Бесплатный фрагмент - На рассвете зверей

Предисловие

Да, величие моей науки — в необъятной перспективе времени. В этом отношении палеонтология сравнима разве только с астрономией. Но у палеонтологии есть одна слабая сторона, очень слабая, мучительная для стремящихся к глубокому познанию: неполнота материала. Только очень малая часть ранее живших животных сохраняется в пластах земной коры, и сохраняется лишь в виде неполных остатков…

Иван Антонович Ефремов

У каждого времени есть свои иконы. Свои лица. Примечательные факты. Оглядываясь назад, в прошлое, мы видим не годы — мы видим образы, наших провожатых в бессчетном ворохе сухих архивных записей. И чем дальше в прошлое, тем меньше эти образы походят на человеческие, на принадлежащие этому же самому миру и жившие под этим же самым солнцем… на лица наших предков, чья генетическая связь с нами уходит в невообразимую даль времени.

Если, выпустив на волю свое воображение, мы ненадолго прогуляемся вдоль этой связи, то застанем клонированную овечку Долли, первый полет в космос и две мировые войны. Если рискнем копнуть глубже, то увидим, как князь Владимир крестил Русь, как первые европейцы в лице бородатых викингов осторожно ступали на земли Северной Америки, а в глухом селе Афшана близ древней Бухары начал свой путь юный Ибн Сина, западному миру более известный как Авиценна… Но нам нужно дальше, дальше! Отправимся еще на пятьдесят веков назад — к первым одомашненным лошадям, к нефритовой культуре Лянчжу с ее застывшими резными чудовищами, к герзейским бусам из метеоритного железа — а потом, не оглядываясь, нырнем в неизведанные глубины, к самому зарождению человеческого вида.

Словно сверкающий болид, рассекающий толщу земной коры, мы будем нестись сквозь миллионолетия, мимо кладбищ мамонтов и костей первых китов, наблюдая, как наши предки становятся все меньше и меньше похожи на нас, как сглаживаются высокие лбы, отрастает плотный шерстный покров и вновь появляется хвост, от которого напоминающие гиббонов предшественники человечества отказались почти двадцать пять миллионов лет назад. Но мы не заметим их, шныряющих среди ветвей, перепрыгивающих с дерева на дерево — наш взгляд, жаждущий перемен, притянут когти мегатерия и знаменитые клыки саблезубых кошек, мы будем восхищаться самозатачивающимися зубами гиенодона и впечатляющими рогами мегалоцероса, так что даже не заметим, как перешагнем через границу в шестьдесят пять с половиной миллионов лет и…

Помните про иконы? Так вот же они, во плоти. Всего одно слово, короткое слово — динозавры, — и воображение путешественников во времени тут же улетает прочь на широко распахнутых от восторга крыльях.

Мы помним динозавров и не хотим забывать — с тех самых пор, как в XIX веке британские ученые впервые описали ископаемые кости как принадлежащие не древним исполинам или мифическим драконам, но «допотопным животным», с того самого дня, как в 1842 году Ричард Оуэн даровал древним чудовищам имя «ужасных ящеров» — нас навеки пленили огромные челюсти и причудливые обводы тела, рога и гребни, когти и шипы, перья и чешуя. Ни одна другая группа вымерших животных не привлекала к себе столько внимания: динозавры стали иконой для всей исчезнувшей жизни, миллионов и миллиардов разнообразнейших существ, так что неудивительно, что когда заходит речь о мезозойской эре — «эре средней жизни», эпохе доминирования рептилий на Земле, — подсознательно ждешь, что история пойдет о динозаврах.

И так оно и есть, конечно: в этой книге будут динозавры. Но — примерно в той же степени, в которой львы обязательно появятся в книге про семейство сурикат.

Потому что мир динозавров — это не мир одних лишь динозавров. При всем своем многообразии они никак не могли бы заполонить всю планету, поэтому в морях доминировали рыбы и морские ящеры, высоко в небе царствовали птерозавры и первые птицы, а на суше, вместе с амфибиями, ящерицами и черепахами, жили и развивались наши далекие предки — млекопитающие. Издавна путающихся под ногами динозавров зверьков было принято изображать невзрачными комками буроватой шерсти, скучнейшими из самых скучных ископаемых мезозоя: не то крысы, не то землеройки, различающиеся только местами обитания и кое-какими пристрастиями в диете. И пусть в конце концов им удалось занять доминирующее место во всех наземных экосистемах, потеснив рептилий после двухсот миллионов лет главенства, особой популярности им это все равно не добавило, ведь не так уж многие из нас любят крыс.

И требуется немного большее, чем просмотр «Прогулок с динозаврами», чтобы разглядеть за пластинчатой спиной стегозавра и серповидными когтями ютараптора тот впечатляющий эволюционный путь, который проделали древние млекопитающие, ступившие на эту Землю примерно в одно время с гигантскими ящерами. Да, они не стали великанами, и едва ли когда-нибудь найдется зверь из мезозойской эры, весящий больше пары десятков килограммов, — но уход в мелкий размерный класс еще не означает унизительного положения в экосистемах. По мере того, как все новые и новые находки раскрывают перед нами удивительное многообразие этих казавшихся безликими существ, мы все больше убеждаемся в мысли, что мезозой не был «застоем» для млекопитающих, временем их беспомощного прозябания в подвалах планеты. Скорее уж он был временем их благополучного процветания, когда наравне с классическими «землеройками», копающимися в лесной подстилке в поисках еды, древние леса, болота, горы и равнины заселяли планирующие, плавающие и подземные виды млекопитающих, способные не только хрустеть жуками и тараканами, но и жевать растения, собирать семена, ловить рыбу, а изредка даже охотиться на мелких динозавриков!

И в конце «эры средней жизни», когда гигантские рептилии сложили головы в борьбе за существование, а изрядно потрепанные вымиранием «крысы» выглянули из своих нор, прошло всего несколько тысяч лет — и среди млекопитающих появились существа размером с енота, а затем — с медведя. Прошло всего несколько миллионов — начали бурно эволюционировать приматы и киты, копытные и хищники, грызуны и летучие мыши. Прошли какие-то шестьдесят с лишним миллионов лет — и первая обезьяна поднялась на две ноги, чтобы взять в руки примитивное каменное орудие и открыть новую страницу истории для всей планеты…

Но, впрочем, то случилось после, тогда как эта история не о восходе солнца, а о затянувшихся сумерках, которые длились дольше, чем прошло времени с вымирания динозавров до наступления двадцать первого века.

Это история о забытом мире, скрытом от глаз владык планеты, где не было чудовища страшнее скорпиона, где обычный дождь мог превратиться во всесокрушающий потоп, а гниющее бревно или кишащий личинками насекомых труп представляли собой временную столовую, битком набитую всевозможными деликатесами.

Это история об эпохе, когда маленькие существа всех мастей и размеров шуршали в папоротниковых зарослях и карабкались по деревьям, живя с динозаврами в разных мирах и лишь изредка, по случайности, сталкиваясь на границах…

Справочный отдел

Время, когда по Земле бродили динозавры…

Мезозойская эра — одна из десяти, которые пережила Земля за четыре с половиной миллиарда лет существования — началась около 251 миллиона лет назад, после Великого Пермского вымирания, стершего с лица планеты свыше трех четвертей всех живых существ. Былые владыки этого мира — гигантские амфибии и напоминающие рептилий предки млекопитающих, звероящеры-синапсиды, — уступили главенство животным, гораздо лучше приспособленным к выживанию в условиях невозможной жары, при низком содержании кислорода и ограниченном доступе к источникам воды. Это, конечно, были еще не динозавры — до их появления оставалось еще как минимум двадцать миллионов лет — но сути дела это не меняет: почти четверть миллиарда лет назад планету окончательно захватили всевозможные пресмыкающиеся.

Именно так начался триасовый период.

В те времена мир сильно отличался от того, что мы видим сегодня: вся суша на планете была спаяна в один гигантский суперматерик под названием Пангея, растянувшийся от полюса до полюса и омываемый столь же огромным океаном, именуемым Панталасса. Из-за чудовищных размеров Пангеи климат на ней сложился контрастный: в прибрежных регионах, одолеваемых сезонными муссонами, было достаточно влажно, а возле полюсов — прохладно, но в центральных областях материка летом становилось невыносимо жарко, а зимой — столь же невыносимо холодно, так что едва ли хоть какие-то крупные животные избирали своим местом жительства эти бесплодные пустоши. Как и в предыдущие геологические эпохи, основная масса живых существ сосредотачивалась ближе к морскому побережью, так что волей-неволей реликты предыдущей палеозойской эры — «эры древней жизни» — были вынуждены сосуществовать с новичками животного мира, формируя причудливые и разнообразные сообщества. Именно в триасовый период возникли многие примечательные группы, которым предстояло сыграть значительную роль в развитии биосферы Земли… и если крылатым птерозаврам или вернувшимся в океан ихтиозаврам не суждено было оставить потомков, доживших до нашего времени, то возникшие в позднем триасе динозавры еще через сотню миллионов лет породили первых птиц, а одна из линий доживших до того времени синапсид преодолела последний порог, чтобы к моменту начала раскола Пангеи, около двухсот миллионов лет назад, эволюционировать в первых млекопитающих.

И вот так, на исходе триаса и с началом нового геологического периода — юрского — началась история нашего с вами класса.

С повышением уровня моря и началом расхождения континентальных плит в зазоры между ними хлынула вода, образовывая обширные мелководные заливы. Суровый климат триаса сменился теплым и влажным, а на месте пустынь начали разрастаться бескрайние тропические леса, в основном состоящие из папоротников, саговников и голосеменных растений. От разнообразной триасовой фауны к тому времени мало что осталось, а потому у распространившихся по всей Пангее динозавров не было сколь-нибудь достойных конкурентов на их пути к мировому господству, и вскоре «ужасные ящеры» встречались уже по всей планете. Впрочем, млекопитающих этот факт не особенно смутил: пока гигантские рептилии обживали свой размерный класс, зверьки обживали свой, и уже в первой половине юрского периода «землеройки» дали первую вспышку разнообразных форм, породив планирующие, роющие и полуводные виды, а также крошек весом в пару граммов — и вполне приличных животных, весом почти в килограмм. Также в середине юрского периода произошло еще одно знаменательное событие: из примитивной группы маммалиаморфов, все еще сохранявших многие черты строения синапсид, обособились самые ранние предки современных млекопитающих — однопроходных, сумчатых и плацентарных — чьи потомки и доныне населяют нашу планету.

И 145 миллионов лет назад, когда начался последний период мезозойской эры — меловой — племя млекопитающих уже было полностью готово к следующим экспериментам эволюции.

К тому времени о Пангее уже ничего не напоминало: еще в начале юры она окончательно развалилась на две половинки — северную Лавразию и южную Гондвану — и к концу этого периода Гондвана раскололась на восточную и западную части, что в течение всего мела медленно расползались в разные стороны, раздвигаемые формирующимися южным Атлантическим и Индийским океанами. Лавразия продержалась дольше — пусть и исполосованная мелководными морями, она упорно сопротивлялась возникновению северной Атлантики, так что острова Европейского архипелага почти вплотную примыкали к североамериканским берегам, а сухопутный перешеек между Чукоткой и Аляской позволял динозаврам и другим животным мигрировать между континентами, заселяя новые территории. Способствовал их расселению и ровный мягкий климат: несмотря на легкое похолодание в начале мела, к середине периода климат Земли вновь начал теплеть, и динозавры встречались вплоть до полярных широт, заселяя густые леса Гренландии и Антарктиды. Возникли и начали широко распространяться покрытосеменные растения, вместе с ними увеличилось разнообразие насекомых, появились первые представители настоящих птиц — и, наконец, произошел второй взрыв разнообразия млекопитающих, еще более масштабный, чем предыдущий.

В настоящее время этот бурный рост числа видов зверей связывают с так называемой Меловой наземной революцией — уникальным событием середины мелового периода, когда цветковые растения начали активно заполонять консервативные экосистемы мезозойской эры, формируя свои собственные, доселе невиданные сообщества. Будучи намного питательнее прежней растительности — жестких хвойных и постных папоротников — и обладая куда более высокими темпами роста, покрытосеменные растения заметно расширили кормовую базу мелких растительноядных животных, в том числе и насекомых, — а последние были важным источником корма для ящериц, птиц и насекомоядных млекопитающих. Наконец, упала последняя костяшка экологического домино — возросли численность и видовое разнообразие некрупных хищников, среди которых уже числились змеи, вараны и даже некоторые млекопитающие, научившиеся охотиться на себе подобных. На динозавровое сообщество это событие повлияло не так сильно, однако в целом революция мира растений стала одним из решающих факторов, предопределивших будущее величие млекопитающих: широко распространившись по планете и нарастив видовое разнообразие, наши пушистые предшественники получили больше шансов пережить грядущие невзгоды, дабы на руинах мезозойской империи в конце концов построить собственное королевство.

…и их соседи по планете

Мир, которым правили динозавры, в некотором роде был несколько однообразнее современного: климатическая разница между различными регионами земного шара ощущалась слабее, и самая холодная погода, на которую могли рассчитывать гигантские ящеры, напоминала снежно-дождливую зиму где-нибудь в районе Западной Европы.

Состав растительности тоже заметно отличался: покрытосеменные растения, в настоящее время доминирующие в растительных сообществах, появились еще в юрском периоде, но по-настоящему заявили о себе только во второй половине мела, тогда как до этого основными игроками растительного мира были голосеменные — родственники современных кедра и можжевельника. Некоторые из них мы бы даже сумели опознать — как-никак, до человеческих времен вполне благополучно дотянули и араукарии, и гинкго, и саговники — однако в целом состав мезозойских голосеменных был намного разнообразнее, поэтому далеко не все леса того времени напоминали сосновый бор. Помимо голосеменных, хватало на прокорм диплодокам и разнообразных папоротников (среди них было немало древовидных форм), и вполне привычно выглядящих хвощей с плаунами, а уж свисающие с ветвей клочья мха или разросшиеся на камнях лишайники непосвященный путешественник во времени мог и вовсе перепутать с современными родственниками.

И на всей этой зеленой планете, от полюса до полюса, главенствовали динозавры.

Для нас, жителей кайнозойской эры, подобное единообразие может показаться странным: да, на нынешней Земле млекопитающие играют схожую роль в экосистемах, однако если слона от лося или, скажем, волка от цепкохвостого кинкажу без труда отличит даже ребенок, то непосвященному человеку поди еще объясни, что аллозавр и тираннозавр друг другу не большие родственники, чем льву — куница! У кого-то череп массивнее, у другого — передние лапы длиннее, там притесались особенности строения бедренной кости, тут — число позвонков… но в целом, если смотреть беспристрастно, почти все динозавры были состряпаны по единой анатомической схеме. Особенно это было заметно в начале юрского периода, когда Пангея еще не успела расползтись на отдельные континенты, так что и в Антарктиде, и в Китае, и в США хищничали представители одного и того же семейства плотоядных динозавров, охотившиеся на весьма похожих друг на друга жертв: создавалось впечатление, что планету заселили выходцы из одного и того же зоопарка, где собрали приличную коллекцию хищных и грызунов, а копытных или там приматов, вот незадача, подвезти забыли.

Впрочем, о динозаврах у нас еще будет время поговорить, тогда как сейчас хотелось бы упомянуть других животных, с которыми они сосуществовали на протяжении всей мезозойской эры. Подробно рассматривать птерозавров — летающих ящеров, владычествовавших в небесах мезозоя — и разнообразных морских рептилий, в большинстве своем родственных не динозаврам, а современным ящерицам и змеям, пожалуй, не стоит, так что давайте вместо этого приглядимся к мелко-среднему размерному классу и попытаемся разобраться, с кем же делили первые млекопитающие скромную нишу обитателей «подвалов» Земли.

Во-первых, амфибии. Древние формы этих животных практически полностью вымерли уже в конце триаса, сохранившись в виде нескольких реликтовых видов только в дальних уголках планеты, однако на замену им довольно быстро появились и начали активно распространяться вполне привычные нам саламандры и лягушки. Они нигде не были особенно многочисленными, но не были и чересчур редки, так что, можно считать, их современные потомки сохранили верность заветам предков и продолжают занимать в экосистемах подчиненное положение.

Во-вторых, рептилии. Мелкие разновидности были в основном представлены ящерицами и клювоголовыми — родственниками современной новозеландской гаттерии; по внешнему виду и, скорее всего, по образу жизни они мало отличались от нынешних агам или гекконов. Во второй половине мела к ним присоединились сухопутные змеи, напоминающие современных удавов. Черепахи тоже встречались, причем среди них попадались довольно крупные экземпляры, с хорошую кадушку величиной — но, опять же, подобно нынешним родственникам, мезозойские щитоносцы никогда не пытались отвоевать главенствующие роли. Несколько выгоднее на их фоне смотрелись крокодилы: во времена мезозоя это племя воистину благоденствовало, порождая то крошечных «ящерок» в тридцать сантиметров от носа до хвоста, то чудовищных великанов, весящих восемь тонн и способных без особого труда утащить на дно реки любую приглянувшуюся им добычу. Помимо привычных нам полуводных хищников, лежащих в засаде у берега или ловящих рыбку в стремнине, попадались среди мезозойских крокодилов и чисто водные формы, перешедшие к существованию в открытом океане, и длинноногие сухопутные охотники, больше напоминающие помесь аллигатора с собакой. Часть этих животных даже попыталась освоить иные способы питания — среди них появились всеядные и растительноядные формы, в определенных регионах Земли частично занявшие положение некрупных динозавров… хотя особой популярностью вегетарианство среди крокодилов не пользовалось, и к окончанию мелового периода крокодилы окончательно утвердились со своей нынешней хищнической диетой.

Наконец, последними обитателями суши, соседствующими с млекопитающими, были птицы, по разным данным, эволюционировавшие из рептилий то ли в конце триасового периода, то ли ближе к середине юрского. Впрочем, настоящие птицы, уже более-менее похожие на современных — без когтей на крыльях и зубастых клювов, — возникли на планете только в раннем мелу, и вплоть до вымирания динозавров предки нынешних уток и вьюрков вполне мирно сосуществовали со своими многочисленными родственниками, значительная часть которых очень походила на них внешне, но кардинально отличалась в анатомическом плане и, вероятно, многими особенностями поведения.

Главные герои второго плана,
или Пара слов об «ужасных ящерах»

Поскольку динозаврам в нашем повествовании будет уделена немалая роль, а уместить всю информацию в сухих справочных «выжимках» будет затруднительно, коснемся-ка мы вскользь этой темы, дабы облегчить дальнейшее повествование. Итак, согласно классическим представлениям, динозавры — это общее название двух близкородственных отрядов высших рептилий, ящеротазовых и птицетазовых, различающихся, как ясно из названия, строением пояса нижних конечностей.

Ящеротазовые динозавры, несмотря на общее название, состоят из двух подотрядов, которые в последнее время все чаще разносятся и рассматриваются как отдельные отряды динозавров со своим уникальным типом развития. Зауроподоморфы пошли по пути укрупнения размеров и, в конце концов, превратились в многотонных ящеров с длинными шеями и хвостами, среди которых были самые крупные наземные животные, когда-либо появлявшиеся на этой планете: аргентинозавры, диплодоки и брахиозавры относятся именно к этой группе. В свою очередь, тероподы в большинстве своем остались двуногими плотоядными животными, как и их предки, но зато вовсю «поиграли» с образом жизни и типом питания: среди них встречались и малютки размером с голубя, и гиганты четырнадцатиметровой длины, а еще планирующие древесные виды, питавшиеся не только мясом, но и фруктами, полуводные любители моллюсков и грузные толстобрюхие пожиратели листьев. Согласно наиболее популярной теории, именно от каких-то мелких тероподов и произошли первые птицы, так что, исходя с позиций прямого родства, птицы — это единственные динозавры, которые пережили массовое вымирание конца мелового периода и благополучно здравствуют по сей день, насчитывая более десяти тысяч различных видов.

Птицетазовые динозавры в этом отношении более единообразны: их происхождение от общего предка сомнениям не подвергается, и ранее вся эта братия делилась на четыре-шесть подотрядов, тогда как сейчас чаще всего выделяют только два: цераподов и тиреофор. К цераподам относятся рогатые динозавры цератопсы, толстоголовые пахицефалозавры и орнитоподы, состоящие из игуанодонов, утконосых гадрозавров и их родственников. К тиреофорам же причисляют своеобразных бронированных динозавров: необычно выглядящих стегозавров и панцирных анкилозавров. Все эти животные, исключая самые ранние формы, были растительноядными или, в крайнем случае, всеядными, и передвигались большей частью на четырех конечностях, хотя ряд орнитоподов, а также некоторые мелкие виды сохранили приверженность двуногому хождению. Поскольку размеры птицетазовых динозавров в целом меньше, чем ящеротазовых, у многих из них развились защитные приспособления — рога, шипы и пластины, возможно, выполнявшие также и демонстрационную функцию.

Как и с любыми вымершими животными, установить точные родственные отношения между группами динозавров не так-то просто: к сожалению, ископаемая летопись пестрит пробелами, так что если единство птицетазовых ящеров пока что сохраняется, тероподов и зауроподоморфов попеременно тягают то туда, то обратно. Скажем, согласно одной гипотезе, выдвинутой сравнительно недавно, «ящеротазовые» тероподы больше родственны не таким же «ящеротазовым» зауроподам, а птицетазовым динозаврам, с которыми их предлагается объединить под названием орнитосцелид, или птицелапых, а согласно другой — что, напротив, зауроподов следует объединить с птицетазовыми в новую группу под названием фитодинозавры, или «растительные ужасные ящеры». Кто тут прав, а кто ошибается — скорее всего, мы этого никогда не узнаем, поэтому во избежание множества оговорок и дальнейшей путаницы в книге будет использоваться старое разделение на ящеротазовых и птицетазовых. Может быть, это и не слишком правильно с позиции строгой систематики, но желающим погрузиться в проблемы филогенеза и построить максимально достоверное семейное древо динозавров могу лишь посоветовать обратиться к соответствующей литературе, тогда как нам будет достаточно понимать, к какой группе относится тот или иной ящер, соответственно, как примерно выглядит и какой образ жизни ведет.

Часть I. Исход ночи

Точно назвать время, когда на Земле появились первые млекопитающие, практически невозможно, потому как к концу триасового периода их прямые предки, звероящеры из группы цинодонтов, уже мало чем отличались от своих потомков: умели жевать пищу, щетинились длинными чувствительными усами и, скорее всего, были покрыты шерстью и выкармливали детенышей молоком, так что с первого взгляда позднетриасового олигокифуса можно было легко принять за большеголовую ласку, а раннеюрского кайентатерия — за некрупного бобра или толстого лесного сурка. Млекопитающие не возникли словно бы из ничего, но проявлялись постепенно, и эволюция, как терпеливый резчик, по волоску снимала изначальный материал, ссыпая стружку отработавших свое поколений: в одно и то же время по Земле бродили и предки, и потомки, и множество «переходных форм», которые неспециалисту будет трудновато отличить друг от друга.

К слову, в этом отношении цинодонты вовсе не уникальны: точно так же в конце триасового периода возникали динозавры, знаменитый археоптерикс является лишь одной из множества тупиковых форм на пути к самой первой птице, а всего несколько миллионов лет назад по Земле бродило с десяток различных видов людей, и далеко не всем из них довелось стать нашими предками. Древо жизни на самом деле больше походит на огромный куст, ветвящийся от основания, и каждая его веточка норовит пройти своим собственным эволюционным путем, пусть даже все они тянутся к единому солнцу. Как итог, прогрессивные линии динозавров так или иначе становились все более птицеподобными, а среди звероящеров шерсть, вибриссы и, вероятно, молочное вскармливание возникли сразу в нескольких параллельных линиях развития — и часть из них вымерла задолго до наступления триасового периода! Однако дело тут не в каком-то «высшем замысле», а, скорее, в том, что как ни замешивай муку с водой, молоком или капустным рассолом, как ни выпекай в духовке, на огне или в жерле проснувшегося вулкана — получившееся на вкус все равно будет в общих чертах напоминать хлеб, а не жаркое из говядины.

Однако даже хлебу не обязательно быть однотипными буханками, только что снятыми с заводского конвейера, и уже в мезозойскую эру первые млекопитающие начали активно экспериментировать над своим внешним обликом и образом жизни: если первые морганукодонтиды еще были всего лишь скромно выглядящими и пресноватыми на вкус «лепешками», то уже среднеюрские докодонты превратились в разномастные «пироги» со всевозможными начинками и украшенные лепниной самого причудливого вида! Харамийиды, заделавшись вегетарианцами, активно осваивали «зеленое меню», распространив свои «булочки» по всем континентам, тогда как выносливые эутриконодонты перешли на мясную диету, и в скором времени в составе их «беляшей» начали появляться не только ящерицы и амфибии, но и некрупные динозавры. Пользуясь широкими возможностями собственной зубной системы, способной «заточиться» под любую пищу, универсальными конечностями и бурными темпами размножения, уже через сорок-пятьдесят миллионов лет после своего появления примитивные «землеройки» породили первых «бобров», «летяг» и «кротов», и наравне с причудливыми стегозаврами и невероятными диплодоками по Земле ходили не менее примечательные создания, в чем-то похожие на современные виды, а в чем-то разительно от них отличающиеся. И пусть это были лишь еще одни побочные веточки, пусть они так и не стали нашими прямыми предками — что ж, брахиозавра тоже не назовешь дедушкой страуса, но ведь это не мешает нам им восхищаться?..

Так что давайте на время оставим предшественников утконосов, кенгуру и обезьян в покое — к ним мы еще вернемся, когда история совершит еще один крутой поворот и переломится на современный лад — и уделим внимание «недоделкам», занимающим промежуточное положение между предками и потомками, цинодонтами и настоящими млекопитающими. С высоты прошедших миллионов лет легко считать этих созданий неудачниками, бросовым материалом, незавершенными творениями эволюции… однако не будьте высокомерны: эволюция не всегда идет прямым путем, и семена будущего совершенства редко прорастают среди самых крупных, самых сильных или даже среди самых умных видов. Как известно, предки птиц по мере приближения к «конечному продукту» неуклонно уменьшались в размерах, пока не стали одними из наиболее мелких динозавров, а самые ранние приматы по уровню развития мозга ничем не превосходили обыкновенную мышь! Вот и наши «двоюродные дядюшки» из юрского периода, хоть и не внесли непосредственный вклад в эволюцию современных млекопитающих, тем не менее, являются примечательными образцами пластичности, приспособляемости и невероятной выносливости пушистого племени, способного выдержать любые, даже самые жестокие испытания судьбы.

У них на руках оказались не лучшие карты, а противники достались безжалостные — но они сумели сделать хорошую мину при плохой игре, удержавшись за столом и дав шанс будущим поколениям отыграться в следующей партии. Поэтому забудем на время, кто тут кому родственник, и просто посмотрим, как все начиналось — в мире на исходе ночи рептилий, в красноватых песках Европейского архипелага, расположившегося посреди мелководного внутреннего моря в центральной части Пангеи почти 206 миллионов лет назад…

---

Сон предков

206 миллионов лет назад

Центральная часть Пангеи

Территория современной Великобритании, графство Сомерсет

Эозостродон спал.

Свернувшись клубком на моховой подстилке, маленький зверек еле слышно сопел, шевеля во сне розоватым носом, от чего целый ворох тонких серебристых усов непрерывно зондировал известняковые стенки его логова, посылая в охваченный глубокой спячкой мозг мириады нервных импульсов — и не получая никакого ответа. Ни сегодня, ни вчера, ни всю последнюю неделю — эозостродон ни разу не открыл глаза с той самой минуты, как вынужденно сомкнул веки, надеясь во сне сохранить остатки энергии и дождаться прихода сезонных ливней. Надежда была хрупкой, призрачной — организм сумеет продержаться еще пару дней, не больше, после чего крошечный зверек неминуемо проснется еще более измученным и голодным, чем сейчас, — но пока что билось сердце, пока что вздымалась пушистая грудка и едва заметно подрагивали полупрозрачные воронки ушей…

Которые еще десять миллионов лет назад представляли собой лишь окруженные кожными валиками отверстия в черепе, и различимый ими спектр звуков был значительно смещен в сторону низких частот, которые столь малое существо воспринимало буквально всем телом, каждой резонирующей косточкой изящного скелета. От абсолютно глухих предков, способных различать кое-какие «звуки» разве что пребывая под водой, через слабо слышащих звероподобных существ, покрытых мягкой кожей без малейшего намека на чешую — пращуры эозостродона прошли долгий путь, чтобы подарить ему первое гудение надкрылий жука на рассвете, первый плеск рыбьего хвоста…

…первый шорох загнутых когтей по сухой земле у самого входа в его жилище. Звук мог бы показаться тревожным, даже опасным — враг, чужак, непрошеный гость! — но на самом деле, даже если бы хозяин дома и бодрствовал, он едва ли всерьез обеспокоился бы присутствием молоденького гефирозавра, поселившегося, если можно так выразиться, на коврике в прихожей. Неприхотливой клювоголовой рептилии, родственной нынешней новозеландской гаттерии, было все равно, где переждать жаркие полуденные часы, и никакой угрозы для спящего зверька она не представляла: даже взрослый двадцатисантиметровый гефирозавр от любого существа крупнее жука предпочел бы спастись бегством, тогда как этот юнец, вылупившийся из яйца лишь в прошлом сезоне, эозостродона в глаза не видел и знакомиться не планировал. Мелким колышковидным зубам, прекрасно справлявшимся с насекомыми и пауками, было не тягаться с густой шерстью, так что этот раунд вечного противостояния между рептилиями и млекопитающими пока что откладывался: гефирозавр окончательно покинет чужой дом, как только влажный теплый ветер принесет с собой дыхание новой жизни, и проснувшийся эозостродон, обнаружив оставленные незваным гостем следы, разве что принюхается пару раз, дернув носом и словно бы с какой-то затаенной брезгливостью наморщив тонкие губы…

Которые еще тридцать миллионов лет назад были сухими и малоподвижными, как у самой настоящей рептилии, так что древние праматери эозостродона были вынуждены выкармливать свое потомство, лежа на спине и дожидаясь, пока детеныши слижут питательные капли с их шерсти. Нынешние же млекопитающие «догадались» организовать для выделяющегося молока особую ямку на брюхе, и малыши частью вылизывали, частью высасывали свое любимое лакомство из этого своеобразного корытца, уже не теряя больше половины в процессе. Пройдет еще столько же времени, и пока отделившиеся от общего ствола развития однопроходные вроде утконоса и ехидны будут и дальше пользоваться этим примитивным способом, остальные звери усовершенствуют систему до такой степени, что не больше пары капель минует жадные губы, обхватившие набухший сосок…

…и, будто бы вспомнив о своем пустующем желудке, эозостродон не то вздохнул, не то заскулил, даже во сне клацая зубами и что-то судорожно ими пережевывая. Наверняка ему даже снилась еда — с его весьма активным образом жизни это было бы неудивительно! — так что чуткий нос как наяву обонял смесь запахов влажного известняка, гниющей растительности и очередной разгрызаемой жертвы, узкий шершавый язык судорожно скребся о небо, проталкивая в глотку кусок долгожданной пищи, пока извивающуюся Еду (многоножку? Жука? Мокрицу?..) надежно прижимали к земле пятипалые лапки…

Которые еще пятьдесят миллионов лет назад едва могли приподнять над землей продолговатое тельце, так что большую часть времени далекие предшественники всех млекопитающих проводили в ленивом отдыхе или же вальяжном перемещении неспешной ящеричьей походкой — благо, что их добыча была столь же неповоротливой! То было медлительное время медлительных животных — они были хозяевами суши, неоспоримыми владыками речных пойм и влажных лесов, тогда как все рептилии тех времен оставались мелкими созданиями размером не больше собачки…

А теперь времена изменились — на смену влажной прохладе явилась нестерпимая жара, и хотя здесь, на затерянных во внутреннем мелководном море островках, погоду было трудно заподозрить в склонности к засухам, это было именно так: как и берега нынешнего Персидского залива, субтропические Британские острова триасового периода нестерпимо страдали от недостатка влаги. Единственными, не считая океана, постоянными резервуарами воды на многие километры вокруг были затерянные в прибрежной полосе сабхи, соленые озерца, время от времени подпитываемые редкими грозами да налетавшими штормами, тогда как извилистые речные русла заполнялись только во время сильных ливней — и пересыхали вскоре после того, как те заканчивались. Все остальное время года в поисках пресной воды растениям приходилось пробуривать известняк на десятки метров в глубину, а животным — маниакально собирать в сумерках капли росы, выпивать всю содержащуюся в пище влагу и не показываться снаружи, когда огромное рыжее солнце в очередной раз решало устроить скудной местной фауне проверку на прочность.

Эозостродон вздохнул. И, не просыпаясь, почесал когтями продолговатую мордочку.

Не время, еще не время просыпаться: карстовая трещина, в которой он обустроил свое логово, оставалась все такой же тихой и безжизненной, редкие порывы ветра доносили лишь едкий запах соли и настырную сухость песка, а где-то наверху, в сожженном жарой редколесье, крохотное стадо пантидрако — дальних родичей знаменитых диплодоков, только двуногих и размером с крупную собаку, — по самые уши зарылось в высохшую лесную подстилку, надеясь отыскать под завалами желтых хвоинок хотя бы тень ночной прохлады. Этих примитивных динозавров едва ли можно было обвинить в изнеженности, однако четыре месяца испепеляющей жары подкосят даже самый стойкий организм, так что дневной пал пантидрако пережидали в сонной неподвижности, а с наступлением сумерек отправлялись искать насекомых, еще не высохших до состояния мумий. Обычно-то они питались растительной пищей, ловко обдирая молоденькие побеги и копаясь мордой в папоротниках, однако в условиях недостатка влаги грубая вегетарианская диета могла привести к полному обезвоживанию организма, поэтому во время засухи эти животные переходили на смешанное меню, не брезгуя ни мелкой живностью, ни даже падалью.

Последней же на этих маленьких островках было не так уж мало: расщедрившись на бурю, море не стеснялось заваливать любые подходящие берега неудачливыми морскими обитателями, а поскольку самых сноровистых пожирателей мертвечины — чаек или, на худой конец, крупных птерозавров, — в те времена еще не было, любой житель суши имел возможность спуститься к кромке прибоя и полакомиться дохлой рыбой или даже распотрошить пахистрофея — водоплавающую рептилию, размером и обликом несколько напоминающую варана. Звучит, конечно, не особо впечатляюще, но не спешите отворачиваться: непримечательный пахистрофей был представителем одного из интереснейших отрядов пресмыкающихся — хористодер, что, возникнув в позднем триасе, в одно время с динозаврами, пережили их почти на сорок миллионов лет, застав появление первых человекообразных обезьян! Не достигнув особо впечатляющих размеров — крупнейшие хористодеры были около трех с половиной метров в длину — и разнообразия форм, эта группа, тем не менее, успешно пережила целых два массовых вымирания и вполне мирно сосуществовала с настоящими крокодилами, занимаясь рыбной ловлей сперва в морских, а потом — и в пресноводных водоемах по всему миру. На сушу эти изящные создания выползали только по большой необходимости — к примеру, для откладывания яиц — так что застать на берегу живого пахистрофея было практически невозможно… а вот раздувшийся, перевернутый кверху брюхом труп отыскать было куда проще, спасибо крупным чешуям на его животе, отливавшим на солнце почти перламутровым блеском.

Возможно, именно на поиски таких вот нежданных «подарков судьбы» проснувшиеся в сумерках пантидрако отправятся на берег, смешно подпрыгивая на неустойчивых валунах и тщательно исследуя любую щель, куда могла забиться незадачливая еда. К счастью для самих себя, эти примитивные динозавры еще не успели отказаться ни от скромных размеров своих предков, ни от их неразборчивости в выборе пищи, так что на залитых закатным светом камнях молодые пантидрако будут перетягивать, словно канат, хвостовой плавник дохлой биргерии, пока взрослые животные займутся агрессивным дележом основной части тушки хищной рыбины длиной почти в метр — шипя, размахивая лапами и скаля друг на друга зубы.

Обычно-то они относились к сородичам довольно терпимо — жались друг к другу прохладными ночами, вместе паслись в зарослях папоротников и даже не слишком возражали, если прибившийся к стаду молодняк обкусывал сочные зеленые побеги прямо у них под носом… но, как говорится, времена меняются, и если речь заходит о выживании, то тут не до альтруизма. Как сегодня обычно миролюбивые антилопы наставляют друг на друга рога, борясь за удобное место на пересыхающем водопое, так и во время жестоких засух триасового периода растительноядные динозавры конфликтовали друг с другом за каждый кусок пищи, каждую возможность поднабраться сил и дотянуть до прихода первых дождей.

Вечная, нескончаемая битва. Днем и ночью, каждый час, каждый миг — не отделяйся от стада, но в то же время бойся и своих же соплеменников, бойся их сжимающихся когтистых лап, нервно подергивающихся хвостов, их голодных взглядов, которыми они будут провожать кровавую рану на твоем плече, запах твоей загнивающей плоти…

Вечная, нескончаемая битва… и в какой-то степени эозостродон поступил весьма мудро, временно выйдя из активной фазы этой «гонки вооружений», дабы сохранить силы для следующего раунда. Который обязательно наступит… ведь правда же? В тот чудесный день, когда на смену сухости явится сладковатая прелость, и мир снова оживет, затянутый колышущейся сеткой папоротниковых теней, а малютка-зверек будет пробираться лунными ночами по одному ему ведомым тропкам. Невидимый, незаметный — он спокойно пошарится под полусгнившей корягой, обнюхает свежие жучьи норки и бесстрашно пороется в свежем навозе вариоденса — растительноядной рептилии, являющейся дальней родней динозавров, но внешне больше похожей на современную зеленую игуану — даже краем глаза не косясь на него самого, недвижно застывшего в ночном оцепенении.

Время предков эозостродона, удивительных существ, правивших на Земле до прихода динозавров, уже прошло, но здесь, на этих отдаленных островках, высшие рептилии еще не сумели закрепиться прежде, чем мелководное море отрезало их от основной части материка, так что с приходом сумерек целая армия пушистых созданий покидала свои норы и бесстрашно отправлялась на поиски пищи, больше волнуясь о своих пустующих желудках, чем о собственной безопасности. Крупные плотоядные здесь не водились, так что некому было пугать шустрых зверьков, гоняя их в зарослях, некому разевать зубастую пасть и протягивать к шустрой добыче когтистые лапы. Словно бы мир, проявив некую извращенную форму сострадания, на время избавил первых млекопитающих от внимания хищных динозавров, в качестве главного ограничителя численности подсунув суровый климат и скудность кормовой базы: не зубы — голод, не когти — жажда, после чего, окажись у этого безымянного шутника человеческие привычки, он бы наверняка уселся где-нибудь неподалеку, как ребенок у подаренной муравьиной фермы, чтобы понаблюдать за всеми своими многочисленными питомцами, оказавшимися один на один с безжалостной стихией.

Кто-то наподобие вариоденса проиграет. Его род уже на исходе, его соплеменники доживают свои последние миллионы лет. Ближайший климатический катаклизм в конце триаса их окончательно доконает, после чего на долгие сто пятьдесят миллионов лет львиную долю всех сухопутных рептилий планеты будут составлять динозавры, динозавры и только лишь они…

Но эозостродон выживет. Не сам зверек, конечно, и даже не его вид, но ближайшие родичи этого крохотного комка шерсти пронесут свое древнее наследие в подвалы планеты, спрятавшись подальше от ее расплодившихся владык. Прочно закрепившись в мелком размерном классе, эти скромные создания не будут представлять особой угрозы царствованию динозавров, однако и сидеть сложа лапы тоже не станут: к тому времени, как «ужасные ящеры» сойдут с арены и уступят млекопитающим свое место, последние усовершенствуют систему молочного вскармливания и слуховой аппарат, разнообразят диету растительной пищей, а способы размножения — живорождением, распространятся по всей Земле и породят немало удивительных форм…

Так что, пройдя долгий-долгий эволюционный путь, и мирно кормящая своих котят самка смилодона, и покачивающийся на тумбообразных ногах шерстистый мамонт, и дремлющая на потолке пещеры летучая мышь будут спать и видеть невнятные сны, наполненные запахами влажной прелости и кисловатой горчинки, сырой земли и мокрого известняка.

Видеть свой собственный сон предков.

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Маммалиаморфы (Mammaliaformes, «млекопитающеподобные») — клада, объединяющая млекопитающих и их ближайших вымерших родственников. Возникли в конце триасового периода, около 225 миллионов лет назад, не-млекопитающие маммалиаморфы вымерли только около семнадцати миллионов лет назад, уже во времена сов, трехпалых лошадей и человекообразных обезьян. Вероятнее всего, все маммалиаморфы были теплокровными, покрытыми шерстью животными, выкармливающими своих детенышей молоком, хотя для ранних представителей клады характерны примитивный слух, двойной челюстной сустав и несколько костей, входящих в состав нижней челюсти — примитивные признаки их предков-цинодонтов, утраченные настоящими млекопитающими.

Эозостродон (Eozostrodon, «ранний опоясывающий зуб») — род маммалиаморфов из отряда морганукодонтид (Morganucodonta, «зуб из графства Гламорган»). Длиной около десяти сантиметров, эозостродон, скорее всего, размером и внешним видом напоминал современных землероек, питался мелкими беспозвоночными и вел преимущественно ночной или сумеречный образ жизни.

Гефирозавр (Gephyrosaurus, «мостовой ящер») — вымерший представитель современного отряда клювоголовых (Rhynchocephalia), появившийся в позднем триасе и вымерший в начале юры. Длиной около двадцати сантиметров, гефирозавр обладал сравнительно длинными стройными конечностями и был способен на быстрые, но короткие забеги в погоне за добычей или спасаясь от хищника. Питался мелкими беспозвоночными, которых мог поджидать в засаде и догонять одним стремительным рывком. Учитывая высокий процент обнаруженных сломанных челюстных костей, можно предположить, что гефирозавры были территориальными животными, и пересечение чужого участка могло привести к жестокой стычке.

Архозавры (Archosauria, «правящие ящеры») — группа высших рептилий, от которой произошли современные птицы. Наиболее известными представителями архозавров являются динозавры, птерозавры и крокодилы. Возникли в позднем пермском периоде, существуют и в настоящее время. Размеры архозавров колеблются от 15 сантиметров до 35 метров. Отличаются от прочих рептилий текодонтными зубами (располагающимися в особых ячейках челюсти), суборбитальным отверстием в черепе (находится между глазницей и ноздрей, способствует снижению общего веса черепа) и особым строением бедренной кости, позволяющей архозаврам принимать двуногое положение. Существовали как наземные, так и водные, и воздушные архозавры; расцвет этой группы приходится на всю мезозойскую эру, с середины триасового периода до конца мела.

Динозавры (Dinosauria, «ужасные ящеры») — надотряд высших архозавров, объединяющий два отряда — ящеротазовых (Saurischia; включают зауропод и теропод) и птицетазовых (Ornithischia; включают анкилозавров, орнитопод, стегозавров и цератопсов). Доминирующие ископаемые среднего и позднего мезозоя, на данный момент известно более 1000 видов этих животных, обнаруженных по всему миру. Возникли примерно 220 миллионов лет назад, вымерли около 65 миллионов лет назад. Предположительно, от мелких плотоядных динозавров произошли первые птицы.

Пантидрако (Pantydraco, «дракон из карьера Пант-и-ффиннон») — род примитивных динозавров, родственных зауроподам. Достигал в длину 2,5–3 метров, весил 50–60 килограммов. В отличие от более поздних зауропод, пантидрако был двуногим и использовал свои более короткие передние конечности для хватания. Вероятно, это было всеядное животное, питавшееся как растительным, так и животным кормом.

Хористодеры (Choristodera, «разделенная шея») — отряд рептилий, просуществовавших с конца триаса до начала миоцена. Самые крупные хористодеры, появившиеся уже после вымирания динозавров, в палеоцене, достигали трех с половиной метров в длину, однако в среднем это были существа довольно скромных размеров, около полутора метров от кончика носа до кончика хвоста (то есть не больше современного серого варана). Питались мелкой водной живностью, в основном — рыбой, на сушу выползали только для откладки яиц, поскольку у взрослых животных наблюдалось неполное окостенение конечностей и отсутствующая грудина, что является явным признаком водного образа жизни.

Пахистрофей (Pachystropheus, «толстый позвонок») — род доисторических рептилий, возможно — самый примитивный из хористодер. Животное могло достигать 1,5 метра в длину, питалось, скорее всего, мелкой водной живностью: крупными беспозвоночными и рыбой.

Биргерия (Birgeria, в честь Андерса Биргера Болина, шведского палеонтолога) — род лучеперых рыб триасового периода, обнаруженных в Европе, Гренландии, Китае и США. Достигали в длину 1,8 метра, отличались весьма крупной головой и огромной пастью, усаженной зубами в три ряда. Были активными хищниками, во время охоты, вероятно, догоняли жертву и разрывали ее на куски, а не глотали целиком. Возникнув в начале триаса, вымерли к концу этого периода.

Вариоденс (Variodens, «разнозубый») — род трилофозавров (Trilophosauria, «ящер с тремя гребнями»), растительноядных архозавров, известных из позднего триаса Северной Америки и Европы. Вариоденс является примитивным представителем своего отряда: концы его челюстей не были беззубыми и «одетыми» роговым клювом, как у черепахи, а представляли собой вполне обычные челюсти с конусовидными зубами спереди и расширенными трехбугорчатыми — сзади. Учитывая мощную жевательную мускулатуру и общую прочность монолитного черепа, следует предположить, что трилофозавры питались довольно грубой растительной пищей — например, корнями.

---

Жестокое время

202 миллиона лет назад

Северо-западное побережье Пангеи

Территория современной Дании, автономия Гренландия

Пройдет, как сон, месяц, пройдет другой, пройдут все девять коротких недель — и это мелководное озеро исчезнет, точно самая обыкновенная лужа, будет засыпано красноватой пылью и обратится сперва в чашу вязкой грязи, а затем — и в сухую землю, по которой будет скользить жаркое дыхание самой смерти. Несмотря на близость моря, в этих краях преобладали юго-западные ветра, несущие жаркий воздух с необъятных внутриконтинентальных пустынь, поэтому эфемерные озера, появлявшиеся и исчезавшие после каждого нового сезона дождей, были единственным источником пресной воды, на который могли рассчитывать местные обитатели, с боем выбивавшие у судьбы каждый новый день, каждый новый вздох!..

— Йи-и-и!

…пусть даже сама Фортуна не всегда оказывалась к ним благосклонна.

— Йи-и-и-и… ик! — и, захлебнувшись набежавшим порывом ветра, молоденькая самка харамийавии временно замолчала, наверное, тем самым изрядно порадовав тащившего ее старого арктикодактиля, который собирался сожрать свою брыкающуюся закуску без лишних хлопот. Обычно подобные ему ранние птерозавры охотились за рыбой, ловко выхватывая ее из набегающих волн своими похожими на зубастый пинцет челюстями, но этот ящер уже давно промышлял чем попало, то подбирая прибрежный мусор, то собирая остатки трапез других хищников, а то и поглядывая на мелких и пушистых, что рисковали попасться ему на глаза. Утренние сумерки не были помехой его глазам — арктикодактиль легко различил темное пятнышко на светлом песке, так что приземление летучего хищника застало увлеченную раскапыванием черепашьего гнезда харамийавию врасплох. Инстинктивно она попыталась закопаться в землю, но песок под ее лапами был влажным, липким и полным осколков скорлупы, да и реакция арктикодактиля была явно быстрее — голова его метнулась вперед подобно змеиной, и вот уже пушистое тельце оказалось крепко зажато в зубастом клюве, после чего, совершив несколько пару скачков, с очередным прыжком летучий ящер расправил кожистые крылья и устремился в небеса.

Будь харамийавиа чуть поменьше — тут же пошла бы на обед: из-за своих слабых челюстей арктикодактиль не мог разрывать добычу на куски, в основном глотая ее целиком, поэтому теперь, нагруженный провизией, он искал безопасное место для того, чтобы расправиться со своим шумным обедом. Сделать это следовало как можно быстрее: как и многие современные птицы, арктикодактили не славились хорошими манерами и уважением к чужой добыче — и, едва высмотрев на горизонте высохшее дерево, летучий ящер торопливо направился к нему, после чего, громко хлопая крыльями, грузно приземлился на корявую ветку. Его лапы неприятно холодила остывшая за ночь кора, но солнце уже встало, а значит, еще часа через три вся земля вокруг нагреется до состояния сковородки — и, собственно, именно поэтому скудная местная фауна старалась для охоты, водопоя, защиты территории и прочих важных «дневных» дел пользоваться краткими утренними и вечерними часами относительной прохлады.

Не всем, правда, удавалось достаточно быстро выйти из состояния ночного оцепенения — скажем, еще один местный ветеран, полутораметровый этозавр, внешне похожий на очень толстого крокодила с короткой треугольной мордочкой и бочкообразным туловищем, просыпался сравнительно поздно, поскольку из-за располагающихся на его спине костных пластин с роговым покрытием солнечному теплу было труднее достичь его кровеносных сосудов. Впрочем, такую цену этот живой «танк» платил за свою броню, которая делала его самым неуязвимым животным позднего триаса: только голова, горло и ноги животного оставались без защиты, тогда как все остальное тело, включая брюхо и нижнюю сторону хвоста, было намертво заключено в натуральный пластинчатый доспех, которому мог бы позавидовать любой римский легионер. Как следствие, поскольку чеканов в то время еще не изобрели, на взрослого этозавра крайне редко нападали крупные хищники — едва почуяв опасность, приземистый толстяк просто ложился на землю, упираясь лапами и подставляя бронированную спину, с которой легко соскальзывали даже очень острые зубы. Если же покушающийся на его жизнь ящер был средне-мелких габаритов, этозавр мог перейти и в активную оборону: шипел, разбрасывал землю лапами, а особо непонятливых «угощал» ударом тяжелого хвоста… хотя обычно плотоядные до такой степени тугодумия попросту не доживали. Конечно, в этом мире философов вообще не водилось — самые сообразительные животные позднего триаса в этом смысле ненамного ушли от ящериц! — но даже ящерица не проживет долго, если вовремя не удерет от охотящейся лисицы, так что с этим у животных во все времена дела обстояли в относительном порядке…

…хотя банального упрямства никто не отменял.

— Кро-о! — возмущенно выразил свое негодование арктикодактиль, когда только-только приготовился ударом о ветку размозжить извивающейся жертве голову — и тут почувствовал, что харамийавиа буквально выкручивается из его челюстей! Инстинктивно птерозавр тут же подбросил неудобно схваченную добычу, точно скользкую рыбину, чтобы поймать ее уже половчее… однако попытка перехватить извивающуюся зверушку за хвостик явно была не самым удачным его решением: в отличие от рыбьего, хвост харамийавии был намного менее прочным, поэтому от резкого рывка тонкая кожица лопнула и сползла окровавленным чулком, тогда как сама малютка, совершив неизящный кувырок через голову, шлепнулась на древесную кору и живенько кинулась наутек. К сожалению, она уже успела напрочь забыть, что находится в нескольких метрах над землей и, в отличие от своего похитителя, не умеет летать; к счастью, слепая удача повернула ее в нужном направлении, так что побежала она не к стволу дерева — голый как сухая кость, он не смог бы предложить ей никакого убежища, — а к обломанному концу ветки, где топорщилась отслоившаяся кора, точно лохмотья бедняка. Век этого дерева давно подошел к концу, но кора его оставалась жесткой и прочной, а глубокие щели между ней и веткой в какой-то степени напомнили харамийавии ее родную норку, так что она без особых раздумий скользнула в успокаивающую темноту…

Уже за спиной услышав, как щелкнули, так и не словив ее за пострадавший хвост, безжалостные челюсти!

Арктикодактиль, явно раздосадованный потерей завтрака, сдаваться не собирался, поэтому тут же нашел своей голове — узкой, продолговатой, с торчащими вперед острыми зубами — иное применение, из удочки для рыбной ловли превратив в зонд для исследования подозрительных щелей. В отличие от некоторых современных птиц, таких как новокаледонские вороны или галапагосские вьюрки, птерозавру не хватало мозгов, чтобы попытаться выковырять окопавшуюся харамийавию с помощью тонкой веточки, но вот своей собственной пастью он пользовался с изрядной ловкостью, так что очень скоро его смрадное дыхание взъерошило и без того вздыбленную шерстку зверька, вынудив молодую самочку отчаянно зашипеть в ответ. В прямом противостоянии шансов у нее не было никаких, вся надежда была на крепость случайного убежища, которое пока что еще держалось против настойчивого внимания хищника… но надолго ли? Вдобавок, в отличие от всегда прохладной норы, где поддерживался собственный микроклимат, щель под древесной корой предоставляла разве что формальное укрытие от палящего зноя, и по мере того, как дрожащий в пыльном воздухе раскаленный шар начал прокаливать старое дерево до самых корней, зажатая в узкой щели харамийавиа начала чувствовать себя курицей гриль в хорошо разогретой духовке.

Впрочем, ее тюремщику было немногим слаще — хотя летучий ящер и был оснащен превосходными легкими с хорошо развитыми воздушными мешочками, которые облегали все его внутренние органы и не позволяли им перегреваться, на такой жаре даже он чувствовал себя некомфортно и, встопорщив редкие волосовидные чешуйки на теле, пыхтел как паровоз, помутневшим глазом косясь в сторону озерной глади. Ему явно хотелось зачерпнуть воды в пролете, а еще лучше — поплескаться где-нибудь у самого берега, блаженно хлопая по ветру мокрыми крыльями… но теплый запах харамийавии пока что манил его сильнее, и вот уже, словно забыв о прошлой неудаче, он снова штурмует ненадежное убежище, заставляя только-только успокоившегося зверька возмущенно пищать.

Такая настырность не в его привычках, но что поделать: свежей рыбы ему уже давно не перепадало (тем более, в периодически высыхающем озере водились разве что флегматичные двоякодышащие, которых еще требовалось разглядеть в мутной воде), выброшенной на берег — тем паче, а для погонь за насекомыми он уже был слишком стар и, чего скрывать, маялся болью в распухших суставах. Потому, собственно, он и жил здесь, на отшибе от сородичей — шумные сборища на морском побережье его неимоверно раздражали, и даже возможность отбить рыбку-другую у какого-нибудь не слишком осторожного юнца уже не прельщала: тут самому бы не стать объектом для гонений!

Парадоксально, но факт: хотя ранние птерозавры были ярко выраженными индивидуалистами, заботящимися о благополучии лишь самих себя, при необходимости они могли действовать достаточно согласованно… скажем, до смерти забивая раненого сородича, если того угораздило показать перед ними свою слабость. Как и нынешние чайки, арктикодактили не были ни на грош преданы своим соплеменникам и относились к ним едва ли не более жестоко, чем к представителям других видов, поэтому жизнь в стае для них была скорее вынужденным неудобством (на морском побережье не так много удобных мест для отдыха), чем необходимостью. Защищаться им в ту пору было не от кого, само понятие совместной охоты в их примитивные мозги попросту не влезало, так что сборища их больше всего напоминали стада морских черепах или группы охотящихся варанов, которые вместе лишь потому, что всем нужно попасть в одно и то же место.

Благо, с помощью своих крыльев птерозавры могли совершать длительные вылеты в открытое море, которому было под силу прокормить такую ораву голодных ртов, так что в сытое время все эти крикливые создания вполне мирно уживались вместе… но если пищи по каким-то причинам начинало не хватать, и без того шаткое перемирие разбивалось вдребезги, после чего летучие ящеры начинали буквально спасаться друг от друга бегством. Особенно не везло в это тяжкое время молодым особям — хотя малютки-птерозавры и обретали способность к полету вскоре после вылупления из яйца, им все же требовалось время, чтобы достичь взрослых размеров и отточить мастерство полета, а потому в течение нескольких первых лет жизни юным арктикодактилям приходилось с опаской выбираться на промысел и стараться не слишком мозолить глаза своим взрослым собратьям.

Звучит жестоко, но таково было само это время: краткие периоды изобилия сменялись продолжительными засухами, когда животные выживали как могли, и любые хрупкие социальные отношения трещали по швам: выживает сильнейший, в самом изначальном и самом кровавом значении этого слова. Любая пища, какой бы неподходящей она ни казалась с точки зрения «обычного» поведения животного, тут же становилась предметом яростной борьбы, и, скажем, почти год назад старый арктикодактиль своими глазами видел, как на берегу этого самого озера развернулась эпичная схватка между молодым этозавром и старой самкой циклотозавра, хищной амфибии, заменявшей в этих краях крокодилоподобных рептилий. Благодаря своему более низкому уровню обмена веществ циклотозавры, достигая почти двух с половиной метров в длину, обходились сравнительно малым количеством пищи и могли выживать во временных озерах, умудряясь сохранять активность даже когда просторные водоемы превращались в зловонные ямы, набитые гниющей растительностью.

Основной добычей этих медлительных животных была рыба (которую они ловили не за счет скорости или ловкости, а за счет скрытности, подбираясь к спящим жертвам под покровом ночи), но при случае они не брезговали падалью и охотно хватали неосторожных наземных животных, оказавшихся в зоне досягаемости: благодаря крупным нёбным «клыкам» циклотозавры могли удержать в пасти даже оч-чень внушительную добычу… хотя даже с учетом всего вышеперечисленного этозавра ну никак нельзя было назвать «подходящей» дичью! В отличие от современных крокодилов, древние хищные амфибии не могли разрывать добычу на куски, поэтому глотали ее целиком, благо, гигантских размеров голова им в этом весьма способствовала — однако полутораметровая дичь ни под каким углом не вписывалась в полуметровый череп хищника! Ничего удивительного, что та «охота» больше напоминала акт отчаяния: даже почувствовав, что схваченное ею животное заметно крупнее стандартной добычи, самка циклотозавра не смогла дать «задний ход», продолжая упорно бить веслообразным хвостом и скрести лапами по дну в попытках утопить жертву в полужидкой грязи. Этозавр, понятное дело, отчаянно сопротивлялся и пробовал даже кусаться, поэтому схватка двух местных «титанов» затянулась на целый час, к исходу которого оба участника сражения были изморены и по самые глаза перемазаны в вонючей жиже. Окажись самка циклотозавра хоть на пяток лет помоложе — ей бы достало сил уволочь обессилевшую добычу на дно, после чего она еще вдоволь попостилась бы, дожидаясь, пока туша протухнет и вылезет из своего панциря — но на этот раз рептилии повезло больше: в конце концов этозавр почти лениво вытащил свою многострадальную ногу из пасти хищника и, хромая, поплелся к берегу. Самка циклотозавра проводила его столь же безразличным взглядом — от усталости ее и без того не слишком активная мозговая деятельность упала до околосонного состояния — после чего, глухо булькнув, ушла обратно на дно, после чего шумный инцидент на берегу был окончательно исчерпан.

Куда менее шумный, но не уступающий в напряженности инцидент на сухом дереве пока еще заканчиваться не собирался: арктикодактиль был упрям, харамийавиа — еще упрямее, а до наступления спасительных сумерек оставался целый день. И в отличие от примитивных рептилий триаса и гигантских хищных амфибий противостояние высших рептилий с млекопитающими пока еще не планировало угасать. Пусть едва заметно, на границе, на краю видимости, но пушистые зверьки собирались выживать в этом мире, который уже вовсю захватывали ящеры… и предстояло им продержаться еще очень, очень долго, прежде чем, пережившим жестокое время правления рептилий, судьба дарует им собственный шанс на восхождение.

Пройдут, как сон, сто пятьдесят миллионов лет — и в арктических лесах у самого Северного полюса, еще не познавшего ледяную хватку холода, не останется ни одного динозавра, маленького или большого, после чего млекопитающие выйдут из своих нор и спустятся с деревьев, чтобы установить свою власть над опустевшей планетой…

Но это будет уже совсем другая история.

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Харамийиды (Haramiyidae, «маленькие воры») — клада маммалиаморфов, считающаяся близкородственной предкам всех ныне живущих млекопитающих. Возникнув в позднем триасовом периоде, харамийиды просуществовали до мелового периода. Строением зубов напоминают многобугорчатых (возможно, были их предками, но можно и предположить, что одинаковое строение зубов связано с одинаковой диетой), также обладают хорошо развитым внутренним ухом — черта, характерная для истинных млекопитающих. Предполагается, что среди харамийид возникли первые растительноядные млекопитающие, хотя в основном это были насекомоядные и всеядные животные. Некоторые виды вели древесный образ жизни, как минимум четыре вида харамийид освоили планирующий полет, как современные летяги.

Харамийавиа (Haramyiavia, «бабушка-харамийида») — род харамийид. Длина черепа животного составляла 3—4 сантиметра, общая длина тела — около 20 сантиметров; животное было размером с мелкую крысу. В отличие от более поздних харамийид, харамийавиа почти наверняка питалась насекомыми, а не растительностью, или, в лучшем случае, была всеядным животным.

Птерозавры (Pterosauria, «крылатые ящеры») — отряд архозавров, ближайшие родичи динозавров и птиц. Единственные рептилии, освоившие полноценный полет. Размах крыльев колебался от 20 сантиметров до 11—13 метров; крупнейшие из животных, когда-либо поднимавшиеся в воздух на собственных крыльях. Демонстрировали ряд качеств, характерных для летающих организмов: облегченный скелет, развитые воздушные полости и мешки, наличие киля и, как следствие, крепящихся к нему летательных мышц, хорошо развитый мозжечок, отвечающий за координацию движений. Вероятно, первые теплокровные архозавры. Питались разнообразным, преимущественно животным кормом: планктоном, беспозвоночными, мелкими позвоночными, яйцами, падалью, некоторые виды могли употреблять в пищу фрукты. Возникнув в позднем триасе, вымерли к концу мелового периода. Делятся на два подотряда: рамфоринхоиды (Rhamphorhynchoidea, «клювомордые»), обладающие узкими крыльями и длинным хвостом, и птеродактилоиды (Pterodactyloidea, «пальцекрылые»), с более широкими крыльями и коротким хвостом.

Арктикодактиль (Arcticodactylus, «арктический палец») — род птерозавров из семейства эудиморфодонтид (Eudimorphodontidae, «истинно двуформные зубы»); один из старейших представителей отряда. Размах крыльев достигал тридцати сантиметров, животное было размером с перепела. Типичный рамфоринхоид с узкими крыльями и длинным жестким хвостом, увенчанным на конце небольшой ромбовидной лопастью. Отличался дифференцированными зубами: крупными «клыками» спереди и более мелкими, тесно располагающимися «коренными», которые несли от трех до пяти острых кромок. Скорее всего, животное питалось морской и речной рыбой, с твердой чешуей которой могло справляться благодаря своим уникальным зубам.

Этозавр (Aetosaurus, «ящер-орел») — род броненосных архозавров из одноименного отряда, живших в позднем триасе на территории обеих Америк, Евразии и Африки. Это были средние и крупные животные (длина тела колебалась от 1,5 до 4 метров; собственно этозавр был около полутора метров в длину), передвигавшиеся на четырех ногах и питавшиеся преимущественно растительностью и/или мелкими беспозвоночными животными. Судя по крепким передним конечностям и расширению на кончике морды, напоминающему свиной пятачок, многие этозавры искали себе пропитание, раскапывая лесную подстилку, а их мелкие слабые зубы намекают на питание сравнительно мягкой пищей, например, гниющей растительностью и насекомыми. Также примечательны этозавры своей броней: во-первых, она покрывала практически все их тело, оставляя без защиты только голову, горло и ноги, во-вторых, благодаря уникальной орнаментации защитных пластин рода этозавров легко различаются между собой и служат удобными временными маркерами позднего триаса — именно в это время существовали эти животные, вымершие к началу юрского периода.

Циклотозавр (Cyclotosaurus, «круглоухий ящер») — род амфибий из семейства мастодонзаврид (Mastodonsauridae, «ящеры-мастодоны»), по другим данным — относится к собственному одноименному семейству. Череп животного составлял 57 сантиметров в длину, общая длина тела могла достигать 2,5 метра. Обладал огромной и плоской головой, уплощенным телом, слабыми конечностями и недлинным хвостом, сжатым с боков. Вероятно, образом жизни напоминал современных крокодилов, охотясь на рыбу и некрупных наземных позвоночных; на сушу выбираться не мог, был исключительно водным животным. Другие виды циклотозавров известны из Европы, Северной Америки, Африки и Юго-Восточной Азии; вероятно, в эпоху позднего триаса род был распространен по всей Пангее.

---

Маленький убийца

195 миллионов лет назад

Северо-восточное побережье Пангеи

Территория современного Китая, провинция Юньнань

Если бы хадрокодиуму, пушистому шарику размером с перепелиное яйцо, достало мозгов в двух словах описать свое еженощное состояние, он почти наверняка сформулировал бы его так: «Хочу есть».

Вероятно, добавив «очень». Или «невозможно». Или «…тебя можно съесть?».

Но, скорее всего, это крошечное существо просто не стало бы тратить драгоценное время на бесполезные умственные упражнения и продолжило бы свой путь через сонный лес, деловито обнюхивая землю в поисках неосторожных насекомых.

Вправо, влево, вправо, влево — хадрокодиум буквально «пылесосил» толстый слой упавших листьев, одновременно внюхиваясь в него и зондируя длинными тонкими усами, развернувшимися перед его мордочкой подобно радарной установке. Стоило чему-то движущемуся коснуться одного из усиков, стоило нескольким частичкам запаха осесть на чувствительных мембранах его обонятельных капсул — и вся эта крошечная машина приходила в движение, яростно разрывая землю или вбуравливаясь в древесную труху, под которой голодного зверька ждали его неизменные закуски — личинки жуков, мокрицы, многоножки, тараканы, паучки и прочая живность, некоторые представители которой были крупнее самого хадрокодиума!

Впрочем, крохотного охотника это не смущало — по-настоящему его могли отпугнуть разве что ядовитые скорпионы, тогда как менее угрожающих жертв он хватал без раздумий, сперва накалывая на длинные острые клыки, а затем проталкивая на коренные зубы, что подобно самозатачивающимся лезвиям крошили на кусочки даже самый крепкий панцирь. Чик, чик, чик — и восхитительная мешанина, разжеванная до состояния рагу, отправлялась вниз по пищеводу, а хадрокодиум отправлялся дальше — вправо, влево, вправо, влево… Для того, чтобы окончательно насытиться, ему за ночь требовалось умять пищи примерно вдвое больше собственного веса — в противном случае первые же голодные сутки оборачивались для этого зверька последними.

Такова была цена, которую платили все мелкие млекопитающие за способность оставаться активными прохладными ночами, поддерживая относительно постоянную температуру тела. Из-за своих маленьких размеров они очень быстро теряли тепло, так же, как маленький камень ночью остывает быстрее громадного валуна, так что в пересчете на габариты крохотный хадрокодиум за ночь съедал больше, чем все плотоядные динозавры его родного леса вместе взятые! Ни шестиметровый, украшенный двойными гребнями на голове синозавр, ни куда более скромно выглядящий паньгураптор, длиной около двух метров и ростом с немецкую овчарку, просто физически не могли переварить столько же еды — их тела, не мучимые вечным голодом настоящей теплокровности, попросту ее не требовали, в противном случае эти огромные плотоядные зачистили бы всю планету всего за пару-тройку лет.

Пользуясь ровным климатом среднемезозойской эпохи, его субтропической мягкостью и отсутствием серьезных перепадов температур в течение года, динозаврам не было нужды совершенствовать свой метаболизм и переходить на ту высокую скорость обмена веществ, что характерна для нынешних зверей и птиц. Строго говоря, большая часть «ужасных ящеров» была именно теплокровной, но добивались они этого не только за счет внутренних процессов обмена веществ, но и с помощью внушительных габаритов и ровного климата, благодаря чему и кушали относительно немного, и чувствовали себя вполне комфортно, о чем малютке-хадрокодиуму, увы, оставалось только мечта-а… ам. Ам-ам-ам, с-сюрп!

И неосторожный дождевой червяк, на долю секунды высунувший из-под влажных листьев свое длинное розоватое тельце, был схвачен, разжеван и проглочен, точно огромная сосиска.

Но это все равно было мало.

Есть. Есть. Есть! Хадрокодиум родился всего пару месяцев назад, но уже успел вырасти, стать самостоятельным и на собственной шкуре испытать малую часть тех страданий, что выпали его матери, в одиночку выкармливавшей шестерых детенышей. Малюток спасало лишь то, что на время не-еды, когда их родительнице приходилось в очередной раз отправляться на поиски корма, они, подобно рептилиям, впадали в кратковременное оцепенение — температура их тел понижалась, так что они могли продержаться пару-тройку часов, пока мать не возвращалась с полным брюхом… или же с голодным блеском в глазах, что обычно означал немедленную смерть для всего выводка.

Излишней чувствительностью эти доисторические зверьки не страдали: главное — выживание, сохранение потомства — дело десятое. Без материнской заботы молодые хадрокодиумы все равно погибли бы, тогда как взрослая самка, поддержав силы, всего через пару недель могла опять забеременеть и вырастить новый помет ничуть не хуже прежнего. Арифмометр эволюции диктовал свои законы, и крохотным мозгам было не под силу с ним бороться, так что этому молодому самцу очень и очень повезло: он родился в хороший год, и его мать каждый раз возвращалась в логово сытой и довольной, а ему и его сестрам доставалось много молока.

И даже теперь, когда он уже покинул родной дом и начал самостоятельную жизнь на собственном охотничьем участке в пару десятков квадратных метров, хадрокодиум редко голодал и каждую ночь обязательно находил, чем заполнить свой маленький желудок. Скажем, вчера ему довелось разграбить паучью паутину (перед этим, вестимо, разобравшись с хозяйкой) и сожрать огромный кокон, под завязку набитый яйцами, пару часов назад его голод удовлетворила кладка неосторожной ящерицы, не слишком искусно спрятанная между камнями, а прямо сейчас…

Нюх-нюх. Ню-ю-юх…

Хадрокодиум привстал, опираясь лапками о необъятную стену мяса и чешуи и принюхиваясь к чему-то куда более маленькому, находящемуся повыше.

Есть или не есть? Есть или не есть?!

ЕСТЬ!

И, едва мозг отправил телу эту всеразрешающую команду, хадрокодиум вонзил свои коготки в толстую шкуру и начал свое стремительное восхождение на шею спящего луфэнозавра, одна только глазница которого могла сойти ему за норку! Впрочем, малютку-зверька это ничуть не беспокоило: скорее всего, он даже не осознавал, что под ним находится дышащее, живое существо, и по длиннющей шее передвигался ровно так же, как по упавшей коряге, внимательно обнюхивая каждую складку «коры», пока не обнаружил то, что искал — огромное, гладкое, полное крови тело громадного клеща, которое раскусил единственным, как щелчок секатора, движением челюстей.

Чик-чик. Прожевал. Проглотил.

Съедобно? Съедобно. Потянулся за следующим… оставив невкусную и теперь уже бесповоротно мертвую голову торчать в пробуренной ею ранке. Возможно, в будущем она приведет к еще более серьезному заражению, начав разлагаться прямо в плоти динозавра; возможно, даже с таким «лечением» этот ящер не проживет и пары месяцев…

Однако крошечного зверька это ни капельки не беспокоило. От слова «совсем».

Даже если его наполненный желудок означал смерть гигантского существа, превосходившего его по весу в миллион раз — пусть. Даже если гниющий труп луфэнозавра станет источником заразы, что распространится среди хищников, посеяв жуткую эпидемию — и ладно. Хадрокодиум не умел считать. Он не задумывался о будущем. Вся его жизнь, вся суть его крайне ограниченного мироздания покоилась на вечных «здесь» и «сейчас», на бесконечном удовлетворении одного-единственного существа на планете — самого себя, так что он просто искал, раскусывал и наполнял желудок, реагируя на посвистывающее сопение динозавра как на порывы ветра или, быть может, редкие сотрясения земли. А как только ближайший пяток клещей были располовинены и упокоены, хадрокодиум невозмутимо слез со своего живого насеста (других паразитов, уцепившихся за брюхо луфэнозавра, он попросту не учуял) и отправился дальше в лес, как и прежде «пылесося» лесную подстилку в поисках улиток — годится… — неосторожной мокрицы — годится… — раздавленного кем-то тарака-а-а… а-а-ах.

И, задрав голову (не забывая при этом яростно пережевывать мертвое насекомое), хадрокодиум буквально всосал в себя прохладный ночной воздух, силясь определить, откуда же исходит привлекший его внимание… теплый… чуть кисловатый… но в то же время веющий непонятной сладостью…

Там!

После чего, едва легчайший порыв воздуха подсказал ему нужное направление, зверек сорвался с места и пулей вонзился в гущу папоротников.

«Еда-еда-еда-еда-еда!» — если бы кому-то довелось прочесть в тот миг его нехитрые мыслишки, от этого ощущения жуткого голода, смешанного с нетерпеливым ожиданием, даже у признанного аскета потекли бы слюнки. Хадрокодиум не особенно осматривался по сторонам и, кажется, совершенно забыл о возможной опасности… да и кому, в самом-то деле, он мог понадобиться? Из всех плотоядных в этом лесу по-настоящему могли представлять для него угрозу разве что молоденькие паньгурапторы, крупные ящерицы и редко встречающиеся дяньчжунозавры — длинноногие сухопутные крокодилы размером с пекинеса, — однако все эти животные с наступлением ночи отходили ко сну, тогда как крупным динозаврам, способным сохранять высокую температуру тела даже в сумерках, до малютки-млекопитающего дела не было, и хадрокодиум мог спокойно копаться в опавших листьях прямо под боком сонных гигантов, подвергая себя разве что ненулевой опасности быть раздавленным. В остальном же жизнь этого пушистого комочка была сравнительно свободна от хищников (правда, если не считать крупных жуков, с которыми ему время от времени приходилось сражаться не на жизнь, а на смерть!), ведь главный его враг — вечно стоящая за плечом угроза голодной смерти — всегда был неподалеку, вынуждая есть, есть, есть… ну где же оно, где-где-где?!

Нюх-нюх — малютка сунул нос под корни дерева… не здесь. Взобрался на его изогнутые корни, цепляясь коготками… не тут! Предпринял даже робкую попытку забраться еще выше, хватаясь за длинные космы разросшегося мха… не там!

И лишь когда он уже почти принял решение прекратить поиски — все же терпение у него было никакущее, тратить больше нескольких минут на поиски очередной жертвы он не мог, — очередное движение застывшего воздуха подкинуло ему последний недостающий клочок карты сокровищ, после чего, возбужденно задрав короткий хвостик, хадрокодиум начал яростно разбрасывать слежавшуюся листву под гниющим выворотнем. Каждый лист был намного больше его самого, а прилетевший сверху черенок вполне мог оставить на его спинке приличный синяк, однако голод — хороший стимулятор, и вот, наконец, содрав последний слой природной обертки, крохотный хищник добрался до своего приза — кое-как скрученного в небольшой ямке гнезда, в котором, сбившись в кучу, лежали розоватые существа, похожие на маленьких крысят… хотя это, разумеется, были не крысы. Это вообще были не млекопитающие, а недавно вылупившиеся юньнанодоны — представители цинодонтов, существ, от которых примерно двести миллионов лет назад и произошли первые звери.

Когда-то в этих краях обитало множество цинодонтов, от маленьких крысоподобных созданий до вполне приличных саблезубых хищников размером с собаку… однако время их давно прошло, обратившись в неясные сны потомков, и теперь последние представители древнего рода доживали свои дни, на пару с млекопитающими путаясь под ногами расплодившихся динозавров. Юньнанодон, кстати, был еще относительно крупным животным, и, будь это гнездо, как положено, устроено в извилистой глубокой норе, похожей на миниатюрный лабиринт, хадрокодиум едва ли сунулся бы внутрь, рискуя в узком проходе носом к зубам столкнуться с разъяренной матерью выводка! Однако этой ночью ему невероятно повезло: чуть меньше двух недель назад беременную самку юньнанодона лишила ее территории более ловкая и молодая соплеменница, после чего та была вынуждена оставить свой удобный дом и в спешке искать временное убежище, чтобы отложить яйца.

В отличие от рептилий, цинодонтам не требовалось много времени на инкубацию кладки, однако все это время самка была вынуждена оставаться в гнезде, согревая и увлажняя пергаментно-тонкие скорлупки, так что времени построить новую нору у нее не осталось. Благодаря защите тяжелого выворотня и собственной осторожности ей удалось благополучно дождаться проклевывания яиц, и сегодня была первая ночь, когда она рискнула выбраться из гнезда и отправиться на водопой… однако у судьбы порой бывает дурное чувство юмора: избежав опасности со стороны самых крупных хищников, самка не сумела защитить свое потомство от самых маленьких, и ее голые, слепые, беспомощные детеныши теперь лежали прямо у лап голодного хадрокодиума.

Ну, а вопроса «есть или не есть» в его голове попросту не возникло, так что через полсекунды первый маленький юньнанодон еле слышно пискнул, когда крохотные узкие челюсти схватили его за бок и выволокли из родного логова, тут же начав пожирать живьем. Хадрокодиум редко озабочивался тем, чтобы сначала убить свою жертву — если некрупной ящерице или амфибии он хотя бы старался целиться в голову, то все, что размером поменьше, запихивалось в рот с любого удобного конца. Маленький цинодонт с еще не окрепшими детскими косточками и мягкой плотью оказался для этой не ведающей жалости ходячей мясорубки добычей не сложнее какой-нибудь жучьей личинки — и, дожевав, хадрокодиум тут же потянулся за следующей «порцией».

Едва ли малышей-юньнанодонов утешил бы тот факт, что они все равно умерли бы от голода и холода через пару-тройку часов — их мать, измотанная долгим постом и свалившимися на нее неурядицами, пала жертвой собственной неосторожности, сломав шею при попытке перебраться через овражек по упавшему дереву, поэтому приход хадрокодиума мог считаться чем-то вроде благословения свыше. Во всяком случае, он прикончил их быстро, не видя смысла в игре со своей едой, а его поистине бездонный желудок легко вместил весь выводок из четырех миниатюрных существ, после чего, обнюхав разоренное гнездо и убедившись, что ни кусочка съестного там не осталось, зверек наскоро вычистил мордочку, стирая потеки крови, и в полном удовлетворении двинулся обратно, к своей безопасной норке в глубине леса.

Это была хорошая ночь, лучше многих. И хотя совсем скоро хадрокодиум проснется, обуреваемый новой вспышкой безумного голода, до этого момента у него еще есть время на сладкий сон, переполненный запахами жуков, червей и теплых розовых существ, с очаровательным хрустом поддающихся напору его челюстей.

И до самого-самого рассвета этот маленький убийца будет спать спокойно.

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Хадрокодиум (Hadrocodium, «большеголовый») — род маммалиаморфов, самое маленькое из всех обнаруженных ископаемых млекопитающих. Длина его черепа составляла всего полтора сантиметра, общая длина тела — около 3,2 сантиметра, а весил хадрокодиум меньше двух граммов. Тем не менее, даже у этого раннего представителя маммалиморфов уже полностью сформировалось среднее ухо (это отличает его от его предков, цинодонтов), что приближает его к настоящим млекопитающим; также для хадрокодиума, как и для современных землероек, была характерна относительно крупная мозговая полость, а его сравнительно большие глаза свидетельствуют о преимущественно ночной или сумеречной активности.

Тероподы (Theropoda, «звероногие»), они же хищные динозавры — подотряд ящеротазовых динозавров. Размеры колебались от 25 сантиметров до 18 метров в длину. Абсолютное большинство известных теропод передвигалось на двух задних лапах, чаще всего это были хищники, реже — растительноядные или всеядные животные. Предположительно, от мелких теропод произошли первые птицы, поэтому некоторые современные ученые включают всех птиц в состав этого подотряда динозавров.

Синозавр (Sinosaurus, «китайский ящер») — род тероподов, близкий родич североамериканского дилофозавра. Длина тела колебалась от 5,6 до 6 метров, примечателен парой двойных костяных гребней на черепе, что, вероятно, несли демонстрационную функцию, поскольку были слишком хрупкими, чтобы использоваться в бою. Крупнейший хищник своей экосистемы, вероятно, охотившийся на примитивных зауропод.

Паньгураптор (Panguraptor, «вор Паньгу», в честь персонажа китайской мифологии — первого человека Земли) — род тероподов, близкий родич североамериканского целофизиса. Достигал в длину двух метров, ростом был среднему человеку по бедро, весил около 15—20 килограммов. Возможно, для охоты на крупных животных паньгурапторы сбивались в стаи, однако могли промышлять и сравнительно мелкими животными, с которыми был способен справиться и одинокий динозавр.

Зауроподоморфы (Sauropodamorpha, «зауроподоподобные») — подотряд ящеротазовых динозавров. Размеры колебались от 70 сантиметров до 40 метров в длину; это крупнейшие наземные животные всех времен. Ранние представители подотряда могли быть всеядными и передвигаться на двух задних ногах, но более поздние зауроподоморфы — зауроподы (Sauropoda, «ящероноги») — были исключительно растительноядными и перемещались на всех четырех конечностях; отличительными особенностями их облика служили длинная шея с хвостом и массивное слоноподобное тело. Возникнув в позднем триасе, последние зауроподоморфы вымерли в конце мелового периода.

Луфэнозавр (Lufengosaurus, «ящер из геологической формации Луфэн») — род примитивных зауроподоморфов довольно скромных размеров: в длину он достигал 6—9 метров, весил до 2 тонн. Передние конечности динозавра были непропорционально короткими и снабженными внушительными когтями, так что, вероятнее всего, луфэнозавр передвигался на двух задних лапах, передними пригибая ветки растений или отбиваясь от хищников.

Крокодиломорфы (Crocodylomorpha, «крокодилоподобные») — надотряд рептилий, включающий современных крокодилов их ближайших родственников. В течение мезозоя и в начале кайнозоя крокодилы были гораздо разнообразнее, чем сегодня: первые крокодиломорфы были легко сложенными наземными животными, позже среди них возникли пресноводные и даже морские формы. Размеры их колебались от 55 сантиметров до 12 метров. Большинство крокодиломорфов были хищниками, однако встречались среди них редкие виды, перешедшие на растительноядную диету — например, симозух из позднего мела Мадагаскара.

Дяньчжунозавр (Dianchungosaurus, «ящер из центрального Юньнаня») — род крокодиломорфов. В связи с крайней фрагментированностью ископаемых останков (известен только обломок верхней челюсти), точный размер и внешний вид животного в настоящее время установить невозможно.

Синапсиды (Sinapsida, «однооконные», из-за единственного височного окна в черепе), они же тероморфы (Theromorpha, «звероподобные»), они же зверообразные ящеры — класс (по другим представлениям — клада) высших позвоночных животных. Ранее считались представителями класса рептилий, однако в настоящее время выделяются в качестве отдельной группы. Главным их отличием считается наличие единственного височного окна в черепе, расположенного ниже заглазничной кости, по которому череп тероморфа можно легко отличить от черепа рептилии. Размеры синапсид колебались от 10 сантиметров до 6 метров в длину, вес — от нескольких граммов до двух тонн. Делятся на две группы: пеликозавров и терапсид. Доминирующие наземные ископаемые пермского и раннего триасового периодов. Возникнув около 320 миллионов лет назад, в позднем карбоне, вымерли в среднем меловом периоде, около 115 миллионов лет назад. От высших синапсид — цинодонтов — в конце триасового периода произошли первые млекопитающие.

Цинодонты (Cynodontia, «собакозубые») — группа высших синапсид, наиболее прогрессивные из всех зверообразных, являются прямыми предками млекопитающих. Возникнув в позднем пермском периоде, просуществовали до раннего мела, были известны на всех континентах. Общие размеры тела колеблются от 10—15 сантиметров до двух метров. Считается, что большинство цинодонтов были покрыты более или менее выраженной шерстью, поздние виды уже могли быть теплокровными и проявлять заботу о потомстве, в том числе и вскармливать новорожденных молоком. Для некоторых видов предполагается настоящее живорождение. Большая часть цинодонтов были хищниками или всеядными, но в позднем триасовом периоде возникли и растительноядные виды.

Юньнанодон (Yunnanodon, «зуб из провинции Юньнань») — род цинодонтов. Длина черепа взрослого животного составляла 3,6—4,7 сантиметра, общая длина тела, вероятно, достигала 30 сантиметров, не считая хвоста — примерно столько же, сколько у современного краснощекого суслика, которого этот растительноядный цинодонт мог напоминать и внешним обликом, и образом жизни.

---

Вне времени

167 миллионов лет назад

Восточное побережье Лавразии

Территория современной России, Красноярский край

В этой болотистой долине обитали животные пожилые. Немало было старых. Изредка встречались дряхлые.

А еще тут жила одна парочка, которая могла считаться по-настоящему древней.

Не по человеческим меркам, естественно: одному из местных долгожителей сравнялось четыре с половиной года, второму — двадцать пять лет. У одного полностью поседела шерсть на голове, а прохладными дождливыми ночами невыносимо ломило позвоночник; второй с возрастом потерял часть своего пушистого оперения и красовался сломанным гребнем на носу, ставшим похожим на перевернутый полумесяц.

Один был малюткой-млекопитающим под названием антраколестес. Второй — крупнейшим хищным динозавром в этих краях, носившим имя килеск.

А еще их разделяло всего несколько сантиметров свободного пространства. И ни одного из них это ни капельки не беспокоило.

Антраколестеса вообще было тяжеленько вывести из состояния вечной заторможенности: впалое брюхо этой старой самки давно позабыло чувство тыкающихся в него теплых мордочек детенышей, так что отныне ее терзал лишь собственный голод, вынуждавший все еще просыпаться с наступлением темноты и, кряхтя, покидать гнездо, отправляясь на поиски личинок насекомых, червей, слизней и прочих мягкотелых созданий, которых еще могли прожевать ее сточенные почти до самых десен зубы. Давно, давно прошло то время, когда она должна была погибнуть — слишком вялая, чтобы заметить приближающегося хищника, слишком слабая, чтобы каждую ночь продолжать набивать желудок — но судьба как будто посмеялась над маленьким зверьком, послав ему в лице спасителя зубастое чудовище, убийцу, динозавра!..

…такого же дряхлого, как и она сама.

Впрочем, даже будь этот килеск молод и полон сил, едва ли его заинтересовала «добыча», что вполне могла спрятаться под каким-нибудь из его перьев: польститься на такое мог бы разве что совсем еще юный детеныш, маленький ходячий желудок, без устали гонявшийся за любой живностью, попавшей в его поле зрения. Взрослый же ящер, будучи ростом с человека, имел соответствующие аппетиты: его могла заинтересовать дохлая черепаха синьцзянхелис или отбившийся от группы травоядный динозавр, но уж точно не пушистый комочек на четырех лапках, закуска на ползуба. Как следствие, самка антраколестеса могла спокойно чиститься, сидя у теплого бока своего соседа, ловить многоножек в гниющем куске мяса, выпавшем из зубастой пасти, или даже хватать жирных насекомых, толпящихся у морды дремлющего ящера — а тот разве что чихнул бы недовольно, если маленькие когтистые лапки случайно задевали тонкие ноздри. Естественно, это не отменяло банальной осторожности — скажем, залезть килеску в пасть в поисках кусочков пищи самка никогда бы не осмелилась, будь ее страшный сожитель хоть трижды неподвижен, — но в остальном в совместном гнезде, окруженном кучами разлагающихся костей, царила абсолютная терпимость, и дряхлая зверушка могла не опасаться других хищников, что в противном случае уже давно отправили бы ее ослабевшее тельце на биологическую переработку.

Килеску же от присутствия маленького приживалы было ни жарко ни холодно: он в любом случае не собирался покидать приглянувшееся ему место для отдыха, что располагалось на каменистом склоне и, во-первых, не затоплялось во время обильных сезонных ливней, а во-вторых — предоставляло неплохой обзор на лежащую внизу долину, что позволяло старику вовремя замечать появление других представителей своего вида. Хоть он и был довольно крупным ящером — на старости лет удалось-таки перевалить через отметку в три полных метра — сломанный гребень на голове едва ли произвел бы на гипотетического соперника должное впечатление, поэтому килеск старался держаться от сородичей на приличном расстоянии, за последние полгода вынужденно сменив три логова. До драки дело ни разу не дошло — стычки килесков всегда начинались с бурной демонстрации, что давало слабейшему право безнаказанно отступить, — но такой бродячий образ жизни неблагоприятно сказался на состоянии старика, и к тому моменту, как он отыскал эту каменную чашу с растущим на ее краю корявым деревом, ему оставалось всего ничего до настоящего сердечного приступа!

Теперь, к счастью, жизнь его стала намного спокойнее: лежа в логове и устроив голову на древесном корне, он оставался невидим для находящихся внизу животных, тогда как сам в первую очередь замечал самые перспективные детали пейзажа — к примеру, потенциальную жертву, еле волочащую ноги в сторону водопоя. После этого оставалось только покинуть свою горную крепость и, мелко перебирая лапами, спуститься по осыпающемуся склону (тут торопиться было нельзя — сломанные конечности еще никогда не способствовали успешной охоте), а там до берега реки оставалось всего километра два через густые саговниковые заросли, в которых самые грузные обитатели долины давно протоптали широкие тропинки. Правда, в последнее время дорога на водопой была тем еще испытанием для нервов — два дня назад у местных крокодилоподобных ящеров начались брачные игрища, так что обычно тихая река буквально взорвалась оглушительными ударами хвостов по воде, — и желающие утолить жажду предпочитали не рисковать шкурой, а пользоваться мелкими озерцами и рытвинами, которые в этом болотистом краю попадались на каждом шагу.

Один из таких временных водоемов после схлынувшего паводка образовался буквально в двадцати метрах от логова килеска, и отдыхающий после недавней трапезы хищник постоянно косился одним глазом в сторону блестящей водной поверхности, хорошо различимой даже в серых предрассветных сумерках. Из его ноздрей вырывался белый пар, а на оперении скопилось немало капель росы, но из-за нестерпимо ноющих после холодной ночи суставов дряхлый ящер не мог даже встать и хорошенько отряхнуться! Приходилось терпеть, дожидаясь восхода солнца, чувствуя, как влага стекает по морде, и слыша тихий шорох, издаваемый крошечным существом, терпеливо пережевывающим очередную букашку. Поскольку эффективность почти беззубых челюстей антраколестеса была невысокой, этой самке приходилось тратить всю ночь на поиски пропитания, и даже во сне, уже свернувшись клубком в своем теплом гнездышке (построенном преимущественно из кое-чьих рыжевато-каштановых перьев), она продолжала механически перетирать несуществующую пищу, потому как в ее крайне ограниченном мирке еда и сон представляли едва ли не последние сохранившиеся ценности.

Она не жила — доживала свой век, балуемая случайной благосклонностью судьбы, поэтому когда килеск, пересиливая ломоту, поднял голову на длинной шее и, полуприкрыв глаза беловатыми веками, замер в таком положении, впитывая тепло наконец-то показавшегося из-за скальных отрогов солнца, самка антраколестеса лишь еле слышно скрипнула пеньками зубов и, ковыляя, двинулась к своему убежищу — так медленно и неуклюже, словно не спасала собственную жизнь, а выполняла давным-давно наскучивший ритуал. Ее время подошло к концу, ночная смена завершилась — ворчливая уборщица подвала отправилась на заслуженный отдых, тогда как сам владелец дома, запрокинув голову и растопырив передние лапы, подставил под благословенные лучи свое уже почти лысое горло, где под тонкой кожей быстрее запульсировали синеватые венки. Хотя килеск не был гигантской холоднокровной ящерицей и оставался активным даже в самую промозглую погоду, температура его тела была существенно ниже, чем у птиц (в противном случае он бы съедал килограммов двадцать мяса в день — столько за один присест может сожрать только очень проголодавшийся лев!), а примитивное оперение хуже сохраняло тепло, поэтому утром и изредка днем килеск с удовольствием принимал солнечные ванны, напоминая в такие моменты предовольного жизнью крокодила.

И вместе с тем он не был ни крокодилом, ни птицей. В его организме причудливо сплелись признаки, свойственные совершенно не похожим друг на друга животным, поэтому мир динозавров лишь отдаленно напоминал современный мир млекопитающих. Это были другие животные с иным уровнем организации, иным обменом веществ и иными интеллектуальными возможностями, так что примерять на них повадки современных волков или тигров — примерно то же самое, что судить о поведении пингвина, взяв за образец кита. Мы можем делать какие-то предположения, основываясь на привычках крокодилов и примитивных птиц, но вот если какая-то форма поведения наблюдается только у птиц, да и то не у всех — скажем, выкармливание детенышей — то присваивать те же черты динозаврам, даже таким, у которых мозги кое-как дотягивали до уровня куриных, стоит с большой осторожностью, потому как ни курица, ни утка, ни страус не заботятся о пропитании своих отпрысков, да и среди крокодилов по-настоящему заботливые матери встречаются не так уж часто.

Конечно, в любом правиле могут быть исключения — скажем, в родительском поведении знаменитой майазавры никто не сомневается, а найденные в позе насиживания овирапторы явно не отдыхать на гнездо присели, — но вот килески, скорее всего, вели себя больше как гребнистые крокодилы, чем как птицы: защищали свою территорию, терпя поблизости разве что неполовозрелый молодняк, охотились в одиночку (присоединившийся к загону жертвы сородич не прогонялся, но и не приветствовался) и искали общества себе подобных только на период размножения. Одиноким бродягам наподобие этого старика оставалось только не попадаться доминантным собратьям на глаза, а если уж не получалось — вовремя уносить ноги, не дожидаясь, пока другой ящер, увенчанный костяным гребнем, вцепится чужаку в глотку.

Во время гона реакция килесков-самцов на торчащие вверх плоские объекты становилась настолько неуправляемой, что перевозбужденные животные временами устраивали эффектные демонстрации даже перед торчащей из земли лопаткой какого-нибудь давным-давно погибшего динозавра. Распушившись и раздув горло, они в течение нескольких минут старательно вытанцовывали перед сохранявшим полную неподвижность «врагом», после чего, не добившись от него постыдного бегства, все-таки бросались в атаку… и нередко ломали себе зубы, пытаясь справиться с толстой костью! Для них это была несущественная потеря — на месте выпавшего зуба всегда вырастал новый, поэтому эволюция не спешила корректировать эту повышенную злобность, и каждую весну места обитания килесков оглашались новыми криками боли, и крайне довольные жизнью падальщики получали в распоряжение новые порции дешевого мяса. На популяции в целом это не особо сказывалось — самый жесткий отсев шел среди молодых, тогда как проверенные временем оплодотворители продолжали сезон за сезоном выполнять долг перед видом, так что новые гнезда неизменно получали свою порцию обитателей, и новые выводки килесков раз за разом отправлялись на встречу со своей судьбой.

Для кого-то она оказывалась благополучной. Для кого-то — нет.

Но такова была жизнь. И когда наблюдавший за озером старик заметил на берегу подозрительное копошение — густые папоротниковые заросли словно взбесились, мелькая то тонким гибким хвостом, сплошь усеянным двуцветной роговой щетиной, то пернатым боком подозрительно знакомой рыжевато-коричневой расцветки — он не ощутил ни злости, ни раздражения: мир изменился без его на то желания, но что поделать? Мир меняется постоянно, нравится нам это или нет, поэтому проще уж воспринимать все как есть… и затаиться на месте, надеясь, что тебя не заметят. Все же для любого нормального животного лучший бой — тот, которого удалось избежать, а этот старик уже был далеко не так молод, чтобы грудью встречать все жизненные неприятности, оставаясь бодрым и полным сил. Возможно, если бы новоявленный пришелец сумел благополучно задрать свою жертву, он никого и не заметил бы, отвлекшись на утоление голода… но, увы, выскочивший из зарослей иглистый динозаврик с истошным криком помчался вверх по склону и едва не наступил на неподвижного старика, после чего вывалившийся следом молодой килеск не смог не обратить внимание на раздраженно рявкнувшего сородича и, вспушив оперение, тут же разразился угрожающими воплями!

Делать нечего — пришлось отвечать. Старый ящер находился выше по склону и был почти вдвое крупнее юнца, поэтому постарался принять как можно более угрожающую позу, максимально раздувшись и растопырив передние лапы, чтобы казаться еще больше. Возможно, случись это часа на два раньше, его блеф и удался бы — в предрассветных сумерках не так хорошо видно залысины в оперении и повисшую плетью лапу — но, увы, предательское солнце уже хорошо осветило все его внешние недостатки, так что молодой килеск, почувствовав себя увереннее, расхохорился и ступил на склон, явно собираясь добраться до противника и проверить его в настоящем столкновении.

Таким, как он, безземельным самцам терять было нечего: без своей территории у него не будет ни постоянного доступа к пище, ни возможности спариться с самкой, поэтому первые несколько лет жизни килески старались во что бы то ни стало отбить наделы у старых, больных или просто незадачливых соплеменников, таким образом не позволяя неполноценным животным долго оставаться «у власти». Везло не всем, везло не сразу — бывало, что только к концу репродуктивного возраста килеск мог наконец-то вступить в размножение и оставить долгожданное потомство! — поэтому поначалу могло показаться, что молодому ящеру несказанно повезло: слабый, дряхлый, искалеченный! Да что он может? Да разве он посмеет угрожать ему, полному сил и желания наконец-то стать по-настоящему взрослым?..

Не смог, конечно. Посмел, но не смог. Противостояние вышло коротким и жестоким: едва поняв, что юнец отступать не собирается, старик отчаянно ринулся в атаку и даже сумел, воспользовавшись разгоном вниз по склону и собственным весом, заставить противника на несколько мгновений потерять равновесие — однако то был лишь сиюминутный перевес, не сказавшийся на исходе схватки, и вот уже, извернувшись, молодой килеск яростно укусил врага, вспоров кожу на его плече и окрасив мягкие перья свежей кровью. Рана была незначительной, но это и был способ ведения боя, которому следовали килески: не слишком массивные и мускулистые, они даже во время охоты редко наносили серьезные раны, предпочитая не убивать добычу сразу, а постепенно изматывать ее, ослабляя за счет потери крови. Примерно таким же образом современные волки охотятся на лосей, а комодские вараны — на водяных буйволов, поэтому и с себе подобными килески поступали примерно так же, как с особо упрямой добычей, атакуя ее раз за разом и не давая ни минуты покоя. Длиться такая «охота» могла довольно долго, но рано или поздно терпеливый хищник добивался своего, и спустя полчаса после начала противостояния старик все-таки уступил, чтобы, прихрамывая, заковылять вдоль склона. И еще долго-долго его провожали резкие победные вопли ликующего юнца: он справился! Он наконец-то победил!..

Да, победил. В этой конкретной схватке. Ну, а то, что победа оказалась пирровой… собственно, кто бы ему сказал, что старый килеск и сам оказался незваным гостем на чужой земле? Что воспользовался временным отсутствием настоящего хозяина, отсеченного от остальных своих владений разлившейся рекой и бурными крокодильими свадьбами? Паводок смыл все территориальные метки, лишил запаха глубокие борозды на коре деревьев — кто мог теперь сказать, оставлены те были сезон или же десять сезонов назад? Молодой килеск был неопытен, поэтому действовал лишь согласно инстинктам, не оглядываясь на прошлые неудачи: он, конечно, осторожничал, исследуя незнакомую для него территорию, но уж никак не ждал, что спустя всего пару недель, вброд перейдя успокоившуюся реку, сюда явится настоящий хозяин этих земель, матерый великан с великолепным гребнем, визуально делавшим его голову почти вдвое крупнее, чем та была на самом деле. Шкуру его покрывали ужасные шрамы, самый заметный из которых виднелся на нижней челюсти, но в движениях животного не было ни намека на слабость, ни капли неуверенности — он пришел, чтобы покарать вторженца. Он не собирался отступать.

И юный захватчик, после десяти минут безуспешных запугиваний осознав, что с таким врагом ему уже не справиться, развернулся и побежал — а его враг мчался за ним по пятам, словно вестник самой смерти. Размениваться на полумеры было явно не в его стиле, так что он бы прогнал чужака до самой границы территории, вышвырнул бы его, как котенка, со своей земли… но обстоятельства сложились таким образом, что первая же встреча юнца с серьезным противником стала для него последней: во время своего отчаянного бегства он запнулся о древесный корень и неловко шмякнулся оземь, упустив всего несколько драгоценных секунд. Несколько секунд! — но этого хватило, чтобы преследователь буквально обрушился на него сверху, без лишних предисловий схватив нарушителя границ за шею и одним резким движением головы сломав ему позвоночник.

Последний предсмертный хрип — и тело молодого килеска вытянулось на влажной земле, после чего победитель еще какое-то время неподвижно стоял рядом, отдыхая после неожиданного забега и то одним, то другим глазом рассматривая свою жертву: не двинется ли, не дернется? Лишь после того, как он убедился, что туша у его ног окончательно и бесповоротно мертва, он прижал ее задней лапой к земле и, опустив морду, принялся рвать тонкую кожу на брюхе добычи. То, что у его «обеда» были перья по всему телу и такой же гребень на голове, как у него самого, килеска не смущало: перед ним было мясо, свежее и вполне аппетитно выглядящее, так что оставалось только раскроить его на куски и как следует набить желудок.

Что же касается самки антраколестеса, то она не замечала исчезновения своего покровителя до начала следующей ночи, пока, выбравшись из своего гнездышка, с чем-то вроде удивления не уставилась на освещенную лунным светом землю, которую уже не загораживал вздымающийся в мерном дыхании бок. Мир изменился и для нее, но осознала ли она это, придала ли какое-то значение? Вряд ли. Оцепеневшему от старости мозгу просто не хватало сил, чтобы отметить столь глобальную перестройку, так что все выделенные ей до рассвета несколько часов старушка-антраколестес в прежнем ритме собирала свою мягкотелую пищу, методично исследуя опустевшее логово, после чего все так же неторопливо вернулась в гнездо, когда яркое солнце заставило ее подслеповато прищуриться и еле слышно фыркнуть, пошевелив обломанными усами.

Мир изменился, но крошечное млекопитающее было слишком незначительным его элементом, чтобы как положено отреагировать на подобные перестановки декораций: будто маленькая песчинка, она проскользнула меж жерновов судьбы, сохранив свой привычный образ жизни — кто знает, кого она еще она переживет?

Кто знает, сколько еще продлится ее нехитрое существование, застывшее вне потоков неумолимого времени?..

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Дриолестиды (Dryolestidae, «древесные воры») — отряд млекопитающих, родственный (по другим данным — предковый) последнему общему предку сумчатых и плацентарных млекопитающих. Возникнув в юрском периоде, окончательно вымерли дриолестиды в раннем миоцене, через сорок пять миллионов лет после исчезновения динозавров. Предполагается, что многие виды дриолестид вели древесный образ жизни и питались преимущественно насекомыми и другими беспозвоночными.

Антраколестес (Anthracolestes, «угольный разбойник») — род дриолестид, старейший из известных. Длина черепа животного составляла всего около полутора сантиметров, размером оно было с землеройку. Предполагается, что антраколестес питался насекомыми и, вероятно, вел преимущественно наземный образ жизни.

Килеск (Kileskus, «ящерица») — род тероподов из семейства процератозаврид (Proceratosauridae, «первые рогатые ящеры»), родственного тираннозавридам и являющегося наиболее примитивным в линии, ведущей к настоящим тираннозаврам. Животное по разным оценкам достигало 3—5 метров в длину, 1—2 метров в высоту и весило около 100—250 килограммов; один из крупнейших представителей семейства. Как и все процератозавриды, килеск отличался сравнительно легким телосложением и, вероятно, имел костный гребень на носу, подобный тем, что обнаружены у его ближайших родственников; также предполагается, что процератозавриды были покрыты примитивным оперением, как их ближайший родственник — китайский дилун.

Синьцзянхелис (Xinjiangchelys, «черепаха из Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая») — род скрытошейных черепах. Длина черепа составляла около 4 сантиметров, длина панциря — до 25 сантиметров. Предположительно, черепаха вела водный образ жизни и питалась крупными беспозвоночными и мелкими позвоночными, которых хватала из засады.

---

На ступеньку ниже неба

164 миллиона лет назад

Восточное побережье Лавразии

Территория современного Китая, Внутренняя Монголия

Когда-то давно (примерно два месяца назад) молоденькую самочку агилодокодона, только что покинувшую родительское гнездо, едва не постигла беда: замешкавшегося зверька, готовящегося к прыжку с ветки на ветку, чуть не схватил пролетавший мимо жэхэлоптер, птерозавр с такой огромной и широкой пастью, что могла бы заглотить пушистую малютку целиком! Агилодокодон спаслась буквально чудом — в последний момент она передумала испытывать судьбу и, развернувшись, уже готовилась припустить обратно к стволу дерева, когда поток зловонного, отдающего рыбой дыхания и щелкнувшие прямо за спиной челюсти едва не довели ее до сердечного приступа… и не заставили, потеряв равновесие, рухнуть вниз.

Полет был страшным, но, к счастью, коротким: он завершился на ближайшей ветке и обошелся незадачливой самочке всего-то в пару сломанных ребер — жэхэлоптер, явно решивший перекусить неосторожным зверьком на сон грядущий, не стал совершать второй заход, — так что эта первая самостоятельная вылазка завершилась относительно благополучно… но с тех пор малютка-агилодокодон заделалась страшной храпуньей! Нет, обычно-то она была удивительно молчалива — ни один жучок так и не услышал ее приближения прежде, чем она хватала его своими мелкими острыми зубами! — но вот ночью, как только насытившаяся самка полностью расслаблялась, ее обычно беззвучное дыхание превращалось в тихую посвистывающую мелодию, человеческому уху наверняка показавшуюся бы даже приятной…

А вот ее самца, с которым она образовала пару всего-то два дня назад, рулады подружки просто-таки выводили из себя!

Прошлым утром ему повезло — он провалился в царство снов прежде, чем его пассия, уделившая больше времени приглаживанию и расчесыванию своего роскошного полосатого хвоста, — а вот под вечер, когда биологические часы уже начали потихоньку расталкивать дремлющее сознание, свистящая какофония ворвалась в его уши подобно звонку будильника, заставив недовольно прикрыть мордочку передними лапами и раздраженно, будто отпихивая надоедливых братьев и сестер, дернуть задними. Поскольку дупло, в котором устроила себе дом самка агилодокодона, было довольно тесным, даже таким маленьким зверькам волей-неволей приходилось спать вплотную, буквально переплетаясь своими изящными тельцами, и потому пинок молодого самца пришелся хозяйке гнезда аккурат под дых, заставив поперхнуться, почмокать, перевернуться на другой бок… и засопеть дальше, но на этот раз потише.

Какое счастье. Еще с полчаса абсолютного покоя.

И самец-победитель, не открывая глаз, сладко зевнул, устраиваясь поудобнее.

Агилодокодоны были ночными существами — их огромные черные глаза превосходно различали предметы даже при таком низком уровне освещенности, что человеку бы показался кромешной тьмой, — поэтому обычно выходили на промысел часа через два после заката, когда вечернее небо над поросшими лесом холмами окрашивалось в индигово-синий, а из-за крутых склонов дымящейся цепочки вулканов медленно и величаво выплывала огромная луна. В отличие от лесов нашего времени, в этих еще не появились крупные летающие хищники — жэхэлоптер, самый большой из всех, был скорее аналогом рыбоядной скопы, чем ястреба-тетеревятника, — да и с четвероногими древесными охотниками тоже не особо заладилось… но перебороть привычки, которым миллионы лет от роду, оказалось не так-то просто: перейдя в когорту ночных существ с воцарением крупных рептилий, млекопитающие продолжали сохранять верность своему выбору даже в таких уникальных экосистемах, где прямой необходимости в подобном поведении не было.

Да что уж тут говорить, если из семи братьев и сестер молодой самочки только одному не повезло спуститься слишком низко и стать жертвой охотившейся педопенны, хищного динозавра размером с голубя, что подпрыгнула и схватила маленького зверька раньше, чем тот почувствовал опасность! Остальные двое неудачников померли без «помощи» хищников: один погиб от пневмонии, для другого не нашлось спасительной ветки, как для его сестры, и он разбился насмерть при падении на землю. Итого — выжило больше половины от общего числа детенышей, а учитывая, что прошлогодние отпрыски уже сами стали родителями, пока что роду агилодокодонов вымирание не грозило, и маленькая самочка с ее избранником могли мирно спать до самых сумерек… после чего волей-неволей приходилось просыпаться и, наскоро обнюхав друг друга — «Это ты? Это точно ты?» — приступать к вечернему туалету.

Сидя на задних лапках, оба зверька с невероятной тщательностью разглаживали свалявшийся за день мех, особое внимание уделяя своим хвостам, которые вычесывали едва ли до каждого волоска, стараясь сделать красивый контрастный рисунок полос как можно заметнее. Желание это было вовсе не нарциссическим: мало того, что пушистый хвост использовался в качестве миниатюрного парашюта, балансира и теплого одеяла, так еще и во время нередких стычек с сородичами — а агилодокодоны терпеть не могли присутствия на своей территории посторонних зверьков, — задранный буро-золотистый хвост служил признаком полного благополучия своего владельца и мог даже отпугнуть не самых наглых вторженцев! Как следствие, за этим «личным знаменем» требовалось хорошо ухаживать, и время от времени, как будто увлекшись, самец начинал расчесывать хвост подруги, попутно втирая в нее свой запах — таким образом он «сообщал» другим самцам, что эта молодая плодовитая самка занята и уже пару раз спарилась со своим избранником, так что предлагать ей свои «услуги» бессмысленно.

Агилодокодоны не были столь уж верны своим партнерам, и в следующий брачный сезон, вполне возможно, отцом нового выводка станет какой-нибудь другой зверек, так что в интересах нынешнего самца было как можно надежнее закрепиться в видовом генофонде и оставить миру как минимум двух-трех здоровых детенышей. Еще пару дней пара будет держаться вместе, отдыхая в одном гнезде, регулярно спариваясь и в четыре лапки ухаживая за шерсткой, но потом самец оставит свою подругу, тогда как самка, уже беременная, начнет подготовку к материнству, обновляя подстилку в каждом из своих трех убежищ и активно кормясь в преддверии родов…

До которых, к счастью, оставался еще почти месяц, так что, приведя себя в порядок и в последний раз обнюхавшись с самцом, самка агилодокодона покинула гнездо, устроенное в дупле старого гинкго, оптимистично задрала хвост и устремилась прочь по широкой, как проспект, ветке, за которую так надежно цеплялись ее маленькие кривые когти. Неудачное столкновение с жэхэлоптером осталось в далеком прошлом — хотя в своих неясных снах она продолжала спасаться от чего-то крылатого и зубастого, эти кошмары забывались сразу после пробуждения, и наяву маленькое млекопитающее совершенно уверенно скакало даже по тонким сучкам, обнюхивая кору в поисках различных насекомых.

Крупные жуки, примитивные родственники мух, нарядный паук в своей огромной паутине — маленькому зверьку негоже было привередничать, и она собирала буквально все, на что натыкалась носом, будь оно жирным, жестким или даже мохнатым… однако когда из-под отошедшего пласта сгнившей коры донесся восхитительный запах толстой жучьей личинки, притаившейся в своей норке — тут уж агилодокодон удержаться не смогла, с еле слышным возбужденным посвистыванием бросившись штурмовать древесную крепость. Как и личинки нынешних древоточцев, личинки жуков юрского периода были сравнительно беззащитными созданиями, обеспечивающими собственную безопасность исключительно за счет окружающей их древесины, так что главным в охоте на них было действовать тихо, быстро и ловко, не давая почуявшей угрозу добыче время заползти поглубже в недра ствола…

И уж в этом-то деле у маленького агилодокодона было немного конкурентов.

Р-раз! — и своим чутким носом самочка быстро определила точное местоположение выхода жучьей норки, рядом с которым засела неосторожная личинка. Два! — и ее цепкие лапки, отыскав самый ненадежный кусок коры, живо обнажили рассыпающуюся труху, под тонким слоем которой уже было заметно жирное извивающееся тельце цвета слоновой кости. Тр-ри! — и узкая мордочка-пинцет со слегка выпирающими вперед зубами, похожими на миниатюрные долотца, сунулась в едва различимую дырочку, успев-таки схватить ерзающую личинку за тонкую шкурку. Четы-ыре, пя-ять, ше-есть! — и, слегка ворочая головой, агилодокодон не хуже опытной акушерки помогла измученному дереву «разродиться» своим мучителем, беспомощно перебиравшим в воздухе шестью коротенькими ножками, после чего — семь-восемь-девять! — уже не сдерживаясь, начала резкими движениями челюстей превращать еще живую личинку в порцию восхитительно вкусного жучьего пюре…

…Как вдруг — шух! — прямо над ее головой что-то промелькнуло, обдав резким потоком прохладного воздуха и заставив самку инстинктивно прижаться брюшком к коре… но, к счастью, на этот раз это был не жэхэлоптер. Очередной летун тоже был одет в пушистую шубку и обладал «крыльями» из кожной перепонки, растянутой между лапами, — но являлся не птерозавром, а другим примитивным млекопитающим, называемым волатикотерием. Как и современные белки-летяги, этот изящный планерист мог преодолевать значительные расстояния по лесу сериями затяжных прыжков, при этом, регулируя натяжение летательной перепонки и совершая резкие удары хвостом, волатикотерий мог менять направление «полета» чуть ли не на девяносто градусов, что даже позволяло ему ловить на лету различных насекомых.

Вот и сейчас, пролетев пятьдесят метров от ближайшего озерца, волатикотерий приземлился только для того, чтобы спокойно прожевать зажатую в челюстях стрекозу, чьи изломанные голубовато-фиолетовые крылья торчали у него изо рта парой экзотических усов. До притаившегося агилодокодона ему не было никакого дела, хотя неопытная самочка этого, понятное дело, не знала: ее вид не так уж часто сталкивался с волатикотериями, этими вечными бродягами, один только ночной маршрут которых покрывал площадь втрое большую, чем личный участок агилодокодона, так что у нее попросту не было врожденной программы действий для ситуации «повстречала нечто пушистое и летающее, что делать?!». Ну, а там, где животное не может обратиться к конкретной стратегии, оно возвращается к базовым инстинктам, известным и новорожденному олёненку, и раненому льву: заметил что-то потенциально опасное — замри!

И агилодокодон замерла. Даже не подозревая, что для волатикотерия ее мелко дрожащее тельце — такой же элемент пейзажа, как листик или стрекозиное крылышко, медленно закружившееся в воздухе: ни еда, ни препятствие, ни опасность, ни соплеменник. Ничего из того, что в принципе может заслуживать внимания, так что, доев свой завтрак, летающий зверек ловко перевернулся вниз головой и прыгнул в воздух, тут же расправив свой личный планер. Ш-шух! — еще одна волна воздуха пробежалась по взъерошенной шерстке на спине агилодокодона, но почти тут же затихла, и полминуты спустя малютка-самочка наконец-то осмелилась осторожно приподнять голову, настороженно внюхиваясь в окружающую ее тишину.

Убедившись, что странного зверя и след простыл, она немного успокоилась и торопливо вымыла мордочку, окончательно слизывая с себя запах съеденной личинки и, вдобавок, приводя нервы в порядок. Сердце ее билось так часто, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, но постепенно агилодокодон успокоилась — она не умела долго переживать о неслучившемся, — и, встряхнувшись всем тельцем, вернулась к обследованию коры. По собственному опыту она знала, что на трухлявом участке может жить не одна личинка жука… однако на этот раз ей не повезло, и, едва нащупав своим чувствительным носом первую глубокую царапину, самка поняла, что больше тут искать нечего: ее опередили.

Тот Самый уже побывал здесь сегодня днем.

Самка не знала, что это за существо или как оно выглядит: ей был знаком лишь его запах — чуть кисловатый душок теплокровной рептилии, следы его зубов на коре — похожие на ее собственные, только в несколько раз больше, да тонкие, будто пух, нитевидные перышки, время от времени застревавшие в потеках смолы. Для нее Тот Самый был чем-то вроде африканского слона для жителя России: в его существовании ты не сомневаешься, но своими глазами, особенно если под боком нет хорошего зоопарка, вряд ли когда-нибудь увидишь… правда, если человеку хотя бы из любопытства хочется посмотреть на настоящего слона, то агилодокодона таинственный Тот Самый ничуть не интересовал.

Ни его огромные любопытные глаза, ни длинные пальцы передних лап, похожие на паучьи конечности, ни четыре лентовидных пера, торчащих из коротенького хвостика — словом, ничего из того, чем сто шестьдесят четыре миллиона лет спустя будут так восхищаться люди, обнаружившие эпидексиптерикса, одного из самых маленьких известных науке динозавров. Напоминая образом жизни современную мадагаскарскую руконожку ай-ай, эпидексиптерикс проводил большую часть жизни на деревьях, занимая с агилодокодоном одну и ту же экологическую нишу — снующих в кронах пожирателей насекомых — и не конфликтуя с крохотным млекопитающим за еду просто потому, что, как и большинство видов динозавров, вел дневной образ жизни. Это было сосуществование совы и ястреба, добывающих одну и ту же пищу в разное время суток, так что единственное, что агилодокодон должна была знать о своем «соседе» — после его визита искать на этом участке дерева нечего, так что, еще раз проведя лапками по усатой мордочке, она заторопилась дальше — ночь перевалила за середину, пора-пора-пора набить брюшко!..

А уже под утро, когда близящийся рассвет окрасит темно-синее небо нежнейшей позолотой, она столь же шустро поспешит назад, в свое уютное гнездо, изящно перемахивая с ветки на ветку и чуть слышно посвистывая, когда ее подпрыгивающий желудок, битком набитый всякими вкусностями, будет подпирать активно работающую грудную клетку. Топ-топ-топ-топ-топ — будут стучать по твердой коре ее маленькие лапки, и агилодокодон, существо размером с крупную мышь, ни на миг не остановится, чтобы трижды высунуться из-под нависающей листвы, ни на полсекунды не замедлит шаг, пересекая длинный голый сук, четко вырисовывающийся на фоне бледнеющей луны. И даже если какой-нибудь наземный хищник, заслышавший ее шаги, и поднимет голову, провожая бесстрашную крошку свирепым взглядом…

Что ж, он-то в любом случае остается внизу, в зеленом море папоротников, откуда поднялись далекие предки агилодокодона, решившие стряхнуть с себя извечный страх перед громадными рептилиями. Отбросив свои давние привычки и храбро вонзив коготки в шершавую кору, эти первопроходцы мезозойской эры сумели в совершенстве освоить абсолютно новую среду, поселившись в мире колеблющихся ветвей и шумящей листвы, в царстве глубоких дупел и вкуснейших насекомых.

Всего лишь на ступеньку ниже неба.

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Докодонты (Docodonta, «остроконечные зубы») — клада маммалиаморфов. Возникли в середине юрского периода, вымерли к началу мелового. Большинство докодонтов обнаружено на территории бывшей Лавразии (сейчас это Северная Америка, Европа и Азия), только один сомнительный вид описан из Индии (в то время она была частью другого материка, Гондваны). Докодонты не являются близкой родней ни одному из ныне существующих подклассов млекопитающих — однопроходным, сумчатым или плацентарным, — являясь тупиковой ветвью развития маммалиаморфов, не оставившей потомков. Изначально считались однотипными насекомоядными животными, похожими на землероек, однако в последнее время обнаружены новые, необычные формы этих зверей — полуводные, роющие и древесные.

Агилодокодон (Agilodocodon, «изящный докодонт») — род докодонтов. В длину достигал 13 сантиметров, весил около 30—40 граммов. Отличался изящным вытянутым черепом, кривыми когтями и очень гибкими суставами, что говорит о его преимущественно древесном образе жизни. Передние зубы этого животного были лопатообразными, в связи с чем изначально предполагалось, что он мог прокусывать древесную кору и питаться камедью и соком растений, однако его челюсти слишком тонкие, чтобы справляться с такой грубой работой, и больше напоминают челюсти насекомоядного слонового прыгунчика, а не питающихся смолой древесных обезьян.

Жэхэлоптер (Jeholopterus, «крыло из провинции Жэхэ») — род птерозавров. Размах крыльев достигал 90 сантиметров. Известен по хорошо сохранившемуся образцу с отпечатками кожи и волосообразных структур — пикнофибр. Как и все представители его семейства анурогнатид (Anurognathidae, «лягушачьи челюсти»), отличался небольшим хвостом и коротким широким черепом, усаженным острыми колышковидными зубами, некоторые из которых были удлинены и загнуты назад. Традиционно для этих животных предполагается насекомоядная диета, однако жэхэлоптер, как самый крупный представитель семейства, вполне мог питаться и мелкой рыбой.

Педопенна (Pedopenna, «ногокрыл») — род тероподов. Предположительно, достигал в длину 1 метра (поскольку известны только окаменевшие задние конечности животного, точный его размер определить сложно). Примечателен наличием увеличенного когтя на втором пальце ноги — позже он разовьется у родственников педопенны в серповидный коготь дромеозаврид, — а также длинными перьями на плюсне, формирующими «ножные крылья». В отличие от другого известного «четырехкрылого» динозавра, микрораптора, «крылья» педопенны короче и состоят из симметричных перьев, как у страуса, а не как у летающих птиц. Вероятно, эти «крылья» больше использовались не для полета или хотя бы планирования, а для демонстрации.

Эутриконодонты (Eutriconodonta, «истинный зуб с тремя конусами») — отряд млекопитающих, родственный ныне существующим зверям, но не оставивший современных потомков. Представители отряда обнаружены на всех континентах, исключая Австралию и Антарктиду: возникнув в позднем триасовом периоде, они вымерли в конце мела, за несколько миллионов лет до последних динозавров. Отличались широким разнообразием жизненных форм: среди них встречались планирующие, древесные и наземные формы, питающиеся исключительно животной пищей: насекомыми, рыбой и даже мелкими динозаврами.

Волатикотерий (Volaticotherium, «летающий зверь») — род эутриконодонтов, первое обнаруженное планирующее млекопитающее. Достигал в длину 30 сантиметров, весил около 200 граммов. Подобно современным белкам-летягам, обладал кожистой перепонкой (патагиумом), растянутой между передними и задними конечностями, а также между задними конечностями и хвостом. Зубы волатикотерия свидетельствуют о его насекомоядной диете, а относительно крупные глаза, вероятно, указывают на ночной или, по крайней мере, сумеречный образ жизни, как у современной обыкновенной летяги.

Эпидексиптерикс (Epidexipteryx, «демонстрирующий перья») — род тероподов из семейства скансориоптеригид (Scansoriopterygidae, «карабкающиеся крылья»). Длиной до 25 сантиметров, весил около 160—170 граммов. Обладал сравнительно крупной головой с большими глазами и направленными вперед зубами (в задней части челюстей зубов не было), длинными передними конечностями с тонкими пальцами и довольно коротким хвостом. Тело эпидексиптерикса было покрыто простыми перьями, похожими на пух, однако на кончике хвоста росли четыре длинных лентовидных пера, вероятнее всего, использовавшихся для демонстрации. Предполагается, что эпидексиптерикс вел древесный образ жизни и, возможно, как и родственный ему и ци (Yi qi, «странное крыло»), имел кожистую перепонку, натянутую между пальцами передних лап, что позволяла ему скользить по воздуху.

---

Планерист-неудачник

163 миллиона лет назад

Юго-западное побережье Гондваны

Территория современной Аргентины, провинция Чубут

Самка аргентоконодона вынырнула из теплых объятий сна, когда в ее пушистый живот уткнулась чья-то зубастая морда, явно намеревающаяся получить неучтенную порцию молока — однако она лишь глухо заворчала сквозь зубы. Для того, чтобы отпихнуть наглого детеныша, требовалось окончательно проснуться и, возможно, устроить короткую свару, намекая отпрыску, что период родительской ласки и заботы подходит к концу; для того, чтобы продолжать блаженно дремать, не требовалось делать ничего, поэтому в схватке практичности и лени победила последняя: зевнув и почесав себе нос, самка поплотнее свернулась в клубок, накрывая себя пушистым хвостом.

Естественно, она не собиралась валяться до следующего рассвета — отдых отдыхом, а поиски пропитания никто не отменял! — но, судя по внутренним часам, в настоящее время солнце только-только коснулось горизонта, и у маленького зверька было вдоволь времени поваляться в свое удовольствие. Откуда-то сверху донесся шорох, а чуть погодя в логове аргентоконодона раздался странный цокающий звук, но самка даже ухом не повела в его сторону, а спустя еще пару минут, скребнув по кости короткими когтями, молодой аллкаруэн — изящно выглядящий длиннохвостый птерозавр размером с голубя, — перелетел на свое привычное место отдыха, расположенное почти четырьмя метрами ниже, у основания шеи гигантского скелета, намертво застрявшего в густой растительности.

История этой «коммунальной квартиры» была незамысловата и в каком-то отношении даже нелепа: был дождь, была влажная земля и была одна старая самка волкхеймерии, одиноко пасущаяся в чаще леса. Обычно ее сородичи бродили небольшими группами, но с приходом старости даже неспешный ритм передвижения четырехтонных животных стал для этой самки невыносимым, и мало-помалу она отбилась от своих, после чего была вынуждена покинуть открытые равнины и искать безопасности под покровом деревьев, куда едва ли направились бы в поисках пропитания крупные хищники.

Во всяком случае, самые впечатляющие местные плотоядные — пятиметровый пятницкизавр, весящий полтонны, и несколько более крупный и намного более тяжелый эоабелизавр, — в чащу предпочитали не соваться, отдавая древесные заросли в распоряжение более мелких хищников, львиная доля которых являлась их же собственным неполовозрелым потомством. Поскольку свежевылупившийся эоабелизаврик, к примеру, был размером не больше страусенка, а для достижения взрослых габаритов ему требовалось больше пятнадцати лет, то, пока взрослые особи загоняли гигантских длинношеих волкхеймерий на открытых равнинах, под тенью листвы подрастали зубастые детеныши всех возможных габаритов, занимавшие экологические ниши лисицы, волка и бурого медведя одновременно. Бояться таких «хищ-щ-щников» могли разве что ящерицы, млекопитающие да мелкие растительноядные динозавры (в число которых, опять же, входили и детеныши крупных видов!), тогда как от взрослой волкхеймерии они сами должны были спасаться бегством, пока не наступила!

И спасались, да. Во всяком случае, смерть этой великанши никак не была связана с усилиями плотоядных и произошла по причине… банальной неуклюжести. Дождь, влажная земля. А, и ноющие суставы, которые уже не всегда могли поддержать массивное туловище, вынуждая старуху неуклюже приваливаться то к одному дереву, то к другому. В роковое для себя утро она как ни в чем не бывало паслась, обрывая нижние ветки с ближайшего дерева, и в погоне за особенно соблазнительной рискнула приподняться на дыбы, уперевшись в ствол передними конечностями. Казалось бы, вполне безобидный маневр! — но волкхеймерия не учла, что покрытая мокрой подстилкой земля — не лучшая опора для ее трясущихся ног, и когда левая задняя подломилась в колене, а голова тем временем как раз находилась чуть выше древесной развилки… В общем, есть такой сравнительно гуманный способ умерщвления мелких животных — цервикальная дислокация. Или чуть менее гуманный способ казни — повешение. В любом случае, фокус именно в том, что при фиксации головы резкий рывок остального туловища приводит к отделению позвоночника от черепа, в результате чего — потеря сознания и практически мгновенная смерть. Самка волкхеймерии, если можно так выразиться, произвела эту процедуру на себе самостоятельно, в результате чего буквально через пару минут ее огромное тело перестало дергаться и вытянулось вдоль покрытого мхом ствола.

Случись это на открытом месте или, по крайней мере, на опушке леса — и всего через несколько часов первый крупный хищник уже вцепился бы незадачливой жертве в лодыжку, силясь набить себе брюхо до прихода конкурентов. В таком случае ни о каком сохранении скелета и речи бы не шло: уже через пару недель погрызенная туша была бы сброшена на землю и постепенно превратилась бы в кучу разрозненных костей. В лесу же, к счастью, настолько сильных пожирателей падали не водилось, и достаточно крупным наземным хищникам не хватало проворства, а достаточно проворным птерозаврам — размеров, чтобы качественно разделать гигантскую тушу, поэтому волкхеймерия висела на своем дереве уже пару месяцев — а между ее позвонков, если присмотреться, еще можно было отыскать кое-что съедобное. Как следствие, запах от повесившейся великанши стоял такой, что насекомые вились тучами, и многие животные этим пользовались, а на пользователей первого порядка обязательно находились пользователи второго, к числу которых, собственно, и принадлежала дремлющая в опустевшем черепе самка аргентоконодона.

Да, так и есть. Несмотря на милую мордашку, похожую на бархат серебристо-серую шерстку и привычку спать, умильно сворачиваясь клубочком, эти очаровательные существа были весьма и весьма прожорливыми хищниками, которым в сутки требовалось пищи примерно в четверть собственного веса. Для сравнения, волку, весящему пятьдесят килограммов, для нормального существования требуется три-четыре килограмма мяса, и хотя оголодавший хищник может уместить в желудке вдвое больший объем пищи, ему все равно далеко до симпатичного аргентоконодона, вооруженного по последнему слову юрской техники…

— У-а-а, — и, будто подслушав, самка наконец-то сбросила с себя оковы дремы и широко зевнула, в полном блеске продемонстрировав свой набор острейших зубов, после чего, отпихнув лапой не успевшего вовремя откатиться детеныша, села на задние лапки и принялась умываться. Снаружи уже стемнело, но огромным глазам ночного животного лесные сумерки помехой не были: когда самка встряхнулась и выглянула наружу, то без особого труда рассмотрела и окружающие деревья, и скромный лоскуток проглядывающего между кронами неба, и едва заметно белеющий в звездном свете огромный скелет, покрытый обрывками шкуры и уже начавший исчезать под плетями ползучих растений.

Более-менее обглодана была только нижняя половина несчастной волкхеймерии — по крайней мере, от хвоста остался только куцый огрызок, — а все, что выше, по-прежнему удерживалось прочными сухожилиями, толщиной с канат. Среди высоких остистых позвонков хватило места молодому аллкаруэну, чуть пониже пряталась среди толстых ребер пронырливая ящерица, а на цокольном этаже, воспользовавшись свисающими клочьями шкуры в качестве занавесок, временно притулилась парочка маниденсов — скромных растительноядных динозавров размером с кошку, беспрерывно странствующих по всему лесу и ночующих где придется.

Судя по короткому, еще не до конца отросшему гребешку из похожих на иглы «волос» (шерстью, понятное дело, ни разу не являющихся) вдоль хребта, эти юные самцы лишь недавно отделились от родительской группы, то ли изгнанные собственным отцом, то ли самолично решившие поискать семейного счастья на стороне. Все же в своем гареме взрослый самец не допустил бы к спариванию никого другого, пусть даже и собственных сыновей, поэтому сразу после достижения зрелости молодняк уходил сам: самцы — в поисках свободных самок, самки — в поисках не возражающих против новичков самцов.

Чересчур многочисленные группы быстро распадались — в лесу важнее не сплоченность, а незаметность, да и за слишком большим гаремом одному самцу не так-то просто приглядывать! — так что паре братьев придется еще немало поскитаться по округе, приглядываясь к «замужним» гаремам и разыскивая одиноких самок, еще не успевших обрести новую семью. Быть может, им повезет уже завтра… а может, не повезет никогда, потому как лес — опасное место, и хотя маниденсы достигли солидных высот в искусстве блефа, против более-менее крупного хищника их прыжки, крики и размахивания лапами оставались абсолютно бесполезны. Да что уж там говорить, если даже маленькая самка аргентоконодона, прекрасно разглядевшая «новоселов» со своего «чердака», лишь безразлично отвернулась в сторону и, перепрыгнув на ближайшую ветку, начала забираться повыше, цепляясь коготками за грубую кору?..

Вслед ей тут же понесся возмущенный писк — детеныш явно не собирался оставаться в гнезде голодным, поэтому, выплюнув недорасчесанный хвост из пасти, этот маленький комочек темно-серебряного меха с шумом выбрался из гнезда (задремавший аллкаруэн чуть слышно зашипел, но даже глаза не открыл) и со всей возможной скоростью устремился за родительницей. Та, впрочем, не обратила на отпрыска особого внимания и уже забралась на высоту пятнадцати метров, чтобы, едва ступив на удобно торчащий в сторону сук, тут же заторопиться к его концу.

Зачем ей это было нужно — так сразу понять бы и не удалось: до ближайшего дерева было далековато, никаких других точек опоры в воздухе не наблюдалось, а падение на землю с такой высоты явно не пошло бы на пользу здоровью — но, тем не менее, беззаботный зверек подобрал под себя все четыре лапки, качнул головой вверх-вниз, будто примериваясь… а потом — ш-шух! — сиганул прямо в воздух!..

…одновременно с этим раскрывая серебристый парашют.

Сильный толчок воздуха будто подбросил легкое тельце, превратив падение в планирование: широко расставив в стороны передние и задние лапы с натянутой между ними кожистой перепонкой, самка аргентоконодона изящно скользила по воздуху, чуть заметно трепеща длинным хвостом. В мягкой, тщательно вычесанной шерстке вяз, не успевая разгуляться, ветер, тогда как хвост выступал в роли основного тормозного парашюта: благодаря этому зверек передвигался быстро, но не настолько стремительно, чтобы размозжить себе кости при посадке. Собственно, это и было одно из основных различий между скольжением аргентоконодона и настоящим полетом того же аллкаруэна: если существу, способному махать своими крыльями, важнее всего максимально уменьшить сопротивление воздуха, чтобы тратить как можно меньше сил на его преодоление, пассивному планеристу, которому редко удается пролететь больше сорока метров за один прыжок, выгоднее передвигаться помедленнее, чтобы иметь возможность маневрировать и даже ловить насекомых, ежели те окажутся «по пути».

Правда, аргентоконодона такие мелочи не интересовали, и, спокойно прошмыгнув через целую стайку каких-то крохотных мушек, самка вытянула задние лапы назад, из планирующего прямоугольника превращаясь в треугольник, а передние — вскинула вверх, выталкивая из-под них воздушную подушку, чтобы загасить скорость. Действие заняло долю секунды, и со стороны могло показаться, что, приблизившись к стволу, малютка-зверек отцепился от невидимых строп и аккуратно коснулся лапами коры, тут же вонзив в нее когти — но на деле это была ловкость, отточенная не одним десятков перелетов, так что, как только под ее лапами оказалась надежная опора, самка вывернула голову и посмотрела назад, где на ее излюбленном «трамплине» уже топтался отпрыск, заливавшийся беспокойным стрекотом.

Внезапное исчезновение матери явно напугало молодого самца, а уж открывающийся с ветки вид явно не радовал поджилки: млекопитающие начали осваивать воздух всего несколько миллионов лет назад, тогда как страх перед высотой поселился в их нутре задолго до этого — и каждому новому поколению аргентоконодонов приходилось учиться преодолевать эту вросшую в кости боязнь падения, чтобы на собственном опыте обнаружить всю прелесть неспешного скольжения по воздуху. Конечно, не всем удавалось проделать это с первого раза или даже со второго, и немало молодых зверьков, не рассчитав силы, шлепались на землю или все-таки сворачивали шеи при посадке — но у выживших практически не оставалось серьезных врагов, и любая попытка их изловить обычно заканчивалась для хищника неудачей.

Местные птерозавры — единственные крупные животные, освоившие активный полет, — едва ли могли представлять угрозу для двухсотграммового зверька, других планеристов в этом лесу и вовсе не водилось, а наземным хищникам до аргентоконодона было не добраться, так что единственной проблемой юного зверька, топчущегося на краю бездны, оставался только он сам. Сможет перебороть свой страх — молодец, у него есть все шансы дожить до глубокой старости и оставить после себя целый выводок правнуков. Нет? Ну, что ж, в дикой природе проигравших не наказывают.

Их утилизируют.

Поэтому этому комку меха с хвостом еще повезло: он сумел пересилить себя и, вволю потоптавшись, попищав и потыкавшись носом во все щели, все-таки… сорвался вниз. Ясное дело, тут же извернулся и попытался вцепиться в ветку, но когти прошли буквально в волоске от растрескавшейся коры, после чего, наконец-то испугавшись, с отчаянным писком детеныш аргентоконодона полетел на землю! Ветер громко вопил ему в уши, мимо проносился недосягаемый ствол дерева, а папоротниковые заросли становились все ближе, ближе, ближе!..

Во время очередной неуклюжей попытки добраться до дерева резкий порыв воздуха заставил маленького зверька расставить лапки, — однако это едва не привело его к гибели: не сумев справиться со скоростью, он оказался отброшен в сторону и врезался в кору, до которой так отчаянно стремился дотянуться! К счастью, удар был не настолько сильным, чтобы всерьез повредить кости, но на пару мгновений аргентоконодон все-таки потерял сознание и неуклюже шлепнулся вниз, за все хорошее вдобавок получив толстым корнем прямо в животик.

— Цр-цр-цр-р-р! — донеслось откуда-то издалека, заставив оглушенного детеныша пошевелить ушами и с превеликим трудом приподнять веки. Перед глазами все плыло, подпрыгивало и раздваивалось, но зверек все же сумел приподняться на дрожащих лапках и даже совершить не вполне удачную попытку вычистить мордочку. Получилось кое-как, но привычные движения успокоили расшалившиеся нервы, после чего маленький аргентоконодон наконец-то сумел четко осознать, что сидит почти на самой земле, что знакомый с детства ствол дерева вздымается вверх за его спиной, что и без того тусклый звездный свет загораживают толстенные ребра погибшей волкхеймерии…

…но даже столь скудного освещения вполне достаточно, чтобы разглядеть огромную, слегка щетинистую морду, уставившуюся на него сверху вниз.

— Ци-ци-цик! — от неожиданности детеныш испустил жалобный писк, которым обычно подзывал мать, но огромное чудовище, против света выглядевшее силуэтом из черного бархата, в ответ лишь задумчиво моргнуло, как будто не вполне понимая, что это такое живое рухнуло сверху посреди ночи. К слову, маниденсы были не так уж плохо приспособлены к ночному образу жизни, так что нередко выходили попастись и под луной — однако этот молодой самец, утомленный прошедшим днем, хотел только одного: спать, спать и еще раз спать. Детеныш аргентоконодона, в иной ситуации послуживший бы динозаврику закуской, сейчас воспринимался как нечто среднее между помехой и угрозой, так что, слегка прикрыв глаза, маниденс испустил полувздох-полушипение, обдав вторженца запахом частично переваренной растительности.

Планеристу-недоучке хватило по уши: ощетинившись от носа до хвоста, он с места подпрыгнул почти на четверть метра, развернулся на сто восемьдесят градусов и что было сил начал карабкаться вверх, чувствуя, что его крошечное сердечко вот-вот пробьется сквозь грудную клетку наружу. Чуть слышный вскрик аллкаруэна, мимо гнезда которого все-таки пришлось проползти, лишь добавил пушистому беглецу скорости, так что буквально за пятнадцать минут он исхитрился подняться на изначальные восемь с лишним метров высоты и, уже ни на что не оглядываясь, юркнул в хорошо знакомое убежище под толстыми костями волкхеймерии, где на месте полуразрушенной черепной коробки находился плотный шар из мха и выпавшей шерстки, пахнущий уютом и безопасностью.

— Цр-цр-цр-рык! — донеслось снаружи, но детеныш в ответ только туже свернулся клубком, надеясь задавить пакостное ощущение сосущей пустоты в желудке: наружу он выходить в ближайшее время не планировал, так что самка, посидев еще пару минут и убедившись, что уроки самостоятельной охоты откладываются на неопределенный срок, как ни в чем не бывало обогнула ствол и, прыгнув, уверенно заскользила к следующему дереву, внимательно осматриваясь в поисках мелкой живности. Первая попытка ее сына полететь оказалась неудачной, но, по крайней мере, окончилась лишь несколькими ушибами, так что у него еще будет возможность попробовать снова.

И еще раз.

И еще — до тех, пока не сломает шею. Или не угодит в чужую пасть.

Или не заскользит, неровно и рвано, но постепенно оттачивая свои движения до изящного совершенства — крошечный парашютик в ночном небе, плывущий по воздуху, точно во сне…

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Аргентоконодон (Argentoconodon, «конический зуб из Аргентины») — род эутриконодонтов, ближайший родственник волатикотерия, скорее всего, также способный к планирующему полету. Длина черепа достигала 3,5 сантиметра, длина тела могла составлять до 30 сантиметров, вес — около 200 граммов, т.е. зверек был размером с современную обыкновенную летягу. Зубы аргентоконодона были предназначены для разрывания плоти: это наиболее ранний из летающих хищных зверьков.

Аллкаруэн (Allkaruen, «древний мозг») — род птерозавров, занимающий промежуточное положение между рамфоринхоидами и птеродактилоидами. Вероятно, как и у его ближайших родственников, размах крыльев аллкаруэна составлял не больше метра, т.е. это был сравнительно мелкий птерозавр, размером с речную крачку. Поскольку останки аллкаруэна были обнаружены в отложениях соленого озера, предполагается, что это было околоводное животное, промышлявшее крупными беспозвоночными и рыбой.

Волкхеймерия (Volkheimeria, в честь Вольфганга Волкхеймера, аргентинского палеонтолога немецкого происхождения) — род зауроподов из семейства брахиозаврид (Brachiosauridae, «рукастые ящеры»), для которых были характерны удлиненные передние конечности и сравнительно короткие хвосты, а также более вертикальная, чем у других зауроподов, постановка шеи. Волкхеймерия является сравнительно некрупным брахиозавридом: до 11—12 метров в длину, весом около 4 тонн, т.е. размером с современного индийского слона.

Пятницкизавр (Piatnitzkysaurus, «ящер Пятницкого», в честь Александра Матвеевича Пятницкого, аргентинского палеонтолога российского происхождения) — род тероподов из одноименного семейства. Длина наиболее сохранившегося из двух обнаруженных экземпляров составляет 4,3 метра; поскольку это была неполовозрелая особь, длина взрослого животного могла достигать 5—6 метров.

Эоабелизавр (Eoabelisaurus, «рассветный ящер Абеля», в честь Роберто Абеля, аргентинского палеонтолога) — род тероподов из семейства абелизаврид (Abelisauridae, «ящеры Абеля»), наиболее ранний представитель этой группы динозавров. Длина тела составляла около 6 метров, вес — около тонны. Отличался заметно укороченными передними конечностями, типичными для абелизаврид.

Маниденс (Manidens, «рука-зуб») — род птицетазовых динозавров из семейства гетеродонтозаврид (Heterodontosauridae, «разнозубые ящеры»). Длина черепа составляла 18 сантиметров, общая длина животного могла достигать 60—75 сантиметров, весил маниденс около килограмма. Как и другие гетеродонтозавриды, маниденс обладал дифференцированными зубами с явно выраженными клыками: предполагается, что эти клыки, как и у современной кабарги, служили в основном для демонстраций, однако существует предположение, что гетеродонтозавры были всеядными и могли употреблять в пищу мелких животных. Также предполагается, что, как и его азиатский родственник тяньюлонг, маниденс мог иметь «гребень» из волосовидных полых структур, напоминающих иглы дикобраза, тянущийся вдоль позвоночника и выполняющий демонстрационные и/или маскировочные функции.

---

Очень грязная ночь

162 миллиона лет назад

Северо-восточное побережье Лавразии

Территория современной Киргизии, Джалал-Абадская область

Ташкумыродону было холодно. Очень, очень холодно. Но поделать он ничего не мог — только съежиться на торчащей ветке кустарника, зажмурив глаза, прижав ушки и подобрав под себя по-крысиному длинный хвост.

Холодно, холодно, как же холодно…

Дождь продолжал хлестать вовсю, превратив небеса в сплошную пелену воды, сквозь которую лишь изредка проскакивали раскаленные змейки молний. Начавшись еще позапрошлым утром, ливень уже успел затопить всю долину, так что даже здесь, на склоне, всего в нескольких сантиметрах от дрожащего пушистого брюшка бесконечным потоком текла размытая грязь, и маленький ташкумыродон точно знал: коснись ее хоть лапой, хоть хвостом — затянет целиком и похоронит в своей утробе, раздавит, уничтожит!..

Поэтому он продолжал прижиматься к ветке и дрожать. Как и обычно в это время года.

Грязевые сели не были такой уж редкостью, и за свою короткую жизнь этот самец успел пережить аж два таких катаклизма (в первый раз это произошло еще в его бытность малюткой-детенышем, крепко уцепившимся за шкуру матери), поэтому он точно знал, что нужно делать: оставаться спокойным, оставаться неподвижным.

Даже когда — уо-а-а! — в ветку под тобой врезается что-то большое-непрошенное-непонятное и заставляет ненадежный насест раскачива-а… у-а-а!

…кажется, он все-таки сорвался. К счастью, до падения дело не дошло, спасибо длинному хвосту, которым зверек зацепился за ветку и теперь, раскачиваясь по-обезьяньи, изо всех сил старался дотянуться до чего-нибудь надежного когтистыми лапками. К счастью, ташкумыродоны были кустарниковыми жителями, и в такие ситуации попадали регулярно, поэтому через несколько секунд зверьку удалось, цапнув одной лапкой чей-то бок, следующим рывком вонзить когти в мокрую кору и, оскальзываясь и фыркая от затекающей в нос воды, забраться обратно на ветку, дабы, как могло показаться, с нескрываемым раздражением уставиться на парочку мокрых чешуйчатых морд, торчащих из густой грязи.

Это были ферганоцефалы — местные травоядные динозавры, каждый из которых был ростом человеку по бедро и весил не больше двадцати килограммов. Целые стада этих робких животных, готовых пуститься наутек от любого шороха, прятались в небольших долинах от хищников, так что для ташкумыродона они были чем-то вроде неизбежного зла, после которого родные кустарники зачастую оказывались переломанными и обглоданными до самых корней. Благодаря роговым чехлам, что покрывали беззубые концы челюстей, ферганоцефалы могли вполне успешно обдирать даже жесткую, устойчивую к засухам растительность, хотя с гораздо большим удовольствием они копались в зеленых заводях, целыми комками заглатывая мягкие водоросли — вот где было счастье! Несмотря на то, что кожу этих животных покрывали плотные роговые выросты, похожие на крошечные рожки, сами по себе они были удивительно беззащитными созданиями, так что единственным доступным им способом спастись от опасности было вовремя ее заметить и пуститься наутек… однако на этот раз даже проверенная эволюцией чуткость не смогла их выручить: к тому времени, как маленькое стадо осознало сложившуюся ситуацию, грязевой поток, сорвавшийся с ближайшего склона, окружил их со всех сторон, а там и подхватил беспомощных животных, после чего без малейшего труда поволок за собой.

Многим, многим не удалось выбраться — хотя перепуганные ферганоцефалы гребли изо всех сил, липкая грязь была еще смертоноснее воды: если она не затягивала своих жертв на дно, то избивала их несущимися по течению мелкими камнями, после знакомства с которыми тела животных были словно разорваны шрапнелью. Даже голодные хищники не всегда уделяли должное внимание столь неприглядному угощению, и после самых обширных грязевых селей целые долины оказывались буквально погребены под измочаленными, изуродованными трупами, которые некому было вовремя утилизировать — и они гнили на жаре, вспухая и привлекая целые рои жужжащих насекомых. Для ташкумыродонов и других мелких млекопитающих, живущих в этих местах, наступало время изобилия — даже полный простофиля не упустил бы возможности прыгнуть с широко раскрытой пастью и поймать сразу несколько вьющихся мушек, насытив желудок приятной кислинкой, — но до той поры еще предстояло продержаться под секущим дождем, не замерзнув насмерть и не упав в медленно текущий прочь мутно-коричневый поток.

Кр-ра! — ощутив лапками тревожную вибрацию мокрой древесины, зверек шустро развернулся и, резко взмахивая хвостом, ринулся на соседнюю ветку… едва успел! Кажется, для такого ненадежного сучка веса двух ферганоцефалов оказалось слишком много, так что еще спустя полсекунды оба повисших на ветке ящера обнаружили, что их волочет прочь с бесполезным обломком дерева в зубах, связавшим их подобно вишневому хвостику. Одному из них достало мозгов быстро разжать челюсти, и спустя еще полминуты он ухватился за более надежную ветку, а вот второй, испустив последний крик, провалился куда-то в раскручивающуюся воронку, из которой сломанными костями торчали огрызки переломанных кустов. К счастью, в этом месте не было никакой котловины или другой замкнутой впадины, так что водоворот не успел развернуться во всю ширь и медленно, но верно смещался вниз по долине, поэтому ташкумыродону и уцелевшему ферганоцефалу снова повезло: одного не сорвало вместе с выдранным кустарником, другому не пришлось последовать за своим несчастным соплеменником.

Жуткая казнь в безжалостной хватке сели пока что откладывалась. Оставался только дождь, холод… и ненулевая вероятность, что измученные ветки-таки сбросят своих непрошенных пассажиров.

Пока что упрямое растение держалось. Вырасти на склоне долины, где воды крайне мало, а ветер дует не переставая — такое не каждому под силу, поэтому корни этого кустарника уходили вглубь на многие десятки метров, чтобы ни один катаклизм не сумел их выдрать, а перекрученные ветки гнулись, но почти не ломались под ударами наплывавшей грязи, так что малютке-млекопитающему даже повезло чуть погодя найти место, слегка прикрытое уцелевшей хвоей, где он и устроился на отдых, взъерошенный по самые уши и явно недовольный своим положением. Дождь постепенно сходил на нет, уровень грязи больше не прибывал, а время уже перевалило за полночь, но больше всего измученному зверьку сейчас хотелось не отправиться на охоту, а вернуться обратно, в свое уютное гнездо, расположенное в самой гуще кустарника и вплетенное в частокол стволиков — сколько времени он потратил, чтобы на каменистых склонах собрать нужный материал и построить свой дом как положено! Как тепло было спать в этом мягком шарике, не опасаясь хищников и даже крупных ящериц чангетизавров, с которыми ташкумыродону приходилось время от времени спорить за очередную порцию пищи! К счастью, местные ящерки были недостаточно велики, чтобы представлять для взрослого зверька серьезную угрозу, и страдали от их присутствия разве что самки: неразборчивые в выборе еды рептилии нередко разоряли выводковые гнезда и пожирали беспомощных детенышей, так что при возможности беременные матери старались либо забираться высоко на ветки, либо выбирать более защищенные места среди камней или даже в глубине чьих-то покинутых нор, благо, по соседству с обитателями кустарников водились и вполне обычные «землеройки», устраивающие свои логова в глубине подземных туннелей.

Правда, после начала дождя большинство этих нор, скорее всего, оказались покинуты: обитающие в долине млекопитающие уже давно выучили привычки местной погоды, поэтому ежегодные ливни предпочитали пережидать на сухих гривах холмов или ветках кустарника — и пусть хоть кто-нибудь посмел бы заметить, что «землеройкам» по веткам лазить не положено! Жить захочешь — не туда залезешь, так что короткохвостый паритатодон, на чьем шоколадно-буром меху подрагивали крошечные капельки влаги, напоминал выросший на хвойной ветке огромный толстый репей, из которого торчал наружу разве что тонкий розоватый нос-хоботок, время от времени начинавший беспокойно шевелиться из стороны в сторону. Судя по ужасу, застывшему в крохотных черных глазках, бедолага и сам толком не мог понять, где оказался, но, по крайней мере, здесь было безопаснее, чем на земле, а последний червяк, которого выгнало из-под земли дождем, еще не успел до конца перевариться — слабое утешение для вечно голодного зверька, но какое уж есть. Спускаться с ветки он в ближайшее время все равно не планировал — подслеповатый или нет, а влажную холодную массу, текущую мимо, его голые ступни ощутили вполне хорошо, так что, когда куст под ним содрогнулся до самых корней, паритатодон возмущенно запищал, суча лапками и едва не впиваясь зубами в скользкую от воды кору. Тоном пониже вторил ему ташкумыродон. Заключительным голосом в их трио заревел ферганоцефал…

Ну, а причина кратковременного беспорядка — чья-то перевернутая кверху брюхом туша, от которой на виду остались только тумбообразные ноги, — лишь неуклюже развернулась вокруг собственной оси, еще раз мазнув скрытым в грязи хвостом по кустарнику, после чего ее неторопливо поволокло дальше, швыряя то в одну сторону, то в другую, пока, и без того слабо различимая, та окончательно не исчезла…

Не исчезла?

Ферганоцефал прищурился, смаргивая с больших коричневых глаз пелену воды. За последние несколько часов он настолько привык к промозглой тьме, озаряемой лишь светом молний, что бледно-серая полоска над восточным горизонтом показалась ему ослепительнее дюжины солнц! Едва не испугавшись, молодой ящер неуклюже дернулся в сторону, вырвав еще пару писков у своих измученных соседей и окончательно перемазавшись в вязкой грязи, которая — о, чудо! — наконец-то замедлила свой неумолимый бег. Видимо, далеко к востоку отсюда, добравшись до одного из многочисленных заливов внутреннего моря, длинный грязевой язык повстречался с соленой бездной, которую при всем желании не смог заполнить, а потому растерял все силы и начал постепенно превращаться в очередной слой глинистых наносов, формирующих причудливую, ежегодно обновляющуюся береговую линию. Слой за слоем, слой за слоем — десятки, сотни, тысячи изуродованных скелетов заполняли ее массу, переплетенные ужасом смерти, так что крохотные челюсти погибших млекопитающих смешивались с зубами мертвых динозавров, а обломки черепа крокодилоподобного сунозуха мешались с панцирями черепах и костями двухметровой хищной амфибии гобиопса, которую вынесло грязевым потоком из ее убежища под речным обрывом. В смерти все были равны, от самых больших до самых маленьких, и каждый год безжалостная стихия проходила по долинам смертоносным потоком, оставляя после себя лишь голую пустошь…

Но жизнь продолжалась, какой бы трудной она ни была.

Так что чудом выжившим под напором грязи счастливчикам ничего не оставалось, кроме как дождаться наступления рассвета, что заставил их всех тихо возликовать от долгожданного тепла солнечных лучей. Дождь наконец-то подошел к концу, но до окончательного успокоения еще было далеко — они все едва не погибли от холода, а маленькие млекопитающие к тому же были на пороге голодной смерти, но им пришлось подождать еще несколько часов до тех пор, пока липкая грязь не схватилась тонкой корочкой, что могла выдержать вес крошечных лапок. Ферганоцефал к тому времени тоже разжал сведенные судорогой челюсти и изо всех сил старался избавиться от сплошного «панциря», покрывающего тело: он крутился, чесался, встряхивался и громко шлепал хвостом (тем самым еще больше перемешивая трясину под собой), однако дело это было долгое и нудное, так что на порскнувшего прочь паритатодона динозавр даже не покосился. У него и без того забот был полон рот (в буквальном смысле): помимо того, что требовалось отплеваться от застрявших между зубов ошметков грубой коры, ему не помешало бы найти сородичей и приткнуться хоть к какому-нибудь стаду, пусть даже временному и не слишком многочисленному. Одинокий ферганоцефал был слишком заманчивой добычей, а справиться с ним смог бы и сунозух, даром, что размером не превосходил современных кайманов! В стаде же вероятность вовремя заметить хищника была выше, а при нападении последнего повышался шанс, что «съедят кого-то другого — не меня», поэтому даже сравнительно беззащитные животные старались всегда сбиваться вместе.

К счастью, для млекопитающих юрского периода такой проблемы пока что не существовало: все они были животными еще более мелкими, чем самые изящные динозавры, поэтому и отправившийся на поиски сухой земли паритатодон, и ташкумыродон, шмыгнувший вглубь спасшего ему жизнь кустарника и тут же начавший активно умываться — они родились одиночками, жили одиночками и, вне всяких сомнений, собирались когда-нибудь умереть все в том же неизменном одиночестве. Временные брачные союзы или столь же недолговечные отношения матери со своим потомством не оставляли в их примитивных мозгах заметного следа, и всю остальную жизнь они рассчитывали только на себя, потому как больше было не на кого. Собираясь в группы, такие малютки только облегчили бы врагам их поиски, а никакими явными средствами обороны они не обладали, так что оставалось только быть как можно менее заметными, как можно более шустрыми — и успевать шмыгнуть в убежище прежде, чем твой хребет переломят жестокие челюсти.

В конце концов, даже ферганоцефал, этот большеголовый динозаврик с коровьими глазами, был для них нешуточной угрозой — скорее всеядный, чем классический вегетарианец, он легко мог слизнуть вместе с молодыми побегами целое гнездо, полное беспомощных детенышей, а если на зубок в придачу попадалась неосторожная мать, то никогда не спешил выплевывать «десерт». Как следствие, даже такие кажущиеся безобидными животные были для млекопитающих врагами по определению, и краткое перемирие очень грязной ночи было всего лишь жестом отчаяния, вызванным нестандартной ситуацией. Теперь, завидев впереди характерный ромбовидный узор на чешуйчатом боку, ташкумыродон немедленно постарается отступить подальше, забраться поглубже… и еще долго после того, как минует опасность, его крохотное сердечко будет яростно долбиться в грудную клетку, причиняя нешуточную боль.

Но — такова была его жизнь. Вечно на острие, вечно на грани, вечно под невидимым прицелом, под жадным взглядом чьих-то голодных глаз. Не было ни ночи, ни часа, ни единой минуты абсолютного спокойствия за пределами собственного гнезда, и даже во сне ташкумыродон продолжал еле слышно попискивать, скрести лапами, тревожно бить хвостом. Кого-то с более развитым мозгом такая жизнь могла бы подвергнуть нешуточному стрессу, загнать в состояние постоянной депрессии… но, к счастью для самого себя, в крошечной головке нервной ткани помещалось не больше горошинки, так что малютка-зверек даже не задумывался о том, что жизнь может протекать как-то иначе.

Он просто жил. Добывал пищу, строил гнезда, сходился и расставался с самками, оставляя после себя новые выводки детенышей. Жил, потому что просто не умел жить иначе.

День за днем продолжал исправно играть свою роль в этом бесконечном спектакле.

ЧТО ТАКОЕ, КТО ТАКОЙ:

Ташкумыродон (Tashkumyrodon, «зуб из города Таш-Кумыр») — род докодонтов. Предположительно, это было мелкое существо, размером с мышь, питавшееся преимущественно насекомыми и другими беспозвоночными животным.

Ферганоцефал (Ferganocephalus, «голова из Ферганской долины») — род птицетазовых динозавров неопределенного систематического положения, предположительно, это был один из наиболее примитивных представителей цератопсов или пахицефалозавров (Pachycephalosauridae, «толстоголовые ящеры»). Род известен только по зубам, на которых, в отличие от зубов известных пахицефалозавров, отсутствуют характерные зазубрины. Предположительно, ферганоцефал был сравнительно мелким животным, длиной около 1,5 метра и весом не больше двадцати килограммов, питавшимся растительностью и, возможно, крупными беспозвоночными, а также гниющей падалью.

Чангетизавр (Changetisaurus, «ящер с реки Чангет») — род ящериц из современного инфраотряда сцинкообразных, к которому относятся, к примеру, сцинки, гологлазы и поясохвосты. Длина черепа чангетизавра достигала 4,5 сантиметров, общая длина животного могла составлять около двадцати-тридцати сантиметров. Вероятно, это было всеядная ящерица, в основном питавшаяся различными беспозвоночными.

Паритатодон (Paritatodon, «другой зуб из Итатской свиты») — род докодонтов. Поскольку известен паритатодон только по зубам, можно предположить, что это было небольшое насекомоядное животное, размером с крупную землеройку.

Сунозух (Sunosuchus, «дремлющий крокодил») — род крокодиломорфов, остатки представителей которого обнаружены по всей восточной Азии. В длину череп животного достигал примерно 30 сантиметров, общая длина тела — до полутора метров. Сунозух обладал мощными челюстями, двойным рядом костных пластин вдоль хребта и покрытым роговыми чешуями брюхом. Животное вело полуводный образ жизни, предположительно, занимая как пресноводные водоемы, так и солоноватые прибрежные воды. Питался сунозух преимущественно рыбой и другими водными позвоночными — амфибиями и рептилиями, однако при случае мог охотиться и на некрупных наземных животных, особенно если те близко подходили к воде или пересекали водоемы.

Темноспондилы (Temnospondyli, «разрезанные позвонки») — отряд амфибий, предки современных хвостатых (саламандры) и бесхвостых (лягушки и жабы) амфибий. Водные, реже околоводные хищники, напоминающие саламандр. Некоторые представители в длину достигали восьми-девяти метров, но в среднем темноспондилы не вырастали больше двух метров. Ископаемые скелеты этих животных находят на всех континентах, семейство просуществовало с середины каменноугольного периода по первую половину мелового.

Гобиопс (Gobiops, «лицо из пустыни Гоби») — род темноспондилов. Животное достигало около двух метров в длину и, вероятнее всего, вело полностью водный образ жизни, подобно современной гигантской саламандре, питаясь рыбой, другими амфибиями и некрупными наземными позвоночными.

---

Дитя тихой заводи

161 миллион лет назад

Восточное побережье Лавразии

Территория современного Китая, Внутренняя Монголия

Солнце уже почти полностью утонуло в далеких соленых водах на востоке, когда из глубокой норы, черневшей на склоне обрывистого озерного берега, медленно показалась вытянутая, чем-то похожая на крысиную мордочка, обрамленная целым ворохом жестких серебристых усов. Застывшее в глазах-пуговках оцепенелое выражение могло бы показаться сонным и невозмутимым, но при этом влажный нос животного беспрестанно шевелился, без труда выделяя посторонние запахи на фоне неповторимой смеси ароматов мокрой шерсти, подтухшей рыбы и едкого секрета анальных желез — словом, всего того, чем по природе своей было положено пахнуть логову взрослой здоровой самки касторокауды.

— Пф-ф-ф! — солидно заявила она, не обнаружив в воздухе ровно ничего интересного, после чего, временно успокоившись, изогнулась всем своим каштаново-коричневым туловищем и принялась яростно чесать голову когтями задней лапы, точно планируя здесь и сейчас содрать с себя скальп. Последнего, впрочем, можно было не опасаться — шкурка у касторокауды была весьма прочной, что она не замедлила продемонстрировать, перейдя к почесыванию груди, боков и живота, все это — лишь той же самой задней лапой, хотя для последней стадии чистки зверьку и пришлось перевернуться на спину, выставив на всеобщее обозрение серебристо-белое брюшко. В такой позе она была особенно уязвима, причем не только перед хищниками, но и перед собственными сородичами, поэтому туалетом касторокауда предпочитала заниматься редко, но подолгу, выбирая для этого лишь те места, где была абсолютно уверена, что ее никто не побеспокоит.

И пусть последнее утверждение прозвучит несколько странно — какое такое спокойствие для зверька, умещающегося в сложенных горстью ладонях, но при этом живущего в разгар эпохи динозавров?.. — на деле у касторокауды не было особых причин для волнений. В своей экосистеме это было одно из самых крупных животных, и, ведя полуводный образ жизни, она могла не опасаться ни крупнейшего местного птерозавра — размером с утку-крякву, ни даже самого стр-рашного динозавра — размером с кошку!

---

В этом мире крохотных существ покрытое плотным мехом животное, способное при случае скрыться под водой или исчезнуть в норе, явно оказывалось в выигрышном положении, поэтому основной проблемой для молодых касторокауд были не хищники, а ограниченное количество подходящих для жизни участков, обязательно включавших в себя богатый рыбой водоем. На охоте эти зверьки относились друг к другу достаточно благодушно, и могли даже при случае поиграть в догонялки, для затравки шлепнув ближнего своего перепончатой лапой по морде — а вот когда дело доходило до наземных владений, вторженцам пощады не было, и рискнувший побороться за чужую нору юнец вполне мог поплатиться за свою наглость жизнью.

Существовала, конечно, альтернатива в виде «безземельных» самцов и самок-сестер, устраивающих коммунальные квартиры из одной норы, но такое встречалось достаточно редко, и, скажем, наша двухлетняя самка даже родную мать прогнала бы со своей территории взашей. Единственным существом своей породы, которое она была готова терпеть у себя под боком, была ее полувзрослая дочь, единственная выжившая из всего выводка. Сейчас эта лентяйка все еще спала в гнезде, свернувшись клубком и спрятав голову под брюхом, но матери до этого дела не было: напоследок пройдясь задней лапой по груди и несколькими резкими движениями выкусив застрявшую между длинными когтями грязь, касторокауда энергично встряхнулась и соскользнула в воду, тут же провалившись в зеленовато-бурую глубину.

Кроваво-красные, стремительно темнеющие небеса еще просвечивали сквозь стеклянный потолок, однако свет не проникал далеко, и касторокауда ориентировалась в основном не за счет зрения (оно и без того было посредственным), а за счет осязания — благо, усов у нее было предостаточно, и стоило хотя бы одному натолкнуться на добычу, как весь зверек немедленно бросался в погоню, загребая воду мощными задними лапами. Хвост при этом служил подобием руля, однако на деле роль его в воде была невелика: в отличие от китов, касторокауды (как и бобры) не могли им грести, и на деле такой странно выглядящий хвост был нужен им не в качестве весла, а в качестве… кладовой! Ибо юрский период юрским, но неблагоприятные сезоны случались и здесь: в частности, во время засухи мелководные озера практически пересыхали, лишая зверьков их привычной пищи, и зачастую, дабы не тратить зря ресурсы, почуявшие неладное касторокауды уходили в спячку, после чего их хвосты начинали заметно худеть. В таком полусонном состоянии зверьки могли провести пару месяцев, не выходя наружу, не питаясь и почти не открывая глаз — но стоило с пролившимися дождями вернуться рыбе и амфибиям, как хищные мордочки тут же высовывались из своих нор, и охота возобновлялась как ни в чем не бывало… хоба-на!

И, извернувшись почти на сто восемьдесят градусов, самка метнулась ближе ко дну, совершенно не обращая внимания на взбаламутившийся ил. Ее намеченная жертва попыталась уйти в сторону затопленной коряги, но зверек оказался шустрее: сильным ударом хвоста касторокауда временно оглушила добычу, после чего, схватив ее поперек туловища, стремительно поплыла наверх, дабы сожрать поздний ужин — примитивную саламандру чунерпетона — на твердой земле. Небольшой островок, едва выглядывающий из-под поверхности воды, послужил славным обеденным столом, и всего за несколько минут амфибия, длиной в половину тела касторокауды, была перемещена в ее желудок по частям, а сама охотница, довольно фыркая, от души почесала себе бок. Она хорошо поохотилась и в прошлый раз, так что не испытывала чрезмерного голода, однако никогда не упускала возможности набить брюхо про запас, потому как изобилие в этих краях обычно не задерживалось — и, как только с туалетом было покончено, самка тут же заковыляла обратно в воду.

К тому времени ее дочь уже проснулась и теперь, щурясь, сидела у входа в нору, время от времени сонно моргая. Пару раз она издала призывный звук, точь-в-точь такой же, каким подзывала мать месяца полтора назад, впервые выпрашивая у нее «взрослую» еду — но на этот раз самка проигнорировала ее пощелкивание и, не оборачиваясь, нырнула на самое дно, чуть слышно шлепнув по воде хвостом. В сторону тут же метнулась пара теней, лишь чуть более темных, чем окружающие сумерки, но касторокауда предпочла их не заметить и начала планомерно плавать взад и вперед вдоль берега, разыскивая устроившуюся на отдых рыбу.

Всякая мелочь ее не особенно интересовала, и она даже не щелкнула зубами, когда мимо морды проскочило несколько мальков… а вот когда, потревоженная столь наглым вторжением, прочь метнулась сравнительно крупная рыбина размером с пескаря — охотница тут же бросилась следом! Перепуганный ляостей попытался уйти сперва влево, потом вправо, но на короткой дистанции у него не было шансов — обычно неторопливая, при необходимости касторокауда была способна развивать очень приличную скорость, отчего вырывающиеся из ее ноздрей пузырьки из разреженного пунктира превращались в трассирующие снаряды, и буквально за несколько секунд зверек настиг свою жертву, изогнулся дугой и вцепился ей в спину. От отчаянного сопротивления рыбы кто-нибудь молодой и неопытный мог бы испугаться и разжать челюсти, но эта самка давно переросла свою юность, так что, надежно удерживая ляостея в зубах, она стремительно поплыла к поверхности — сделать столь необходимый после погони глоток воздуха.

Солнце уже окончательно скрылось, но света было вполне достаточно, чтобы сидящая на берегу молодая самка заметила мать с добычей и возбужденно заверещала, топорща шерстку и хлопая хвостом. Обычно старшая самка приносила ей еду прямо ко входу в нору, но сегодня по какой-то причине она решила отступить от своих привычек и снова выбралась на островок, расположенный без малого в трех метрах от берега. Заметив такой маневр, явно огорошенная дочка беспокойно забегала туда-сюда, то осторожно суя нос к воде, то с испуганным фырканьем отшатываясь в сторону.

До сих пор ей не приходилось плавать самостоятельно — с тех пор, как мать на собственной спине вынесла ее из обрушившейся норы, похоронившей весь остальной выводок, молодая самка не любила мочить лапки, — однако в брюхе бурчало, а бесчувственная родительница на все ее призывы отвечала поразительным равнодушием. Прежде юной хищнице иногда удавалось промыслить кое-какую пищу на суше — скажем, не так давно ей повезло отыскать на мелководье пару погибших двустворчатых моллюсков из рода шэньсиконха… закуска на один зуб, конечно, но все-таки! А вот теперь мать недвусмысленно дала понять, что и дальше кормить великовозрастное дитя она не намерена, так что у юной самки был невеликий выбор: либо пухнуть от голода, либо идти в воду…

…и в конце концов она выбрала второе.

— Цр-р-р, цик-цик-цик! — недовольно застрекотала она, когда мокрый озерный язык лизнул ее грудь, пусть и не пробившись сквозь густой мех, но слегка его намочив. К тому времени мать уже успела съесть половину своей добычи и теперь, зевая, снова почесывалась: ее подслеповатые глазки не могли разглядеть дочь, к сердитым воплям она уже давно привыкла… поэтому, когда из воды у самого ее носа высунулась гладкая блестящая голова, самка едва не приняла ее за чужака!

К счастью, запах рыбьих потрохов не окончательно забил ей ноздри, так что неосторожному молодняку, вовремя опознанному, лишь досталось «на орехи» передней лапой по морде, после чего старшая самка вернулась к приведению себя в порядок, а младшая, булькая и цепляясь лапами за дно, обогнула ее по широкой дуге, чтобы подкрасться с другого бока и вцепиться зубами в бренные останки ляостея. Их, к слову, осталось всего ничего, так что молодая касторокауда съела их прямо в воде, давясь и щелкая зубами: хрум-хрум-хрум — и только твердый костный щиток, некогда украшавший рыбий лоб, был брезгливо выплюнут в мутную воду, после чего, тонко посвистывая, все еще голодная самка попыталась ткнуться матери под брюхо, выпрашивая молоко…