Бесплатный фрагмент - На кончиках вечности

На кончиках вечности

Чтобы встретить настоящую любовь, иногда нужно сначала о ней написать…

Глава Первая

Босиком по осколкам Луны

— Я дописала роман, — вбежала я, радостная на кухню. Это была десятая заключительная часть детективных приключений. Десять лет кропотливой работы, консультирование сценаристов трех полнометражных фильмов и написание сценария для сериала, который вот-вот появится на всех платформах.

Муж даже не повернул головы, продолжая пить свой цикорий. Разве можно пить цикорий, когда есть кофе? Это выше моего понимания.

— Ты слышишь? — нетерпеливо воскликнула я. — Заключительная часть дописана!

— И что? — он удивлено изогнул свою бровь. Один вопрос. Четыре буквы. Ни восхищения, ни радости, ни даже мимолётного взгляда. Радость, которая переполняла меня ещё секунду назад, начала оседать, как пыль на старой мебели.

— Это значит, что мы можем больше проводить времени вместе! Я могу пару лет передохнуть от писательства. Тебе разве не интересно, чем закончились приключения Дани? — я начала тараторить, пытаясь скрыть свое разочарование и обиду.

— Отлично, — сказал он и уткнулся в телефон. Когда-то он радовался за меня, поддерживал, когда романы отправляли на доправку, утешал, когда не получался тот или иной поворот сюжета… В первые годы он всегда с гордостью говорил: «Ты мой большой гений!». Теперь же мои успехи проходили мимо, как тени за окном: мелькнули и исчезли.

— Может, сходим куда-нибудь? Отпразднуем? — робко предложила я, ощущая себя ещё глупее.

— Не хочу. Устал сегодня. Да и ты устала, наверное. Ложись спать.

Он даже не повернул головы. Ни одной эмоции на лице. Посторонний человек сидел на моей кухне, пил чертов цикорий из моей кружки «Лучший писатель 2024» и тыкался в телефоне, который подарила ему я.

Я медленно пошла в ванну. В зеркале отразилось лицо, ещё хранящее отблеск недавнего счастья, но уже тронутое холодом.

«Почему? — задала я вопрос, глядя на своё отражение. — Почему то, что для меня — взрыв эмоций, для него — просто новость между делом? Даже не новость, пустота. Что изменилось за эти годы?». Я рассматривала своё лицо, на котором угасали последние искры радости.

Сначала — едва заметная тень в уголках глаз, будто тонкие штрихи карандашом. Зрачки чуть сузились, а веки — словно потяжелели, опустились на долю миллиметра, придавая взгляду отстранённость.

Брови, прежде приподнятые в живом интересе, медленно опустились, образовав едва уловимую складку между ними — не гнев, не боль, а тихое недоумение, застывшее в морщинке. «Очередная морщинка», — хмыкнула я. Верхняя губа чуть приподнялась, обнажая намёк на сдержанную горечь, а уголки рта незаметно потянулись вниз, будто их тянули невидимые нити. Эта гримаса не была криком отчаяния — лишь безмолвным признанием: «Что-то пошло не так. Не сейчас. Оно идёт не так последние шесть лет. А может и семь». Кожа вокруг глаз чуть побледнела, подчёркивая тень разочарования, а ресницы, опускаясь, создавали короткие тени на щеках — как шрамы, оставленные ледяным безразличием мужа. В глазах ещё теплились отблески надежды, но они гасли, уступая место холодному, прозрачному взгляду — взгляду человека, который увидел трещину там, где ожидал увидеть цельность. И самое пронзительное — в этом лице (да, да, моём лице) не было слёз. Только тишина. Тишина, которую можно было прочесть: «Я надеялась. Я верила. А теперь — просто жду, когда это чувство пройдёт. Потому что радоваться в одиночку — всё равно что аплодировать в пустой комнате. Звук есть, но эхо не отзывается».

— Глупая, — разозлилась я на себя. Достала свою косметичку и довольно быстро спрятала за макияжем следы разочарования и досады. Теперь на меня смотрела красивая и уверенная в себе женщина. Только пустоту глаз, к сожалению, нельзя было исправить макияжем. — Пора праздновать. Ты заслужила.

Я отправилась в гардеробную и достала то самое платье, которое купила после написания первой книги, в Лондоне. Купленное, чтобы надеть на прощание с историей Дани. Это была наша первая совместная поездка с мужем. Первая книга выстрелила с оглушительным успехом. Муж ушёл с работы, чтобы заняться чем-то интересным (к слову за девять лет он так и не нашёл чего-то интересного). Мы гуляли около Тауэра, когда я увидела его. Платье мечты. Оно стоило целое состояние. Мне было плевать, я хотела его. Хотела надеть его, когда закончила бы серию книг о приключениях Дани. Я любила (люблю) символизм.

И вот наступил час этого платья. Я с удовольствием рассматривала себя в огромное во всю стену зеркало. Красное платье, казалось, жило своей особой, почти мистической жизнью — оно не просто облекало фигуру, а диктовало настроение, плечи рассправились, подбородок горделиво поднялся. Платье очень удачно скрывало мои лишние килограммы, подчеркивая красивую грудь. Ткань дышала. Не шелестела, не шуршала — именно дышала, отзываясь на тепло тела лёгким мерцанием. То был не плоский, мёртвый красный цвет, а глубина: оттенок спелой вишни на рассвете, когда первый луч трогает кожу плода. В полутени платье темнело до бордового, словно затаило дыхание; на свету вспыхивало алым, будто изнутри разгорался невидимый огонь. Линии кроя обнимали силуэт, не сковывая — тонкая игра контрастов: строгий вырез подчёркивал нежность шеи, а струящийся подол, едва касаясь пола, создавал иллюзию полёта. Оголенная спина, как штрих художника — точно, безошибочно, будто сам воздух подсказал мастеру, где провести черту между эстетикой и вульгарность. Рукава, узкие у плеча, расширялись к запястью, превращая взмах руки в медленный, завораживающий жест.

— Даня бы оценил, — улыбнулась я зеркалу. И в тот же момент смутилась, муж. Муж. Я хотела сказать муж. Разве может герой книги оценить платье писательницы? «Даня бы смог», — про себя подумала я.

Мужа на кухне уже и след простыл. Наверное, ушел спать. Я было направилась в коридор, чтобы обуться… Но тут (и не говорите, что не существует женской интуиции) внимание привлек оставленный на столе телефон мужа. Телефон призывно мигал экраном. Повинуясь какому-то порыву не то ревности, не то любопытства…

«Я тебя люблю» — гласило сообщение некой А. Открываю переписку, а в голове обезьянки бьют в барабаны, сердце просто молчит. Те секунды, что загружался мессенджер, в душе ещё была надежда, что это глупый розыгрыш. «Люблю», «Хочу», «Когда ты приедешь?», «Самая красивая и любимая»… Сообщения грузились и грузились. А мой мир засасывал хаотичный водоворот ощущений.

Сначала — неверие. Мой муж не мог завести любовницу. Это не может быть правдой. Наверняка ошибка. Может, это коллега? Старая подруга? Мозг судорожно искал оправдания, цеплялся за любые логичные объяснения, лишь бы не признавать очевидное.

Потом — острая, режущая боль, словно кто-то вонзил нож прямо в грудь. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Я прижала руку к груди, будто пытаясь удержать рвущееся наружу сердце.

За болью пришла ярость — горячая, обжигающая, сметающая всё на своём пути. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Хотелось кричать, швырнуть телефон об стену, разбить что-нибудь, выпустить этот разъедающий изнутри гнев.

Я схватила стоящую на полке вазу ввиде луны, которую муж привез мне из Германии. Из поездки, которую оплачивала я. Из поездки, в которой он был с этой А., как было очевидно из совместных счастливых фотографий в чате.

— Ублюдок! — заорала я и швырнула вазу об пол. Как успокаивает звук разбивающегося стекла… Надо запомнить. Муж прискакал со скоростью, которой бы позавидовал гонщик Формулы 1.

— Что… — он не смог закончить вопрос. Загипнотизированно он смотрел на телефон в моей руке. — Крис… Это не о чем ты думаешь! И вообще, кто разрешил тебе взять мой телефон?

Резко ярость сменилась унижением. Я вдруг увидела себя как будто со стороны — доверчивую, наивную, уверенную в нашем «идеальном» браке. Щеки вспыхнули от стыда: как я могла не замечать? Как могла быть настолько слепой? Что я сделала не так? Набрала лишние килограммы? Они вроде всегда были. Мало красилась последнее время?…

А потом — пустота. Словно из меня выкачали весь воздух, все чувства, оставив лишь безжизненную оболочку. Время потеряло смысл. В голове билась одна мысль: «Как дальше?».

— Зачем ты взяла мой телефон? Это нарушение всех личных границ! — орал муж, но голос его терялся в гуле моих собственных мыслей. Его мерзкий голос начал будто бы душить своими децибелами, стены сжимались вокруг меня, пытаясь удержать секреты, которые уже перестали быть таковыми, и ехидно смеясь над моей наивностью.

Я всё ещё сжимала в руках этот чертов телефон — холодный и бездушный кусок пластика, свидетельство предательства. Я отшвырнула телефон, будто избавлялась от ядовитой змеи. Ноги сами повели её вперёд — босиком, по осколкам разбитой лун. «Какой драматизм, — подумалось мне. — Ваза — символ хрупкости и красоты, теперь лежала в руинах, как и мои мечты, как и доверие, которое я так бережно хранила».

Осколки впивались в ступни, но боль была далёкой, несущественной. Я почему-то смеялась — негромко, почти шёпотом, от смеха во рту появилась неприятная горечь.

Каждый шаг по острым краям напоминал ритуал очищения. Кровь на ногах смешивалась с пылью (странно, с утра вроде запускала робот-пылесос), а смех эхом отражался от стен, превращаясь в нечто дикое, первобытное. Я не плакала. Не кричала. Не проклинала. Я просто смеялась — над разбитой вазой, над разбитым сердцем, над всей этой нелепой, жестокой драмой, которую жизнь разыграла передо мной, точнее под моим носом. Какой абсурд!

— Ты поранилась, — зачипричал муж. — Иди сюда, надо обработать раны. Девочка моя…

— Ни — ко — г — да! — почти прорычала я. — Не смей называть меня так. Не смей касаться меня. Не смей говорить со мной.

— Ну уж нет! — Он схватил меня за запястье и крепко сжал ладонь. — Ты будешь меня слушать! Знаешь, я долго молчал. Думал, что смогу справиться сам, что это просто… мимолётность, слабость. Но теперь понимаю: всё это — твоя вина. Да, ты слышишь меня правильно — твоя.

Ты всегда была холодной. Нет, не просто холодной — отстранённой. Как статуя, красивая, но безжизненная. Ты все эти годы жила со своей писаниной третьесортной! Я вынужден был просить деньги на мои нужды, хотя ты просто могла сделать мне безлимитную карту. Но тебе доставляло удовольствие, что ты меня контролируешь! Ты даже не пыталась вникнуть в то, что со мной происходит. Твои «всё нормально?» — это не забота, это формальность. Механический вопрос, который ничего не значит.

Помнишь, как мы гуляли по Лондону? Ты смеялась, хватала меня за руку, смотрела так, будто я — целый мир для тебя. А сейчас? Ты даже не поднимаешь глаза от своего ноутбука. «Не мешай, я работаю» или «Я раскрыла характер Дани под новым углом»…Работа, работа… Даня, Даня… Всё время работа и этот твой вымышленный любовник! Как будто наша жизнь — это просто список задач, которые нужно выполнить.

Я искал там, где меня слушали. Где мне говорили, что я важен, что я — не просто муж, а человек, с которым хотят разделить жизнь. Я не оправдываюсь. Но ты должна понять: пустота в доме толкает к пустоте на стороне. Ты создала эту пропасть между нами, а теперь удивляешься, почему я в неё упал? Ты говоришь о доверии, о семье… Но разве ты сама держала слово? Разве ты была со мной? Ты ушла в свой мир — работа, соцсети, «личные интересы». А я остался один. Один в четырёх стенах, где даже стены стали чужими. Да, я виноват. Виноват в том, что поддался слабости. Но ты тоже виновата — в том, что позволила нашей жизни превратиться в рутину. В том, что забыла, как быть женой. Как быть женщиной, которая не просто делит быт, а вдохновляет. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты увидела правду. Мы оба потеряли что-то важное. Но если ты не изменишься, если не вернёшь ту искру, что была между нами… то зачем всё это? Зачем эта иллюзия семьи, где каждый живёт своей жизнью? Так что не смотри на меня с упрёком. Посмотри в зеркало. И спроси себя: а что ты сделала для нашего счастья?

Сказать, что мой шок был в шоке — это не сказать ничего. Я смотрела на это недоразумение природы, за которое я когда-то вышла замуж, и не верила своим ушам. Любой писатель фантаст сейчас бы хлопал в ладоши от такого поворота сюжета. Я и не знала, что живу с сюрреалистом под одной крышей. Обычно я, довольная колкая на язык, не смогла ничего из себя выдавить.

— Собирай свои вещи. И проваливай из моего дома.

— Твоего дома? Это наш дом. Он куплен в браке, половина дома моя! — завизжал человек напротив. Завизжал как поросенок, которого ведут на убой.

— Собирай свои вещи и уходи. Твоя А. будет счастлива.

— Крис, давай поговорим…

— Нам не о чём разговаривать. Ты высказался. Надеюсь тебе стало легче, всё таки столько лет носил такой груз несправедливости на себе. А сейчас собирай вещи и уходи.

— Ты пожалеешь и приползёшь ко мне вымаливать, чтобы я вернулся.

— Посмотрим, — ухмыльнулась я. Разве можно к человеку, которого любил всем сердцем и душой, начать испытывать омерзение и брезгливость? Мне казалось, что наш союз — такой прочный. А сейчас… передо мной был слизкий гадкий мужичочек с ноготочек. Сюр.

Он собирал свои вещи, раскидывая мои. Наверное, считал, что тем самым заденет меня или сделает ещё больнее. Подленько, но бесполезно. Кроме боли в стопах от осколков я ничего не чувствовала. Даже когда он скинул с полки мои книги, даже когда в окно вылетела моя статуэтка «Лучший писатель года», даже когда на пол полетела моя коллекция духов… Муж пыхтел, краснел, матерился, истерил. Все в его резких движениях говорило о том, как он недоволен (мягко говоря). На прощание он плюнул в меня, но промахнулся.

Дверь хлопнула. Дом походил на побоище или на место преступления после обыска (примерно так я и описывала это в книгах). Стопы болели. «Надо бы обработать их чем-то», — подумалось мне, но я не смогла сдвинуться с места от боли. Казалось, боль парализовала всё моё тело. Я аккуратно села на пол и взглянула на ноги. Зрелище не для слабонервных — кровь, блестящие осколки луны, раны, кровь… Зазвонил телефон. «Где же эта сумка?» — глазами оглядывала коридор, пока не увидела красный клатч. «Слава богу, я могу дотянуться рукой», — выдохнула я.

— Илюш, — ответила я на звонок моего редактора и по совместительству близкого друга.

— Ты выставила Дениса из дома? Он только что звонил в истерике.

— Оперативно, — засмеялась я. — Илюш, мне нужна помощь. Ты можешь приехать, тут столько крови и стекла, я не могу встать…

— Он тебя ударил? — заорал мой друг. Но мой телефон разрядился прежде, чем я успела даже словечко вымолвить.

Я оглядела разруху вокруг меня. Наверное, именно так и выглядит теперь моя жизнь. Разрушенные иллюзии, доверие, планы и мечты. Но в то же время внутри странная и горькая свобода. Потому что, когда всё разбито, терять больше нечего. Я вглядывалась в осколки луны в моих стопах. Как это символично, мать его, физически наблюдать, как разбивается сердце.

Глава вторая

До самой последней буквы…

Одиннадцать лет назад я сидела в кофейне, допивая остывший кофе, купленный на последние деньги. 18 апреля — обычный день, как и сотни других дней до него. Утром, умывшись и накрасившись, я отправилась на работу. Не сказала бы любимую, но какая уж была. Я работала в одном из престижных рекламных агенств Екатеринбурга корректором. Ну, не работа мечты. Маленькая должность в огромном гиганте. Карьерного роста тоже никакого, но я и не сильно стремилась. Не было во мне духа карьеристки. Работа приносила стабильный неплохой доход. В принципе хватало на ипотеку, покупочки и на путешествие за границу раз в год. И вот 18 апреля. Стандартный серый день уральской весны. Я захожу в офис, а охранник Григорий Александрович произносит:

— Кристина, вы больше здесь не работаете. Я не могу вас пропустить.

— В смысле не работаю? Вчера еще работала.

— Ночью произошел обыск помещения агенства, директор и другое руководство под следствием. Мне жаль.

— Григорий Александрович, сегодня же не первое апреля!

— Я не шучу. Весь этаж закрыт. Мне дано указание — никого не пускать.

— Но у меня там личные вещи! — зачем-то ляпнула я. Хотя из вещей были только пара карандашей и волшебная палочка Оливандера, которую мне подарили на Новый год коллеги.

— Извините, приказ есть приказ.

— Я понимаю.

Хотя я ничего не понимала. Завтра день зарплаты. На карточке осталось двести рублей. Сегодня просто 18 апреля. Это же просто день. Был. Ноги сами понесли меня в кофейню около нашего офиса. По привычке заказала американо. Когда карточка пикнула, я осознала, что это были последние деньги. Очень рациональная трата, учитывая, что в холодильнике стерильная чистота.

Я сидела у панорамного местами забрызганного слякотью с дороги окна, и мир за стеклом вдруг показался чужим — будто кто-то незаметно переставил декорации, все эти люди спешат на работу, по каким-то важным делам. Сегодня ведь обычное 18 апреля в Екатеринбурге. Ещё вчера всё было понятно: утренний кофе, маршрут до офиса, знакомые лица, задачи, сроки. Сегодня — тишина. Тягучая, как жвачка «Love is…», непривычная тишина. «Это ошибка. Наверное, сейчас позвонят и скажут, что всё это было розыгрышом». Я проверяла телефон каждые пять минут, словно он мог волшебным образом исправить реальность. Никаких объяснений, никаких уведомлений. Как будто бы я не отработала верой и правдой пять лет жизни в агенстве. Тишина сменилась острой, колючей паникой: «А как же платежи? А если не найду ничего быстро? А где вообще сейчас ищут работу? Хорошо, что у меня отложены деньги на депозите. Нужно будет позвонить в банк и заказать их. На месяца три должно хватить».

В груди поселился тяжёлый комок — то ли страх, то ли гнев, то ли обида. Я пыталась дышать ровно, но воздух будто сгустился, стал плотным, как вата. Мысли метались: «Что скажут родители? Подруги? Я снова облажалась». День тянулся бесконечно. В голове крутилось: «Я больше не та, кем была вчера». Кофе остыл и был, мягко говоря, невкусным (ладно, кого я обманываю, он был похож на мочу верблюда. Хотя я никогда не пила ее и не планирую). Я отправилась домой.

Вечером, когда за окном зажглись фонари, пришло странное ощущение: будто весь мир замедлился. Я заварила чай, села на подоконник и впервые за день позволила себе просто почувствовать. Боль. Страх. Но одновременно с этим я ощущала азарт и волнение перед новым этапом моей жизни.

Руки сами потянулись к пыльному блокноту на холодильнике.

«1. Убраться в квартире.

2. Написать книгу».

Пункт номер два написался сам, я очень долгое время мечтала написать книгу, у меня даже была коробка с разными бумажками, салфетками и тетрадками, в которых я записывала разные мысли и образы для книги. Но у меня не хватало времени, усердия и веры в себя. Я всегда убеждала себя, что писательство — это для людей талантливых, усердных и усидчивых. А сейчас мою светлую головку посетила мысль, шальная и дерзкая, собрать все мысли воедино и написать книгу. А что? Я всё равно безработная.

Я достала коробку со шкафа. От пыли я начала чихать. «Черт победи, надо срочно убраться», — мелькнула мысль. — «Но не сегодня».

— Где же это? — бормотала я, перекладывая бумажки. — Где он?

Спустя полчаса, а может час, в моих руках оказался пожелтевший лист тетради, с нарисованным портретом мужчины и его словесным описанием.

«Даня — молодой мужчина, словно выхваченный из потока времени — момент, застывший между дыханием прошлого и шёпотом будущего, с короткой, аккуратно подстриженной светло-русой причёской, которая подчёркивает чёткие черты его лица. Его взгляд прямой и немного задумчивый — глаза широко раскрыты, будто он ловит мгновение, не желая его отпускать. В глазах отражается целый мир: в них читается и тихая мудрость, и юношеская дерзость, и едва уловимая грусть, будто он только что прослушал мелодию, тронувшую самые сокровенные струны души. Лёгкая полуулыбка играет на губах, придавая облику нотку непринуждённости и внутренней уверенности. Он одет в тёмную толстовку с капюшоном, завязки которой небрежно лежат на груди. Ткань выглядит мягкой, чуть мятой, что создаёт ощущение уюта и расслабленности. В ушах — наушники, тонкие провода которых спускаются вниз, намекая на то, что музыка или аудиокнига — неотъемлемая часть его повседневности.

Его лицо — карта эмоций, выгравированная временем: скулы — как контуры далёких гор, строгие и величественные; прямой нос и ровный подбородок с тенью щетины напоминают очертания древнего замка, хранящего свои тайны. Кожа светлая, с естественным румянцем, будто он только что вернулся с прогулки на свежем воздухе. В целом этот мужчина — как незаконченная поэма: в нём есть и ритм, и глубина, и ожидание продолжения».

— Какой ты красивый, — улыбнулась я портрету этого придуманного мной мужчины. Если мне не изменяет память этому портрету около 3 лет. Я писала его летом, когда навещала бабушку в деревне. — Жаль, что не настоящий.

Звонок в дверь прервал мои мечтания о мужчине из моего воображения.

— Ты весь день не отвечала на мои звонки! — с порога начал кричать мой молодой человек Денис.

— Извини, плохой день.

— Что случилось? — продолжал он, не сбавляя громкости.

— Пройди в квартиру, пожалуйста, — я рукой пригласила его пройти. Я не очень хотела видеть его в данный отрезок времени, но давать почву для сплетен бабулям-соседкам тоже не хотелось.

— Что случилось? — спросил Денис более спокойным тоном, по-хозяйски усаживаясь на диван. Удивительная способность — занимать всё пространство собой. Мне бы столько уверенности.

Денис — высокий, подтянутый мужчина с прямой осанкой. Рост выше среднего, стройный, но с чётко выраженными плечами и мускулистыми руками, которые угадывались даже под плотным джемпером. Лицо всегда серьёзное, с чётко очерченными чертами: высокий лоб, прямые брови, глубоко посаженные пронзительные голубые глаза, которые смотрели внимательно и немного отстранённо. Нос прямой, губы тонкие, сжатые в спокойную линию. Борода густая, аккуратно подстриженная, с лёгкой проседью, придавала облику зрелость и солидность. Волосы тёмные, слегка волнистые, с несколькими седыми прядями у висков — небрежно уложены. Черты лица крупные, но пропорциональные — создавалось впечатление силы и выносливости.

Денис всегда производил впечатление человека, привыкшего контролировать ситуацию и не склонного к лишним эмоциям. Наверное, это меня так и притягивало в нем. Рядом с ним было по-взрослому спокойно.

— Знаешь, я тут подумала… В общем, я осталась без работы. Но, знаешь, может, это знак? Я давно хотела написать книгу. У меня столько разных заметок, — затараторила я. — Думаю, сейчас самое время начать.

— Книгу? Серьёзно? — тон Дениса был снисходительным. — Ты же даже дневник толком не вела, насколько я помню. Думаешь, получится что-то путное?

— Ну, я понимаю, звучит неожиданно. Я же с детсвтва писала небольшие рассказы, многие даже в журналах публиковали. Потом университет, работа. Времени не было, а желание написать никуда не пропало. Просто нужно сесть, собрать все заметки воедино и написать книгу. Хотя бы попробовать…

— Да-да, «попробовать», — хмыкнул он. — Все так говорят. Писать книгу — это не посты в соцсетях строчить. Там талант нужен, упорство… Ты уверена, что у тебя хватит сил довести это до конца? Ты же не усидчивая. Вспомни, как ты начинала вышивать полгода назад. Что-то я до сих пор готового изделия не увидел.

— Вышивка — это другое. Тут… тут дело в том, что мне это действительно важно. Я хочу попробовать хотя бы. Даже если получится не сразу — я буду учиться, искать подходы.

— Ладно, делай как знаешь, — Денис пожал плечами. — Пробуй, конечно. Только не удивляйся, если через месяц забросишь. И… не жди, что я буду тебя подбадривать на каждом шагу. Реальность жёстче, чем кажется.

— Спасибо, что не сказал прямо «не получится». Этого уже достаточно. Я начну сегодня же — набросаю план первой главы.

— Ну-ну. Посмотрим, сколько продержишься. Удачи, что ли…

— Мне нужно побыть одной… — аккуратно сказала я.

— Ты меня выгоняешь? — голос Дениса приобрел стальные нотки. Кажется, сейчас на меня обрушится лавина гнева.

— Нет, конечно, — забормотала я.

— Ну-ну. Писатель. Пачкай свою бумагу. Пока.

Денис встал и очень медленно направился в коридор. В другой ситуации я бы уже бежала (как всегда) останавливать его, но сейчас мне нужно было пространство для мысли и творчества. Дверь громко и театрально хлопнула. «Ох, опять Галина Ивановна будет неделю причитать, что я не даю ей спать по ночам», — пронеслось в голове.

— Надо начинать, — твердо сказала я.

Первым делом я расчистила кухонный стол от крошек и прочих следов сладкого преступления. Аккуратно записка за запиской разложила все свои мыслишки в более менее логичном и хронологичном порядке. Портрет Дани торжественно повесила на холодильник. «Пусть парень наблюдает, как творится его история», — улыбнулась я.

Я полностью погрузилась в мир преступлений, приключений и личных драм моих героев. Реальность вокруг будто растворилась: часы пролетели незаметно, я и не заметила, как на улице уже стало светать. Перед глазами — не экран ноутбука, а тёмные улочки старого города, где Даня, мой молодой следователь, осторожно пробирается вдоль стены, прислушиваясь к каждому шороху. Пальцы словно летали по клавиатуре, стараясь не упустить ни одной детали, ни одной мысли, ни одной буквы — они старательно выводили диалоги, рисовали сцены погонь, раскрывали хитросплетенные загадки, ловили преступников… Сердце замирало каждый раз, когда Даня оказывался в неравном бою с врагами.

О еде я вспомнила, только когда желудок настойчиво заурчал. Чашка чая, которую я заварила час назад, давно остыла — она так и осталась на краю стола, забытая и обиженная. Рядом — гора черновиков: вырванные листы с неудачными фразами, наброски схем расследования, имена подозреваемых, выписанные на клочках бумаги. Конечно, я могла делать это все в отдельном файле на ноутбуке. Так было бы удобнее… Но мне хотелось создать настоящую пистельскую атмосферу.

Спина затекла от неудобной позы — но я была слишком увлечена, чтобы это заметить. Время от времени я выпрямлялась, потягивалась, растирала шею и плечи, делала глубокий вдох… и снова наклонялась к экрану, потому что в голове вспыхивала новая идея: Даня должен заметить ту самую деталь — едва заметную царапину на дверной ручке, которая многое объяснит.

Пальцы понемногу начали ныть от непрерывного стука по клавишам. На большом пальце левой руки даже появилась небольшая мозоль (ладно, не мозоль, просто покраснение, но мозоль — намного эффектнее) — верный знак того, что я провела за работой куда больше времени, чем планировала. (Хотя, признаюсь, я и не планировала какое-то конкретное количество времени).

И я печатала дальше. Ещё абзац, ещё страница — пока образы ярки, а мысли текут рекой. Потому что в эти моменты я не просто писала книгу — я жила в ней вместе с Даней. Реальность настолько исчезла, что порой мне на физическом уровне ощущалось, что Даня рядом, касается меня, шутит и смеется над моими шутками… (К слову, это ощущение не покидало меня все десять лет, пока я писала серию детективных романов про него).

А потом я поняла, что устала. Было написано больше 100 страниц. Голова была ватной и тяжёлой. Хотелось писать и писать, но я уже просто не вывозила. Я закрыла ноутбук и уснула прямо на стуле, сложив голову на стол. Спустя пару недель творческой вакханалии роман был дописан. Я впервые вернулась в реальный мир, оглядела своё жилище и ахнула.

Квартира выглядела так, будто в ней только что пронёсся творческий вихрь, оставив после себя следы славного сражения с чистым листом.

На кухне царил живописный беспорядок: опустевшая чашка с тёмными разводами от многодневного чая, стопка исписанных листов с пометками (часть листков были скомканы и валялись на полу), цветные стикеры облепили холодильник, окно и стену, блокнот, раскрытый на странице с надписью «Финал» — крупно, с тремя восклицательными знаками. (Хорошо, еще куча крошек от чипсов и печенек, каюсь).