие, эти болты ничто не может прорвать, они прочны и надежны, как самые древние устои этого мира. Сначала у двигателя, затем над коромыслом: грязная фуражка капитана то появлялась, то исчезала. Племянник последовал за ним, осторожно обойдя двигатель.

На высоте его глаз оказался иллюминатор, а за ним распростерлось небо, разорванное дугообразным напористым всплеском воды, чей натиск вскоре распался, словно бронзовое свечение. Одержимый материнским порывом, в коем не было необходимости, капитан склонился над двигателем и, вооружившись хлопковой ветошью, принялся шлифовать его безупречные выпуклости. Племянник наблюдал с интересом. Капитан наклонялся все ниже, проталкивая тряпку к небольшому масляному пятну, которое въелось в основание стержня. Он вытащил его и поднес к свету. Племянник сделал шаг вперед, вглядываясь в предмет через плечо капитана. Крошечное пятнышко уже совсем засохло.

— Что это, Джош? — спросила его сестра, подойдя так близко, что ее дыхание коснулось его шеи. Племянник резко обернулся.

— Чтоб тебя, — сказал он. — А ты что тут делаешь, кто велел тебе спуститься?

— Мне тоже интересно, — ответила она, преграждая ему путь. — Что это, капитан? Что вы нашли?

— Проваливай, — брат ткнул в нее пальцем. — Возвращайся на палубу, где тебе самое место. Здесь тебе нечего делать.

— Что это, капитан? — повторила она, игнорируя брата.

Капитан показал ей ветошь.

— Это двигатель его порвал? — спросила она. — Как бы я хотела, чтобы остальные спустились сюда и закрыли дверь на палубу, хоть ненадолго, а вы? — она взглянула на двигатель, засмотрелась на мерное колебание коромысла, затем издала пронзительный писк. — Смотрите! Как быстро они движутся, ужасно быстро, правда, капитан?

— Да, мэм, — повторил капитан. — Очень быстро.

— Какой здесь диаметр и ход поршня? — спросил племянник.

Капитан рассмотрел метку, после чего слегка отвернул клапан и снова принялся изучать метку. Племянник повторил свой вопрос, и капитан назвал ему диаметр и ход поршня.

— Мощная штука, да? — решил племянник, выдержав короткую паузу.

— Да, сэр, — ответил капитан, попутно что-то подкручивая с помощью двух гаечных ключей. Племянник предложил помощь, его сестра немедленно поддакнула, с пристальным любопытством наблюдая за происходящим.

— Я бы предпочел сделать это сам, — вежливо и строго ответил капитан. — Поскольку лучше в ней разбираюсь, я полагаю… Я бы посоветовал вам и юной леди постоять в сторонке, совсем недолго.

— Уверена, вы содержите ее в чистоте, капитан, — сказала племянница, — до того идеальной, что ее вполне можно съесть и не отравиться, правда?

— Она того стоит, — немного оттаяв, сказал капитан, — лучшая машина во всей истории судоходства. Германия, стоит двенадцать тысяч долларов.

— Надо же, — ответила племянница притихшим голосом.

Брат развернулся и начал проталкивать ее к выходу. Вскоре оба оказались в проходе.

— Полюбуйся, что ты наделала, — его голос дрожал от гнева. — Чего ты добиваешься, бегая за мной по пятам? Ты помнишь, что я обещал с тобой сделать, если будешь меня преследовать?

— Я тебя не преследовала, я…

— Именно преследовала! — он не позволил ей договорить, тряся за плечи. — Ты преследовала меня, ты…

— Я тоже мечтала об этом круизе, и вообще это яхта тети Пэт, а не твоя. Я имею такие же права здесь находиться, как и ты.

— Давай поднимайся на палубу, а если еще раз увижу поблизости твою физиономию, — с его губ слетали страшные, непередаваемые угрозы.

Племянница развернулась к трапу.

— Ой, остынь, у тебя паранойя.

4 часа

Они сидели на палубе, играли в бридж. Раскладывали, делали ставки, изредка и односложно переговариваясь. Утопая в синей полуденной дремоте, «Навсикая» стремительно и степенно мчалась вперед. Далеко на горизонте появились смутные очертания мандельвильского парома. Игра приближалась к концу, и миссис Морье все чаще делала паузы, рассеянно вглядываясь в пространство перед собой. Все чаще с нижней палубы доносился звук неопределенного характера: он становился то громче, то приглушеннее. Мистер Талиаферро насторожился. Звук то пропадал, то разрастался пуще прежнего. «Навсикая» степенно двигалась вперед. Они разыгрывали свои руки, сдавали карты и снова перетасовывали. Мистер Талиаферро казался все более рассеянным. Каждый раз, стоило ему ненадолго потерять концентрацию и снова ее обрести, его встречал взгляд миссис Морье, холодный и оценивающий, и ему ничего не оставалось, как покорно склониться над своими картами. Звук неопределенного характера снова стал громче. Мистер Талиаферро побил даму своего партнера, а в этот момент по лестнице стремительно поднимались джентльмены в купальных костюмах. Они поднялись по трапу и прошли мимо игроков, не обратив на них никакого внимания, громко обсуждая какое-то пари. Остановились у ограждения, у которого уже стоял стюард, скучковались вместе, потом от них отделился майор Эйрс, метнулся вперед и быстрым неловким движением бросился за борт.

— Ура! — закричал Фэйрчайльд. — Он выиграл!

Все это время миссис Морье неотрывно за ними наблюдала: проводила их взглядом, попыталась с ними заговорить, видела, как вся честнáя компания остановилась у ограждения, а когда майор Эйрс прыгнул за борт, впала в ступор, не веря собственным глазам. Затем она закричала.

Стюард сорвал с себя куртку, отсоединил и бросил в воду спасательный круг и тут же последовал за ним, стараясь не попасть под винт яхты.

— Теперь их двое! — радостно скандировал Фэйрчайльд. — Подберем вас на обратном пути, — кричал он, сложив руки рупором.

Майор Эйрс отчаянно барахтался в кильватере. «Навсикая» беспорядочно завертелась, телеграф зажужжал. И все же майору Эйрсу и стюарду удалось одновременно доплыть до спасательного круга до того, как «Навсикая» окончательно сбилась с пути. Рулевой и палубный матрос скинули за борт тендер и принялись яростно тащить майора Эйрса в крошечную лодку.

«Навсикая» залегла в дрейф. Миссис Морье унесли вниз, чтобы оказать помощь в ее каюте, где ее лично принимал разгневанный капитан. Джентльмены не растерялись и, как могли, успокаивали дам. Кончилось тем, что гости разошлись по своим каютам и надели купальные костюмы.

У Дженни не было купальника. Весь ее багаж состоял из недавно приобретенной помады и гребешка. Племянница одолжила ей свой, и он смотрелся на ней безупречно. Дженни плыла, ухватившись одной рукой за бортик тендера, а другой сжимала руку Пита. Ее бело-розовое лицо скользило над водой, словно надувной шарик, не тронутый брызгами воды, а сердитый Пит оставался в лодке, застегнутый на все пуговицы, даже шляпа была на своем месте.

У мистера Талиаферро был красный купальный костюм, придающий ему необычный, болезненный вид, какой бывает у только что удаленного зуба. Он надел резиновую шапочку и, стоя на корме, осторожно потрогал воду ногой, в следующее мгновение он уже плыл рядышком с безмятежной Дженни. Пытаясь вовлечь ее в светскую беседу, он попал под обстрел грозных взглядов Пита, метаемых в его сторону.

Что до призрачного поэта, разодетого в тщательно выглаженную саржу, — он вовсе не собирался плавать, отдав предпочтение четырем стульям, на которых растянулся во весь рост, и цепким взглядом смотрел на купальщиков сверху вниз.

Фэйрчайльд как никогда был похож моржа — зрелого моржа, чья мнимая сонливость кого угодно может ввести в заблуждение, но лишь до тех пор, пока не прорвется его истинная сущность и не превратит его в маленького шаловливого дьяволенка. Он нырял и плескался, вместе с майором Эйрсом предаваясь безудержному веселью, щипал дам под водой, чем несказанно их раздражал. Обрызгал разомлевшего Пита с головы до ног. Дженни отчаянно вцепилась в его руку и визжала, пытаясь защитить свой макияж. Поблизости плавал еврей — неповоротливый, по-толстому сосредоточенный. Гордон сидел на ограждении и наблюдал за происходящим. Фэйрчайльду и майору Эйрсу наконец удалось усадить дам обратно в лодку. Они плескались и брехали, как расшалившиеся щенки, под заунывные причитания Пита.

— Осторожнее, черт бы вас побрал! Господи, смотри куда прешь! — повторял он и бил по их пальцам своим безнадежно промокшим ботинком.

На мостике, никем не замеченная, в пылу разгоревшегося однобокого веселья, появилась племянница. Все здорово испугались, увидев падавшую с небес белую стрелу. Вода лениво поглотила ее и, пока остальные недоуменно разглядывали зеленоватую воронку, образовавшуюся на месте падения, Фэйрчайльд явственно почувствовал какое-то движение сзади, и едва он успел раскрыть рот от удивления, тут же скрылся под водой. На его месте тут же оказалась племянница, будто опираясь на что-то. Затем она поплыла в сторону майора Эйрса, все еще пребывавшего в немом изумлении.

Дамы охнули от восхищения. Майор Эйрс тоже исчез под водой и племянница вынырнула.

В следующее мгновение, судорожно хватая ртом воздух и кашляя, всплыл Фэйрчайльд. Запрыгнул в лодку, где уже находился приободренный мистер Талиаферро, до того приободренный, что без сожалений бросил Дженни в воде.

— С меня хватит, — произнес Фэйрчайльд, едва к нему вернулся дар речи.

Майор Эйрс принял вызов. Племянница наблюдала за ним, балансируя в воде:

— Топи его, Пэт! — кричали дамы.

Только он ринулся к ней, как ее темная мокрая макушка исчезла под водой. Майор Эйрс засуетился, несколько раз нырнул, затем вынырнул, всем своим видом признавая поражение. В момент его очередного погружения племянница эффектно выскочила из воды, продемонстрировав всем нижнее белье своего брата — вязаную безрукавку и облегающие трусы — и встала ему на плечи. Затем запрыгнула ему на голову, тем самым погрузив его еще глубже. После чего вынырнула и осталась балансировать, находясь по шею в воде.

Майору Эйрсу наконец удалось вырваться из глубин, и он снова поплыл, на этот раз в сторону лодки. С него тоже было достаточно, и джентльмены, с чьих тел ручьями стекала вода, втащили его на борт, после чего все дружно вышли на палубу, провожаемые насмешками и улюлюканьем дам.

Дамы вернулись на борт самостоятельно. Пит встал во весь рост, изо всех сил пытаясь втащить Дженни в лодку. Она повисла в его руках, как дорогая коллекционная кукла, то и дело выставляя над водой свою белую ножку. Мистер Талиаферро припал на колени, деликатно трогая ее за плечи.

— Давай, давай! — шипел Пит.

Приплыла племянница и, ухватившись за прелестные бедра Дженни, начала проталкивать ее в лодку. Наконец она ввалилась в нее с чувственной небрежностью, с очаровательной неловкостью хрупкой блондинки. Племянница придерживала лодку, чтобы та не качались, пока остальные поднимаются на яхту, затем ловко выпрыгнула из воды, мокрая и лоснящаяся как тюлень. Смахнула со лба короткие прилипшие волосы и увидела чьи-то руки. Послышался голос Гордона:

— Давай руки.

Она ухватилась за его крепкие запястья и ощутила, как ее тело отрывается от земли и стремительно несется вверх. Заходящее солнце отразилось в его бороде и полностью озарило высокую фигуру, склонившуюся над ней, и вот она уже стоит на палубе, с нее потоками стекает вода и она смотрит на него с восхищением.

— Ну, ты и крепыш, — сказала она. Она потрогала его предплечья, затем ткнула кулаком мощную высокую грудь. — Сделаешь это еще раз?

— Поднять тебя? — спросил он.

Но она уже прыгнула в лодку и распростерла руки, позволив закату облепить себя золотым влажным сиянием. И снова это ощущение полета — пространство и движение — и его руки, влекущие за собой. На короткое мгновение она застыла в самом эпицентре полета: их пальцы и руки переплелись, она зависла над палубой, роняя капли, которые обращались в золото, едва достигая палубы. Закатные лучи отражались в его глазах — истинное великолепие, недоступное его взору. Зато он видел ее — простое упругое тело, еще не округлившаяся грудь, ускользающие мальчишеские бедра — были живым воплощением экстаза, выточенным из золотого мрамора, и ее лицо, излучавшее детский восторг.

Наконец ее стопы коснулись палубы, она отвернулась и помчалась в сторону мостика. Вслед за ней радостно ускользнули последние солнечные лучи. Она исчезла, а Гордон стоял и смотрел на ее мокрые незатейливые следы, тянувшиеся вдоль палубы.

6 часов

Когда майор Эйрс выиграл пари, они увидели очертания берега. Остаток дня угасал, навсегда покидая этот мир, «Навсикая» не спешила, предпочитая оставаться на среднем ходу. Она степенно вплыла в ленивые воды речного устья и, пронзая вневременные сумерки, прошла между важными бородатыми кипарисами, застывшими, словно бронзовые статуи. Стоит только прислушаться, и из недр этого громадного корабля польется протяжный реквием — это темное сердце мира, окутанное неуловимой дремотой, монотонно проговаривает слова вечерней молитвы. Мир потерял всякие очертания и стал безразмерным, высокие бородатые кипарисы тянулись друг к другу, склоняя свои кроны к вздымающейся реке. С бездушной неумолимостью языческих богов и непроницаемым спокойствием всматривались они в очертания чужака с медными и красно-деревянными боками. Вода растекалась, словно масло, и «Навсикая» бесшумно преодолела безграничный, не очерченный ни полом, ни потолком, коридор.

Мистер Талиаферро стоял у ограждения возле Дженни и ее мрачной дуэньей в шляпе. В сумерках ее волнующая безмятежность расцвела, словно пряный цветок, распространяя свой щедрый аромат, по своей насыщенности превосходящий даже лилию. Чуть поодаль вырисовывался силуэт Пита. В ворсинках его шляпы сосредоточился последний свет этого мира, позволив неподвижной тьме сгуститься над их головами. Не в силах противостоять угасающей августовской мятежности и окутавшим их сумеркам, голос мистера Талиаферро становился все тише, пока вовсе не затерялся в этой пучине. Внезапно ощутив прилив давно забытой тоски, мистер Талиаферро хлопнул себя по тыльной стороне ладони. Внимательно наблюдая за Питом, он заметил, что тот тоже забеспокоился, даже Дженни ерзала под одеждой, словно надеялась почесаться, не касаясь руками тела. Затем, как по сигналу, слетелись остальные — их было целое полчище. Невидимые, они суетились и шумели, словно заботливые деревенские жители, чем сильно отличались от своих городских собратьев.

Дженни, Пит и мистер Талиаферро покинули палубу. Стоявший на трапе призрачный поэт поспешил за ними, попутно обмахивая платком лицо, шею и вспотевшую нечесаную макушку. Вдруг из ниоткуда послышался изумленный призывный голос миссис Морье, после чего «Навсикая» развернулась и уверенно двинулась в открытое море, значительно развив скорость.

7 часов

Много лет назад миссис Морье узнала, что натуральный фруктовый сок является целительным, более того, необходимым компонентом в рационе моряков. Надо сказать, что она не сразу оценила эту информацию, нашла ее странной и даже неуместной, но, с другой стороны, почему бы и нет? Не говоря уже об эстетической стороне вопроса. В итоге она все же признала некоторую полезность этого продукта и даже взяла этот факт на вооружение, сделав фруктовый сок неотъемлемой частью своих морских путешествий. Как бы то ни было, на обед снова был подан грейпфрут. Перед тем как пускать в ход тяжелую артиллерию, стоило подготовить почву. Приятели Фэйрчайльда один за другим повылазили из своих берлог и устремились к его каюте, совсем скоро там собралась вся банда, Остальные гости уже заняли свои места, встречая новоприбывших с интересом и трепетным волнением, особенно миссис Морье, на чьем лице читалась настоящая недвусмысленная тревога.

— А вот и собачья вахта, — весело заметила миссис Уайсмэн. — Неужели это джентльмены? Мы не видели джентльменов с самого отплытия, да, Дороти?

Ее брат ответил печальной ухмылкой.

— А что же, Марк и Талиаферро — не джентльмены?

— О, Марк не считается, он ведь поэт, а вот Эрнест не поэт, поэтому его тоже оставим в покое, — повторила она, продемонстрировав пример изящной женской логики. — Я права, Марк?

— Я лучший поэт в Новом Орлеане, — строго сказал призрачный юноша, бросив на нее цепкий взгляд, словно бы из другой реальности.

— Мы ведь тебя потеряли, Марк, — сказал Фэйрчайльд лучшему новоорлеанскому поэту. — Думали, ты спустишься с нами в лодку. Жаль, что тебя не было, — добавил он скучающим голосом.

— Может, Марк растерялся? — предположил еврей, занимая свободное место.

— Однако аппетит он не растерял, — ответил Фэйрчайльд. — Возможно, он найдет оставшуюся половину себя лежащей где-нибудь на палубе?

Его приятели рассаживались за столом. Майор Эйрс, заметив стоявшую перед ним тарелку, пробубнил:

— Так, так…

Миссис Морье нервно закусила губу, ухватившись за рукав мистера Талиаферро. Майор Эйрс отметил вполголоса:

— Где-то мы его уже видели, вам не кажется?

— Конечно, это же грейпфрут, — ответил Фэйрчайльд, — его я ни с чем не спутаю, — он посмотрел на майора Эйрса, — я пока не буду есть свой, придержу на потом.

— Вы правы, — с готовностью согласился майор Эйрс, — его во что бы то ни стало надо сохранить, — он бережно отложил грейпфрут в сторонку. — Посоветуй своим приятелям сделать то же самое, — добавил он пространно.

— Сохранить? — изумленно повторила миссис Морье. — Но их же полно — на борту несколько корзин!

Фэйрчайльд поднял голову:

— Нет, рисковать нельзя. Корзины могут опрокинуться за борт, да все что угодно может случиться, а до земли сотни миль. Так что свой я приберегу.

— Сохраните хотя бы кожуру, — предложил майор Эйрс, — вдруг пригодится, никогда не знаешь, какие опасности подстерегают в открытом море, — добавил он с совиным прищуром.

— Конечно, — согласился Фэйрчайльд. — Они вполне сгодятся, в качестве профилактики запора, например.

Миссис Морье снова сжала руку мистера Талиаферро.

— Мистер Талиаферро! — умоляюще прошептала она.

Мистер Талиаферро тотчас пошел в атаку.

— Теперь, когда все собрались, — начал он, предварительно откашлявшись, — командор желает, чтобы вы проявили инициативу и проложили первый маршрут. Иными словами, куда отправимся завтра, народ? — он посмотрел на гостей, переводя взгляд с одного на другого.

— Полагаю, что никуда, — ответил удивленный Фэйрчайльд. — Мы вроде только вчера откуда-то прибыли, разве нет?

— Ты хотел сказать сегодня? — сказала миссис Уайсмэн. — Мы отплыли из Нового Орлеана этим утром.

— Неужели? Ну и ну, какой долгий выдался денек, не правда ли? Но мы ведь не собираемся куда-то плыть?

— О да, — мягко возразил мистер Талиаферро. — Завтра мы доберемся до реки Чефункте и целый день будем рыбачить. Сперва мы хотели подняться по реке и там же заночевать, но это оказалось невозможным. Так что поплывем завтра. Ну что, все согласны или будем голосовать?

— Чтоб меня, — сказала племянница Дженни. — У меня при одной мысли об этом все тело зудит, а у тебя?

Фэйрчайльд просиял:

— Вверх по Чефункте? — повторил он. — Но ведь именно там живет Джексон. Может, нам повезет и мы застанем Эла дома. Майор Эйрс просто обязан познакомиться с Элом Джексоном, да, Джулиус?

— Эл Джексон? — повторил майор Эйрс.

Лучший новоорлеанский поэт тяжело вздохнул, и миссис Уайсмэн сказала:

— Господи, Даусон!

— Точно говорю, я же вам рассказывал за ланчем, помните?

— А, тот самый любитель аллигаторов, да?

— Мистер Талиаферро! — снова воскликнула миссис Морье.

— Что ж, ладно, — сказал мистер Талиаферро во всеуслышание. — На том и порешим. Все на рыбалку. А сейчас командор приглашает всех на танцевальную вечеринку, которая состоится сразу после обеда. Так что поторапливайтесь, народ. Фэйрчайльд, ты возглавляешь шествие.

— Конечно, — снова согласился Фэйрчайльд. — Да, вы правы, тот самый парень. Его отец владеет местной рыбной фермой. Здесь Эл начал свою карьеру, а теперь он крупнейший производитель рыбы в мире.

— А вы заметили, какой нынче закат, майор Эйрс? — громко спросила миссис Уайсмэн. — Восхитительно грязный, не правда ли?

— Это природа мстит Тернеру (художнику), — вслух решил поэт.

— Бедняга, сколько ж у нее работы, — ответила миссис Уайсмэн.

Миссис Морье не смогла сдержать порыва сентиментальности:

— Наши южные закаты, майор Эйрс…

Но майор Эйрс не сводил взгляда с Фэйрчайльда:

— Рыбный фермер? — пробубнил он.

— Разумеется, как те западные фермеры, что держат скот. Но вместо загонов для скота, Эл Джексон построил загон для рыбы в просторных водах мексиканского залива.

— Где мужчины — акулы, — вставила свое слово миссис Уайсмэн. — Придержите эту мысль.

Майор Эйрс уставился на нее.

— Ну уж нет, мужчины — это мужчины. А мы тем временем добрались до прекрасной блондинки, такой как Дженни. Может, Дженни и есть та самая блондинка. Ты ведь и есть та самая девушка, Дженни? — теперь майор Эйрс уставился на Дженни.

Дженни взирала на говорящего невероятно голубыми и круглыми глазами. В ее руке застыл кусок хлеба.

— Сэр? — сказала она наконец.

— Ты та самая девушка, что живет на рыбной ферме в мексиканском заливе?

— Я живу в Эспланаде, — неуверенно сказала Дженни.

— Мистер Фэйрчайльд! — воскликнула миссис Морье.

— Мой дорогой сэр! — сказал мистер Талиаферро.

— Нет, я полагаю, вы едва ли та самая девушка, иначе знали бы об этом. Только вообразите Клода Джексона (брат Эла), что живет на ферме и сам об этом не подозревает. Как бы то ни было, та девушка жила в Бруклине, вполне себе светская дама. Она отправилась на поиски брата. Ее брат только что закончил исправительную школу, и его старик прогнал его к Джексонам разводить рыбу. Он не проявлял никаких выдающихся способностей, ничем не интересовался, и старик прикинул, что для разведения рыбы большого ума не надо. Его сестра…

— Но я не понимаю, — прервал его майор Эйрс, — каким образом они пасут рыбу?

— Устраивают загон и ставят специальное клеймо. Брэнд Эла Джексона.

— Специальное клеймо?

— Конечно, ставят специальные отметины, чтобы в будущем отличить свою рыбу от так называемой рыбы-дикарки. Сегодня он практически захватил мировой рынок, поставляя рыбу во все континенты. Не уверен, что он занимается этим лично, но, если вдруг увидите промаркированную рыбу, знайте, что эта рыба Эла Джексона.

— Так уж и маркирует?

— Конечно, делает насечки на хвостах.

— Мистер Фэйрчайльд, — сказала Миссис Морье.

— Но у нашей рыбы тоже насечки на хвостах, — возразил майор Эйрс.

— Ну, значит, рыба Джексонов вышла на мировой рынок.

— А почему же он не учредил европейское агентство? — злобно спросил призрачный поэт.

Майор Эйрс переводил взгляд с одного лица на другое.

— Послушайте, — начал было он, но запнулся.

Хозяйка решительно поднялась с места.

— Все, народ, поднимаемся на палубу.

— Нет-нет, — быстро заговорила племянница, — продолжайте, расскажите еще.

Миссис Уайсмэн тоже поднялась с места.

— Даусон, — сказала она строго. — Заткнись. Мы больше не в состоянии здесь находиться. Этот день и так был слишком утомительным. Давайте поднимайтесь, — сказала она, собирая дам в кучу и выталкивая из комнаты, вместе с мистером Талиаферро.

9 часов

Нужен кусок проволоки. Он был в тупике, знакомом каждому творцу, мечась между первоочередными задачами, не в состоянии решить, что же делать дальше. Его творение достигло той ступени развития, когда техническая простота начального импульса перестала удовлетворять создателя и растворилась в огромном количестве незначительных, но необходимых деталей. Он лежал на койке в каюте, которую они делили вместе с мистером Талиаферро, с пилой руке, в окружении мелкой пыли и стружки, которая разлеталась во все стороны и щедро посыпала постельное белье. Держал свой деревянный цилиндр под тусклым, явно недостаточным, освещением и соображал, где бы раздобыть кусок проволоки или что-то похожее на проволоку. Внезапно сорвался со спального места и грациозно спустился на пол, босыми ногами пересек комнату в поисках вещей мистера Талиаферро. Поиски не увенчались успехом и он вышел.

Все еще босиком прошлепал по коридору и открыл первую попавшуюся дверь, впустив порцию приглушенного света в оглушаемую храпом комнату. Заметил неясные очертания спящего и грязную кепку на стене. Каюта капитана — решил он и, заметив еще одну дверь, тихо пересек комнату, оставив предыдущую открытой.

Комнату озарял тусклый свет, позволяющий различить лишь смутные очертания липкого, на сей раз притихшего, двигателя.

Но на этот раз двигатель его не интересовал. Не желая размениваться по мелочам, он целиком сосредоточился на своих поисках. У стены стоял деревянный шкаф, некоторые ящики были заперты. Он тщательно осмотрел остальные, периодически останавливаясь и поднося вещи к свету, как следует рассмотрев, бросал их обратно. Когда закрыл последний ящик, постоял еще немного, осматривая комнату, подперев шкаф рукой.

Ему нужен кусок проволоки, небольшой кусок жесткой проволоки… На стене висела проволока, возле выключателей и между ними. Но это была электрическая проволока, ее никак нельзя было трогать. Электрическая проволока… аккумуляторная. Должно быть, она там, за этой маленькой дверью.

И она там была — уютная, тенистая, пахнущая кислотами, продуктами химического распада, коррозийной медью. Там было полно проволоки, но она вся плотно припаяна. Он оглянулся и заметил тусклое свечение вертикального предмета. Часть какого-то механизма — стального, гладкого, без запаха, что не могло не радовать в этой гробнице, насквозь пропитанной запахами. Не жалея спичек, он с воодушевлением рассматривал находку. И наконец нашел ее — ту самую вещь, в которой так нуждался, этот маленький стальной стержень.

Интересно, зачем он здесь, подумал он. Затем присмотрелся: может, что-то вроде лебедки. Но какой толк от лебедки, если хранить ее здесь? Зачем они бросили ее сюда? Видимо, не больно-то она им нужна, заверил он себя. Слишком уж чистая, чище двигателя, и не промасленная вдоль и поперек. Сомневаюсь, что ее вообще когда-либо использовали. Или насос. Насос — вот что это такое? Они его достают раз в год, не чаще. Что-то я не заметил, чтобы днище этой лодки блестело как полированная крышка рояля. Как бы то ни было, до завтра он им едва ли понадобится, а мне больше времени и не надо. Если я верну стержень в прежнем виде, они ничего не заметят.

Отсоединить стержень не составило труда. В шкафу было полно гаечных ключей и оставалось лишь открутить гайки с обоих концов стержня и вытащить его. Он снова задумался, сжимая стержень в руке. А что если он его сломает? Случайно конечно. Об этом он не подумал и теперь стоял в нерешительности, вращая стержень между пальцами, наблюдая за тоненькими, тускло переливающимися проблесками на гладкой поверхности. Это то, что нужно. Не просто сталь — качественная сталь, стоит двенадцать тысяч долларов. А ему нужна именно качественная сталь, иначе… Он коснулся его языком. На вкус почти как машинное масло, но ведь это качественная, закаленная сталь, двенадцать тысяч долларов. Неужели я сломаю вещь стоимостью двенадцать тысяч долларов? И воспользуюсь-то всего разок.

— Если они хватятся ее завтра, я успею ее вернуть, — вслух рассуждал он.