Бесплатный фрагмент - Наедине с Бездной

Примечание

Все тексты соответствуют законодательству РФ на момент подписания в печать (Март 2026 года).

Если вы нашли несоответствие — значит, вам показалось (или вы юрист — тогда просьба писать на email, но ответа не обещаю). Если же законодательство в будущем ужесточится — прошу считать книгу историческим артефактом.

Автор свою ответственность отбегал, теперь ваша очередь разбираться с прошлым.

Книга признана объектом культурного наследия (самим автором) как пример умирающего в 2026 году писательства и самиздата в целом.

Введение

Проект «БЕЗДНА» (abyssmind.ru) был запущен в мае 2022 года, когда я находился в длительном отпуске в Республике Абхазия, на побережье Чёрного моря, возле посёлка Гадюкино.

Движок для проекта OKWE (On Knees Written Engine — «написанный на коленках движок») я начал писать ещё во времена COVID-19, когда изучал фреймворк Flask языка программирования Python и был заперт пандемией в съёмной квартире вместе со своей будущей женой.

Проект задумывался как тихая гавань для интровертов — альтернатива социальным сетям, место для тех, кто творит ради творения, а не ради хайпа.

Как выяснилось, таких людей, готовых творить в полной тишине, оказалось ровно 12. И одиннадцать из них я знал лично. Двенадцатым был друг моей сестры, который за четыре года осилил один пост. Полагаю, он просто ошибся кнопкой, но я все равно благодарен ему за вклад в статистику.

В феврале 2026 года я решил закрыть проект, поскольку понял, что больше в нём не нуждаюсь — так же, как и общество.

Сам факт существования «БЕЗДНЫ» вынуждал фоновые процессы моего мозга постоянно придумывать очередной пост, тему, над которой нужно основательно поразмышлять, нагружая и без того загруженный работой и жизненными обстоятельствами мозг, чтобы затем опубликовать её в блоге.

В какой-то момент я стал рабом собственного творения. И потому мне захотелось избавиться от этих оков.

Но при этом мне очень хотелось сохранить свои мысли — как своеобразный «снимок сознания» в возрасте 30–35 лет.

Мы развиваемся морально непрерывно, а заметки я пишу с подросткового возраста. Чрезвычайно интересно перечитывать записи спустя 5–10–15–20 лет (на момент написания этих строк у меня есть тексты двадцатилетней давности) и наблюдать, насколько сильно меняется мировоззрение и взгляды на одни и те же вопросы.

Эту книгу я решил выпустить небольшим тиражом, чтобы оставить хоть какой-то след (и передать что-либо своим друзьям, близким и потомкам) — по примеру, который мне подал Крис Касперски:

«В определённом смысле я никогда не умру, потому что частицы моего Я, мои статьи и книги разлетелись осколками на века, попав на плодородную почву молодых пытливых умов, изменив ход их бытия, и теперь уже непросто провести границу, где они, а где Я. Да и Я — это на самом деле никакой не я, а продукт брожения мозга, читавший определённые книги, слушающий срывающую крышу музыку и так далее по списку. Я же не вещь в себе. Во мне живут осколки тех, кто вспыхнул до меня. И так по эстафете. А потому мы приходим к тому, что вначале было Слово. Именно Слово делает людей бессмертными.»

— Крис Мыщъх Касперски (Николай Владимирович Лихачёв)

Поэтому я искренне надеюсь, что вам понравится моя первая бумажная книга — если вы всё-таки когда-нибудь доберётесь до её чтения.

Если вы сейчас читаете этот текст, я хочу вам сказать «Спасибо» за то, что вы есть.

Цена исполнения настоящего желания

Представьте, что вам в руки вручили пульт управления вселенной.

Вот буквально: панель, на которой кнопки подписаны просто: «Сила», «Мудрость», «Красота» или «Бессмертие», «Богатство», «Любовь». И только в самом углу — почти стёртая, едва заметная звёздочка. Сноска. А в инструкции, написанной на языке, которого никто, кроме Создателя этого пульта, не знает, мелким шрифтом пояснение:

«ВНИМАНИЕ: Ожидаемые результаты могут отличаться от задуманных».

Мы слишком хорошо знаем, чем это обычно заканчивается.

Мы видели такие истории в сказках и в жизнях вокруг себя: людей, которые получили именно то, чего хотели, а потом внезапно обнаруживших, что жить с этим невозможно: деньги, убившие вкус к риску, признание, превратившее каждое слово в позу, и любовь, от которой хочется сбежать, потому что она больше не оставляет пространства для одиночества. Знакомая история?

Каждый раз мы делаем одно и то же: ищем ошибку в формулировке. Думаем, что проблема была не в самом желании, а в его неточности. Что в следующий раз — если аккуратнее, если умнее, если добавить сносок и условий — всё получится правильно.

Как будто существует идеальная версия формулировки, после которой реальность (Вселенная, Бог, Космос, духи — во что вы там верите) вздохнёт, кивнёт и скажет: «Ок, теперь выполню без иронии…».

И мы пробуем писать. Страница за страницей. С уточнениями, исключениями, оговорками. Мы желаем не просто богатства, а «устойчивого благополучия без вреда себе и другим». Не просто счастья, а «с сохранением аутентичности, свободы воли и спектра эмоций». Мы даже заботливо включаем пункты о том, чтобы сам исполнитель желания — кто бы он ни был — тоже не пострадал и не оказался обижен.

В какой-то момент текст кажется совершенным. Его можно прошить, пронумеровать и нести на подпись в самую высшую инстанцию. И именно в этот момент возникает самый неприятный вопрос: а что из себя представляет эта самая «высшая инстанция» — кто, собственно, будет это читать?

Исполнитель желания — не нейтральный нотариус. Это всегда творение Иного рода: существо с иной оптикой, иной шкалой времени, иным пониманием смысла. Тот, для кого человеческая жизнь — эпизод, «вред» — условность, а «счастье» — странный побочный эффект биохимии и иллюзий сознания субъекта.

Ваш тщательно выверенный текст он будет читать глазами, видевшими рождение звёзд и исчезновение цивилизаций. Вы пытаетесь говорить с ним на языке абсолютной точности, не замечая, что для него сам этот язык — всего лишь один из примитивных диалектов: удобных, но не обязательных.

Хорошо, скажем мы. Уберём злую волю. Представим машину. Алгоритм. Чистого исполнителя — без юмора, обид и сарказма. Он выполнит букву. И тут нас настигает подвох второго порядка — куда более опасный. Потому что он встроен не в намерение, а в саму реальность и в нас самих. Пожелаешь мудрости — и получишь парализующую ясность, в которой любой выбор теряет смысл. Пожелаешь смелости — и она окажется химической бравадой, лишённой страха, а значит, и достоинства. Пожелаешь «естественного пути» — но сам факт желания уже взламывает естественный порядок.

Отсюда следует, что любой дар, полученный без усилия, перестаёт быть даром как таковым.

Он становится клеткой.

Качество, обретённое без пути обречено обесцениться.

Благополучие, в котором нет трещин, превращается в стерильный ад.

И даже счастье, если оно гарантировано, становится невыносимым — просто потому, что человеку нужен не результат, а движение к нему.

Здесь мы упираемся в старейший парадокс, о который спотыкались алхимики, теологи и философы. Как сформулировать желание так, чтобы внешняя сила не исказила его смысл, если сам акт формулирования для этой силы уже является искажением? Мы пытаемся начертить идеальный круг линейкой, сделанной из мягкой эластичной ткани. Мы ищем абсолютный код для системы, работающей на языке последствий, контекста и того, что в принципе не поддаётся формализации.

Поэтому финал этой истории всегда удивительно тихий.

Самый разумный ответ на предложение исполнить любое желание — это вежливый отказ:

«Спасибо, я справлюсь сам».

Потому что единственное желание без подвоха — то, которое не отдано на исполнение третьему лицу. То, которое остаётся внутри как направление.

Вектор, а не кнопка.

Возможно, единственное настоящее волшебство — это долгий, болезненный и противоречивый путь к моменту, когда вдруг приходит понимание: да, сейчас — этого достаточно.

Даже если это чувство продлится секунду.

Потому что эта секунда не была выдана по какому-то договору. Она была выстрадана, прожита и отвоёвана у этого мира и у самого себя.

А разве не в этом всегда заключается суть настоящей победы?

7 февраля 2026 г.

История прислужника горного храма

Есть два способа изучать Абхазию. Первый — ездить на автобусах по экскурсиям, толстеть на пляжах и пить вино. Второй — сесть на эндуро и попытаться залезть туда, куда даже горные козлы ходят с опаской.

Я выбрал второй.

В Сухуме я арендовал Avantis Enduro Pro, четыреста пятьдесят кубиков, и почти сразу нашёл напарника — москвича с таким же помутнением рассудка. Мы двинули в высокогорье — туда, где дорог практически нет. Но для эндуро это идеально: мы катались по трассе, которую после селя, сошедшего несколько лет назад, забыли даже местные жители, а по пути любовались самшитами.

Пока не начался ливень.

Вообще, в высокогорье Кавказа, особенно в начале Мая, ливни с грозами — самое обычное дело. Облака здесь буквально застревают между хребтами. Внизу, у моря, может быть солнечно и спокойно, а наверху, в это же время — неделями могут лить дожди. Весна в горах — это всегда чрезмерность: трава густая, сочная, почти светящаяся изнутри; реки — полноводные и яростные, а воздух — влажный, прохладный и до невозможности вкусный. Пахло мокрой травой, корой деревьев, сырой землей и намокшими камнями.

Мы прятались от ливня под навесом конюшни при горном храме. Рядом бурлила река — широкая, быстрая, весенняя. Её гул смешивался с шумом дождя, разбивающегося о траву, листья и ветхую крышу.

Несмотря на слякоть, грязь и сплошную стену ливня, к храму то и дело поднимались паломники. Мокрые фигуры в национально-черных одеждах появлялись из-за поворота тропы, исчезали в дверях, а через какое-то время выходили обратно — и уходили вниз, в никуда, в серую пелену дождя. Я не могу сказать, что храм был каким-то особенным, я даже не запомнил его толком. Но для этих людей он был именно тем местом, куда нужно идти. Даже в такую погоду. Даже когда, казалось бы, ни один здравомыслящий человек из дома не высунется.

Он появился со стороны храма — сначала мы услышали хлюпанье грязи под чьими-то шагами, а потом увидели и его самого. Он был до безумия худ, будто состоял из одних только сухожилий и тёмной, загоревшей до черноты кожи. Лицо — обожжённое горным солнцем и продутое всеми ветрами, с глубокими складками у губ, которые появляются не от возраста, а от привычки молчать. Волосы — цвета старого угля, с редкими седыми нитями на висках, падали на лоб мокрыми прядями. Но главными были глаза: чёрные, без зрачков, как ночное небо в ущелье. В них была какая-то меланхоличная пустота, что сначала хотелось отвести взгляд, а потом — уже не мочь оторваться. Он перелез через изгородь конюшни с той лёгкой грацией, которая бывает только у людей, выросших в горах. Сел на неё верхом, рядом с нами.

Он попросил сигарету. Закурил, прикрывая огонь огромной ладонью от летящих брызг. Некоторое время молча смотрел на ревущую реку.

Затем он спросил сначала что мы тут делаем, а затем спросил, как нас зовут. После ответа он некоторое время помолчал, а потом, выдохнув сигаретный дым, начал свое повествование:

— Меня по-разному зовут, — сказал он, не оборачиваясь. — Имён у меня много. Но при рождении назвали Георгием. В честь Святого Георгия.

Он говорил с лёгким, почти неуловимым местным акцентом. По его рассказу, родился он в Сирийских горах, а потом оказался в Абхазии. Потом была война. Бои шли всего в десяти километрах от его дома — если по прямой через горы, но по дорогам — полдня.

Его родного брата накрыло взрывом почти у родных склонов. Земля была мокрая от недавнего дождя, и кровь быстро смешивалась с красной глиной, становясь невидимой.

— Я его на руки поднял… — Голос его оставался ровным, только пальцы, державшие сигарету, чуть дрогнули.

Брат был ещё жив. Он улыбался, глядя в небо.

— Не плачь, — сказал брат. — Я в коня переселюсь. Снова по горам бегать будем.

Георгий замолчал. Ливень лупил по крыше конюшни, но в этом молчании он словно перестал существовать.

Он вынужденно бросил бой и понёс брата домой. По тем же тропам, по которым они когда-то бегали детьми. Похоронил его в саду возле дома, а потом вернулся обратно — туда, где продолжались бои.

Отца его убили позже. Его он тоже нёс на руках чтобы похоронить возле дома рядом со своим братом.

После войны он остался при храме. Ухаживал за конюшней.

В Абхазии к лошадям относятся не как к скоту. Конь здесь — близкий друг. Почти член семьи. Говорят, что в абхазском языке «купаться» и «мыть коня» — одно и то же слово.

Однажды из лесных склонов к храму вышла беременная кобыла. Никто не знал, откуда она. В этих местах много диких троп, и животные иногда появляются внезапно — будто их приводит сама гора.

Кобыла осталась. Ночью она родила жеребёнка.

Маленький, тонконогий.

Как-то Георгий зашёл в стойло и увидел, как жеребёнок спит, перебирая передними ногами по воздуху — будто бежит во сне.

— Я тогда понял, — сказал он. И впервые за весь разговор посмотрел прямо на нас. Черные глаза его заблестели, но не от дождя.

Когда конь вырос, Георгий сел на него. Тот не сбросил, не испугался. Принял сразу, будто всю жизнь только этого и ждал.

Они вышли на поле. Река шумела рядом. Трава была яркой, почти нереальной — такой зелёной она бывает только в горах после ливня.

— Я встал на него ногами, без седла, — тихо сказал он. — Руки раскинул, как крылья. А он меня понёс.

Он замолчал надолго, а потом добавил:

— Я заплакал.

В этот момент ливень начал стихать. Облака медленно рвались над хребтами, и в разрывы начали пробиваться первые лучи заката, окрашивая мокрые склоны в золото.

— В нём душа моего брата, — сказал Георгий. Он говорил это с такой абсолютной, спокойной уверенностью, что у нас не возникло ни тени сомнения. — Он и есть мой брат.

Он знал.

Георгий докурил, затушил окурок о подошву и, вместо того чтобы бросить под ноги, аккуратно спрятал его в карман куртки. Он кивнул нам на прощание и пошёл обратно в сторону храма — так же легко и бесшумно, как появился. Только хлюпанье грязи под ногами, только худая спина, исчезающая в серой пелене уходящего дождя.

Мы сидели молча. Река шумела где-то рядом, но теперь мягче, будто тоже слушала.

Паломники всё так же поднимались к храму — мокрые, усталые. Они шли к святому месту. И после этой встречи место действительно ощущалось как-то по особенному святым.

Через полчаса мы снова сели на мотоциклы и двинули по размытой дороге вниз, обратно в город. Но в голове у каждого из нас осталось что-то, чему нет названия. Или есть… — твердое убеждение в том, что высокогорье хранит такие истории, которые никогда равнинам и не снились.

О лицах

В память о былой работе фотографом-портретистом у меня остался один приятный побочный эффект — я легко запоминаю лица.

Сложно объяснить это простыми словами, но ощущается так, будто лица людей «впечатываются» в память процентов в девяноста случаев. Достаточно просто пройтись по улице в очках. (Без очков резкости не хватает — мир становится размытым, поэтому лица не фиксируются.)

Особенно хорошо запоминаются люди с необычной внешностью — асимметрией, редкими чертами, странной мимикой. Камера когда-то научила меня выискивать такие детали автоматически.

Курить я выхожу в среднем два раза в час — привычка крепкая. Обычно стою на балконе и разглядываю людей во дворе. Двор большой, поток человеческий почти непрерывный. Особенно утром и вечером: кто-то спешит на работу, кто-то ведёт ребёнка, кто-то просто идёт — как будто у всех есть маршрут, кроме меня.

И вот что я заметил.

За три года, что живу здесь, мне ни разу не удалось встретить знакомое лицо.

Ни одного.

Иногда в голову закрадываются забавные мысли о процедурной генерации личностей в матрице, но я вовремя пресекаю попытки сознания нырнуть в бездну солипсизма. Всё-таки это слишком скользкая дорожка для утренней сигареты.

Скорее всего, всё проще: моя память на лица постепенно притупилась за годы, что я не прикасался к камере.

Знание о нейропластичности мозга помогает не драматизировать.

Навык — это не магия, а тренировка. И я почти уверен, что всё вернётся, стоит только снова взять в руки свою любимую Nikon D750 и начать рассматривать лица сквозь фирменные японские стёкла.

Хотя… быть может, дело не в памяти?

Может я просто перестал всматриваться?

22.11.2022

Memento Mori

— Осторожно… — неспешно произнёс я за мгновение до того, как задняя часть прицепа фуры пошла по стеклу пассажирской двери, как нож по маслу.

При этом я отчётливо понимал: осторожнее, чем стоя на светофоре, уже не стать.

Да и о какой осторожности вообще может идти речь, если ты просто стоишь, а справа длинномер с прицепом выполняет поворот? Машиной не отпрыгнуть. Рыпаться бессмысленно — сделаешь только хуже.

Стекло осыпалось внутрь. Руки и ноги — в крошке.

И только тихие щелчки аварийки, отсчитывающие секунды, удерживали это странное, молчаливое спокойствие.

— Ты в порядке? — спросил друг.

Конечно, я в порядке.

Вот только я «повис». Повис на мысли: если бы фура взяла траекторию чуть круче, прицеп прошёлся бы не по стеклу, а по мне.

А тело против прицепа… кто кого — вопрос риторический.

И в этот момент пришло простое и неприятное осознание: смерть всегда где-то рядом.

Не обязательно подниматься на мотоцикле в горы.

Не обязательно нестись на сноуборде по лавиноопасным кулуарам.

Не обязательно вообще что-то делать.

Можно умереть, просто сидя на пассажирском сиденье машины, которая просто стоит на перекрестке в ожидании зеленого сигнала светофора.

В сущности, можно даже не выходить из дома — у соседа может внезапно хлопнуть газ, или какой-нибудь фанатик, начитавшись специфической литературы, решит поэкспериментировать с тринитротолуолом.

Смерть всегда где-то рядом.

Возможно, сама жизнь — это регулярная проверка льда на прочность. Мы идём и не знаем, где он тоньше.

Вот только что делать с этим знанием?

Жить осторожнее?

Или наоборот — на полную катушку?

22.11.2022

Про Истину

В этот момент не было ни верха, ни низа. Только абсолютная, бархатная темнота, в которой мое тело потеряло вес, а мысли перестали принадлежать мне. Тишина здесь была настолько плотной, что, казалось, давила на барабанные перепонки изнутри. И в этой пустоте родился Голос. Он не звучал вовне, он просто возник у меня в голове, заполнив каждый её уголок.

«Я расскажу тебе всё. Ты узнаешь, кем ты был в этой бесконечности. Ты увидишь тот самый первый миг, когда мироздание раскрылось, словно глаз новорождённого. Ты поймёшь, ради чего всё это — вся твоя боль, все эти поиски. Но… есть плата».

В темноте повисла пауза, и мне показалось, что сам воздух (если он тут был) начал замерзать.

«Я отниму у тебя дар речи. Вернее, дар передавать. Каждый раз, когда ты захочешь поделиться этим, слова будут рассыпаться в пепел на твоём языке. Образы в твоём сознании перемешаются в бессмысленную кашу, а тело перестанет тебя слушаться. Руки обессилят, если потянутся к перу, а голос предаст тебя в середине фразы. Ты так долго искал встречи со мной. Это твоя награда».

Страх был не острым, а каким-то холодным, тягучим. Страх существа, которое поняло, что оно в ловушке.

— Я могу отказаться? — спросил я, хотя мой голос здесь не значил ничего.

«Нет. Я не могу тебе этого позволить».

— То есть, выбора у меня нет?

Наступила тишина. Самая страшная тишина в моей жизни. А когда Голос вернулся, в нём послышалась ледяная усмешка Творца, наблюдающего за муравьём:

«Ты всё ещё не понял? Ни у тебя, ни у кого-либо ещё никогда не было выбора. А теперь смотри. Я покажу тебе всё…»

И темнота вокруг вдруг взорвалась красивейшим потоком космической пыли и газов, из которых начали формироваться первые звёзды во вновь родившейся Вселенной.

21.06.2022

Про вранье

Я люблю людей. По-настоящему.

Но стоит им собраться в группу — и во мне включается нечто холодное, почти лабораторное. Аналитическое мышление начинает вычленять повторяющиеся черты, общие паттерны, одинаковые интонации. И вместе с этим закономерно приходит усталость.

Годы ушли на то, чтобы понять, почему я не люблю скопления людей.

Ответ оказался до безумия прост: всё дело во лжи.

Я часто ездил в горы на автобусе. Почти всегда — с новыми людьми. И почти в каждой поездке повторялось одно и то же. Они лгали друг другу. Надевали маски лёгкости, бодрости, показной влюблённости в жизнь. Играли в «мы счастливы быть здесь вместе», сочиняли и приукрашивали истории своей личности.

Где корень этого поведения?

Почему, заходя в автобус, человек словно сдаёт в гардероб свои тревоги, долги, разочарования — и надевает форму участника коллективного праздника?

Почему в тет-а-тет разговоре неизменно проступает густая, вязкая печаль — а иногда и нечто большее: тревожные расстройства, выгорание, внутренние надломы?

Ещё подростком я усвоил: алкоголь — это не способ веселиться. Это ключ.

Когда тормоза снимаются, а вопросы заданы точно, из человека начинает течь поток — чистый, холодный, почти прозрачный. Там всё: подростковые комплексы, конфликты с родителями, экзистенциальные кризисы, разводы с женами, и утраты близких людей.

И вся эта «среднерусская тоска» существует параллельно с дневной улыбкой.

Люди бегут от проблем — в горы, в алкоголь, в новые компании.

Но проблемы никуда не исчезают.

Они лгут себе, думая, что поездка способна переработать накопившееся внутри.

Самое интересное — то, что в конце концов — я тоже играю в эту игру.

Она глубоко прошита в нашем менталитете, в папке с названием «не порти другим настроение». А я ведь обычно именно тот, кто портит: я задаю неудобные вопросы, заглядываю внутрь и снимаю маски раньше, чем человек успевает к ним привыкнуть.

За свой короткий срок я переобщался с сотнями тысяч людей. И заметил странную вещь.

Есть регионы, где люди почти не лгут.

Урал и Сибирь.

Там будто действует древнее правило: ложь порождает войну.

Скажи прямо — и конфликт либо случится сейчас, либо не случится вовсе.

Спрячь — и он прорастёт позже, глубже, разрушительнее.

В мегаполисах жителей этих мест часто называют грубыми. Рабочий класс. Простые люди.

Но в этой простоте — отсутствие второго дна.

Да, там тоже печально. Но печаль не маскируют под сияние.

На празднике всегда найдётся человек без улыбки — и к нему подойдут. Спросит не из вежливости, а из необходимости. Помогут — даже в ущерб себе.

В столицах иначе: грусть социально нежелательна. С ней держатся на дистанции.

Как будто эмоции — это инфекция.

Я люблю жителей своего города. Но — по одному.

Самое тяжёлое — это даже не коллективная ложь.

Хуже всего, когда человек врёт, оставаясь один.

Когда он искажает собственное отражение.

Лжёт о том, кто он есть.

О своих желаниях.

О своих страхах.

О своих границах.

Нам с детства внедрили противоречие. Родители говорят: «врать нельзя» — и лгут. Религия проповедует истину — и оперирует недосказанностью. Школа учит правильным формулировкам, но не учит честности.

На словах — ложь зло.

На практике — ложь инструмент.

Возникает трещина в сознании: нельзя, но можно. Плохо, но допустимо. Осуждается, но поощряется.

И эта трещина проходит через всю жизнь.

Возможно, вместо абстрактного «врать плохо» стоило бы внедрить более жёсткую формулу: ложь разрушает. Ложь откладывает конфликт, но делает его неизбежным. Ложь — это отложенная война.

Я тоже недоговариваю. Например, о собственном здоровье. О том, что нужно обследоваться, разобраться, признать слабость.

Я молчу, потому что не терплю давления — даже если оно называется заботой.

Даже если мотив искренний.

Я научился игнорировать чужие слабости, сосредоточившись на своих. Потом попробовал работать с ближним кругом. Но там всё оказалось сложнее.

Самые близкие тоже лгут.

И тогда вопрос доверия становится почти бессмысленным.

Если человек способен обманывать себя — почему он не сможет обмануть меня?

Я не хочу это обсуждать.

Я лишь хочу одного — чтобы мне не лгали.

Разве это действительно так много?

03.06.2022

Про дом

Спроси меня, что такое отпуск — и у меня в голове мгновенно возникнет трап самолёта в аэропорту Аликанте. Юго-восток Испании. Средиземное море дышит солёным ветром. Я спускаюсь по металлическим ступеням, вдыхаю этот прозрачный воздух — и почти вслух, по какой-то неведанной мне причине, рефлекторно произношу:

«Наконец-то я дома».

Почему именно там, на чужой земле, я чувствовал себя дома,

а здесь — в своем родном миллионнике, в родительской «двушке» или в съёмной «однушке» — этого чувства нет?

И что вообще такое дом?

Этот вопрос мучает меня уже несколько лет. Я не могу ответить, где именно мой дом.

По паспорту — я живу у родителей. Так говорит прописка.

По факту — с женой на съёмной квартире.

Но язык не поворачивается назвать ни одно из этих мест своим домом.

В одном я вырос, пережил подростковый кризис, сформировался, сломался и снова собрался.

В другом — повзрослел, возмужал, начал стоять на ногах.

Казалось бы — самые важные этапы жизни прожиты именно там.

Но даже это не даёт ощущения дома.

Быть может, дом — это место, где я буду готов состариться?

Или дом — это место, куда хочется возвращаться?

Хочу ли я возвращаться в город, где родился и прожил большую часть жизни?

Если честно — нет.

Я никогда по-настоящему не радовался каждому своему возвращению в Казань.

Разве что возвращаясь из Москвы или Санкт-Петербурга — городов, которые кажутся мне ещё более отчуждёнными, ещё более каменными. Тогда Казань выглядела не домом, а просто менее холодной территорией.

Но почему я не чувствую себя дома и в других местах?

В горах Урала.

В сибирской тайге.

На каменном пляже Абхазии.

Там — свобода. Там — тишина. Там — ясность.

Но не дом.

Где, чёрт возьми, мой дом?

Когда-то это чувство было.

Я возвращался к родителям, и с порога меня встречала кошка — кусала за руку, тянула на кухню, не давая снять обувь в попытках с порога заполучить свою еду. В этом было что-то безусловное. Меня ждали. Меня узнавали.

Потом это исчезло.

И я понял: дело не в квадратных метрах и не в климате.

Не в море и не в степном ветре.

Не в людях, которые рядом.

Проблема в том, что я себя не ощущаю дома. Нигде.

Последнее яркое воспоминание — тот самый трап самолета в Аликанте. Поздняя осень. Последняя поездка в Европу до пандемии и всех кризисов. Воздух, в котором не было напряжения. Пространство, в котором я не чувствовал внутреннего сопротивления.

Страшно думать, что мой дом может находиться где-то вдали от дома.

И ещё страшнее — что он может существовать только в памяти.

Так и выходит: я тоскую по дому, находясь дома.

Состояние, у которого, вероятно, есть название, или, может быть даже диагноз.

Но мне уже не интересно, как оно называется.

Я просто хочу домой.

И, кажется, я осознал, что «домой» — это не место, а некий промежуток времени. Значит ли это, что я обречен искать всё новые дома?

26.06.2022

Про сны

Порой мне кажется, что последние тринадцать лет моей жизни — это один затянувшийся сон, слишком длинный, чтобы быть обычным, и слишком цельный, чтобы считать его случайным. Возникает странное ощущение, будто я вот-вот проснусь — в первый осенний день, когда воздух уже холодный, но ещё светлый, — открою глаза, пойду на кухню варить утренний кофе, а впереди окажется вся жизнь, не тронутая ошибками, потерями и окончательными решениями.