Бесплатный фрагмент - О пользе бесполезного

О пользе бесполезного и другие рассказы

Предисловие

Жизнь — не склад. Это поток. А мы всё пытаемся носить воду в решете своих правил. Сборник виртуозных, смешных и пронзительных рассказов о столкновении с диким, непредсказуемым и спасительным абсурдом бытия. Запах озона после грозы и несуществующего печенья. Шёпот монстеры-подхалима. Тёплый луч фонарика на морозной щеке каменного ослика. Гул «Интегратора», переводящего сознание в состояние пара.

Этот сборник — уникальный коктейль из научной фантастики, бытовой магии и тонкой психологии. Погрузитесь в мир, где самое бесполезное оказывается самым необходимым. Самое полезное в этой книге — её полная бесполезность.

Она не научит вас зарабатывать, не приведёт к успеху и не оптимизирует быт. Зато она может спасти ваш вечер, ваш рассудок и ваши отношения. Потому что иногда, чтобы всё наладить, нужно не строить планы, а встретится с друзьями.

Последовательность рассказов в этой книге выстроена не хронологически и не по ранжиру важности. Она выстроена по принципу резонанса.

Читайте эту книгу не как учебник, а как сеанс терапии абсурдом. Позвольте её историям — смешным, нелепым, а порой и щемяще лиричным — создать в вашем сознании ту самую «гиперсеть», о которой мечтал Шурик: где высокое неотделимо от бытового, где теория струн пахнет жареной картошкой, а спасение от экзистенциального тупика может принести пирог от соседки, испечённый с «щепоткой желания помочь».

Возможно, в итоге вы, как и герой заглавного рассказа, обнаружите, что сальдо — положительное. Что бесполезное знание о драконах, внутренних единорогах и квантовых состояниях души вдруг оказывается самой полезной вещью на свете. Потому что оно учит главному: как в шумном мире цифр, планов и отчётов услышать тихий ключ, поворачивающийся в скважине обыкновенного чуда.

P.S. Бухгалтерия сошлась. Бытие определило сознание, но сознание, к счастью, успело выставить счёт.

О пользе бесполезного

(неудачные заметки о совместном бытовании)

Мой сосед, Лёша, является адептом и главным жрецом культа Сиюминутного Озарения. Его догмат прост: любая идея, не реализованная в течение часа, умирает, отягощая карму невоплощённых вселенных. Мой собственный свод правил, напротив, зиждется на концепции Разумного Накопления. Мы с ним — две секты, вынужденные делить одну аскетичную келью-двушку на окраине мегаполиса.

Признаюсь в тайном грехе: его безумные проекты, эти «генераторы ауры» из старых радиодеталей, иногда работали. Однажды, в час его особого вдохновения, в квартире пахло не затхлостью и тоской, а озоном после грозы и… горячим печеньем, которого не было. Он умел колдовать с атмосферным давлением души. Я же умел лишь измерять барометром обычного давления.

Венчал наш домашний пантеон священный артефакт — бутылка рома «Diplomatico Reserva Exclusiva». Для меня она была капсулой времени, заточенной Дивиденд Будущей, Идеально Выверенной Радости. Я молился на неё, как на доказательство торжества плана над хаосом. Лёша же видел в ней ересь — запертую в стеклянный склеп Душу Момента. Он считал такое хранение преступлением против природы вещей.

И вот, в одну из ночей, он совершил акт святого вандализма. Совершил его с группой таких же просветлённых, под аккомпанемент чтения квантовых поэм и бренчания на расстроенном тамбурине.

— Ты употребил ликвидный актив! — изрёк я утром, созерцая пустой хрусталь, блестящий на столе как свидетельская пуля. Пять тысяч, аккуратно откладываемых три месяца, — всё обращено в прах сиюминутного каприза. Вместо дивиденда — лишь пустота и головная боль его друзей.

— Антон! Ты не представляешь! Это было не просто распитие! Это был сеанс. Марсик (физик-ядерщик) говорил о квантовой запутанности, а Катя (девушка с тамбурином) напевала мантры! Ром был катализатором! Мы смогли…

— …смогли уничтожить мой трёхмесячный план по сбережению момента с рыночной стоимостью 5 тысяч рублей, — завершил фразу Антон.

— Я канализировал потенциал! — парировал он, глаза его сияли фанатичным блеском.

— Ты копишь события в будущем, словно оно — склад консервов! Но жизнь, брат, — это не склад! Это поток! А ты пытаешься носить воду в решете своих правил!

— А ты, — холодно заметил я, — пытаешься устроить фонтан в подвале, не спроектировав дренажную систему. И вот теперь мы оба по щиколотку в… последствиях.

— Дренаж! — всплеснул он руками. — Вот ты всё о дренаже! А если это не подвал, Антон, а источник?! Если это родник, который бьёт прямо здесь, и ты пытаешься его воду не пить, а только считать литрами и разливать по канистрам с маркировкой «На лето 2025-го»?! Ты знаешь, что сказал Марсик? Что твой ром был как замёрзшая частица Беватрона — колоссальная энергия в состоянии покоя. Мы его просто… разморозили! Мы провели социальный опыт по расщеплению скуки!

Возмездие моё было элегантным и материальным. Я предъявил ему не дух, а плоть долга — кофемашину «Gaggia», которую он полгода назад взял «на воскрешение» у профессора философии и благополучно предал забвению. Квитанция на ремонт легла перед ним, хрустя, как приговор. Его «поток» впервые наткнулся на бетонную стену цены.

Лёша погрузился в экзистенциальный ступор. Лицо его выражало смятение зверька, впервые узревшего клетку.

Я, исполняя роль строгого, но справедливого демиурга, предложил два пути спасения:

1. Чистилище Логистики (курение адского адаптационного буклета и разнос посылок по кругам офисных центров).

2. Адский Рай Хакатона (48-часовые муки творения с призрачным шансом на славу и золотой телец призового фонда).

Он, разумеется, избрал ад. Приступил к ваянию арт-объекта под многообещающим названием «Коллапс волновой функции моих надежд на твоё понимание». Моя же роль свелась к амплуа ангела-надзирателя с кухонным таймером: «Паяй усерднее, неофит! Твоя суперпозиция между гением и бездарностью стремительно схлопывается к дедлайну!».

И случилось чудо абсурда. Его безумная «светозвуковая поэма о ностальгии по упорядоченности» была благосклонно принята жрецами современного искусства, именуемыми жюри. Деньги материализовались. Я получил компенсацию утраченного символа. Он — искупление и доказательство функциональности своего хаоса.

Теперь на нашей общей полке покоится новая бутылка. Напиток внутри, с точки зрения гурмана, — не «Diplomatico», но и не дрянь. Это наша контрибуция будущему, наш Великий Общественный Договор. Я зову её «Страховой фонд от локального апокалипсиса твоего креатива». Он величает «Капсулой для синхронного прыжка в непредсказуемость».

И вот, иногда, глядя на это нераспечатанное стекло, я ловлю себя на крамольной мысли. Возможно, в своём святом, невежественном рвении, Лёша был прав.

Запечатанная в бутылке радость — тавтология мёртвой буквы. Настоящая радость, как и его паяльник, должна быть чем-то жжёным, дымящимся, с риском короткого замыкания. Пусть даже её процесс будет строго регламентирован, а финансовая модель — тщательно просчитана.

Этой мыслью я и поделился, поставив два бокала на стол. Затем снял с полки ту самую новую бутылку — наш Договор в стекле. Лёша, не глядя, потянулся к ней, но рука его вдруг зависла. Он посмотрел на бокалы, потом на меня.

— Прямо сейчас? — спросил он с небывалой серьёзностью. — Момент идеален?

— Сальдо положительное, — ответил я. — Бухгалтерия сошлась.

Молча, с преувеличенно важным видом жреца, совершающего таинство, он снял пломбу и налил нам поровну. Звук льющейся жидкости был тише, чем я ожидал.

— За что? — спросил я, поднимая бокал.

— За дренаж, — серьёзно ответил он. — И за родник. Одновременно.

Мы выпили. И момент, и напиток оказались на удивление сносны.

В этом, пожалуй, и заключается вся польза бесполезного: оно заставляет полезное отложить отчёт и просто сделать глоток.

Постскриптум для особо въедливых:

Смета компенсации ущерба

1. Ром «Diplomatico Reserva Exclusiva» (5 000) Актив списан.

2. Оплата долга за ремонт кофемашины Gaggia (15 000).

3. Электроэнергия, потреблённая в процессе «озарения» (;1 000).

*4. Амортизация нервных клеток (расчёт по рыночному курсу сеанса психотерапии: 4 000/час. Потеряно;1 час. Итого: 4 000).*

5. Неожиданно приобретённый актив: Практическое доказательство теоремы о частичной управляемости хаоса (бесценно).

Итог: Сальдо положительное.

Бухгалтерия сходится. Бытие определило сознание, но сознание, к счастью, успело выставить счёт.

Логика баланса:

Убытки (статьи 1—4): 5 000 (ром) +15 000 (кофемашина) +1 000 (электричество) +4 000 (нервы) = 21 000;

Доход: Призовой фонд хакатона (35 000;) покрыл долг в 15 000, компенсировал Антону 8 000+1 000+4 000 = 13 000

Баланс положительный

Вася

Тишина в кухне была густой, почти осязаемой, и только ровный, навязчивый гул холодильника нарушал её, вибрируя где-то в костях. Бледный свет уличного фонаря, пробивался сквозь жалюзи, рассекая кухню на полосы света и тени. Вася сидел на стуле. Возможно, именно в тот миг, когда заунывный, вибрирующий гул холодильника — этот неутомимый хорал современного бытия — слился в унисон с сокрушительным и в то же время столь знакомым урчанием во внутренней пустоте, Вася ощутил вдруг всем существом своим неотвратимую, почти метафизическую необходимость бутерброда с колбасой; необходимость, что проступила сквозь пелену обыденности. Ощущая ледяную шершавость линолеума под босыми ногами, он уставился на белую безликую дверцу агрегата.

Его рука, бледная в полосе лунного света медленно потянулась к белой дверце холодильника. Дверца перестала быть просто дверцей. Она стала границей между возможными мирами, проводником в царство холода и потенции. Рука, движимая слепым телесным импульсом, уже тянулась к дверце, но была остановлена внезапно нахлынувшим, подобно приливу, вопросом, что разом затопил все берега Васиного рассудка: а что, собственно, есть сей акт, как не бессознательное стремление вернуть утраченное воспоминание и время? Ибо разве не в том ли состояла вечная мука, что любое действие, даже самое ничтожное, есть не что иное, как непрестанный выбор одного из бесчисленных будущих, с неизбежностью хоронящий все прочие, и не есть ли этот бутерброд — лишь жалкий суррогат, симулякр того идеального Бутерброда из моего детства, чей вкус, чей неповторимый аромат домашней колбасы навсегда канул в Лету вместе со многим другим, оставив о себе лишь призрачное, ноющее воспоминание, которое я тщетно пытаюсь воскресить в каждом новом куске?

Он замер, парализованный этим открытием, чувствуя, как холод шершавого линолеума под босыми ногами проникает в самое нутро, сливаясь с внутренним оцепенением. Его взгляд, скользя по знакомым очертаниям кухни — по столешнице с засохшей каплей варенья, по немой агонии кактуса на подоконнике, по отсветам уличного фонаря на кафеле, — искал опору в материальном мире, но находил лишь подтверждение собственной потерянности. Каждый предмет вызывал в памяти рой ассоциаций, каждая тень намекала на упущенные возможности, и сам нож, лежащий на столе, уже не казался простым орудием, но превратился в символ неотвратимого рассечения непрерывной ткани бытия на «до» и «после», на то, что могло бы быть, и на то, что суждено случиться.

И тогда его ум, этот неутомимый и мучительный спутник, принялся, по своей привычке, дробить единый порыв на бесчисленные осколки сомнения. «Способен ли я? -вопрошал он. — Но что есть эта способность, как не призрак, порожденный памятью о прошлых успехах, столь же недостоверная, как и воспоминание о вкусе той, самой первой колбасы? И не есть ли мое нынешнее бездействие — подлинное, единственно доступное мне проявление свободы, утонченное и болезненное, ибо свобода эта заключается не в выборе, но в чистом, ничем не запятнанном воздержании от него?»

Два убеждения сражались в нем. Первое суровое: «Ты должен превозмочь!». Второе жалобное: «Ты имеешь право на бутерброд».

Долго ли Вася пребывал в этом оцепенении, в этом мучительном столкновении бесчисленных «я» -того, что жаждет, того, что помнит, того, что страшится, и того, что лишь бесстрастно наблюдает за их битвой, — не знаю. Время утратило свою последовательность, превратившись в плотный, вязкий сироп, где прошлое, настоящее и будущее сосуществовали в одном невыносимом моменте ожидания.

И возможно лишь внезапное появление Маши, звук ее шагов, нарушивших застойную атмосферу его размышлений, вернуло в сиюминутность. Она не спросила ни о чем, — она, чье присутствие всегда было столь же несомненным и необходимым, как этот самый пол под ногами. Ее движения были лишены рефлексии; они были чистым, почти животным актом бытия-в-мире. Он наблюдал, как ее пальцы, живые и уверенные, касаются хлеба, ножа, колбасы, и в этом простом ритуале не было места тем мукам выбора, что терзали его. Она не вспоминала, не сомневалась, не боялась утратить иные возможности — она просто творила, и в этом творении был покой, неведомый ему.

И когда она поставила передо ним тарелку, на которой лежал не просто бутерброд, но молчаливый упрек его умствованиям и в то же время — дарованное ею разрешение просто быть, он вдруг ощутил, как мысли и воспоминания об ушедшем, столь мучительное и недостижимое, утратило свою власть надо ним. Оно растворилось, уступив место новому, живому и трепетному ощущению — вкусу настоящего, которое, быть может, когда-нибудь, в свою очередь, станет тем самым утраченным воспоминанием о настоящем, что Вася будет тщетно пытаться вернуть.

Он откусил. Жёсткий хлеб, упругая колбаса. Вкус был шокирующе реальным и осязаемым. Вкусом жизни, а не мысли о ней. Он не нашёл ответов на свои вопросы, но в этот момент с удивление осознал, что они больше не нужны. И первый укус, неопровержимо реальный, принес с собой не насыщение, а странное, щемящее прозрение: что поиск смысла есть всего лишь утонченная форма голода, и единственный ответ- это принять предлагаемый миром бутерброд, не требуя от него чего-то большего. Есть лишь этот вкус. И тихая жена рядом, которая не мудрствуя лукаво, разрешила ему просто быть.

Он доел бутерброд в тишине. Драма была окончена. Не победой разума, но примирением с реальностью.

Шурик и фазовый переход сознания

Шурик сидел в лаборатории кафедры квантовой биофизики. Вокруг него громоздились старые советские ЭВМ, мигали лампочки, гудели трансформаторы, а на столе красовался главный эксперимент кафедры — «Интегратор», шлем, опутанный проводами, датчиками и чем-то напоминавший сварочный аппарат.

Профессор, его научный руководитель, размахивал руками:

— Шурик, ты должен понять! Мы подошли к порогу! Мозг — не компьютер! Информация в нем — не нули и единицы! Она — как вещество! Она может быть в разных состояниях!

Шурик, как всегда, немного отставая от восторженной речи профессора, добросовестно записывал в блокнот: «Информация. Состояния. Как вода?»

— Именно! — прочитал его мысли профессор. — В обычном режиме — это «лёд». Жёсткие алгоритмы, рефлексы. Потом — «вода»: гибкое мышление, обучение. Но есть и третье состояние! «Пар»! Высокоэнергетическое, когерентное, где информация не просто хранится, а живёт, взаимодействует и рождает то самое — сознание! «Интегратор» должен помочь достичь этого состояния искусственно!

Задача Шурика была проста: посидеть спокойно, чтобы откалибровать датчики на фоне «фоновой активности мозга обычного человека».

Шурик надел шлем. Профессор щёлкнул тумблером.

— Не двигайся, Шурик! Сейчас всего на минуточку!

Но тут в лабораторию заглянула взъерошенная Лидочка, аспирантка с соседней кафедры.

— Шурик! Ты опять про свою диссертацию забыл! Конференция через час!

Она сделала шаг к нему, зацепилась ногой за провод, потянула его на себя и… Выключила свет во всём здании. Раздался грохот, шипение и треск перегруженных схем. «Интегратор» жалобно взвыл и захлебнулся. Все лампочки погасли.

Наступила тишина. Лидочка в ужасе замерла.

— Шурик? Ты жив?

Из темноты донёсся спокойный, удивительно глубокий и задумчивый голос Шурика:

— Жив. Более чем.

Зажглось аварийное освещение. Шурик сидел в том же кресле. Но его взгляд был непривычно ясным, пронзительным и спокойным. Он смотрел на мир так, будто видел не только предметы, но и их суть, их связи.

— Шурик, прости меня! — залепетала Лидочка.

— Не стоит извинений, Лидия Николаевна, — сказал Шурик, и его голос звучал как музыкальная фраза. — Этот случайный сбой мощности создал идеальные условия для непреднамеренного фазового перехода. Профессор был прав.

Он встал и подошёл к окну. Шёл дождь. Шурик смотрел на падающие капли, и каждую он видел не отдельно, а как часть общего паттерна, траекторию каждой капли он мог просчитать, а звук ударов о асфальт сливался для него в сложную, но совершенную симфонию.

— Информация… — произнёс он задумчиво. — Она повсюду. Раньше я её читал. Теперь я её чувствую. Состояние «льда» — это когда ты видишь буквы в книге. Состояние «воды» — когда понимаешь их смысл. А состояние «пара»… — он обернулся, и его глаза лучились добротой и всепониманием, — это когда ты чувствуешь бумагу, чернила, мысли автора, дух эпохи и ветер, что качал деревья, ставшие этой бумагой. Всё связано. Всё едино.

Лидочка и профессор смотрели на него, раскрыв рты.

— Так вот что такое сознание, — продолжал Шурик, глядя на свои руки. — Это не процессор. Это резонанс. Это когерентность. Как лазерный луч, где все фотоны летят согласованно. Мои нейроны сейчас не просто передают сигналы. Они поют хором. Одну песню. И имя этой песни — «Я».

В этот момент дверь распахнулась, и в лабораторию вкатился расстроенный завхоз Аристарх Иванович.

— Опять у вас короткое замыкание! На весь корпус темнота! Щиток нашли? Где тут у вас этот ваш «Интегратор»? А, вот он!

Он сердито ткнул пальцем в тумблер на панели прибора. Раздался щелчок. Аварийные лампы погасли и зажглись основные.

Шурик вздрогнул, поморгал и посмотрел на всех растерянным, абсолютно привычным взглядом.

— Что… что произошло? — спросил он. — Лидочка, профессор, вы чего такие испуганные? А, Аристарх Иванович, здравствуйте. Кажется, у нас свет выключился.

Фазовый переход закончился. Сознание Шурика, эта высокоорганизованная информационная плазма, снова свернулась в обычное, «жидкое» состояние. Но на мгновение он прикоснулся к чему-то большему.

Профессор схватил его за плечи, его глаза блестели.

— Шурик! Ты видел! Ты чувствовал! Что это было?

Шурик задумался, пытаясь ухватить ускользающее ощущение. Оно таяло, как сон.

— Знаете, — сказал он наконец, — как будто… я на несколько секунд понял всё. Абсолютно всё. Даже как решить задачу про термоядерный синтез из вашего последнего семинара. И почему котлеты в столовой такие сухие.

Он потянулся к своему блокноту, но вместо записей бессмысленно нарисовал там идеально ровную, красивую спираль.

— Ничего, — прошептал профессор, глядя на него с благоговением. — Обратный переход — тоже данные. Мы были на пороге, Шурик! Мы были на пороге!

А Шурик уже искал свои конспекты, чтобы успеть на конференцию. Сознание вернулось к своим рутинным, «жидким» делам. Но где-то в глубине его мозга, в самой его структуре, остался крошечный след — воспоминание о том, каково это, когда вся информация в твоей голове на мгновение становится звёздным паром.

Рассуждения Аркадия о непознаваемости сна

Тишина спальни была не отсутствием звука, но самостоятельной, густой субстанцией, вязкой и безвоздушной, как сироп. В этой искусственной пустоте монотонное тиканье часов на тумбочке обрело качество пытки — крошечный, неумолимый молоточек, дробящий череп изнутри. Лёжа в позе безвременно усопшего, Аркадий уставился в потолок, где отсветы фар плелись призрачным шествием, рождая и тут же хоронив бесформенные тени былых надежд.

Возможно, озарение посетило его на сто пятом барашке, когда абсурдность предприятия — призыв стада к решению сугубо нейрофизиологической задачи — обнажила всю глубину экзистенциального провала. Всё существо его содрогнулось перед неотвратимой, почти физической грядой утра.

Его веки, отяжелевшие от дневного блуда в социальных сетях, сомкнулись в тщетной попытке государственного переворота против собственного мозга. Но сомкнуться — не значит уснуть. За капитуляцией мышц таился партизанский отряд неусыпного сознания. Его интеллект, этот садист-перфекционист, принялся дробить единый акт засыпания на бесчисленные подзадачи.

«Расслабь стопу, — приказывал он. — Но что есть расслабление, как не осознанное мышечное усилие, парадоксальным образом уничтожающее саму цель? И не является ли это навязчивое наблюдение за дыханием — вернейшим путём к его сбою, к той самой искусственной одышке, что рождается исключительно из страха её породить?»

Два демона сцепились в его черепной коробке. Первый, истеричный: «Засыпай сию же секунду! Осталось всего пять часов сорок три минуты!».

Второй, циничный: «Прекрасная возможность вспомнить всё самое неловкое, что ты совершил за последние пятнадцать лет. Особенно тот случай в седьмом классе».

Он перевернулся на правый бок, затем на левый. Поза эмбриона вызывала клаустрофобию, поза «звезды» — ощущение мишени. Каждая пружина матраца заявила о своих правах на суверенитет, впиваясь в тело. Тиканье часов нарастало, сливаясь с пульсацией в висках в единый симфонический оркестр апокалипсиса.

И тогда его ум, возведя частную проблему в ранг вселенской, изрёк:

«А что, собственно, есть сон? Не есть ли это малая смерть, к которой я так истово стремлюсь, дабы избежать смерти большой? И не является ли моё нынешнее бдение — подлинным, пусть и мучительным, бытием, тогда как сон — всего лишь его бледным, лишённым авторских прав симулякр? Стремлюсь ли я к отдыху или к небытию? И что экзистенциально страшнее: встретить утро разбитым или добровольно вычеркнуть из жизни несколько драгоценных часов?»

Долго ли Аркадий пребывал в этом метафизическом штопоре, не ведомо никому. Время спрессовалось, превратившись в один сплошной, лишённый надежды момент настоящего.

И лишь внезапный, мощный храп жены, подобный пушечному выстрелу в тишине собора, пробил брешь в его осаждённой цитадели. Этот звук, первобытный, лишённый рефлексии, был чистым актом бытия-во-сне. Она не анализировала, не боялась утратить контроль, не терзалась вопросами о природе реальности — она просто спала. И в этом неприкрытом, почти животном факте заключался покой, неведомый интеллектуалу.

Аркадий застыл, прислушиваясь к этому дремучему саундтреку. Горькая ирония обожгла его: он лежал в сантиметре от обетованной земли, рядом с её полноправной гражданкой, и был отчуждён от неё пропастью, которую не мог перейти силой мысли.

И тогда он — капитулировал. Сложил оружие. Отозвал войска с фронтов самоконтроля. Он просто слушал храп, ощущал свинцовую тяжесть конечностей и смотрел в потолок, уже не требуя от себя немедленного погружения в небытие.

Именно в этот миг абсолютной капитуляции, когда мысль, истощённая самоистязанием, испустила дух, тяжёлые, тёплые волны забвения накатили на его сознание. Последней осознанной идеей было щемящее прозрение: сон приходит не к тому, кто его ищет, а к тому, кто сложил знамёна. Единственный способ обрести желанное забытье — принять своё бодрствование как данность, смириться с ним, как смиряются с плохой погодой.

Он не уснул победой разума. Он уснул его безоговорочной капитуляцией. Драма была окончена. Не триумфом, но усталостью и истощением. И тихой женой рядом, которая, не мудрствуя лукаво, просто дышала — грубо и блаженно.

Растение-подхалим