К языкам
Критики и авторы перестроечных учебников тщательно отмывали поэтов Серебряного века от алой революционной крови, оправдывали глупостью и молодостью их левачество и на рваные криком губы наложили подорожник нового времени, в котором бунт приватизирован пошленькими акционистами, а оппозиция позорней власти. Маяковскому оставили позвоночник, Есенину — слезливую деревенщину, восторг Блока перед адом революции пояснили и простили. Потом, в девяностые, политика на время вернулась в стихи, но из болота Миллениума не выбрались ни радикальные политики, ни радикальные поэты, призывавшие к восстанию против реальности. И если поэтам-мужчинам общество великодушно разрешило цитировать Летова и даже Ленина в юношеских своих стихах: всё равно подрастут и остепенятся, то поэты-женщины лишены и такого права. Не заклюют, конечно, у птиц этого болота клювы давно размякли от нехватки кальция, но пожурят, спросят, вздыхая: «Ты всё про Маркса, Любочка? Про классовую войну? Ах, когда же уже будет про любовь!» Но ведь здесь всё про любовь — хочется заорать. И когда красный томик расшибает головы купленного рабочего класса, и когда мясо буржуев скрипит на молодых крепких зубах — всё любовь! Любовь к тому, чего нет, что вы не создали или просрали, глупые вы болотные существа. И когда в безразличной толпе, в метро, среди угоревших по ЗОЖу и поэтов с пивом на лавке, прорезается голос, и хрупкая девочка отдаёт себя тонкокостной революции ради тщательно забытого будущего — я вижу лишь любовь, нежность и всепрощение, даже тех, кого прощать нельзя. Отрицая реальность болота и больше — жизнь, которую стыдно жить, — хрупкая девочка тонкокостной революции не сбрасывает со своего прекрасного парохода ослепительное прошлое. И в социальных сетях легко добавляет в друзья Евтушенко и Цветаеву, Вознесенского и Маяка, Кушнера и Багрицкого. Родись она в 90-х позапрошлого века — красила бы деревья в багровый вместе с Татлиным и верстала «Окна РОСТа» с Бриками, а потом сгинула бы в лагерях. Девочки тонкокостных революций не могут иначе. Но она — дитя Чака Паланика, и вот вам книжечка из девяностых годов века, которого у нас никогда не было. Учите языки. Хинди и суахили.
Максим Кабир, поэт
Ссылка на гения
****
Засыпает город Москва
Кокаиновым снегом, кислотным дождём,
Потянет в центр шляться тоска,
Иначе заживо, сука, сожрёт.
Разрастаясь в пропорциях и толщине,
Жирная тварь умножит под рёбрами зуд,
Алконавты высаживаются на Луне,
Цветаевой дочери — на Тверском мрут
С капиталом: бутылок — звенящая рать,
По карманам — пакетики с анашой —
Страшно, когда нечего проебать,
И как это хорошо.
****
Куплю себе фотоаппарат задорого
Пофоткать бомжей в ракурсах разных,
По ком звонит, отче, сегодня твой ржавый колокол,
Какой буржуй рябчика прикладывает к ананасу
И поглощает (если бы) тоску прорусскую
Народа, болевшего борьбою за родину,
На тебе, хочешь, ещё козырный туз,
«Наеби красиво» — лозунг Мавроди,
На.
Психоанализ потерпел крах в советских реалиях:
Фаллос для избранных, простолюдинам покажут член,
Есть только один способ выжить — стрелять по хозяевам,
Как-то же нужно
страну поднимать с колен.
Ссылка на гения
1
Здесь должна была быть ссылка на гения,
А случилась ссылка в Воронеж,
Где Мандельштама посыпалось рвение:
Выронишь стих про тирана — утонешь.
2
Станешь струною звенящею, тонкою,
Руки на плечи — Хазиной Наде:
«Мир, из высоких материй он соткан,
Вы моим миром, жена, теперь правьте.
3
И на двоих нам не мёд и не золото,
Колос не спелый, а стебли бурьяна,
И я не знаю границ своей Родины», —
Так голос звучал Мандельштама.
4
А голос Сталина
В пастернаковском лежбище
Через трубу миллиона повешенных
В прелой, трупами пахнущей осени:
«Вы что скажете, Борис, про Осипа?»
5
А Пастернак (стоя, как перед дьяволом): «Мне, товарищ, про Осипа — нечего,
Давайте лучше о нашем искусстве… советском — о вечном».
Сатанинская поднимется сила… грузинская, правящая…
Сталин ему ответит: «Плохой вы, Борис, товарищ».
6
И положит трубку,
И положит поэта — на метафизический стол ампутации,
И человеку сражаться если бы с человеком,
Но Мандельштам не знает, ему с кем сражаться.
7
В безызвестность с Надей он едет,
Надеясь остаться здесь,
Потому что в следующем городе
Предчувствует свой конец.
8
Да, там его находят, там за ним приходят, не то чтобы взять автограф,
А в отделении в ракурсах разных поэта века пофоткать.
9
Смерть в вонючем овраге.
Место — Владперпункт.
Все земные силы и небесные тоже врут,
Врут все молитвы и лозунги с пометкой «боже, спаси»,
Только честная Хазина Надя перепрятать успела рукописи…
Репостмодернизм
(Катерине Блоссом)
1.
Пока несуществующий Создатель планету вертит,
Катя размышляет о царице смерти,
Косноязычный ребёнок pretty Katie,
Её ненавидят остальные дети.
Горящий подросток путешествует по горящему туру,
Смерть гуляет без глаз с твоею фигурой,
Смерть не носит имён, ходит в платье помятом,
Она — твой чувственный трип без права возврата.
Смерть так же, как ты, имеет этапы взросления,
Смерть — это девственная тоска весенняя,
С аккомпанементом в виде скрежета красноглазой мыши
С холста сходят люди, и кровь в разные стороны брызжет.
2.
Но.
3.
Смерть — это не саблезубый тигр,
Не укус Дракулы на кладбище Новодевичьем,
Смерть — это пятна по всему телу родимые,
Татуировка в виде квадрата Малевича.
Смерть — это не человеческие пороки,
Это свет, под кожу искусственно загнанный,
Это некровоточащие раны, неглубокие,
Когда укусить хотели, а на деле — царапнули.
Смерть — это не следствие, а причина.
Булгаковская внезапность, хармсовский абсурд,
Будь уверена, что великие все эти мужчины
Тебя, великую, с потрохами сожрут.
Поэты не могут заткнуться
Маша большая, Маша железная,
В Маше сто килограмм, в ней живут бездны
И давно затонул корабль «Титаник»,
Машу хрупкие девочки-айсберги ранят.
Вот же ведьмы, что жрут и не толстеют,
Такая колдовская конституция,
А вот же поэты —
Страшные нечистые звери,
Поэты
Не могут
Заткнуться!
Через каналы, страницы, литадреса,
Вечера пафосные,
Идут, бренчат, брезжат голоса —
Вещает
Трансляция.
В парке, в театре, с пивом на лавке
Бубнят и слюною брызжут,
Поэты, поэта, поэтов давка.
Для ума ищут некую пищу.
Мало, в сущности, толку
От словоохотливых животных,
Их образ только украшен
Присутствием тучной девочки Маши.
****
Кровь на флаге империи.
Калом обложенная корона.
Мы с тобою такие древние —
Нас даже духи предков не тронут.
Мы с тобой изначально поехавшие,
Нас не поносила мать-земля,
Мы изобрели символизм — как в истории брешь,
Где цивилизация — вещь,
Изобретенная зря.
****
С каждым годом труднее поверить в бога,
С каждым разом труднее найти начало —
А был современный мир, в мире стояли помойки,
И из каждой кровью ужасно воняло.
И стояли котлы,
И строились тюрьмы
Заключенными для будущих заключенных,
И наверное, тогда уже было немодным думать —
Порешённые правили порешёнными.
Если не знаешь имени бога, зови кого угодно!
Чтобы усердно ратовать — выучи наши мантры!
Эй, капитан!
Мне подбросьте ещё якорей,
Я во веки веков, и ныне, и присно,
Я здесь пью дрянной «777» портвейн,
Охуевая от жизни.
Мечты о революции
Джон стрелял у бомжей сигареты,
Из травмата стрелял по прохожим,
Джон — не душа, заблудшая где-то:
Он убивать и хочет, и может.
Коммунистической приправленный спесью,
Джон караулил детей олигархов,
Их вместе мечтал собрать и повесить,
Хозяев не жалко! Хозяев не жалко!
Ебанутое дитя пролетариата!
Смерть буржуям и общее равенство!
Убивай богатых, ешь богатых!
Революция всегда начинается с крови, нам
Революция!
Нравится!
Рубашки белые, связаны руки,
Задаётся утро, чуть брезжится,
Вы — враги народа, а ну покайтеся, суки!
Вот такие охуенные сны в психиатрической лечебнице…
****
Все женщины делятся на дам и не дам —
Интеллектуальные шутки низкого сорта,
Мир — это в никуда идущий вагон-ресторан,
Разорванная трахея, окровавленная аорта.
Мир — это шведский стол, а никто не ест,
Перед страхом смерти обычно теряется аппетит.
«Как бы мне так правильно взять лечь или сесть,
Когда разлагающийся кишечник болит».
Люди в вагоне смотрят в окно и слепнут от
Обещанного конца или немыслимого спасения,
Порезанный машинист поезда уже как сутки гниёт,
Гнию, постигая дзен, и я.
В ресторан
Мир материальных ценностей и идей
Вбирает в себя религию, как воздух в лёгкие,
Москва ненавидит вещи, ненавидит людей:
Автомобилисты встревают в пробки.
Рушится храм системы, тело есть храм души,
Требует ласки, но жаждет опиздюления,
Призрак Европы в новостях мельтешит,
С ним тоска соседствует, русская, древняя.
В итоге — никому не вырваться из сознания обители,
Одна судьба — в заточении провести годы и дни,
Здесь народ, недовольствуя, обсуждает мировую политику
И в рестораны ходит, чтобы почувствовать себя людьми.
Томиком Маркса
1.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.