Бесплатный фрагмент - Mundus eius, или Это ее мир

Любовь, которой никогда не было

Он любил её ещё до своего рождения. В месте, где в ярко-голубом пространстве обитают светлые, ещё совсем невинные юные души, ожидая очередной реинкарнации. Каждую секунду своего недолгого существования он старался находиться подле неё, купаясь в её сиянии. Она светила ярче всех — по крайней мере, ему так казалось. Когда же он пролетал мимо неё, его пульсация неуловимо, практически незаметно становилась сильнее. В те моменты струны их душ играли в унисон прекраснейшую мелодию, имя которой — любовь.

Так ли это было на самом деле? Отвечала ли она ему взаимностью? В моменты созерцания её красоты для него это не имело значения. Он любил её всем своим существом — остальное было неважно.

Его душа была совсем молодой, только родившейся из вечного сияния по неведомой ему воле. Всего одна случайно оборвавшаяся в юные годы жизнь — вот и вся карма, которую ему удалось накопить на тот момент. В этом месте все души были молодыми, и их свечение ещё не успело приобрести тёмные оттенки, которые накладывала печать жизни на души с бессчётным количеством реинкарнаций, познавшие всю тяжесть бытия. Она была такой же — словно маленький ребёнок, только познающий жизнь: с любопытством разглядывающий всё вокруг и задающий бесконечное число важных для него в тот момент вопросов.

Так пролетали дни, хотя в этом бесконечном пространстве времени не существовало. Души сновали туда-сюда, притягиваясь к себе подобным и отталкиваясь от своих противоположностей, иногда образуя целые скопления и формируя подобия некоторых земных существ. В большинстве же случаев все они были распределены на равном удалении друг от друга, движимые невидимой силой, состоящей из мельчайших, слегка осязаемых частиц. Ведь нельзя же допустить их преждевременного слияния, обычно сопровождающегося выплеском небывалой энергии и образованием новых конгломераций душ без накопления кармы предыдущих жизней.

В этом месте не существовало боли, печали — негативные эмоции и чувства отсутствовали напрочь. В нём царили чистота молодых душ, счастье, блаженство, детское любопытство и иногда — зарождающаяся раз в миллиарды земных лет, словно искра среди вечности, любовь, вопреки усилиям божественных частиц притягивающая друг к другу души, навеки сплетая их судьбы.

При всей силе бушевавших в нём эмоций она не выделяла его среди прочих. Вместе они скользили сквозь бескрайние просторы вселенной — их полёт превосходил скорость видимого света. То взмывали они к неведомым высотам, то в одно мгновение падали в зияющую бездну этого бесконечного пространства, играя друг с другом в их нескончаемые игры.

И в то же время, когда невидимым частицам вселенского мироздания с невероятным усилием всё же удавалось оттолкнуть их друг от друга, придав им нескончаемую силу вращения, она не сильно огорчалась, не придавала этому особого значения, мгновенно находя себе партнёра для продолжения своих игр в этом нескончаемом веселье мироздания.

В этом бесконечном потоке пролетающих душ он всегда находил её, и даже гравитоны не могли ему помешать: ведь чтобы сблизиться с ней в очередной раз, достаточно было приложить усилия, равные им по величине, — и они сдавались. Ничто на этом свете не может быть сильнее всеобъемлющей любви, притягивающей души друг к другу.

За их танцем с неподдельным любопытством наблюдали они — те, кто поставлен надзирать над юными душами и записывать все их будущие деяния. Им нельзя было вмешиваться в их судьбу — только наблюдать за их жизненными циклами, бесконечным количеством смертей и перерождений, а также накоплением кармического опыта, в зависимости от которого распределяли будущую реинкарнацию, давая возможность пройти новые уроки, отличающиеся от тех, что ими уже были пройдены. Ведь каждая душа обладает собственной волей, и никто не мог вмешиваться в её судьбу, не получив за это суровое наказание. Существа знали это, поэтому никогда не вмешивались. Почти никогда. Иногда, когда их привязанность к приставленной к ним душе становилась слишком сильной, они нарушали эти извечные правила. Часто это происходило для того, чтобы душа прервала негативный кармический опыт; иногда же им становилось невыносимо больно наблюдать за её бесконечными страданиями в этой мирской жизни, и они прерывали её, чтобы продолжить цикл реинкарнации, отправив душу в её новый кармический путь.

Существо, поставленное наблюдать за этой столь юной, но уже столь прекрасной любящей душой, звали Ратши. Неустанно, словно родитель за только что родившимся ребёнком, наблюдало оно за нескончаемой игрой своего подопечного. Душа, к которой Ратши был приставлен, выделялась среди прочих той могущественной энергией, несвойственной для столь ранних душ, и, конечно же, переполнявшей её любовью, абсолютно нехарактерной для столь юного возраста.

Ратши, как и все его сородичи, тоже светился ярким нескончаемым светом. Но свет этого существа немного отличался, периодически из-за необъяснимых причин принимая рыжеватый оттенок: словно утреннее солнце, просыпаясь каждый раз, оставляло на нём свой въевшийся в его сущность отпечаток.

Время от времени в этом нескончаемом пространстве возникали воронки — порталы в тела в мире людей, зарождающиеся в утробах их будущих матерей. Задача существ, подобных Ратши, заключалась в направлении каждой души в предназначенную только для неё воронку. Никто не знал, когда она появится: ни сама душа, беззаботно путешествующая по вселенскому пространству, ни существа, наблюдающие за их полётом. Важно было не упустить сам момент, ну и, конечно же, не перепутать воронку, что всё же иногда и происходило: ведь в созданном для нас мире все допускают ошибки. Когда такое случалось по вине этих светлых существ, чтобы исправить допущенную роковую ошибку, каждый раз приходилось ждать очередного цикла перерождения либо прекращать этот цикл мучений невинно пострадавшей души, прерывая её жизнь в людском мире.

Мало существ решалось на это: плата была слишком высока. Их ждало изгнание в тёмный мир, где извечные холод и боль становились их неумолимыми спутниками в вечности. Словно тени, они скитались в этом ужасном тёмном мире среди страданий и извечной жажды, которую ничем невозможно утолить без права на реабилитацию. Там же проводили вечность заблудшие души, накопившие столько негативного кармического опыта, что в светлом мире им больше не было места. Беспощадные вихри швыряли их сквозь пространство, осыпая колючими осколками льда. Они скользили, подобно призракам, сквозь лабиринт нескончаемых мучений, пока неизбежное возмездие, мчащееся сквозь века, не настигало их, не оставляя на их месте ничего — даже мельчайших признаков их, когда-то беззаботного существования.

Права на ошибку не было. Расплата за её исправление была слишком велика, а наблюдать за мучениями юной души, которые ей приходилось испытывать каждый день из-за ошибки существ, было слишком невыносимо. Поэтому Ратши не сводил взора со своей души каждый тахион вечности.

В один прекрасный и совершенно неожиданный для всех участников этого действа миг возле прекраснейшей юной особы, в которую безудержно была влюблена его подопечная душа, открылся портал в земное тело.

Существо, приставленное к этой особе, в одно мгновение толкнуло её в образовавшуюся воронку. Каково же было удивление Ратши, когда душа, за которую он нёс нескончаемую ответственность, с невероятной прытью, словно движимая частицами, намного превышающими силу и мощь гравитонов, устремилась в эту же воронку. Ратши ничего не оставалось, как последовать за ней.

С неимоверной скоростью Ратши искал поблизости открывшиеся воронки, ведущие в земной мир. Ведь телом могла владеть только одна душа, а попади в него сразу две — это сразу убьёт его и навсегда искалечит сами души, что ни в коем случае нельзя было допустить. Но что существо могло сделать, кроме как молчаливо наблюдать за происходящим? И Ратши смирился. Первое и самое главное задание за всё его существование было провалено. Смерть и искалеченная душа — вот весь результат его нескончаемых стараний, после чего — вечное ожидание следующей реинкарнации и исправления упущенного момента.

Внезапно, будто под влиянием чьей-то невидимой силы, возле его души появилась воронка, ведущая в тело, которое должно было появиться на свет совсем рядом с возлюбленной его души. Сердце Ратши переполнила радость: в одно мгновение он толкнул свою душу в воронку — к её новой жизни.

* * *

Он родился в самой обычной семье со средним достатком в небольшом провинциальном городке, где была всего одна школа. Его отец работал инженером на небольшом предприятии, изготавливающем кухонную технику, а мать была бухгалтером в юридической фирме, оказывающей услуги местному населению. Поскольку город был маленьким, в нём все знали друг друга ещё с рождения. Приезжих было мало. Наоборот, чуть повзрослев, каждый считал своим долгом уехать из него, направившись покорять ближайший мегаполис.

Его назвали Марип — в честь его дедушки, отличавшегося отменным здоровьем и двухметровым ростом. Марип жил с родителями в большом двухэтажном доме с тремя спальнями и окнами до самого потолка, расположенными на светлой стороне, в которые каждый день врывались лучи утреннего солнца. Хоть его семья и не была богатой, в доме всегда всего хватало.

А сколько было различных игрушек: машинки, звери, конструкторы! Из-за их обилия некоторые покрывались двойным, а то и тройным слоем пыли, потому что Марип просто не успевал с ними играть. Он был непоседой, и матери то и дело приходилось бегать с ним по дому после того, как она перенимала свою очередь у няни, присматривавшей за ним, пока родители находились на работе. Он дружил с ней. Это была красивая молодая девушка с прекрасными волосами, иногда принимавшими рыжеватый оттенок, когда на них падало яркое утреннее солнце. Она первой откликнулась на объявление в газете о поиске няни для годовалого мальчика и сразу понравилась родителям Марипа. На том самом первом собеседовании им показалось, что между Марипом и няней есть какая-то невидимая, едва уловимая связь. Хотя, возможно, они просто почувствовали её доброту и любовь к детям.

Няня приходила утром и уходила вечером. Весь день она присматривала за ним, не отлучаясь ни на шаг. И в те моменты покоя, которые наступали, когда он отправлялся днём в царство Морфея, она, почти не дыша, сидела с ним рядом, размышляя о том, что будет, когда он вырастет, и как вихреобразно может закрутиться его судьба. Но её работа заключалась в том, чтобы присматривать за ним — что она и делала с радостью каждый день. Тем более для молодой студентки это был ещё и неплохой заработок, ведь родители Марипа неплохо платили за оказываемые ей услуги.

И вот настало время, когда Марипу предстояло пойти к таким же детям, как и он сам. Необходимость в услугах няни в его семье отпала, но она не сильно расстроилась из-за этого: ей посчастливилось найти работу в детском саду — единственном в этом городе. Весь день Марип волновался. Ведь раньше ему никогда не приходилось бывать в нём. Да, они часто играли во дворе с соседским мальчиком, но ему ещё не доводилось находиться в целой компании таких же детей, как и он сам. Причём, как ему сказали, там будут и девочки, а с ними он точно раньше никогда не играл. Весь день этот маленький мальчик ходил с нахмуренными бровями, и чем ближе приближался этот момент, тем чаще билось его ещё совсем маленькое, неокрепшее сердце. Единственное, что его успокаивало, — это то, что там, в этом совсем чужом для него месте, он будет не один. Он знал, что там работает няня, и это его хоть немного, но умиротворяло.

Утром он отказался от завтрака. Родители, в свою очередь, не стали на нём настаивать, так как знали: его бывшая няня всё равно найдёт способ покормить его, когда их уже не будет рядом.

Стоял яркий солнечный летний день. На небе не было даже намёка на тучки. Тёплый ветер шевелил деревья, окружившие здание, в котором Марипу предстояло сделать первые шаги в своём социальном мире.

В столь ранний час в здание шло очень много родителей, которые под руки вели свою шумную детвору к таким же детям. Марип вошёл в здание, держа руку своей матери так крепко, словно боялся её отпустить. Лёгкая тревога и волнение то и дело пробегали по его телу, порождая на коже едва уловимые мурашки. Он так переживал, что мама оставит его, уехав на работу, и он будет здесь совсем один среди таких же покинутых родителями детей! Какова же была его радость, когда он увидел уже ставшую для него родной няню! Она была одета в совершенно непривычную ему одежду: он никогда раньше не видел её в столь строгом стиле. Но её прекрасная улыбка выдавала безмятежность и спокойствие.

Её волосы с рыжеватым оттенком словно стали ярче, когда она подошла к ним. Вблизи их цвет казался ему более насыщенным, словно менялся от их сближения. Няня крепко обняла его, после чего взяла за руку и повела в группу. Мама же, в свою очередь, сказала, чтобы он не переживал, что она заедет за ним вечером после работы, и чтобы он во всём слушался свою няню, которая теперь будет присматривать за ним в детском саду.

Держа няню за руку, успокоившись и набравшись смелости, он вошёл в помещение, которое должно было стать его вторым домом на ближайшие несколько лет, пока он не вырастет и не настанет время пойти в школу.

В шумном от криков остальных детей помещении было очень красиво: высокие потолки, стены, разукрашенные в яркие цвета, на которых были изображены зверушки с улыбающимися лицами; разноцветные столы и стульчики, шкафы, усеянные бесконечным числом игрушек. Ему бросился в глаза отдельно стоящий шкаф с разноцветными книгами и разукрашенными обложками. Он знал, что ему предстоит учиться читать, но не ожидал, что это время придёт так быстро.

Внезапно мир вокруг него будто остановился. Своими ещё такими юными и невинными глазами он увидел её — столь прекрасную особу, что течение времени перестало для него иметь всякий смысл. Это была очень красивая девочка с двумя свисающими ниже шеи золотыми косичками. Её большие глаза занимали половину прекрасного личика, а улыбка могла растопить даже самую чёрствую душу.

Она не замечала его. Не обращая внимания на окружающих, словно они не имели для неё никакого значения. Девочка то и дело хватала игрушки с расположенной вдоль стены длинной полки, одномоментно бросая их на пол и хватая очередную игрушку, оказавшуюся у неё под рукой. Столь сильна её одолевала жажда поиграть с каждой из них.

Няня Марипа, которая по воле стечения обстоятельств стала его воспитателем, увидев это, добрым голосом попросила девочку положить игрушки на место. Однако девочка огрызнулась, произнеся несвойственные для её возраста слова. И всё же воспитатель взяла девочку за руку и усадила за стол, дав в руки всего лишь одну игрушку, подняв её с пола из числа таких же, брошенных девочкой на землю без какой-либо на то причины. Девочка нехотя послушалась молодого воспитателя, всем видом показывая ей своё недовольство.

Марип поднял несколько игрушек с пола и, сев рядом с девочкой, отдал их ей, не оставив себе ни одной. Девочка, не обращая на него внимания, мгновенно схватила их, разложила перед собой, после чего начала безмятежно играть, постепенно выкручивая невинным зверушкам конечности. Воспитательница строго посмотрела на происходящее и, ничего не сказав, пошла занимать остальных детей: теперь в её обязанности входил присмотр не только за Марипом.

Девочку, столь несправедливо обошедшуюся с игрушечными зверьками, звали Рисима. Она родилась в очень бедной семье. Отца в её семье никогда не было, а мать, некогда красивая женщина, кое-как сводила концы с концами, работая официанткой в местном заведении с достаточно дурной репутацией. Они жили в старом доме, доставшемся им по наследству и давно требовавшем капитального ремонта, на окраине этого маленького, тихого и уютного городка.

Заработанных матерью Рисимы денег едва хватало на оплату счетов и иногда — на сладости к праздничному столу. Игрушек в доме было крайне мало, и Рисиме иногда воспитатель разрешала брать их домой из детского сада, чтобы поиграть и на следующий день вернуть на их законное место.

Девочке нравилось ходить в детский сад. Ведь в минуты нахождения в этом месте она могла играть сколько угодно, вкусно поесть и в то же время не наблюдать, как её мать ежедневно после работы топит свою грусть и безысходность в напитках сомнительного качества. И всё же Рисима была очень красивой девочкой, несмотря на глаза, переполненные вечной грустью, и дешёвые наряды, в наиболее слабых местах усиленные дополнительными нитями: ведь гораздо проще починить старую одежду, чем найти деньги на её приобретение.

Родители остальных детей знали о ситуации в семье Рисимы, которую они часто по своей глупости обсуждали по вечерам при своих детях. Так у группы постепенно, с лёгкой руки неразумных родителей, формировалось негативное отношение к девочке. Дети её сторонились, и все попытки воспитателя изменить ситуацию, организуя совместные игры и развлечения, обычно не увенчивались успехом. Дети не принимали её, и этого было не изменить. Масло в огонь подливал и характер Рисимы. Иногда, казалось бы, без всякой на то причины, она проявляла агрессию к остальным детям, которая могла перерасти в эпическую битву между конфликтующими сторонами. Благо, воспитатель всегда оказывалась рядом и мгновенно прекращала это действо в вверенной ей группе.

Марипа это не волновало: он никогда не отказывался с ней играть. Иногда, как он думал, тайком от родителей, он дарил Рисиме свои игрушки, которые приносил из дома. Как же он был счастлив в моменты, когда видел её улыбку, расплывавшуюся по всему лицу от таких неожиданных для неё подарков! Дома Марип часто рассказывал о Рисиме — какая она прекрасная девочка и как ему нравится проводить с ней время. Его родители были не в восторге от такой дружбы, но всё же они были рады, что он с такой лёгкостью каждый день собирается в детский сад, а вечером полон желания на следующий день снова туда отправиться. Ведь зачастую в семьях, где есть малыши, всё происходит в точности наоборот.

Как-то раз мама Рисимы задерживалась в баре и не могла забрать её вовремя. Девочка плакала, а Марип успокаивал, держа её за руку, сам еле сдерживая слёзы. Так тяжело ему было смотреть на её душевную боль и страдания!

Родители Марипа, которые пришли забрать его вовремя, никак не могли уговорить его поехать домой. Воспитатель с грустью наблюдала за этой картиной и, наконец, не выдержав, предложила родителям Марипа взять девочку с собой. А когда придёт её мама, она просто скажет, откуда ей забрать Рисиму. На том и порешили.

Оказавшись в доме у Марипа, Рисима была удивлена его великолепию, которое представало перед ней в детских глазах. Это был большой дом с окнами до самого потолка. Когда же Марип отвёл её в свою комнату, её восторгу не было предела. Такого несметного количества игрушек ей ещё никогда не удавалось созерцать.

Не спрашивая разрешения, она хватала каждую из них. В коллекции металлических моделей автомобилей в одно мгновение были открыты все дверцы, конечности его любимых роботов выкручены до максимального положения, а конструкторы, состоявшие из несметного количества мелких деталей, которые Марип с трудом и усердием так долго собирал, приведены в первоначальное состояние — словно частицы, притягивавшие их друг к другу под действием непреодолимой силы, в миг утратили все свои магнитные свойства, высвободив бесконечный поток энергии, разрушивший всё вокруг.

Марип не придавал этому значения: единственным его желанием в те минуты было быть рядом с ней как можно дольше и играть, пусть даже это приводило к такому беспорядку в его комнате, где до сих пор царил идеальный уклад.

Мальчик любил рисовать и, конечно же, первым делом схватил альбом с рисунками и побежал показывать девочке. Одним из рисунков он особенно гордился. На нём было изображено красное небо, местами приобретавшее рыжеватые оттенки, деревянный мост, возвышавшийся над синим океаном, а посередине стоял человек, держащийся за лицо. Марип только начинал свой путь юного художника, поэтому люди и предметы на его рисунках не имели чётких очертаний и были сильно размыты. Тем не менее он неплохо рисовал для столь юного возраста.

Рисима оттолкнула предложенный к просмотру альбом с его творениями, не поняв истинной ценности рисунков, что немного расстроило Марипа. Но что ещё можно было ожидать от вредной девочки, столь увлечённой несметным количеством игрушек?

Ужинала она тоже с большим удовольствием. Родители мальчика, зная бедственное положение в семье Рисимы, постарались угостить её всеми вкусностями, которые на тот момент находились на кухне. Там были и яблочный пирог, и шоколадные конфеты с глазурью, которые Марипу обычно строго-настрого запрещалось брать без разрешения. Когда он с довольным видом уплетал их вместе с девочкой, мама строго смотрела на него, но в тот момент не могла запретить ему есть конфеты, чем он с удовольствием и пользовался.

Мама Рисимы приехала поздно вечером. Она долго извинялась за произошедшее, но так и не смогла объяснить, что же всё-таки случилось. Родители Марипа молча отдали ей девочку. Небольшой кровоподтёк под глазом говорил сам за себя: видимо, очередная неприятная ситуация, часто происходившая в том заведении, на этот раз напрямую коснулась и её.

Девочка весь вечер таскала большого, довольно дорогого для кошелька родителей Марипа медведя. Не осознавая его ценности в глазах родителей, Марип отдал игрушку Рисиме. Очередной щедрый подарок от настоящего друга — поступок, который Рисима не оценила по достоинству, но, конечно же, с большим удовольствием приняла. Её мама была рада, что в их доме наконец-то появилась хоть сколько-нибудь стоящая вещь для ребёнка. Родители Марипа, видя улыбку на его лице, когда он делал подарок, молча согласились друг с другом не ругать его за это. Поужинав, они пошли спать, рассуждая, что растят ребёнка слишком доброго для этого мира.

Так пролетали годы. Учитывая, что в городе, где жили Марип и Рисима, была всего одна школа, совершенно неудивительно, что они пошли в одно учебное заведение и оказались в одном классе. Их дружба продолжилась. Девочке нравилось, что есть мальчик, который всегда готов прийти ей на помощь; Марип же просто радовался тому, что она была рядом. Он хорошо учился, чего нельзя было сказать о Рисиме: ей всегда не хватало усидчивости и упорства. Так же, как в детстве с игрушками, в школе она обращалась с учебными предметами. Хватая книгу с неподдельным любопытством, она начинала читать, но, изучив несколько глав, быстро утрачивала к ней всякий интерес.

Вновь назначенный директор школы, приехавший издалека, — высокий мужчина с рыжими волосами и такой же густой бородой — часто вызывал маму девочки на беседы, однако ситуация не исправлялась в лучшую сторону. Последние несколько раз мама приходила на разговор с лёгким запахом алкоголя, и директор, отчаявшись, просто перестал приглашать её к себе.

Марип как мог старался помочь девочке с учёбой, но из-за отсутствия у неё интереса все его попытки оказались безрезультатными. И всё же он не оставлял надежды, что всё наладится, и продолжал всем сердцем беспричинно в это верить. А вот Марипа директор всегда хвалил перед родителями, рассказывая о его очень хорошем будущем. Его отец надеялся, что сын пойдёт по его стопам и получит инженерную профессию. С детства, увлекаясь конструкторами, Марип и сам желал этого.

Несмотря на все положительные черты, которые собрал его образ, как-то раз он пришёл домой сильно побитый. В отчаянии родители расспрашивали его, что случилось, но он так и не признался. На следующее утро родители мальчика пошли к директору. Тот, недоумевая по поводу произошедшего, сказал, что не имеет ни малейшего понятия о его причинах.

Но, как всё тайное рано или поздно становится явным, так и о мотивах этой ситуации вскоре узнали все в округе — они оказались совсем тривиальными. Один из мальчиков в непринуждённом разговоре негативно высказался по поводу подруги Марипа. Тот, в свою очередь, будучи очень воспитанным, потребовал извинений, которых, к его искреннему недоумению, так и не последовало. Между мальчиками завязалась самая обычная драка, в ходе которой они надавали друг другу тумаков. Марип не хотел, чтобы кто-то ещё услышал оскорбления, отпущенные в адрес Рисимы, поэтому во время всех расспросов, нахмурив брови, упорно молчал. Его родители, узнав об истинных причинах произошедшего, заметно успокоились. Его благородный поступок напомнил им, что они растят очень хорошего ребёнка. Но всё же отец провёл с ним довольно строгую беседу о том, что не все конфликты нужно решать с помощью грубой силы и что прежде чем совершать необдуманные поступки, лучше прийти к родителям и поделиться своими чаяниями — они, в свою очередь, всегда придут к нему на помощь.

В старших классах, когда подростки переживают очередные возрастные кризисы, а бурлящие гормоны сводят на нет всё разумное, Марип почувствовал на себе, как тяжела ноша безответной любви. Познав любовь ещё в детстве, ему было тяжело переносить её отсутствие со стороны любимого человека. Рисима же всегда была к нему равнодушна. Не почувствовав любви в детстве, ей было сложно слушать мольбы отчаяния Марипа, когда он безудержно взывал к ней. Его признание не имело для неё никакого значения. Рисимой всегда двигал лишь холодный расчёт. Больше не нужны были его игрушки, его рисунками, превратившимися впоследствии в красивые картины, она никогда не интересовалась и не видела в них истинной красоты. Его будущее не особо прельщало её. Инженер среднего звена, которым он хотел стать, — не совсем то, о чём она мечтала с детства.

Она была очень красивой, и её мать, в минуты отчаяния, которые она заливала становящимися с каждым разом всё крепче напитками, сулила ей большое будущее, которое она может получить взамен своей красоты. Провести жизнь в этом маленьком, по её меркам, городке с мужчиной со средним достатком не входило в её грандиозные планы.

Поэтому, услышав признание Марипа, на которое он с таким трудом решился, она просто улыбнулась, сказав, что для неё он всегда будет просто хорошим другом.

И всё же Марип не оставлял попыток ухаживать за ней, и, к его великой радости, как-то они даже провели вечер вместе, прогуливаясь по парку. На следующий вечер, к великому отчаянию Марипа, проведённое с Рисимой время кануло в небытие, когда он увидел её, садящуюся в дорогой автомобиль к одному из старшеклассников, с которым они вместе учились в школе. Его отец занимал высокий пост в местной мэрии, а ему самому прочили великое будущее, о чём должен был позаботиться его отец.

Однако их дружба после вмешательства сурового отца не продлилась долго. Она была совершенно неподходящей партией для его сына, что отец популярно ему и объяснил. Преждевременной радости Марипа не было предела, но лишь до того момента, пока Рисима не стала встречаться со статным мужчиной, старше её. Попытки ухаживания со стороны Марипа прекратились, и их мимолётные встречи продолжились лишь потому, что городок для них двоих был слишком маленьким и тесным.

Школьная пора подошла к концу, и для них обоих пришло время выбрать то, что определит весь их дальнейший путь, — профессию, которая станет их путеводной звездой в предстоящей взрослой жизни.

Поскольку Рисима из ряда вон плохо училась, а в её семье не было денег, о поступлении в колледж она и не думала. Понимая, что в этом городке для неё нет будущего, она уехала в ближайший к городку, в котором она родилась и выросла, мегаполис, именуемый Нарака.

Нарака поражал своими гигантскими размерами. Его небоскрёбы были настолько высокими, что шпилями царапали само небо. Каждый их дюйм был занят переливающимися всеми возможными красками неоновыми огнями. Улочки, усеянные бесконечным числом магазинов, на витринах которых красовались новомодные одеяния, могли потребовать целые месяцы, чтобы побывать в каждом из них.

Накануне отъезда Марип пришёл поговорить с Рисимой. В те минуты отчаяния он так хотел, чтобы она ещё раз услышала о его чувствах — о той любви, которую он хранил в своём огромном сердце и которой хватило бы на них обоих. О счастливом будущем, которое их ждёт, если она останется в этом маленьком городке со скромным, непримечательным названием Элизий. Он молил её не уезжать и остаться с ним. Но его слова, словно дождь, скатывались со склона крутой скалы и бесследно растворялись в раскалённом песке.

Решение было принято: богатая и счастливая жизнь, которая не идёт ни в какое сравнение с уготованной ей судьбой, ждала её, и никакие слова этого отчаявшегося мальчика не смогут изменить её участь. С такими мыслями Рисима закрыла за собой дверь обветшалого дома и, под выкрики пьяной матери, пошла собираться в предстоящий ей долгий путь.

Отчаяние Марипа превратилось в холодный дождь, под которым он медленно брёл домой в этот унылый вечер. Слёзы, текшие из глаз, смешивались с дождевой водой и растворялись в нахлынувшей на ещё не окрепшую душу печали. У него отняли то, что всегда придавало ему сил, — человека, присутствие которого вдохновляло его просыпаться каждый день и с удовольствием бежать в школу, стараться всё и всегда делать правильно и, конечно же, рисовать картины, большинство из которых были посвящены ей или чувствам, которые он к ней испытывал. В один миг всё утратило смысл, в том числе и его будущее. Зачем ему всё это, если её больше никогда не будет рядом?

Проведя всю ночь в этом мрачном мире, окутавшем Элизий, он принял для себя решение. Ведь нет ничего важнее на этом свете, чем быть рядом с любимым человеком, пусть даже она не отвечала ему взаимностью. Чувство дружбы с её стороны вполне его устраивало. В любом случае он должен был выбрать свой дальнейший путь. Утром он озвучил родителям, что уезжает в Нараку.

Эта новость прозвучала словно ведро ледяной воды, вылитое на обнажённое тело в погожий летний день. Все попытки родителей отговорить его так и не увенчались успехом. Поняв, что они больше не в силах ничего изменить, они смиренно согласились, взяв с него обещание, что он обязательно поступит там в колледж, и даже если этого не произойдёт, они оплатят ему учёбу в Нараке. Родители Марипа были готовы к тому, что он рано или поздно уедет из их городка: здесь не было учебных заведений для освоения столь желанной им будущей профессии. Но вот так спонтанно, да ещё и в Нараку, где любая душа может с лёгкостью потеряться или пропасть, — к этому они были совершенно не готовы.

Получив согласие, Марип с радостью побежал на вокзал. Встретив там Рисиму, старательно, с неимоверным усилием запихивавшую свой скромный чемодан в багажное отделение новенького разноцветного автобуса, курсировавшего ежедневно между его городком и мегаполисом, он, еле сдерживая слёзы, поделился с ней радостной вестью о том, что тоже скоро переедет в этот столь манящий ещё не окрепшие умы город. Рисиму это обрадовало: она договорилась написать ему адрес, как только найдёт место для проживания и работу. Она знала, что на него всегда можно будет положиться и что он всегда придёт на помощь или даст денег, когда она будет так в них нуждаться. Проблема была в том, что у Марипа никогда не было их в достаточном количестве, но она знала: даже если их будет мало, он всё равно отдаст ей всё без остатка.

Марип посадил Рисиму в автобус и, одновременно переполняемый радостными чувствами, побежал домой. Попросив отца помочь ему с выбором колледжа, он начал приготовления к новой жизни.

Наконец всё было сделано. Выбран учебное заведение, в который Марипу, с невероятным усилием, но всё же удалось самостоятельно поступить. Родителями было найдено для него жильё, арендована скромная квартирка, располагавшаяся недалеко — по меркам мегаполиса — от учебного заведения. Мать с отцом помогли ему перевезти вещи. Отец пожал руку, мать, со слезами на глазах, обняла его, крепко поцеловав, после чего они уехали, пообещав навещать его как можно чаще. Марип проводил их взглядом, затем начал быстро собираться: ведь у него был адрес, по которому проживала Рисима.

Найдя остановку с нужным автобусом, он отправился в путь. Небоскрёбы сменились невысокими зданиями, плавно переходившими в мрачный квартал, состоящий из малоэтажных серых строений, вплотную стоявших друг к другу.

Остановка, которая являлась окончанием его пути, освещалась тусклой лампой, торчавшей из старого фонаря. В большинстве своём улица, на которой она располагалась, была не освещена вовсе. Люди, снующие взад и вперёд, не внушали доверия, и Марип поспешил найти дом по адресу, указанному на клочке мятой бумаги.

Он прошёл мимо бара, в который волнами стекались обитавшие в этом квартале личности, имевшие экзотическое название, изображённое на украшавшей здание неоновой вывеске — «Арали». Наконец, добравшись до нужного здания, он вошёл в него.

Дом, в котором он оказался, возвышался на пять этажей и состоял из длинных коридоров, справа и слева усеянных дверями, плотно расположенными друг к другу, из которых то и дело доносились крики отчаяния людей, измученных бытовыми проблемами. В коридоре было слишком темно, и даже свет редких тусклых ламп, расположенных на потолке на большом удалении друг от друга, был не способен рассеять мрак этого места.

Добравшись до нужной двери, он постучал. Услышав приближающиеся шаги, его сердце забилось с неимоверной силой. Дверь открылась, и за ней он увидел её — прекрасную девушку с большими глазами, сиявшую слишком ярко для этого сумеречного места. Он не мог сдержать слёз радости и счастья: движимый частицами невидимого притяжения, он обнял её, прижав её тело к своему. Улыбка на лице Рисимы, освещавшая это унылое место, выдала радость, мгновенно заполнившую её душу.

Всю ночь они долго и безудержно болтали. Он узнал, что она устроилась работать в бар, мимо которого он проходил, когда шёл к её дому. Это было единственное место, где для неё сразу нашлась работа; к тому же его посещал весь местный бомонд. Её зарплаты официантки хватало, чтобы оплачивать жильё, к тому же клиенты иногда оставляли достаточно щедрые чаевые.

Марип с умилением слушал её историю, каждый раз совершая неудачные попытки взять её за руку. Рисима же с виноватой улыбкой одёргивала руки, занимая их в тот момент вещами, в которых совершенно не было необходимости, — ведь она так не хотела обидеть этого любящего её всем сердцем скромного мальчика.

Комнатка, которую она арендовала на втором этаже пятиэтажного дома за достаточно небольшие деньги, была слишком тесной даже для одного человека. Небольшая кровать, умывальник и высокий массивный шкаф с расположенными в нём вещами Рисимы — вот всё, что украшало это невзрачное место. Шумы, состоящие из криков ругающихся соседей и их любовных утех, легко проникали в комнату через тонкие, словно состоящие из картона, стены.

Марипу было больно смотреть на светлое создание, тускневшее под чернотой этого места, и он, конечно, предложил Рисиме переехать к нему.

Впервые в жизни ею овладело твёрдое желание — оставить всё позади и отправиться к тому, кто искренне её любил. В тот миг судьба словно замерла на распутье. Прояви Марип чуть больше настойчивости, не прими её отказ как данность — и их жизни могли бы обрести совершенно иной поворот. Но Марип, услышав, что она всё же попробует построить свою судьбу сама, не проявил достаточного усердия и, в очередной раз не сказав ни слова, смиренно согласился с её решением. Утром он уехал. И всё же надежда не оставила его и в этот раз. Пусть он и не будет с ней, но её счастье было для него выше всего на свете. Столь сильна была боль — видеть это прекрасное, излучающее свет существо, отчаянно пытающееся не потухнуть в нескончаемой мгле этого мрачного мира.

Его учёба протекала достаточно успешно. Оценки были хорошими, что всегда получало одобрение родителей, столь часто навещавших его. Со временем у Марипа появилось много знакомых, среди которых сильно выделялся один — такой же юный, как и он сам, парень, носивший смешные рыжие усы. Он был слишком добр, всегда улыбался, а его сила и мужественность вызывали у всех неподдельный восторг. Он всегда приходил на помощь Марипу, когда того требовал момент, и, как ни странно, всегда оказывался там, где в его помощи сильно нуждались, — будь то заступничество в обычных, время от времени возникающих конфликтах среди студентов либо помощь с уроками. Так они и дружили всю учебную пору.

Марип ещё несколько раз навещал Рисиму, но та больше не поддавалась тому мимолётному искушению, связать свою судьбу с этим человеком. В своих мыслях она видела себя разъезжающей на дорогом автомобиле, проплывающей в красивых нарядах среди бутиков и их завораживающих витрин. Иногда же, в минуты отдыха, в своей коморке, она представляла, как отдыхает на лазурном берегу тёплого, спокойного моря, в то время как рядом лежит любящий прекрасный мужчина, готовый в любой момент удовлетворить все её мимолётные желания, не замечая при этом, как годы работы в баре и море крепких напитков с каждым мигом забирают её красоту и тушат столь ярко, когда-то горевший свет.

Марип, в очередной и, скорее всего, последний раз навестивший её, уходил с переполнявшим его отчаянием и болью в начавшем черстветь, когда-то пылающем сердце. Во время их встречи он с трудом мог разобрать слова, которые Рисима говорила ему сквозь пары горячительного, исходившие из её рта. Мужчина, лежавший в её кровати, не подавал признаков жизни — настолько сильно он был пьян.

Марип проклинал судьбу, так жестоко поступившую с ними обоими. Он, несший в себе бремя неразделённой любви, и Рисима — некогда прекрасная и красивая девочка, погибающая в этом забытом всеми богами мегаполисе. Впервые он осознал всю несправедливость этого жестокого мира.

Больше он не предпринимал попыток увидеть её. Раны, когда-то столь сильно терзавшие его душу, начали постепенно покрываться рубцами. Его друг всем своим существом пытался помочь ему пережить бушующий в его душе ураган отчаяния. Марип справился, пожертвовав, когда-то пылающим сердцем, превратившимся теперь в камень.

По окончании института, получив свою первую работу, он познакомился с девушкой — такой же молодой сотрудницей, как и он сам. Она первая начала оказывать ему знаки внимания, и со временем он начал отвечать ей тем же. Это была юная, стройная и милая особа невысокого роста. Её доброту выдавала красивая улыбка, каждый раз образующая милые ямочки на её щеках.

Их общение вне работы происходило всё чаще. И несмотря на то, что уже ничего не могло растопить его окаменевшее сердце, Марипу очень нравилась её компания.

Как-то раз, прогуливаясь после ужина в местном летнем кафе, они остались одни на деревянном мосту, расположенном рядом с небольшим озером на окраине мегаполиса, куда молодёжь часто приезжала отдыхать, она осмелилась взять его за руку.

Он остановился напротив неё, их глаза встретились, и они поцеловались. Для Марипа это был самый первый поцелуй в его жизни. В страстном поцелуе Марип обнял её за талию, на что девушка засветилась от счастья. Это был прекрасный момент для них двоих. На одно мгновение Марип представил на её месте Рисиму, но тут же прогнал эти мысли прочь, ведь это было нечестно по отношению к его новой знакомой.

В скором времени они сыграли свадьбу. Особого торжества не было, ведь для Марипа это была попытка заглушить всё ещё живущую боль в его груди. Хотя девушка сияла от счастья: ей повезло найти любовь всей её пока ещё не такой долгой жизни.

Вскоре у них родился ребёнок — прелестная девочка, счастье, которого у Марипа не было так долго. И всё же в его жизни было мало радости: проводить ночи в постели с нелюбимым человеком обычно мало доставляет удовольствия.

Его брак был скорее мимолётным увлечением, чем взвешенным решением. Стоит ли говорить, что он продлился недолго? Вскоре после рождения ребёнка они развелись. Девушка страдала, не понимая, что же она сделала не так. Марип же пытался ей объяснить, что вина неудавшегося брака лежит исключительно на нём, но она не хотела его слушать. И всё же своего ребёнка он любил и всячески помогал своей бывшей семье, как мог.

Он часто вспоминал свою первую любовь. В своих мечтах он держал её за руку, обнимал и крепко прижимал к себе под лучами полуденного солнца. Не было боли, страданий и печали в том месте, по которому он путешествовал каждый день со своей возлюбленной. Только красота этого пространства и она, крепко обнимавшая его каждое мгновение, пока они пребывали вместе.

Пришёл день, и пришла решимость. Его сердце разорвало оковы разума, которыми он заковал себя, дав обещание никогда больше не совершать попыток сближения с человеком, которого он так сильно любил.

Проснувшись однажды утром в приподнятом настроении, он надел самую красивую одежду, использовал духи, которые вечно откладывал для подходящего случая, ведь они были достаточно дорогими даже для его теперь уже совсем не маленького кошелька. Однако его образование и работа теперь позволяли ему ездить на хорошем автомобиле, носить дорогие часы и шить костюмы на заказ.

Сев в свой автомобиль, движимый ожиданием момента нескончаемой радости встречи со своей возлюбленной, он отправился в этот неблагополучный квартал. Припарковав транспорт прямо под окнами её дома, чтобы она могла видеть его (ведь он знал, как она любит хорошие автомобили), он проследовал по лестнице на её этаж, не забыв прихватить с собой букет самых больших и красивых роз на свете.

Его настойчивые удары в дверь повисли в воздухе без ответа. За дверью царила безмолвная тишина. Он подумал, что в этом нет ничего удивительного: её миниатюрная и тесная квартирка всегда была слишком маленькой, чтобы проводить в ней свободное время. Или же, возможно, она находилась на работе в этом столь любимом местными завсегдатаями баре. Но это уже было не важно. Он твёрдо решил, что сегодня же заберёт её из этого гнетущего места. И хоть он и не был богачом, он всё же считал, что его нынешнее положение и доход склонят чашу весов в его сторону в глазах Рисимы. От неё же он ничего не требовал. Ему достаточно было того, чтобы просыпаться с ней по утрам, а вечером после работы видеть её в открывшуюся дверь их уютной квартиры.

Марип вошёл в бар. В этом заведении и днём, и ночью царил вечный сумрак. Томная музыка играла во всех его просторных залах. Танцовщицы в обнажённом виде танцевали на сцене, а официантки в не менее откровенных нарядах сновали между столиков, предлагая постояльцам прохладительные напитки. Марип был полон решимости забрать Рисиму сию же минуту, как только разыщет её. После долгих поисков, пройдя через туман прокуренных залов, он так и не смог её обнаружить. Он справился о ней среди несметного количества официанток, пока не наткнулся на одну молодую особу, на лице которой старость преждевременно начала рисовать свою картину.

Темнота. Кромешный мрак, который бывает лишь изредка, когда луна и звёзды не озаряют ночное небо своим великолепным сиянием, скрытым грозовыми тучами, закрыл взор Марипа. Ледяной ветер покрыл каждую клеточку его ещё недавно излучавшего теплоту тела. Рисима умерла. Неудавшийся очередной аборт отнял её молодую, полную надежд, несмотря на всю жестокость этого проклятого мира, жизнь. Это всё, что он услышал от молодой, преждевременно стареющей в этом месте незнакомки.

Когда он вышел из бара, на улице стояла кромешная ночь. Все эти часы он провёл в «Арали», не имея возможности говорить, думать, а иногда даже дышать. Это конец — смысл всего его существования был утерян безвозвратно. Бедная девочка, эта, когда-то совсем маленькая девочка с большими глазами, бесконечный комочек счастья, после долгих страданий и мучений покинула этот мир, оставив Марипа совсем одного. Каков смысл продолжать стремиться к высшему благу, вставать каждый день по утрам, а вечером, после бурного дня, возвращаться домой в эту пустую квартиру, каждую минуту, терзаемую болью утраты?

Медленно, словно тень, движимая закатом вечернего солнца, он вернулся в дом, где Рисима жила все последние несчастные годы, мучимая судьбой. Проходя мимо её двери, он представил, как она, ещё совсем юная, недавно окончившая старшую школу, переехала сюда, ведомая надеждами о счастливой жизни. Если бы он только был напористее в своих чаяниях забрать её отсюда, всё могло бы сложиться по-другому. Почему каждый раз после её отказа он сдавался и уходил? Вина за произошедшее с Рисимой лежит на нём — и только на нём. Он не должен был позволить обстоятельствам каждый раз ломать её, отбирая кусочки её светлой души и, в конце концов, забрав её всю без остатка.

Поднявшись на крышу этого проклятого здания, в котором томились такие же, как Рисима, когда-то светлые души, он подошёл к её краю, сделал шаг вперёд и взлетел ввысь. На долю секунды он ощутил себя свободным от оков этих извечных страданий. Устремляясь вверх, он смотрел на толпу людей внизу, собравшуюся вокруг лежащего на земле тела. Через мгновение он ощутил всеобъемлющую пустоту, заполнившую его душу, пока окончательно не покинул этот мир, так несправедливо поступивший с ним и его возлюбленной.

* * *

Душа Марипа оказалась в ужасном месте, излучающем безудержную тоску и всеобъемлющую печаль, которую ничем нельзя было заглушить.

Перед глазами раскинулся гигантский город, погружённый в беспросветную тьму. Здесь вечно лили холодные дожди, а пронизывающий ветер не утихал ни на миг — словно это место было навеки проклято и забыто богами. Ряды древних кирпичных домов тянулись до горизонта, и ни в одном окне не мерцал даже слабый отблеск света. Воздух был пропитан отчаянием, будто оно застыло здесь на века. Изредка тишину разрывали душераздирающие крики — вопли душ, обречённых на вечные мучения.

Порой к ним примешивались глухие стоны — выражение безысходной тоски тех, кто понимал, что им никогда не вырваться из этого мрачного плена.

Заточенные здесь души навеки были вынуждены терпеть самый мучительный холод на свете, терзаемые безудержным одиночеством, пребывая во мраке этого места, ежесекундно мучимые совершенными ими при жизни поступками, приведшими их сюда. Детоубийцы, независимо от того, совершили ли они своё злодеяние в отношении только зарождающихся детей или уже появившихся на свет. Те, кто самостоятельно ушёл из жизни, ведомые лишь примитивными жизненными обстоятельствами. Всем им, по воле законов, написанных самим мирозданием, уготовано провести в этом месте вечность, покуда ледяные дожди и ветра окончательно не растерзают их души, отправив в небытие вечного мрака.

Душа Марипа, мучимая холодом, плыла меж домами, безуспешно ища пристанища. На какой-то миг вдали, сквозь тесные улочки, она увидела рыжеватое свечение, исходящее из окна мрачного пятиэтажного дома, стоящего в полутьме в этом нескончаемом лабиринте улиц. Все дома в этом месте были одинаковы, и лишь маяк в форме рыжеватого света указывал путь для Марипа. Не имея другой альтернативы, преодолевая ледяные порывы, он устремился к манящему его отблеску света.

Его душа скользила меж угрюмых зданий, пока не замерла у дома, из окон которого пробивался тёплый рыжеватый отблеск. Поднявшись на второй этаж, она очутилась в протяжённом коридоре и невольно устремилась к распахнутой двери — именно оттуда лился свет, столь яркий и манящий.

Оказавшись в маленьком помещении, сознание Марипа наполнилось нескончаемой болью. Рисима, точнее то, что осталось от её души, терзаемая отчаянием, страдала в этом месте. Её душа уже потеряла способность созерцать этот мир и ориентироваться в пространстве. Забившись в угол, мучимая бесконечным холодом, она смиренно ожидала своего неумолимо приближающегося конца. Её свет погас и больше никогда не вспыхнет вновь.

Рядом умирало совсем другое существо — Ратши. Он не смог вынести муки того, кто когда-то был невинной, совсем ещё недавно появившейся на свет душой. И всё, что он мог сделать в этот момент, — это пожертвовать собой, позволив этим несчётным душам провести рядом оставшееся время перед их окончательным уходом в небытие.

Он не имел права вмешиваться в их судьбу, не имел права находиться в этом месте. После добровольного ухода Рисимы из жизни его ждало новое задание: новая молодая душа, за которой он должен был неустанно наблюдать и записывать все её деяния.

Но всё же он был здесь. Показывая Марипу путь к Рисиме, он медленно погибал, разрываемый тысячами ледяных копий. Такова была плата за непослушание и нарушение законов мироздания.

Душа Марипа медленно приблизилась к Рисиме. Он прижался к ней в надежде, что это хоть как-то поможет переносить испытываемую ею боль. Чувствовала ли она его? Он не знал, и это больше не имело никакого значения: главное, что он наконец будет с ней рядом, пока мрак ночи окончательно не растворит в себе их измученные души.

Обняв Рисиму, душа Марипа на мгновение засияла, отчаянно пыталась пробудить его возлюбленную, но всё же погасла, навсегда застыв во мраке этого холодного места. Через мгновение тьма поглотила их души без остатка, превратив в безмолвные тени, вынужденные веками страдать в этом проклятом мире, пока всеобъемлющее ничто не поглотит их.

Ратши, мучимый безутешным горем, до последнего момента не отводил взгляд от этих совсем ещё юных созданий, пока тьма этого места навсегда не погасила его рыжеватое свечение.

Четырнадцать демонов

Аджай рос очень добрым ребёнком. Его родители не могли нарадоваться его прилежности и стараниям. Казалось, что его интересовало всё в этом огромном и интересном мире, на который он с неимоверным любопытством смотрел своими большими карими глазами.

Его семья проживала в одном из самых прекрасных городов на свете — достаточно большом даже для страны, в которой он родился и вырос. Город являл собой сосредоточение различных эпох и архитектурных стилей. Его очарование не могло затмить даже отсутствие единой планировки. Узкие переулочки, произрастающие из таких же улиц, по которым не могли проехать автомобили из-за их гигантских размеров, упирались в бессчётное количество храмов, чарующих своими формами и великолепием.

Защитный древний форт, вмещающий дворцы с просторными залами, располагался на берегу одной из величайших рек этой страны и мира. Музеи, имеющие древнюю историю, включая археологический, центральным экспонатом которого является скульптура, состоящая из четырёх могучих львов. Этот город на протяжении всего облёта Земли вокруг Солнца своим теплом одаривало вечное лето, согревая тела и души его жителей.

Счастливый брак родителей Аджая каждый день наполнял добротой его сердце, формируя в нём истинный облик благодетели. Его семья не была очень богата, но и не бедствовала. Родители владели несколькими торговыми лавками, предлагавшими старинные антикварные предметы истинным любителям древних реликвий. Покупателям предлагалось всё: от предметов давно ушедших эпох, представляющих ценность только для сведущих в них лиц, до архаичных книг, иногда написанных на давно утраченных языках, с изображениями животных либо растений, известных в современной реальности лишь ограниченному кругу.

Конечно же, Аджаю было интересно всё. Научившись читать, он подолгу разглядывал эти книги, пытаясь взором ребёнка обнаружить закономерности в непонятных для большинства читателей письменах. Однако все его попытки разобраться в написанном так и оставались без вознаграждения. Каждый раз, получив очередную порцию разочарования от неудачных попыток прочесть древние письмена, он приступал к другому, одному из своих самых любимых занятий — игре с часами.

В лавке его родителей торговали несметным количеством различных часовых механизмов, включая древние, произведённые неизвестными гениальными мастерами и содержащие неисчислимое множество усложнений. Там были и песочные часы, в которых песок, опускаясь на дно, принимал различные формы неизвестных этому миру существ, и часы различных структур — квадратных, овальных и в форме трапеций, — с письменами и астрологическими знаками, представляющими вечный календарь, настенные и карманные, способные заинтересовать даже самого привередливого покупателя. И если кто-то приходил в магазин за часами, можно было не сомневаться: он обязательно найдёт механизм по душе и приобретёт его, даже если они будут стоить достаточно приличную сумму.

Аджай играл со всеми часами, прежде чем они попадали в руки покупателя. Иногда с разрешения отца он брал их поносить в школу, но всегда возвращал абсолютно целыми и натёртыми до блеска, что конечно же радовало каждый смотрящий на них глаз.

Его родовой дом, расположенный недалеко от одной из торговых лавок его родителей, был достаточно красив по меркам архитектуры, присущей этому великолепному городу. Состоя из двух этажей, он был слишком просторен для их маленькой семьи. Родители Аджая хотели второго ребёнка, однако присмотр за торговыми лавками и ежедневная рутина забирали всё свободное время, которого так не хватало даже для того, чтобы обсудить их будущие планы на зачатие второго счастья. Всё время откладывая на потом мечту о нём, его родители не замечали, как оно утрачивается безвозвратно, каждый день становясь короче на этот самый день. И всё же мечта крупным корнем засела у них в головах, в надежде на то, что рано или поздно она всё же осуществится.

Аджай помогал родителям, как умел. После школы он бежал в ближайшую к дому лавку, в которой торговал его отец, где выполнял его мелкие поручения, включая тщательную уборку и протирку пыли с экспонатов. Вечером же старался делать уроки, не отвлекая на них своих родителей, давая им отдохнуть от каждодневного труда, с каждым годом отбирающего всё больше жизненных сил.

Антикварная лавка — не просто место, в котором продают старые или старинные вещи. Это место сосредоточения огромной энергии, годами копившейся в продаваемых предметах. За редким исключением они проецировали в окружающую среду позитивную энергию; в большинстве же своём это была тёмная, древняя энергия, обретшая форму в предметах, которую веками передавали ей их носители. Несомненно, это постепенно сказывалось и на родителях Аджая, и на нём самом, несмотря на то что в силу своей юности он этого и не чувствовал благодаря отменному здоровью, передавшемуся ему с генами предков.

Наблюдая, как стараются его родители и сколько сил это у них отнимает, он стал понимать, как нелегко большинству взрослых даётся проживание своих лет. Видя пожилого человека с тяжёлой ношей, Аджай без долгих раздумий спешил ему на помощь — будь то подъём тяжёлых сумок с продуктами на этаж или помощь в переносе ручной клади на соседнюю улицу. Все пожилые люди в округе знали его, а владельцы торговых лавок не скупились на сладости и фрукты, наперегонки спеша его угостить, как только встретят, ведь все слышали, как он в очередной раз помог родителю владельца какой-нибудь лавки донести продукты до дома или собрать их на улице из рассыпавшегося шоппера.

Аджай не забывал и одноклассников. Поскольку он был невероятно прилежным и всегда хорошо учился, они неизменно обращались к нему с просьбами о помощи, которые он никогда не отклонял. Предметы давались ему с лёгкостью, и родители прочили ему большое будущее, включая обучение в престижном университете и, возможно, даже получение учёной степени.

Однако это никогда особенно его не прельщало. Его мечты простирались намного дальше этого города. Иногда по вечерам, закончив все свои каждодневные дела и ритуалы, он представлял, как его антикварные магазины постепенно обретают славу во всём мире. В каждой столице крупной страны есть принадлежащий ему магазин, торгующий древней историей, в то время как Аджай каждый месяц посещает один из них, раздавая советы сотрудникам, как лучше его обустроить и завлечь покупателей. Как привлекает он всё новых и новых клиентов, пока среди них не найдутся те, кто сможет наконец расшифровать древние письмена и символы на столь загадочных книгах, которые он пытался понять всё своё детство и юность.

Ведь существуют вещи, не принадлежащие видимому миру, знание о которых находится так близко и одновременно столь недосягаемо для обыкновенного человека. Однако, имея финансовую возможность и путешествуя по миру, он всё же расколет камень, преграждающий путь к величайшим знаниям, обретя которые, он, несомненно, направит их на благо окружающих его людей. И, если сил будет достаточно, поможет каждому нуждающемуся в его помощи — и в первую же очередь своим родителям, которым больше никогда не нужно будет вставать по утрам и отдавать все силы пусть и любимой, но всё же очень тяжёлой работе.

Но вечер неумолимо превращался в ночь, а её конец — в очередное утро, и всё повторяется. Учёба в школе плавно перетекала в помощь родителям в торговой лавке, а вечер туманил разум грёзами о великой силе, способной наполнить радостью и избавить от тягот и забот, а иногда и нужды, всех окружающих его близких людей.

Так шли годы. После школы Аджай поступил в университет. И сколько его родители ни уговаривали выбрать другую, более практичную профессию, его выбор всё же пал на одну из интереснейших специальностей, но, к сожалению, не приносящую большого дохода — археологию. Родители Аджая, понимая, что сил побороть упорство их ребёнка у них недостаточно, смирились с его выбором и постарались сделать всё, что в их силах, чтобы Аджай всё же обрёл столь желанное им ремесло. Он же, в свою очередь, радовал их каждый день своими успехами в учёбе, а иногда даже наградами, которые он получал в университете.

Учебное заведение располагалось в том же прекрасном городе, где жил сам Аджай, поэтому во время учёбы он проживал с родителями, продолжая помогать им с торговлей. После окончания университета отец Аджая передал ему лавку его матери. Это был магазин меньших размеров и, соответственно, приносящий меньше дохода, расположенный на окраине их столь крупного города. Из-за узких улочек доехать туда можно было, только используя двухколёсное транспортное средство — с двигателем или без такового, — что значительно увеличивало время, затрачиваемое на преодоление такого большого расстояния. Однако это не мешало Аджаю приезжать в свою лавку задолго до открытия и уезжать после того, как вечерние фонари отдавали улице слишком много света, подолгу просиживая за чтением древних книг, хранивших столь вожделенные знания. И всё же он был только в начале своего пути, ведь столько древних и давно забытых языков ему предстояло изучить, чтобы прочесть все эти загадочные рукописи, десятилетиями ждавшие своих покупателей, так и не появившихся на пороге теперь уже ставшего его магазина.

У Аджая был друг, которого звали Атри. Они познакомились в университете. Несмотря на то что Атри был гораздо старше Аджая и занимал высокое положение в обществе, являясь известным экспертом в своей области, а также его преподавателем, они смогли подружиться. Ему очень нравилось рвение этого юноши, столь редко встречающееся в современном мире. Ведь большинство получают образование ради заветного диплома, и всё же Аджай учился ради знаний о великом. На этой почве они часто вели диалоги, не замечая остальных студентов на занятии, становившихся невольными свидетелями их бесед.

После университета Аджай иногда гостил у Атри в его огромном доме, заставленном антикварными вещами из глубокой древности. Ведь Атри, как и его друг, очень любил своё дело, погружаясь в него без остатка.

Будучи экспертом по древним цивилизациям, владеющим глубокими знаниями об их быте и культуре, он всё своё свободное время проводил за изучением древних реликвий и книг, питая своё тело и ум нескончаемой энергией, произрастающей из основ бытия, хранящихся в артефактах и письменах древности. Их дружба, укреплявшаяся раз за разом, вскормленная общими интересами, становилась всё сильнее с каждым годом. И всё же, несмотря на это, каждый преследовал свои интересы: Аджай поглощал новые знания, которые постепенно открывали ему свои тайны; Атри получал удовольствие от их бесед, которые они проводили по вечерам в его доме — иногда за игрой в шахматы, а иногда просто просиживая у камина, служившего больше декорацией, чем приносящего реальную пользу. Ведь солнце столь сильно согревало город днём, что по ночам не было необходимости в ином источнике тепла — разве что согревавшим душу, а не тело.

Неожиданно в родительском доме Аджая появилось второе счастье: его мать сообщила о беременности. Отец был вне себя от радости, хотя и понимал, что теперь ему предстоит очень много работы. Ведь они с женой уже не так молоды, а роды и воспитание ребёнка требуют неимоверных сил и энергии. Однако беременность протекала легко. Её итогом стало появление на свет прекрасного создания — девочки, столь прекрасной, как солнце в летний безоблачный день, греющее каждую клеточку тела. Аджай не мог нарадоваться, хотя и понимал, что груз ответственности за обе антикварные лавки теперь ляжет на него: ведь отец всё своё время был вынужден помогать матери воспитывать ребёнка.

В лавку отца им пришлось нанять человека африканской внешности. При собеседовании он произвёл на отца неизгладимое впечатление, показав высокие знания о предметах, которыми ему предстояло торговать. Его имя было неизвестно в этих краях — Шанго, так звали этого человека. Он был под два метра ростом, с крепким мускулистым телосложением, однако с неимоверно добрыми глазами и спокойным голосом. Его голову украшала короткая стрижка, в то время как руки и грудь украшали татуировки с изображением воинственных людей с древним оружием в руках и письмена — как он сам пояснил, на мероитском языке. Аджай знал о его существовании, но всё же предпочитал изучать языки более древние. Этот казался ему слишком современным, чтобы содержать какие-либо тайные знания.

Аджай и Шанго хорошо ладили между собой. Оказалось, что он прибыл в его страну совсем недавно, желая попытать счастье в новом, ещё совсем не изведанном ему мире. Его отец, являвшийся бокором, был достаточно богат, чтобы предоставить возможность Шанго получить высшее образование в области палеонтологии и отправиться путешествовать. Но всё же деньги рано или поздно заканчиваются — и пришло время найти работу. А поскольку его главная страсть — древнее и неизведанное, работа в антикварном магазине для этого молодого человека — лучшее, что может с ним произойти в данный момент времени. И хоть Шанго хорошо разбирался в древних предметах, опыта в торговле у него совершенно не было. Отец Аджая поручил ему передать Шанго все знания, которыми он овладел за все годы, пока помогал ему. Спеша выполнить поручение отца, Аджай рассказал Шанго о ценообразовании в торговой лавке, посвятил в психологические приёмы, позволяющие быстро заинтересовать клиента, познакомил с столь редкими поставщиками товаров и нюансами взаимодействия с розничными торговцами, которые то и дело навещали их торговые лавки с желанием предложить к покупке вещицы, имевшие иногда достаточно высокую историческую ценность.

Прошло три года с момента рождения сестры Аджая. Все эти годы Аджай, отец и Шанго старались приумножить капитал, заработать денег и открыть ещё несколько лавок. Однако заработанного хватало лишь на относительно безбедную жизнь и поддержание товарооборота — ни о каком расширении торговли не могло идти и речи.

Аджай же к своим тридцати годам всё чаще пребывал в фрустрированном состоянии: он так и не смог прочесть ни одной из древних книг с неизвестными письменами, годами, пылящимися на полках магазина, и так и не смог увидеть мир, получив его признание, в то время как все антиквары мира горели бы невероятным желанием посетить его знаменитые магазины. Его взгляд постепенно тускнел, а мысли всё чаще становились мрачнее самого тёмного неба в усиливающуюся грозу. И всё же в душе он оставался очень добрым и хорошим человеком, продолжая, как и в уже далёком для него детстве, помогать всем вокруг.

Как-то, стоя в очереди в продуктовом магазине, он стал свидетелем того, как пожилая женщина, очень долго выбиравшая капусту, наконец положила в сумку шесть совсем маленьких кочанов. Достав кошелёк, она несколько раз пересчитала деньги, после чего с грустным видом и мокрыми глазами вернула один кочан на прилавок. Аджай, почти не раздумывая, вернул пожилой женщине кочан капусты и оплатил весь её ассортимент из собственных средств. Он собрался помочь донести покупки до дома, видя, насколько обременительна ноша для старушки, однако мальчик, торговавший вместе с мамой, успел опередить его.

В один из тёплых летних вечеров, сидя с Шанго в торговой лавке после закрытия, в которую он незадолго до этого заглянул, возвращаясь домой после долгого рабочего дня, он поделился тем, что его гложет последние годы. Аджай рассказал о мечте открыть сеть крупнейших в мире антикварных магазинов, о путешествиях по другим странам, которые ему так и не довелось лицезреть, о древних тайнах, несмотря на все его старания так и не приоткрывших хоть малейшую завесу.

Спустя час после того, как Аджай начал делиться своими чаяниями, он замолчал и взглянул на африканца, который пристально следил за ним весь его неумолимый рассказ о желаемом грядущем — или, быть может, уже навсегда утраченном будущем.

— Я могу тебе в этом помочь, — с улыбкой на лице ответил Шанго. — Помочь обрести столь заветные знания, а возможно, с ними и желаемое.

— Ты? — На лице Аджая появилась неподдельная улыбка. — Но ведь ты сам всего лишь продавец в антикварном магазине, у тебя же ничего нет, разве что на родине, согласно твоим же рассказам. Как ты можешь помочь мне обрести то, чего сам никогда не имел? — Аджай с удивлением смотрел на Шанго, с нетерпением ожидая ответа.

— Ты меня не совсем верно понял, — парировал Шанго. — Я не говорил, что помогу тебе деньгами. Ты прав: их у меня гораздо меньше, чем приносит вашей семье торговля. И всё же я смогу предложить помощь совершенно иного рода. И если ты её примешь, вполне возможно, что в скором времени потребуется плата, которая, возможно, окажется для тебя несоразмерно высока.

В этот раз Аджай ещё больше рассмеялся. Никогда он не видел Шанго в таком амплуа — быть может, тот перечитал слишком много старинных книг, столь изменивших его обычное поведение в этот вечер. Ведь ему никогда не было присуще хвастовство, а манера говорить загадками проявилась только сейчас.

— Для меня будет посильна любая плата в пределах размера моего кошелька, — сказал Аджай и посмотрел Шанго прямо в глаза, фибрами души начиная верить, что в его словах о помощи есть зачатки правды.

— День сегодня был не из лёгких, — сказал Шанго томным голосом, — но если ты действительно готов принять мою помощь, я готов тебе её предоставить.

Аджай, понимая всю серьёзность намерений Шанго и постепенно начиная в них верить, спросил:

— Ты говоришь о высокой плате — так в чём она будет заключаться и чем конкретно ты готов мне помочь?

— Ритуал. Я проведу древний ритуал, который по своему замыслу должен призвать силы, способные оказать тебе помощь, — выражение лица Шанго приобрело нехарактерный для его обычного состояния тревожный и одновременно устрашающий вид.

— Платить, естественно, мне ничего не нужно. В твоём кошельке нет ничего ценного для тех, кто готов ответить на зов. Плата будет иного рода, но не в моей компетенции её озвучивать и уж тем более требовать её от тебя. В этом пакте я всего лишь посланник; сам же договор заключается не со мной, но с тем, кто ответит на призыв.

В душе Аджай отчаянно хотел доверять словам Шанго. Его таинственная манера выступления разжигала его любопытство всё сильнее. Аджай не питал особых иллюзий — он полагал, что ритуал не сработает, — но понимал: сам опыт участия будет для него достаточно увлекательным.

Несмотря на то что он всегда с уважением относился к этому африканцу, всё же тот не производил впечатления счастливого и успешного человека. И даже если он проводил обряды, получив знания от отца, не вызывает сомнений тот факт, что на нём они не сработали, являясь не больше чем обыденной церемонией, практикуемой в тех местах, откуда он родом.

Не стоит придавать ему хоть сколь-нибудь значимости и наделять его надеждой. Ведь издревле известно: прежде чем слушать и внимать всему, что говорит тебе собеседник, абстрагируйся от настоящего диалога и, рефлексируя, взгляни на то, что он из себя представляет. Не стоит от человека, еле сводящего концы с концами, ожидать знаний о скором достижении богатства и успеха; но стоит слушать людей, вселяющих уверенность в завтрашнем дне, подтверждающих свою значимость не словами, а поступками и положением в обществе. Шанго же был нанятым рабочим в антикварной лавке его отца. И все его рассказы о богатствах и званиях, которые он получил в своей стране, на деле являлись всего лишь его рассказами.

В сопровождении удручающих мыслей Аджай пришёл домой, лёг на кровать и мгновенно уснул. Ему снилась поляна, усеянная зелёной растительностью. Полуголое племя, танцующее в экстазе возле ночного костра, окружённое матерчатыми шатрами, разукрашенными в разноцветные незамысловатые узоры. Тени неизвестных существ, с невероятной скоростью снующие среди пребывающих в трансе танцоров, обретали красные оттенки, будто их шкуру объяло неимоверное пламя. И приближающаяся вдалеке фигура, похожая на человека, изо рта которой изрыгался огонь, а из головы, обухами вверх, вырисовывались предметы, напоминающие два топора.

По мере приближения танец приобретал всё более агрессивную форму, а песнопения становились всё громче, разрывая тишину и мрак этой магической ночи. Приблизившись вплотную к Аджаю, фигура с неумеренной скоростью вырвала один из топоров из своей головы и, к великому ужасу, занесла его над Аджаем, который в тот же миг проснулся в состоянии, будто действительно только что избежал погибели.

Пот струился по всему его телу. Внезапно, лишь на одно мгновение, в помещении стало слишком холодно — совершенно несвойственно для этих краёв. Будто сама зима из северного полушария в мгновение приняла эстафету у летнего солнцестояния. Однако утреннее солнце поспешило растопить вселенский холод своими ласкающими лучами.

Плотно позавтракав салатом кулубан и немного поиграв с сестрой, Аджай отправился в свою лавку, не забыв перед работой заглянуть в магазин отца. Шанго был уже на работе, тщательно расставляя на полках вновь поступившие товары. Его отец тоже был там, считая прибыль и долги, в последнее время копившиеся всё больше: покупателей в этом месте становилось всё меньше, а мечты о расширении их семейного бизнеса всё ещё оставались таковыми — без чёткого плана по их реализации.

— Я согласен, — тихо сказал Аджай, смотря Шанго прямо в глаза.

— Отлично, — в голосе Шанго звучала неимоверная радость. — Приходи сегодня вечером ко мне домой, но не слишком рано: мне ещё нужно подготовиться к проведению ритуала.

— Он связан с приношением в жертву животного или, может, какой-нибудь птицы? — с неприкрытой тревожностью в голосе спросил Аджай.

— Конечно же нет, — ответил Шанго, рассмеявшись на всю лавку, чем сбил отца Аджая с очередной попытки произвести подсчёт денег. Его ответ и смех придали Аджаю уверенности в том, что проведение ритуала абсолютно безопасно. Он успокоил себя, что это не более чем опыт участия в древнем обряде, к которому ему стоит прикоснуться не из-за результата (коего, ожидаемо, не будет), а из-за неимоверного любопытства — притронуться к чему-то древнему, по-настоящему имеющему хоть какую-то ценность, в отличие от большинства старых вещей, торгующихся в лавках его семьи.

День тянулся слишком долго. Его наполнили лишь несколько покупателей и нескончаемые мысли о предстоящем событии. Ведь порой ожидание торжества куда более увлекательно, чем оно само. Аджай не находил себе покоя. Наконец, дождавшись, когда часы пробили ровно шесть, — несмотря на просьбу Шанго не спешить, — он с неимоверной прытью сел на свой мопед, на котором ежедневно добирался на работу, и помчался к его дому.

Шанго снимал квартиру в благополучном и ухоженном квартале, соседствовавшем с тем, в котором проживал Аджай. Аккуратные малоэтажные домики, плотно расположенные друг к другу, всем своим видом рассказывали об успешной жизни их обитателей.

«Странно, — подумал Аджай. — Несмотря на то что его отец всегда платил неплохие деньги Шанго за оказываемые им услуги в роли продавца, всё же не настолько большие, чтобы позволить себе снимать квартиру в этом квартале».

В мгновенье Аджай осознал, что совершенно ничего не знает об их сотруднике. Все его познания ограничивались лишь рассказами того о самом себе. Быть может, он действительно говорил правду — и о богатой семье, и о своём желании повидать мир. Но тогда что же он делает в лавке его отца? Ведь работа в ней не сулит никаких дальнейших перспектив. Потраченные впустую годы жизни и забвение в сожалении о прошлом — единственная награда тех, кто изо дня в день не делает хотя бы шаг, чтобы пусть и ненамного, но всё же приблизить себя к заветной мечте.

Поднявшись на второй этаж, он постучал в дверь. Внезапно он обомлел, осознав, что до этой минуты Шанго ни разу не рассказывал в подробностях, где он живёт, ограничиваясь лишь словосочетанием «слишком далеко». И поскольку они не были близки и для Аджая Шанго был не больше чем наёмным работником его отца, его особо не интересовало, где и как живёт человек, который вчера предложил ему неимоверную помощь в достижении желаемого.

«Так откуда он узнал адрес?» — спустя мгновение Аджай успокоился, подумав, что, возможно, когда-то Шанго всё же называл адрес квартиры, и Аджай неосознанно запомнил его, упрятав знание о нём в глубины разума.

Шанго открыл дверь. Его одеяние было совершенно несвойственно ни для него самого, ни для местности, в которой они жили. Его элементы состояли из панцирей черепах и шкур фауны, включающих леопарда, овцу и красного цвета — неизвестного Аджаю животного. Ведь он никогда не видел тварей, облачённых в шкуры такой цветовой гаммы.

Квартира, скрывавшаяся за дверью, была гораздо просторнее, чем можно было себе представить. Её размеры явно превышали задуманную архитекторами планировку, будто квантовые частицы внутри всеобъемлющего пространства, разгоняемые нейтрино с неимоверной силой, преодолевая гравитоны, бесконечно расширяли эти несоразмерные по величине апартаменты.

Казалось, будто помещение бесконечно расширяется, увеличиваясь в размерах под пристальным взглядом наблюдателя, принимая различные формы: иногда имеющие трапециевидные очертания, иногда же становясь круглым, как самый идеальный на свете шар. При этом стоило Аджаю отвести взгляд от любой из стен, как она превращалась в самую обычную стену в самой обыкновенной квартире, предавая эстафету причудливости той, что открывалась взору Аджая после перевода взгляда.

Помещение было слишком тёмным. Редкий свет размещённых у его стен горящих лампад не мог побороть мрак, царивший в нём, казалось, целую вечность. Вдоль стен располагались массивные деревянные шкафы чёрного цвета, устремляющиеся к потолку, который невозможно было разглядеть в этой непроглядной тьме. Полки шкафов были усеяны черепами животных; некоторые же напоминали человеческие — с неестественно вытянутыми назад затылочными долями, будто принадлежавшие более древней расе, когда-то жившей на планете либо живущей в наши дни и упорно скрывающейся от людских глаз с помощью непостижимых для современного мира технологий.

По всей квартире располагались сосуды из металла красного цвета с изображением существа, похожего на человека, держащего в руках топоры. Бесконечное пространство обители Шанго заполнял сладкий, приятный по ощущениям дым, исходящий из сосудов, приглашающий в столь манящий мир Фадда. Однако сегодня он был проводником в совершенно другой, более древний и зловещий мир, с которым обычному смертному лучше никогда не сталкиваться, ведь плата может быть очень высока.

Аджаю было не по себе от увиденного. Однако он сослался на возможное влияние дыма, заполнившего всё видимое пространство, словно утренний туман Нифльхеле, а также его лёгкие и рассудок, который постепенно мутнел и в то же время избавлялся от извечных бессмысленных переживаний из-за мелочей повседневной рутины жизни.

Аджай, ведомый Шанго и словно потерявший дар речи, под действием непреодолимой силы следовал по пятам за своим спутником, пока не оказался в огромном помещении куполообразной формы, своими размерами превышавшем всё здание, в которое он ступил несколькими минутами раньше. В помещении стоял такой же мрак, как и во всех остальных. В его середине разместился металлический сосуд большего размера, чем в остальных комнатах, из которого также исходило свечение от пылающих трав, туманом окутывающих каждую клеточку кожи находящихся в нём людей.

— Ответь мне, — обратился Аджай к Шанго. — То, что я вижу сейчас, действительно существует, оно реально? Или это следствие твоего увлечения запрещёнными травами, от дыма которых мутнеет сознание и теряется рассудок, так неожиданно заполнившего твоё жилище к моему приходу?

Шанго улыбнулся от услышанного вопроса.

— В этом мире реальность существует только в твоём сознании и только в тот момент, когда ты о ней думаешь, — ответил он, ускользнув при этом от ответа. — Однако для твоего тела всё в этом материальном мире реально, — добавил Шанго, внеся в бегающие со скоростью, превышающей световую, будто частицы в Пузыре Алькубьерре, ещё большее смятение.

Шанго уселся рядом с сосудом, которому незримый архитектор придал очертания, напоминающие кубок, только гораздо больше обычных размеров. То был древний сосуд, хранящий отблески забытых молитв. Его линии выведены с почти священной точностью — не украшение, а сосуд для высшей цели. В изгибах угадывается рука мастера, знавшего цену каждому штриху; в глубине мерцало нечто, что не поддаётся измерению — то ли отсвет давнего обряда, то ли память о воле, что его сотворила и соединяла с ним тела находящихся подле него людей исходящим из его глубин сладковатым туманом.

Аджай, словно повинуясь незримому приказу, сел возле него в предвкушении события — пусть и незначительного, а быть может, и вовсе безрезультативного, но всё же столь ожидаемого им в последние сутки.

В руках Шанго в мгновение, неуловимое глазу Аджая, оказался очень странный прибор с тянувшимися от него куда-то в темноту помещения проводами, из которого во все стороны распространялись элементы, напоминающие антенны радиоприёмников тех лет. Дым, исходящий из сосуда, постепенно усиливался, будто чаша, обладавшая душой и сознанием, почувствовавшая рядом с собой присутствие человека, всеми силами старалась укрепить с ним связь посредством чарующего тумана.

Шанго начал махать руками возле невиданного Аджаем до этого момента столь интересного аппарата, внезапно в унисон его движениям начавшего издавать завораживающие звуки струнных инструментов, переплетающиеся с еле уловимыми человеческому уху отголосками пения птиц. Чем сильнее он дирижировал, тем быстрее менялась частота звучания, иногда становясь совершенно неслышимой и в то же время осязаемой телом.

Звук становился всё громче, пока не достиг вершины, когда любое сказанное слово растворится в его безудержном звучании. Казалось, будто струны, звук которых исходил из самих стен, проникали в сущность, расположенную гораздо глубже, чем поверхность человеческого тела, состоящего из кожи, костей и мяса, входя в унисон с самой человеческой природой, называемой людьми столь обыденным словом — «душа», — но представлявшей собой структуру гораздо более древнюю и сложную, чем может себе представить современная наука.

В мгновение, перед тем как струны музыкального инструмента не увели Аджая в свою бесконечную обитель, он увидел очертания зловещего существа из своего сна — с топорами, произрастающими из его головы, — сидящего на том месте, где ещё несколько мгновений назад находился Шанго.

Спустя несколько секунд Аджай увидел свет, столь яркий и ослепительный, будто имевший гораздо более древнее происхождение, чем сама Вселенная. На него невозможно было смотреть органами зрения, однако его частицы легко ощущались истинной сущностью Аджая, которой он стал в тот момент времени. Внезапно свет превратился в крошечную пульсирующую точку в этой бесконечной тьме, вдали от которой парила сущность Аджая — обладающая сознанием, но не имеющая привычного в человеческом понимании тела. Душа Аджая оказалась в пространстве, состоящем из кромешного бесконечного мрака, не имеющего границ ни внизу, ни сверху, ни с какого-либо другого края этого четырёхмерного пространства.

В следующее мгновение единственная точка спасительного света расщепилась на две светящиеся капли, а вскоре к ним присоединились ещё две. За несколько секунд эти световые фрагменты заполнили всё вокруг, растворяя в себе прежний мрак. Это место, поражавшее одновременно своей красотой и устрашающими размерами, а также пронизывающей его могучей энергией, больше не таило тьмы.

В следующие мгновения существо, когда-то бывшее Аджаем, почувствовало непреодолимую силу притяжения к одной из светящихся капель, к этому времени превратившейся в исполинскую сферу с идеальными пропорциями. Не имея возможности устоять, он нёсся к ней со скоростью, значительно превышающей скорость света, пролетая между такими же стремительно увеличивающимися в размерах сферами. Частью органа, который в тот момент заменил ему все органы чувств и который так редко открывается у людей после рождения, не имеющий связи с телом человека, он увидел существо столь гигантских размеров, что, помести его в видимую Вселенную, в которой проживал Аджай, оно заняло бы в ней всё свободное пространство.

Существо не имело чётких очертаний. Подобно облаку, оно постоянно меняло свою форму, одновременно играя с заполнявшими всё видимое пространство сферами. И хоть Аджай видел только крохотную часть этой сущности, своей душой он чувствовал доброту и любовь, исходящие от неё, столь непостижимую для обычных органов чувств.

Аджай с неимоверной скоростью влетел в сферическую конструкцию, оказавшись в огромном тёмном пространстве, усеянном столь привычными человеческому глазу яркими точками света, называемыми земными обывателями звёздами. Одновременно с ним со стремительной скоростью, значительно превышающей скорость Аджая и опережая его, пролетало другое существо — не из плоти и крови, но из чистого намерения. Его силуэт мерцал, то проявляясь, то исчезая, словно отражение в воде, нарушенное лёгким ветерком. В каждом его движении чувствовалась грация, лишённая тяжести, а в тишине, что его окружала, слышался отголосок незримой песни. Оно уносилось куда-то вдаль, связанное еле уловимой яркой нитью частиц, из которых состояло существо исполинских размеров, бесконечно обитающее в пространстве, из которого Аджай только что прибыл.

Постепенно удаляясь от своего создателя, из которого оно произросло, существо теряло свой цвет и грациозные очертания, превращаясь в нечто мелкое, искривлённое, приобретающее форму человека с небольшим овалом на спине, имевшим очертания горба — в том месте, где когда-то у него располагались элементы, более грациозные, позволявшие путешествовать по бесконечному пространству зримых вселенных и парить над эфиром. Существо устремилось куда-то вдаль, пока окончательно не скрылось из поля зрения Аджая, который следовал по тому же пути, но с гораздо меньшим ускорением.

Точка вдали неумолимо росла, пока не приобрела вполне узнаваемые оттенки столь привычной для глаз планеты. Как же она была прекрасна с такого расстояния!

У Аджая не было страха: ведь той форме, в которой он пребывал сейчас, неведомы человеческие эмоции, чувства и тревоги — лишь бесконечная любовь от связи с незримым и вечным существом, формирующим мироздание.

— Но кто же был рядом с ним, столь стремительно изменив свой облик до неузнаваемости? И куда он так мчался? Неужели на Землю? И если он являлся частицей исполинского, светлого и доброго существа, почему, отдалившись от него, он превратился в столь удручающее создание?

Тахионы развеяли мысли Аджая, превратив их в нескончаемую пустоту. Через мгновение исчезло абсолютно всё, что он ещё недавно столь мощно ощущал мысленным взором, — и Аджай погрузился в непрерывную тьму.

Он обнаружил себя лежащим на диване в самой обыкновенной квартире, обставленной столь привычной человеческому глазу мебелью. Несколько шкафов, расположенных плотно друг к другу. Вазы с цветами и растениями, расположенные в комнате. Письменный стол и множество книг на полках, имеющих вполне себе обыденные, приятные глазу названия.

Пол, устланный новеньким паркетом, напоминал о том, что помещение принадлежит вполне состоятельному собственнику. В то время как на потолке располагались современные люстры, изготовленные из цельных кусков переливающегося всеми цветами радуги хрусталя. На письменном столе располагался электрический прибор, своими очертаниями напоминающий приёмник с несколькими антеннами, над которым ещё недавно колдовал продавец антикварного магазина, извлекая из него чарующую мелодию. В помещении всё ещё парил сладковатый запах неизвестных Аджаю трав — с ароматом которых, по мнению Аджая, Шанго явно переборщил.

Не обнаружив Шанго дома, Аджай вышел на улицу и проследовал в свою лавку, намереваясь там же позавтракать, чтобы успеть открыть её вовремя: ведь утро уже наступило, и до начала рабочего дня осталось не более нескольких часов. Зайти в отцовскую лавку, чтобы обсудить с Шанго произошедшее, он уже не успеет. Однако данную беседу не стоит надолго откладывать: ему так сильно хочется обсудить увиденное недавно.

Отперев магазин и инстинктивно поправив товары на полках, Аджай с приподнятым настроением стал ожидать очередных клиентов.

За несколько часов до закрытия он, как обычно, сидел за прилавком в предвкушении предстоящей беседы с Шанго и читал свежий номер газеты Spirou, на страницах которой каким-то совершенно непонятным образом оказалась статья о событиях, произошедших слишком давно, чтобы сейчас о них помнили и выдавали за современную действительность. Статья была столь интересна, ведь при запуске её в печать, возможно, была допущена техническая ошибка — а быть может, главный редактор журнала обошёлся слишком несправедливо с одним из своих журналистов, который решил насолить ему столь интересным и изощрённым способом.

Дверь торговой лавки открыл высокий, под два метра ростом, пожилой человек, слишком странно одетый для этого места. Новенький чёрный фрак и цилиндр, едва прикрывавший его глубокую седину. Его горбатая осанка выдавала в нём аристократа, большую часть времени, проведшего за столом в изучении бумаг либо склонившегося над стоящими подле него людьми. Его взгляд был слишком мощным, чтобы выдержать его натиск хотя бы несколько секунд.

— Добрый вечер, — сказал он столь властным, до сих пор ни разу не ласкавшим ухо Аджая голосом. — Я бы хотел предложить вам очень интересную вещицу, которую человеку, столь разбирающемуся в старинных вещах, не составит особого труда оценить по достоинству и впоследствии выручить за неё немалые деньги.

Сказав это, пожилой мужчина достал из кармана завёрнутые в тканевый платок чёрного цвета старинные карманные часы, инкрустированные камнями цвета самого тёмного обсидиана. На передней части корпуса располагались рунические символы, соседствующие с надписями на неизвестном Аджаю языке. В глаза же бросалась странная композиция фиолетового цвета, выгравированная прямо в металлическом корпусе столь изящных часов. В центре композиции располагалось сплетение геометрических фигур: кубов, треугольников, пересекающихся окружностей, напоминающих врата, ведущие в иные реальности, или ключи к древним тайнам, забытым человечеством. Каждый выгравированный неизвестным мастером символ — словно эхо давно ушедших эпох, зашифрованное послание, которое шепчет о запретных знаниях и могуществе, превосходящем человеческое понимание.

По углам этого ансамбля размещались угловатые, почти хищные формы, напоминающие когти или крылья неведомых существ. Они словно охраняли этот мистический лабиринт, не позволяя чужакам проникнуть в его суть. Вся композиция была заключена в рамку, украшенную витиеватыми узорами, напоминающими древние печати или магические барьеры. Эта рамка — будто граница между нашим миром и иной реальностью, где законы физики и логики теряют силу, уступая место магии и сновидениям.

Никогда ещё Аджаю не доводилось видеть столько загадочных и таинственных узоров, сосредоточенных в столь маленьком и прекрасном предмете.

— Эта вещь имеет достаточно высокую цену, — сказал Аджай, наконец оторвав взгляд от столь прекрасного предмета. — И всё же у меня не будет достаточно денег, чтобы заплатить вам за неё.

— О, не беспокойтесь, — сказал старик. — Я готов принять за них любую предложенную вами цену, ведь в ваших глазах я наконец увидел истинного ценителя, — размеренно произнёс цилиндр. — Но всё же в пределах разумного, — добавил он, улыбаясь. — Уверяю вас, это будет вполне разумная сделка.

— Я могу дать вам за них тридцать «лунных слёз», — с дрожью в голосе ответил Аджай, столь сильно надеясь, что старик согласится на сделку.

— По рукам, — сказал цилиндр и протянул Аджаю часы.

На мгновение в его взгляде промелькнула зловещая тень, которую Аджай, к своему сожалению, не смог разглядеть в момент радости от удачного, по его мнению, приобретения. Он отсчитал монеты и вручил их человеку, чей образ внушал уважение и трепет. Тот, в свою очередь, незамедлительно поспешил удалиться.

Оставшийся солнечный и тёплый день на работе пролетел незаметно. Клиентов было немного, а выручка от продажи антикварных изделий, как уже в последнее время стало обыденным, оставляла желать лучшего и заставляла надеяться на день грядущий. Закрыв дверь магазина и положив часы в карман, Аджай незамедлительно направился к своему давнему другу Атри, желая, как можно быстрее показать ему новейшее приобретение и получить от него более экспертную оценку стоимости загадочного предмета.

По пути к дому Атри он заехал в торговую лавку отца и обнаружил, что она закрыта. Более того, все признаки указывали на то, что её двери сегодня не отпирались вовсе. Данная странность немного встревожила Аджая, однако мало ли что могло произойти? Ведь не исключено, что Шанго мог просто взять выходной — в особенности после столь бурно проведённой ночи.

Атри, как и всегда, с радушием принял столь дорогого гостя, усадив на их привычные кресла возле камина, служившего главным украшением его красивого дома. Аджай поспешил достать из кармана часы и протянул их ему. Каково же было его удивление, когда Атри, мгновение назад с радушием принявший его, протягивая руку к часам, внезапно отпрянул от этого загадочного предмета!

— Немедленно избавься от них! — со страхом и тревогой в голосе сказал он. — Мне не доводилось видеть эти часы ранее, но я знаком с рисунком, выгравированным на них, и обладателя этого рисунка ждёт незавидная судьба.

Аджай рассмеялся. Ну как может быть настолько наивен столь уважаемый им старший товарищ? Несомненно, он обладал куда большими знаниями о предметах старины, и всё же нельзя верить, что они могут оказывать влияние на своих владельцев.

— Атри, о чём ты говоришь? Это всего лишь часы с красивой, по моему мнению, гравировкой, но они никому не могут причинить вред. Рисунок замысловатый, но не более того, — сказав это, Аджай положил руку на плечо своего друга. — Я всего лишь хочу, чтобы ты оценил их стоимость.

Атри одёрнул плечо, и рука Аджая сползла в пустоту.

— Унеси это из моего дома! — не унимался Атри.

Выражение лица Аджая приобрело более серьёзный вид.

— Если я уберу их в карман и пообещаю продать как можно быстрее, ты расскажешь мне, в чём дело?

— Пообещай, что завтра же избавишься от них, продашь за любую предложенную цену, — Атри был полон решимости убедить друга в исполнении сказанного.

Аджаю не хотелось избавляться от них столь скоро, да ещё и совершать, возможно, убыточную сделку. Но всё же ему было любопытно узнать причину столь сильного беспокойства его друга, и он решился на ложь — вторую по счёту ошибку, совершённую в этот день.

— Конечно, завтра же я выставлю их на самое видное место и поставлю за них столь низкую цену, что ни один покупатель, увлекающийся старинными вещицами, не сможет устоять перед их притягательностью.

Атри засомневался в сказанном, однако постарался поверить ему: всё-таки Аджай был ему другом, который вряд ли вот так, с лёгкостью, смог бы его обмануть. Удобно расположившись в кресле, с дрожью в голосе он начал свой неспешный рассказ.

— Эта занимательная, но одновременно столь пугающая история приключилась со мной во времена беззаботной юности — насколько она может быть беззаботной у молодого преподавателя старинного университета.

Среди студентов, которым я в ту бытность преподавал палеонтологию, учился очень занимательный юноша, значительно отличающийся своей отрешённостью от окружающего его мира и людей вокруг. У него не было друзей — разве что несколько отстающих студентов, поддерживавших с ним связь по причине его эрудированности в различных областях изучаемых им наук, дабы получать помощь в столь непонятных им ввиду скудности ума предметах. Но то никоим образом нельзя было назвать настоящей дружбой; да и в целом вряд ли они питали к нему хоть немного дружеских чувств.

Его звали Сикандар. Он прилежно учился, но был абсолютно нелюдимым человеком. Заговаривал с преподавателями только в тех редких случаях, когда они сами обращались к нему, желая проверить его знания и как можно быстрее выставить оценку по предметам, дабы как можно скорее прекратить разговор с ним. Ведь в его голосе, даже в малейшем разговоре, звучали нотки злобы и отчаяния, а взгляд был настолько пугающим, будто он пытался заглянуть тебе прямо в глубину души — в те места, в которые обычному человеку лучше никогда не нырять вовсе, дабы не испугаться тех ужасов, которые мы прячем в этом месте, скрывая их все годы своей мирской жизни от людских глаз.

Не вызывает сомнений тот факт, что снаружи и внутри мы сильно отличаемся, и в большинстве своём никто из живущих людей на земле до конца своей жизни не открывает окружающим ларец безумия, настолько глубоко скрытый в глубине души, что порой мы сами забываем о том, кто мы есть или, когда-то были на самом деле. Но, казалось, Сикандар мог входить в эти чертоги без стука, имея в руках ключи от каждой плотно запертой нами двери. Естественно, никто из нас не хотел допустить незваного гостя в свою спрятанную в глухом и непроходимом лесу обитель, и каждый желал побыстрее избавиться от нежеланного присутствия этого пугающего хранителя ключа от каждой двери, скрывающей человеческую душу.

Спустя полгода с момента его появления в группе со студентами начали происходить совершенно неожиданные и пугающие метаморфозы. И казалось бы, что это всего-навсего жизнь, в которой никто ни от чего не застрахован. Однако пугающим был факт регулярности чрезвычайных происшествий, случавшихся со студентами. Никто, конечно же, не связывал эти происшествия с Сикандаром, однако недоумение вызывал тот факт, что с ним никогда ничего не происходило: он даже никогда не болел, и при его обычном телосложении обладал невероятной силой, проявлявшейся на уроках физической подготовки. Ребята, выглядевшие значительно сильнее его, не могли и близко соревноваться с ним.

Но вернёмся к происшествиям. Всё началось с обычного перелома руки у студентки на том самом пресловутом занятии по физической подготовке. И всё бы ничего, но рука у студентки очень долго не заживала, тогда как обычно такие переломы не беспокоят травмированных людей слишком долго. Накануне она сильно поругалась с Сикандаром, однако на тот момент никто не придал этому какого-либо значения.

Затем несчастный случай произошёл с ещё одним студентом, попавшим в автокатастрофу. Он выжил, но полученные увечья до конца дней будут напоминать ему о допущенной оплошности и обо всех опасностях на дороге, ежеминутно поджидающих на своём пути нерадивых водителей.

В один ужасный момент с половиной группы студенческого коллектива, в котором учился Сикандар, произошло то или иное происшествие, стоившее им части здорового тела — будь то коварная болезнь либо неожиданный и неприятный инцидент. И всё же Сикандар всегда был в очень добром здравии, а хорошее настроение, казалось, никогда не покидало его и мгновенно возвращалось к нему, даже если этому предшествовала словесная перепалка с другими студентами либо мимолётное негодование в связи с трудностью очередного изучаемого предмета.

Однако, как солнце встаёт на востоке, столь же очевидным было то, что рано или поздно несчастье встретит с распростёртыми объятиями не только студенческий коллектив, но и преподавателей, так старательно избегавших общения с Сикандаром. Этот факт очевиден для меня лишь сейчас, но тогда мы все списывали происходящее на случайное стечение обстоятельств.

От сердечного приступа умер преподаватель, за которым смерть давно ходила по пятам, надеясь, как можно быстрее покончить с этой заурядной рутиной и переключиться на более интересных персонажей. Он хоть и был стар, но всё же каждый активно прожитый им день всякий раз демонстрировал всем окружающим, что завтра он с не меньшей энергией войдёт в аудиторию, окинет строгим взглядом прячущихся друг за друга учеников и откроет им дверь в очередной новый, чуждый и неизведанный пока ещё для них мир.

Но это произошло. Новость о его кончине, словно гром среди ясного неба, просочилась в сердце каждого студента и работавшего с ним преподавателя. Ведь по большей части, даже несмотря на всю его показную строгость, они любили его. Любили за его доброту и готовность помочь в самую трудную минуту — в то время, когда это наиболее необходимо для каждой заблудшей души.

Проходя мимо небольшой аудитории, я краем уха услышал шёпот студентов, обсуждавших конфликт, произошедший между Сикандаром и столь неожиданно покинувшим нас преподавателем из-за несправедливо выставленной, по мнению Сикандара, оценки. Конфликт, который лишь по великой компетентности преподавателя не перерос в словесную перепалку. Однако от злобного бормотания Сикандара слов на непонятном языке и его холодного и пристального взгляда в сторону преподавателя стало не по себе всем невольным свидетелям столь молниеносно возникшего конфликта.

Я решил не медлить и как можно скорее выяснить причины всех необъяснимых совпадений и корреляций, связанных с Сикандаром и произошедшими событиями. Однако, понимая, что ни в коем случае нельзя вступать в прямую конфронтацию — не из-за страха разделить с мёртвым преподавателем участь, а из-за недопустимости нарушения преподавательской этики, — я решил пойти на хитрость.

Поскольку он никогда не скрывал своего интереса к любым изучаемым им наукам и часто размышлял о вещах, которые скрывает каждая из них, предполагая, что любое учение имеет предел человеческого понимания и что находится за его гранью, навсегда останется для обывательского — пусть и профессорского — взгляда непостижимым, я пригласил его после занятий пройти ко мне в кабинет для обсуждения вещей, в которых, по его мнению, он наиболее сведущ, о чём я не забыл ему напомнить.

Сикандар, как мне на тот момент показалось, был вне себя от счастья: ведь ни разу за всё время учёбы ни один преподаватель не проявлял даже малейшего желания оставаться с ним рядом дольше, чем того требовала учебная программа. А его разговоры о пределах, находящихся за гранью наук и бытия, у большинства из них вызывали лишь лёгкую ухмылку, которую было трудно скрыть.

Вечером он пришёл ко мне в кабинет. Я наполнил бокалы хаомой, после чего мы долго беседовали о вещах, чуждых обычному человеческому уху. В этот вечер я так и не решил поинтересоваться у него, знает ли он что-либо о тех несчастных событиях, которые в последнее время столь сильно терзали несчастных студентов и протянули свои хищные лапы в сторону светочей науки.

Шли дни, и наше практически ежедневное общение о запредельных вещах становилось всё ближе. Сикандар всё более проникался ко мне — наверное, впервые в жизни встретив душу, готовую его выслушать и постараться понять. Однако мой интерес был действительно искренним: ведь я как никогда хотел докопаться до правды и как никто другой был близок к ней.

Однажды, в один прекрасный дождливый осенний вечер, я набрался смелости и спросил его, не знает ли он, почему половина студентов его группы не ходит на занятия из-за причин, которые, казалось бы, не должны иметь связи, но тем не менее какой-то непостижимой, невидимой нитью сцеплены между собой неосязаемым портным.

Сикандар, поняв, что наконец-то в его жизни появился тот, кто готов поверить в его историю не из-за обывательского интереса, а из-за желания узреть истину, пообещал в ближайший вечер не только рассказать о причинах постигшей студентов хвори, но и продемонстрировать их наглядно, дабы развеять сомнения о наличии у него истинных знаний о запредельном, невидимом человеческому глазу мире.

Весь следующий день я неумолимо ждал наступления столь желанного вечера. На улице уже смеркалось, лишь тусклый свет настенных ламп предательски вырывал меня из мрака просторного кабинета. Сидя в кресле за большим дубовым столом, усеянным фолиантами рукописей, я размышлял о мире, который с минуты на минуту должен был мне открыться, — мире Сикандара.

Он ворвался в мой кабинет в приподнятом настроении, держа в руках предмет, завёрнутый в материал из ткани чёрного цвета. Его взгляд в этот вечер был слишком зловещим для его слишком ещё юных лет — будто он проживал эту жизнь веками, и лишь его молодое тело скрывало его древнюю сущность. Такая же ухмылка не пропадала с его лица.

В самом тёмном углу кабинета располагались два кресла рядом с журнальным столиком, на котором всегда размещалось несколько чашек, смиренно ожидавших наполнения своих внутренностей ароматным чаем. Днём это было маняще уютное пространство, но в теперешних обстоятельствах мне хотелось расположиться от этого человека за барьером, принявшим форму громоздкого письменного стола, пахнущего стариной.

Поборов тревогу, я сел в одно из кресел, предложив Сикандару сесть подле. Чайник не заставил себя долго ждать, мгновенно наполнив скучающие чашки горячим нектаром. Сикандар, сделав глоток и плотно прижимая к себе ношу, укутанную в материю, поведал мне рассказ о своём пока ещё коротком, но интересном для слуха окружающих пути.

Он родился в обычной семье, коих множество живёт на этом свете. Однако сам он был необычным ребёнком. С самого детства он не мог испытывать чувств: лишь слабые, мимолётно возникающие эмоции изредка проскальзывали в его сердце, в мгновение растворяясь в его безграничной пустоте. В младшем возрасте он не понимал своего отличия от других сверстников. Осознание сего странного недуга пришло лишь в то время, когда он стал подростком.

Окружающие его дети привязывались друг к другу невидимыми нитями дружбы; мальчики и девочки познавали самое прекрасное чувство на свете — чувство безграничной любви к противоположному. И лишь Сикандар сторонился подальше от всех этих обывательских неурядиц, искренне не понимая, почему дети встречаются вместе после уроков, стараясь как можно больше времени проводить друг с другом. Мальчики бегают за девочками, иногда часами поджидая их возле дома лишь для того, чтобы хоть на мгновение увидеть объект своего вожделения и перекинуться всего парой слов, пока она не скроется из виду, убежав по своим столь важным для неё другим делам. Ведь любовь — это не всегда взаимное чувство.

Однако Сикандару, с детства лишённому возможности испытывать хоть немного сильные чувства (конечно же, кроме страха), все эти жизненные неурядицы были слишком чужды и не стоили внимания. И поскольку окружающий нас мир был ему совершенно неинтересен — ведь как раз именно его мы познаём через призму одолевающих нас чувств и эмоций, — он старался как можно меньше времени проводить в нём.