Бесплатный фрагмент - Ось

Иногда мир трескается по швам — и сквозь щели проглядывает то, чего не должно быть…

Ты держишь в руках не книгу. Это ключ от комнаты, которой нет. Дверь приоткрыта, и ты можешь узреть три дороги, ведущие в туман. Какую выберешь ты, когда окажешься на перекрёстке? Чувствуешь, твоё сердце уже бьётся на один удар реже, а дыхание синхронизируется с ритмом этих страниц.

Город не прощает наивности.

Родные начинают говорить на непонятном языке.

Когда взрослые предают, дети учатся выживать.

Даже в самом чёрном небе можно найти звезду.

Слышишь, как скрипит Чёртово колесо?

Держись крепче. Мы начинаем.

Часть первая «Чёртово колесо»

Глава 1

Серые облака одутловатыми насмехающимися рожами нависли над го­родом. Тоненькая девочка с огромным чёрным ранцем на спине смотрела вверх на Чёртово колесо, медленно и скрипуче поворачивающееся по сво­ей оси, и не чувствовала радости. В кармане послушно лежал подаренный бабушкой на прощанье рубль «на акракционы», и тратить его не хотелось. Казалось, отдашь рубль и исчезнет последняя ниточка между бабушкиным домом и Варей. Девочка опустила голову и направилась к выходу из парка. Рядом с поломанными качелями стояли подростки и что-то оживлённо об­суждали. Варя и не заметила, как ноги привычно понесли её дальше: мимо длинного ржавого забора по дощатому настилу над лужами, мимо обшар­панных углов многоэтажек, мимо и мимо, оттягивая возвращение домой.

Через дорогу высился кинотеатр, там в буфете продавались самые вкусные на свете пирожные «картошка». Варя сглотнула слюну, пощупала рубль. «Нееет, не пройдёт такое дело». В кармашке ранца хранились десять копеек, не хватало ещё восемнадцати. Девочка поднялась по ступенькам, бывает же чудо, и чудо заблестело двухкопеечной монеткой.

— Стой! — К Варе подбежал вихрастый мальчишка лет семи:

— Это я потерял. У меня из кармана выпало.

«Врёт же», не сомневалась Варя, но спорить не хотелось, и она молча от­дала монетку. На пирожное всё равно не хватает, да и родители ждут, когда Варя займется Лёвушкой, чтобы разобрать вещи со вчерашнего переезда.

Дома Варю никто не ждал, на лестничной площадке четвёртого этажа особенно громко слышался мамин обвиняющий голос и приглушённо-о­правдывающийся папин. Девочка замерла перед дверью, «входить или не входить?» Неуверенно подёргала за ручку, заперто, нажала на звонок.

— Ты же знала, Наташенька, ты же знала зачем ехала. Мы же с тобой обо всём договорились.

— Подлец. Договорились? Ну, нет. Отказываешься от детей, так отказы­вайся совсем. Уходишь, так уходи с концами.

— Я не от детей ухожу.

— И от них тоже. Слышишь? От них тоже. Собирай вещи, и чтобы я тебя больше здесь не видела.

— Наташенька, мы же договаривались.

— Допередоговаривались.

Дверь резко распахнулась и выпустила бледного Вадима Всеславовича на лестничную площадку. Слабой рукой он пригладил Варе волосы, судо­рожно вздохнул и весь поникший, осевший на голову поспешил по сту­пенькам вниз.

— Папа ты куда?

— Ваша мать сказала, чтобы я здесь больше не появлялся, — донеслось с первого этажа, и следом зычно хлопнула дверь подъезда.

— Ключ проверни, а я пока квартиру проветрю, чтобы этим козлом вонючим здесь и не пахло. — Раскрасневшаяся Наталья Петровна одним рывком распахнула балкон настежь, потом выглянула вниз и успела захва­тить завернувший за угол серый пиджак мужа.

— Мама, а вы почему поругались? А папа вернётся?

— Не вернётся. Кто мусор утром не вынес? Ты? Ты. Думаешь из-за чего мы с твоим папой поругались?

— Мама, я за папой, я догоню, успею. И мусор вынесу.

— Сиди, сказала. Поздно бегать. Раньше надо было суетиться.

— Но мама, папа же далеко уйдёт. — От отчаяния Варя схватила мусор­ное ведро, на пол полетели картофельные очистки.

— Ах, ты дрянь такая. За папочкой, говоришь, побежишь. Вот тебе за папочку.

Варину щеку обожгла тяжёлая ладонь Натальи Петровны.

— Вот тебе за мусор. — Варя ударилась спиной о дверной косяк, а му­сорное ведро хлюпнуло на пол, и оттуда как в замедленном кино посыпа­лись смятые обрывки бумаги, остатки пропавших макарон и разорванный папин блокнот.

Наталья Петровна осоловело посмотрела на кухонный пол, Варю, бы­стро подняла блокнот, прошипела:

— Убери здесь, — и вышла из кухни к плачущему Лёвушке.

Любой, даже идеальный мир, однажды трещит по швам. Еле заметные прорехи становятся больше, и однажды оттуда вываливается непригляд­ное нутро. Так что и смотреть не хочется, не то, что воспринимать в силу своего возраста. Варя не понимала, что происходит, сердце металось в гру­ди и ответы не находило. Три месяца назад родители наперебой сладко на­певали про переезд в город, про то, как хорошо они будут жить. У мамы появится своё дело, у папы возможность зарабатывать больше, а Варю и младшего брата Лёву, так послушать, ждут непрерывные весёлые аттрак­ционы, кино, и много друзей. Варя не особо польстилась на город, да, и зачем он, когда есть друзья, любимая бабушка, мама с папой, говорливая речка у синей сопки, совместные походы за грибами и вечерний костёр на поляне. Деревенские ребята, когда услышали про переезд, как-то по-иному посмотрели на Варю, словно она стала важной шишкой или внезапно вы­росла. Даже соседский мальчик, что верховодил в играх, стал обращаться к Варе куда как чаще, и она погрузилась в игру с названием «Переезд». По вечерам расспрашивала родных о жизни в городе, а днём приукрашивала рассказы собственными фантазиями, и получался удивительный мир.

— Там, на чёртовом колесе виден весь Китай. И мороженого ешь сколь­ко захочешь, клубничное, сливочное, эскимо, шоколадное, малиновое.

— Малинового не существует.

— Ещё как существует, ты что не знаешь? Надо взять малиновое варе­нье и добавить в сливочное мороженое. А если смородиновое добавить, то смородиновое мороженое получится. — Мне мама говорила, — приводила Варя последний и самый веский аргумент.

— Еще в городе продаётся жвачка. Турбо и Лав из. Я вам потом привезу.

Со временем эта новость сильно поднадоела и самой Варе. Лето увлекло всех на речку, разговоры про переезд закончились, и начались привычные игры на поляне в индейцев, в лапту, прятки, в мяч. Рано утром, когда туман окутывал сопки, а день обещал быть солнечным, Варя спешила к друзьям, затевалась игра, а в дождливые дни она сидела на веранде с книжкой или разговаривала с бабушкой. Родители с утра и до позднего вечера работа­ли в колхозе, мама поваром, отец водителем, и вместе они развозили еду по бригадам. Маме нравилось мужское внимание, шутки-прибаутки, да и готовила она отменно. Папа мечтал стать дальнобойщиком, и весной оту­чился на нужную квалификацию в городе. Не только дорожная романтика тянула Вадима Всеславовича в Благовещенск. В прошлом году он набрался решимости и отправил свои стихотворения в районную газету, в печать взяли три и сказали, что Вадим Всеславович, несомненно, талантлив, и ему нужно развиваться дальше. В воображении поэта развитие выглядело пу­бликацией в более значимой газете, а то и благовещенском литературном альманахе «Приамурье». Мама обсмеяла стихотворца и переезд, но газетку с виршами сохранила, при случае доставала и зачитывала вслух.

— И всё-таки на стихах денег не сколотишь. Ты бы лучше сосредото­чился на своей работе, а то и отучился на машиниста-крановщика, они много получают. И сиди в свободное время, кропай свои стихи.

Вадим Всеславович промолчал, да отучился на кого хотел, на дально­бойщика. Вернулся из Благовещенска разом посвежевшим и помолодев­шим, ходил и напевал себе что-то под нос, а однажды сострогал большой кораблик с алыми парусами.

— Варюша, пойдём пускать корабль?

— Даааа, даааа.

— Тихо ты, не кричи, братика разбудишь.

Лёвочка до такого священодейства ещё не дорос и спал в кроватке, а Варя с папой отправились к речному затону. По пути папа рассказывал Варе о большой любви, которая бывает раз в жизни, о том, что однажды Грей обязательно встречает свою Ассоль.

— А ты, Варя, как думаешь, нужно ли преодолевать препятствия на пути любви?

Варя представила Грея знакомым мальчишкой перед высоким забором, а себя Ассолью с протянутыми к Грею руками. И тут же вспомнила сосед­скую клубнику, ради которой пришлось перелазить через забор, и орущую тётку Галю с хворостиной.

— Если не наругают, то нужно, наверное.

— Варя, кто наругает? Зачем наругает? Это же любовь, это свобода вы­бора, наконец.

Папа внезапно расстроился, потом взял себя в руки и торжественно по­нёс символ любви к реке.

— Ты когда-нибудь меня поймёшь, не сейчас. Ни ты, ни твоя мама, ни Валентина Васильевна пока не способны объять силу моих чувств.

По возвращении домой оказалось, что Наталья Петровна очень даже понимает, о чём идёт речь, но для Вари мамина внезапная перемена в от­ношении папы, так и оставалась загадкой до тех пор, пока после переезда папа не ушёл из семьи к другой женщине.

— Думаешь, вы ему нужны? Да, не нужны. И мне с вами тяжело, но Лёв­очка не виноват, он маленький, а ты здоровая дылда уже во втором классе, могла бы и активнее помогать мне по дому. — Ежедневно выговаривала Наталья Петровна.

Так начиналось утро, и завершался вечер в городской квартире на чет­вёртом этаже, и потом приходила спасительная ночь и сны.

На третьей неделе учёбы в новой школе Варя получила первую тройку по русскому языку. В тетради ярко красовались дополнительные запятые, тире и слоги. Таких правил, Варя не знала, сидела, смотрела на оценку, тройка и тройка, кроме усталости никаких эмоций. Захлопнула тетрадь и кинула в чёрную пасть ранца. Надо сказать, что ранцем кожаный портфель стал в руках Натальи Петровны. Она увидела его в первый день переезда на полке в магазине и сразу влюбилась:

— Это настоящая кожа, ах, какой вместительный!

Дома Наталья Петровна приложила немало усилий, чтобы из ремешка сделать лямки. Варя с большим сомнением смотрела на чёрный портфель, ей по душе был предыдущий маленький и удобный ранец с изображением светофора. Беда в том, что прошлой зимой вместе с классом Варя каталась на нём с горки, и он не выдержал такого испытания и с трудом дотянул до каникул.

— Наташенька, видишь, Варюше не нравится этот портфель. А мне как раз, я стихи там буду хранить. — Сделал попытку избавить дочь от гро­моздкого чудовища Вадим Всеславович.

— Не будешь.

И новоявленный ранец достался Варе, неудобный, жёсткий, и следова­ло ждать зимы, чтобы справится с навязанным подарком.

С тройкой совершенно неуютно возвращаться домой, и Варя решила, что сегодня точно прокатится на Чёртовом колесе. После уроков она бы­стрее всех вышла из класса, заскочила в раздевалку за ветровкой и побе­жала вприпрыжку по асфальтной дорожке в сторону парка. У кассы Варя шумно выдохнула и засунула руку в карман, поскребла пальцами по мате­риалу, рубль исчез. Вывернула карман, поискала в другом, внезапно при­шла идея, что рубль в кармашке ранца рядом с десятикопеечной монет­кой. Нет. А где? Варя проверила все карманы и ранец. Неужели потеряла? Обратно в школу шла медленно, внимательно осматривала трещинки на асфальте, траву по обочинам. В школе на вахте поделилась своим горем.

— Ты что, деньги в ветровке оставила? — Вахтёр озадаченно смотрел на девочку:

— Так, утащили деньги из кармана, кто ж оставляет в одежде, это же школа. Всё. Не найдёшь.

— Совсем-совсем?

— Вот, глупая, конечно, совсем. Забудь и иди домой, и больше деньги в кармане не оставляй. Разве можно так делать, это же школа. — Вахтёр безнадёжно махнул рукой и скрылся в своей каморке. Девочка постояла, оглушённая свалившимся на неё горем, потом повернулась и понуро по­брела домой.

— Мама, я тройку получила, — начала с порога, но Варе никто не отве­тил. На столе лежала записка: «Забери Лёвушку из яслей, накорми. Приду поздно. Мама». Варя скинула ненавистный ранец и побежала в детский садик за братиком. Лёвушка капризничал и не хотел переодеваться. Из кабинета ясельной группы вышла высокая статная воспитательница, по­смотрела на варины мучения, покачала головой и взялась за Лёвушку сама.

— А мама где?

— На работе.

— А папа что?

— Папа от нас ушёл.

— Ох, бедные, вы бедные. Подожди меня немного.

Воспитательница быстро вернулась и принесла небольшой свёрток.

— Здесь сырнички свеженькие, вкусссныые, — и звонко цокнула язы­ком. Варя не знала, как реагировать, мама не разрешала ничего брать от посторонних людей, хотя, это же не посторонняя вовсе и добрая, вон как ласково смотрит. Варя кивнула головой и поблагодарила за гостинец. Вос­питательница подхватила на руки Лёвушку.

— Ах, какой умилительный! Ты, девочка, транспорт выноси, а я карапу­за. Пойдём. Тебя ведь Варюшей зовут?

Варя ещё раз кивнула. Во дворе детского сада воспитательница усадила молчаливого Лёвушку, свёрток убрала в кармашек коляски и выкатила её на улицу.

— В добрый путь, детки, — и помахала им вслед.

Варя повеселела и бегом покатила коляску по дорожке. Братик улыбал­ся, а когда колёса попадали на маленькие кочки, девочка громко кричала «Ух!», коляска подпрыгивала, а Лёвушка озорно смеялся. В подъезде братик с трудом одолел ступени до лестничного пролёта между первым и вторым этажами, надул губки и наотрез отказался идти дальше. Варя взяла его на руки, тяжёлый. Поставила обратно на пол.

— А давай на копки? — Присела и показала братику на свою спину, тот радостно запритоптывал, навалился и обхватил шею сестры пухлыми ручками.

— Ой, только не дави сильно. Держись за воротник, — Варя осторожно стала подниматься по ступеням. На третьем этаже хлопнула дверь, тонкие каблучки застучали вниз. Варя шла, согнувшись, поэтому не увидела, а по­чувствовала, как вдруг стало легко, а потом замерла в восхищении. Перед ней стояла красивая женщина с ясными глазами и доброй улыбкой. Волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, а сама она одета в лёг­кий элегантный костюм. Женщина бережно держала Лёвушку, и братец довольно щебетал на её руках.

— Добрый день. Вы, дети, на каком этаже живёте?

— На четвёртом, — глотнула воздуха Варя. От спасительницы шёл еле уловимый шлейф цветочных духов.

— Хорошо. Пойдёмте.

Они поднялись, и Варя с трудом уговорила братца отпустить тётю.

— Извините.

— Не страшно, это немнущаяся ткань, — женщина улыбнулась и раз­гладила воротничок:

— А тебе, девочка, похоже, повезло меньше.

Варя покосилась и заметила торчащие нитки, Лёвушка так крепко дер­жался, что оторвал воротник на школьном платье. Ещё одна беда к тройке и потерянному рублю.

— Если ты не против, я помогу? Меня зовут Любовь Владимировна, я из девятой квартиры. Мне надо отнести заказ, а потом я вернусь и пришью твой воротничок на место. Можешь сейчас дать мне своё платье? Я подож­ду здесь. — Предложила женщина.

— Да, спасибо, я быстро, — Варя зашла домой, усадила братика к игруш­кам, переоделась и отдала школьную форму чудесной соседке.

День оказался совсем непростым, Варя подумала о маме, будет ли она ругать за тройку или обойдётся? Про рубль лучше ничего не говорить, можно представить как будто и правда на чёртовом колесе прокатилась. Вскоре соседка принесла школьное платье с аккуратно подшитым, чистым, отутюженным воротничком.

— Спасибо. — Варя восторженно разглядывала былую прореху:

— Даже следов не осталось, лучше, чем было.

Любовь Владимировна погладила Варю по голове:

— Носи на радость.

Мама пришла часа через два:

— Ох, и умотали меня этими справками. Подпись тут, подпись там, один кабинет, другой кабинет, еле успела подать на регистрацию. Законно ведь хочется, как положено. Помещение завтра убирать буду, устаааалла. А где Лёвушка?

— Мам, спит.

— А, — Наталья Петровна тут же снизила голос:

— Покормила?

— Покормила. Мам, мне тройку поставили по русскому языку, — Варя прикусила губу.

— Ой, подумаешь, тройка. Я тоже не блистала по русскому. Хотя по­черк у меня хороший, ровный. За почерк всегда хвалили, а правила трудно давались. А сейчас мне эти правила нужны разве? Кто там смотрит их, эти правила. А математику я так вообще не понимаю, что за странный предмет. Научили счёту и ла, — Наталья Петровна осеклась:

— Но ты учись давай, на мать не смотри, тогда время другое было. Лад­но, скину пиджак и пойду чаю попью что ли.

Варя выдохнула, обошлось, можно умыться и пойти дочитывать «Та­инственный остров». Открыла дверь в ванную и получила жёсткий, недо­вольный вопрос в спину:

— Это кто это тебе воротничок на школьной форме так подшил? Это где это ты, дрянь, платье снимала?

Глава 2

Мелкие цветные камушки на дороге, по началу их не чувствуешь вовсе, просто смотришь вокруг, как меняется пейзаж, а потом раз, под ногами скрипят и перекатываются, а особо вредный, острый и колючий камушек каааак кольнёт, в этот момент важно не вздрогнуть, а то сразу проснёшься. Нет, ощупываешь его тихонечко, катаешь ступнёй и осматриваешься кру­гом, так, чтобы не сильно вглядываться, а вроде по верхам. Или вот ещё, перед тем как засыпаешь и начинают плыть перед глазами разные картин­ки, и ты так лениво-лениво наблюдаешь их, цепляешься за какой-нибудь образ и легонько дорисовываешь. Я, например, сразу бабушкину деревню в узоре представляю и начинаю приближать к себе. Медленно, словно кар­тинка сама наплывает ближе и ближе, расширяется, растёт. Слева речка бурлит, а прямо посмотреть — крыши домов, и среди них крыша бабушки­ного дома, там ещё флюгер в виде золотого петушка, это папа сделал, а на окнах ставни цветные и веранда, то голубая, то зелёная, сон же. Во сне всё меняется, и ничто на одном месте не стоит, я привыкла к этому. Бабушка и та, то моложе, то старше, и друзья так же, да, разве это важно? Во сне я точ­но знаю, что они мне друзья, и этого достаточно. Когда картинка заполняет всё пространство вокруг, словно прыгаешь в сон, оп! и ты внутри него.

У меня не всегда сразу получается в сон попасть, иногда старик Иха­лайнен помогает. Приедет откуда-нибудь на своём корявом драндулете, сплетённом из древесных корней, и кричит:

— Спишь, Варюша?

Смеётся, щурит хитрые и без того узкие глаза, а я в ответ:

— Нееее, — и правда, уже не сплю во сне, оглядываюсь.

— Подбросить до бабушки?

— Ага, — я цепляюсь за мешковатую куртку Ихалайнена, взбираюсь по крепким корням драндулета на жёсткое сидение.

— Держись, с ветерком поедем.

И сразу вввввуууух, вверх. Вокруг нас гудит, ревёт воздух, не страшно, только дух захватывает от высоты. Обрывками слышится песня, что поёт Ихалайнен: «не бойся, обернись», «солнышко взойдёт». Мне же интереснее смотреть вниз. За облаками виден просвет, а в нём, освещённая солнцем, тоненькой змейкой знакомая улочка и домики. Опускаемся. Приехали.

— Бабушка, бабушка, — спрыгиваю с драндулета и бросаюсь к улыбаю­щейся старушке у колодца.

— Вот, егоза, — кряхтит Ихалайнен, пристально смотрит на бабушку, кивает в знак приветствия, затягивает новую песню и уезжает.

— Ба, я так соскучилась по тебе, — обнимаю, вдыхаю родной бабушкин запах, там ещё блинчиковый и дымный ароматы примешиваются.

— Иди к нам, а то блинов не останется, — громко кричит рыжий долго­вязый Митька из под навеса и вокруг всё звенит от его голоса.

— Иду, — отзываюсь я. Во сне блинчики во сто раз вкуснее, провере­но, и от мёда пить не хочется, ешь вволю. Я усаживаюсь поудобнее среди дружной компании. Все шумят, наперебой спорят о том, во что сегодня играть будем. И мне так хорошо здесь.

— В прятки, в прятки будем играть, — заявляет Алёнка:

— Пойдем на поляну, где старые бараки.

Я с удивлением смотрю на сестрёнку, чего это она? Ни мне, ни ей это место не нравится, ни в реальной жизни, ни во сне. Бабушка вытирает руки о фартук и говорит:

— А что, и сходите. Там же детская площадка, на поляне. Качели разные, хорошие.

— Я не видел, — озадаченно говорит Митька.

— Это потому, что вы с Юркой вчера рыбачить ушли, а мы с Виталькой качели видели, но не катались, — говорит Алёнка.

— Тогда пошли.

— Нас подождите, — конопатый Юрка свернул блин и окунул его в мёд:

— Хитрые, сами наелись, а мы с Варей нет.

— Варюша, помнишь свои синие штаны с карманами? — Неожиданно спрашивает бабушка:

— Так, я их нашла, постирала и подшила, как новые теперь.

— Бабушка, где они?

Это же такая радость. Я про эти брюки и забыла совсем. Мне их подари­ли летом перед первым классом, сказали, что импортные, а такая незадача приключилась, что за первую неделю я ухитрилась испачкать их в гудро­не. Тогда в деревне первый асфальт перед школой проложили, и многие попались, кто обувью, кто вот штанами. И гудрон, что мы наковыряли из асфальта, оказался не таким как надо, плохо жевался. Я загрустила, сейчас за штаны мама мне бы всерьёз всыпала.

— Варя не грусти, — заметил Митька:

— А то солнце туча накрыла, не хочешь штаны надевать, так и не надо.

Я слабо улыбнулась. Верно, я во сне могу какую хочешь одежду себе придумать. Только вот бабушка старалась, да и штаны любимые. Когда их списали в негодные, то они стали, наоборот, самые чёткие штаны, и носи­лась я в них по кустам и огородам, лазила по заборам и деревьям, и сносу им не было, пока окончательно не порвались. Как раз за день до переезда.

— Пойдём, — бабушка легонько похлопала меня по плечу. Я допила молоко и пошла за ней в дом. Здесь царила прохлада, на полу пестрели самодельные вязаные половички, в углу изредка покряхтывал шкаф, а на стареньком диване вальяжно раскинулась трёхцветная кошка Маркиза с вечно недовольным выражением морды:

— Все нормальные люди во сне летают, а ты собираешься в прятки играть на пустыре.

— Это поляна с бараками, — слабо запротестовала я.

— Тем более, — кошка спрыгнула с дивана, и нервно подёргивая хвостом, скрылась в дверном проёме.

— Варюша, держи, — бабушка принесла и развернула передо мной зна­комые брюки:

— Не слушай ты эту кошку, она сама по баракам и чердакам лазит, мы­шей оттуда притаскивает.

— Угу, — я примерила брюки, и они оказались мне впору.

Бабушка приобняла меня:

— Ну, беги.

И я побежала. За мной Митька, Алёнка, Юрка, Виталька. По тропин­ке среди огорода, за калитку, на открывшийся внезапно простор поляны в сторону бараков, где высились качели.

— Ого, — заорал Митька:

— Кто со мной на лодочки?

— Мы потом кататься будем, а сейчас прятки, я место вчера такое на­шла, что фиг меня найдёте, — заявила Алёнка.

— Это если ты водить не будешь.

— Вот ещё, считай.

— Эники-бэники, съели вареники, эники-бэники в ямку бух!

Палец Митьки показал на Алёнку. Та грозно нахмурила выгоревшие на солнце брови:

— Ты специально это сделал, щас я сама пересчитаю, — и затараторила:

— Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, всё равно тебе водить. — Палец затормозил напротив самой удивлён­ной Алёнки.

Теперь уже нахмурилась я, что-то в сегодняшнем сне шло не как обыч­но, да и со стороны речки резко потянуло сырым белесым туманом.

— Может, мы потом в прятки поиграем? — Произнесла я, но на поляне никого не было. Возле барака, отвернувшись к серой стене, стояла Алёнка в беленьком простеньком платьице и громко считала:

— Раааз, дваааа, триии. — я посмотрела вокруг, качели далеко, в сторону речки идти не хотелось, оставались бараки, вернее, ближайший барак. Я забежала за угол, ага, впереди маячил чёрный вход. Быстрее.

— Дееевять, деееесять, кто не спряаатался, я не виноваааааат.

Хлопнула дверь, и я оказалась в оглушающей густой темноте. Теперь мне самой захотелось сказать: «Ого!», только оставалось непонятным, продолжается ли игра или я попала в другой сон? Вспомнила про огрызок свечи, в реальном бараке мы хранили его вместе со спичками в дырке под окошком. Внезапно я ощутила страх и постаралась тотчас отогнать его от себя. «Нет. Ну, нет же. Это мой сон. И здесь есть любимая бабушка и мои друзья, Ихалайнен». Глаза привыкли, и я разглядела заколоченное окошко и отверстие под ним. Нашарила рукой огрызок свечи и спички. Сердце от­чаянно колотилось. «Нет, страшно не должно быть. Рядом мои друзья. Мне нечего бояться». Я внимательно посмотрела на спичку и чиркнула ей по коробку, спичка зажглась. Пальцы дрожали пока я поджигала фитиль. «Это сон. Это сон. Это мой сон». Успокаивала я себя. Отовсюду поползли тени. Дверь исчезла, стало душно. Я протянула руку со свечой и шагнула вперёд. «Это мой сон, и значит, здесь есть дверь». Нащупала стену, толкнула, и под рукой заскрипело. Ступени вниз, пахнуло подвальной сыростью. «Не лю­блю я ходить в подвалы. Так не пойдет. Это мой сон, мои правила». Закры­ваю дверь и снова толкаю. Ступени вверх. «Уже лучше». Поднимаюсь по ступеням, сердце колотится в бешенном ритме, ноги пружинят на каждом шагу. Мне страшно, я с трудом удерживаю себя от того, чтобы не побежать.

— Кто не спряаааатаааался, я не винооооовааааат.

Зловещий свистящий голос, внизу, откуда я только что вышла. По спине холодком промчалась колючая дрожь, и я не выдержала, сорвалась. Бегу вверх по ступеням, свечка гаснет, а позади слышен чей-то равномерный гулкий топот. «Проснуться. Надо проснуться». Делаю усилия, открываю глаза. Темнота. Ступени. Бег. Пробую ещё и ещё раз. Ступени: деревянные, открываю глаза: бетонные, скользкие, ещё раз открываю: металлические ступени и неизменная темнота. Вверх, одна, вторая, третья, коридоры, ле­дяное дыхание позади, волосы от страха слиплись на затылке, ступени, коридоры, бесконечные длинные чёрные коридоры, ступени. Бум-бум-бум. «Я не могу проснуться. Не получается.». В отчаянии напрягаю все силы, в коридорах появляются окна, заколоченные, слабо пропускающие свет, окна. «Я устала бежать. Я устала бояться. Так не пойдёт». Какое-то новое чувство постепенно охватывает меня. «Это мой сон». Я останавливаюсь.

В ушах тонко дребезжит страх, но внутри уже захлёстывает и сметает всё на своём пути неведомая сила. Очень медленно поворачиваюсь навстречу догоняющей меня тьме и сжимаю ладони.

Кто-то легко хлопает меня по плечу. Удивлённо вздрагиваю.

— Кто здесь? — Старый барак звенит от тишины и от лунного света, щедро заливающего дощатый пол.

— Я Ингве, — посередине комнаты сидит маленький лисёнок с неверо­ятно пушистым хвостом:

— Ты откуда здесь? — Мне вдруг очень захотелось потрогать хвост и остренькие ушки.

— Я услышал твой зов и пришёл.

Я протягиваю открытую ладонь, касаюсь мягкой шёрстки, выдыхаю и, наконец-то, просыпаюсь.

Глава 3

За полгода Варя узнала, что «её счастливое время закончилось», «погу­ляла и хватит», что «рассчитывать надо только на саму себя» и вообще, что она теперь «отрезанный ломоть и обуза». Домашние дела и забота о Лёв­ушке ощутимо легли на плечи девочки, «ибо хлеб свой надо отрабатывать», а «за провинности надо отвечать наказанием». Наталья Петровна уходила рано, приходила поздно, дела в организованном ею кооперативе по выпеч­ке хлеба шли неплохо.

— Людям нужен хлеб. На край — булочки. Дёшево и сердито. Вот, сейчас цены растут, не всякий пирожное купит, а хлеб возьмёт. На покупателя надо ориентироваться, Варька.

— Мам, — поморщилась Варя.

— А что, не Варька, что ли? Умную из себя строишь. Назвали так, па­почка твой любимый имя выбирал.

— Звучит грубо. Лучше Варя.

— Догладишь полотенца, будет тебе Варя.

— Я в школу опаздываю. У нас занятия с часа тридцати.

— Твои проблемы.

Учёба дочери Наталью Петровну не интересовала.

— Хочешь учиться, учись. Хочешь техничкой работать, получай заслу­женные тройки. Учёба твоё личное дело.

Признаться, Варе такое отношение было на руку. Раз дело личное, то путь в школу и со школы Варя проложила через детскую библиотеку. В на­чале книги выискивала, выбирала, потом из экономии времени, Варя при­няла простое решение — брать книги по алфавиту. Читала на переменах и во время уроков, держа книгу на коленях под партой. Жизнь одноклассни­ков её мало волновала, они, впрочем, тоже не замечали Варю. Во втором классе дважды менялся классный учитель. Последняя, Анжела Анатольев­на, худенькая, укутанная в шаль, на уроках увлекалась рассказами о своём здоровье, любая тема плавно переходила в сердечные приступы, низкое давление и жуткий кашель. Варя, не желая выслушивать динамику послед­ней простуды, пересела на предпоследнюю парту и тем окончательно ре­шила судьбу своих итоговых отметок в дневнике.

На первый урок, как и следовало ожидать, Варя опоздала. Да, и ладно. Послезавтра каникулы. Зашла в библиотеку, сдала книжки и направилась к шкафу с новинками.

— Варя, а у нас для тебя больше ничего нет, — короткостриженая, стильная библиотекарша поправила очки в серебристой оправе и внима­тельно посмотрела на девочку.

Эта новость швырнула Варино сердце в маленькую тесную коробочку. Стало нечем дышать, девочка беспомощно обвела небольшое помещение взглядом:

— А другие, библиотеки, есть?

— Есть. — Отчеканила служащая:

— Только у нас по стране стандартный набор книжек для детских би­блиотек. Ничего нового ты там не найдёшь.

Варя ощутила себя глубоко несчастной, и это явно отразилось у неё на лице.

— Слёзы отставить. — Библиотекарша вышла из-за стола, похлопала себя по брючным карманам:

— Сегодня я работаю одна, но, может, это и к лучшему. У нас объявля­ется обеденный перерыв. Идём.

— Куда? Спасибо, но я не хочу есть.

— Что ты. Я о духовной еде, если уж так говорить. Я поведу тебя во взрослую библиотеку. Областную. Там есть детское отделение, но! Я пого­ворю с коллегами по цеху, и тебя пропустят. Ты — уникум. Только не читай всё подряд, возьми, к примеру, Чехова. Или Достоевского.

Какая тут школа, учёбу махом вынесло из головы. Варя равнялась на бы­струю, чёткую походку библиотекаря, но как ни старалась, всё время ока­зывалась позади, и приходилось догонять. Они пересекли улицу, прошли мимо выставочного зала, завернули за угол, и Варя увидела высокое здание со стеклянной стеной и ступени, ведущие ко входу. Поднялись. Их встретили радушные работники библиотеки.

— Принимайте в свои ряды. И рекомендую сразу дать человеку взрос­лый абонемент.

— А сколько человеку лет?

— Достаточно ей лет.

— Не положено.

— Под мою ответственность.

— Хорошо, но мы проверим.

— Договорились.

Варе выдали настоящий взрослый абонемент. Библиотекарь подмигну­ла девочке:

— Что ж, успехов тебе.

— Спасибо большое.

И Варя прошла в один из читальных залов. Ей показали полки с детской литературой, но как только библиотекари растворились в дверном проёме, Варя в предвкушении поспешила к другим полкам с толстенными важны­ми книгами.

Вечером в детском саду Варе отдали Лёвушкины вещи.

— Мы закрываемся на ремонт, с завтрашнего дня ребёнка не приводите.

Варя подозрительно принюхалась, так и есть, вещи подписаны братцем и пахнут соответствующе. Школьные тетради не жалко, а вот две внуши­тельные книги, вымоленные под честное слово по возвращении переска­зать содержание, такого соседства точно не заслуживали. Пакет с вещами Варя запихнула в портфель. Одна книга уместилась в кармашке коляски, другую Варя пристроила за пазухой между фартуком и платьем, затем об­ратилась к Левушке:

— Будешь хорошо себя вести, зайдём на детскую площадку, на качели.

Лёвушка захлопал глазками и улыбнулся. Милый мальчик.

У качелей возился сосед, высокий, поджарый мужчина, полностью седой. Загорелое лицо его испещряли многочисленные морщинки. Варя знала, что он «бывший военный и поддерживает порядок в доме». Так о нём уважительно отзывалась мама. Мужчина, не отрываясь от своего дела, бросил быстрый взгляд в сторону детей.

— Ребята, идите сюда, как раз нужна ваша помощь, меня Владимир Яковлевич зовут, я управдом, а вы из пятнадцатой квартиры, я знаю. Как мальца-удальца величают?

— Лёвушка.

— А тебя Варя, правильно?

— Да. А чем помочь, а то мы ненадолго?

— Нужно качелю придержать, пока я новые доски прилажу. Справишь­ся? А потом будете кататься.

— Катаца, — заявил Лёвушка.

— Верно говоришь. Тебе самое наиважнейшее задание. Года три тебе есть, парень?

Лёвушка важно растопырил три пальчика.

— Тогда держи банку с гвоздями.

— А ты, Варя, фолиант из-за пазухи достань, а то упадёт, библиотечный экземпляр, небось.

Варя положила книгу в коляску, Владимир Яковлевич взглянул на на­звание, поднял бровь:

— Эко ты на серию Мужество замахнулась? Капитан Невельской.

Варя кивнула. Надо же, тиснёное слово «Мужество» она заметила толь­ко сейчас.

— Хорошие, крепкие книги. Про освоение Сибири и Дальнего восто­ка. Нашего Приамурья. Про настоящих героев-патриотов, что погибнут, а врагу не сдадутся. Если книга понравится, скажи, у меня дома почти вся серия собрана.

Владимир Яковлевич приладил доски, усадил Лёвушку и раскачал:

— Принимаешь работу? Хорошо?

— Холёсо.

— Ладно, вы тут катайтесь, а я забором займусь. Малец сам топает по ступеням или помочь?

— Топает, обычно.

— Ага. Я минут через десять управлюсь, помогу коляску занести.

Варя снова кивнула. Она впервые видела, чтобы внешность настолько сильно контрастировала с внутренним светом, что шёл из глубины прон­зительных глаз.

Дома ждала записка от мамы с перечнем нехитрых дел: накормить Лёв­ушку, уложить спать, подмести, помыть посуду и вынести мусор. Варя с сожалением посмотрела на Капитана Невельского, открыла книгу: «Среди редких берёз раздавался перезвон колокольцев. Хлюпая копытами по бо­лоту, по зарослям прошлогодней травы продвигался караван всадников».

Эх, страница проглочена залпом. «Что ж, подожди, я скоро вернусь».

Пока Лёвушка дербанил булочку, выковыривая изюм, Варя разогрела молоко и накормила брата рисовой кашей. Вручила ему деревянные куби­ки, цветные карандаши и подранный братцем журнал «Мурзилка», пусть занимается, а сама наскоро помыла посуду под холодной водой. Греть чай­ник для таких дел муторно. С посудой ведь как, главное потом тщательно и начисто вытереть полотенцем. Управившись с мамиными заданиями, девочка уговорила брата лечь в кроватку.

— Мы просто немного полежим, а я тебе сказку расскажу. Хочешь?

— Хочу.

— Залезай под одеялко и будем сказку представлять.

— Да.

— Вот смотри, жил-был колобок, румяный бок, у дедушки, да у бабуш­ки. Видишь колобка? Рыженький такой, толстенький, бегает, смеётся.

— Вижу.

— Хорошо. И решил колобок пойти за приключениями через страшное болото, где жил ужасный серый волк.

Сказки у Вари придумывались на ходу, но редко дослушивались до кон­ца, минут через пять Лёвушка сладко спал. У девочки тоже слипались глаза, и подушка манила своей мягкостью, казалось, ещё чуть-чуть и Варю одоле­ет сон, однако книга имела куда большее притяжение. Девочка осторожно поднялась с кровати и пошла с книгой на кухню.

Наталья Петровна вернулась с работы поздно и не в духе, она быстро переоделась, и первым делом подошла к Варе:

— Читаешь? А ну посмотри на меня. — Голос её был злой и чужой.

— Зачем?

— Тебя не спрашивают зачем, повернись, сказала. Морду не опускай. Даааааа, похожа ты на своего папочку. Ещё бородку клинышком приде­лать, вылитый будешь. А ну стой.

Холодные пальцы Натальи Петровны вцепились Варе в подбородок. Она начала поворачивать голову девочки, то вправо, то влево.

— Мама, отпусти, — Варя сделала попытку разжать ледяной захват, но тут же ощутила удар по голове.

— Ты как себя с матерью ведёшь? Ты чего себе позволяешь?

На гвозде у кухонной раковины вместе с полотенцами висел кипятиль­ник. Наталья Петровна ловко сдернула его со стены, сложила пополам шнур и с оттяжкой хлестанула девочку по ногам. Варя удивлённо вскрик­нула, вскочила с табуретки, хотела бежать, но тучная фигура матери пере­городила ей выход.

— Не вздумай кричать, тварина, а ну снимай штаны.

— Мама, за что?

— За твоё поведение.

— Но я ничего такого не сделала.

Удар, ещё, по спине, рукам, ногам. Жгло. Варя закрыла лицо, сжалась.

— Молчи. — Шипел голос:

— Будешь орать, разбудишь Лёвушку, я тебя совсем прибью.

— Прибивай. — Вскрикнула тонко с отчаянием.

— Ну, сама напросилась.

Варя крепко зажмурила глаза, вжала шею в плечи, обхватила себя рука­ми и приготовилась умирать, по настоящему. Сердце колотилось по всему телу, а в животе застрял ледяной ком.

Наталья Петровна замахнулась, но тут её взгляд упал на вздувшиеся багровые полосы на коже, следы от шнура. Нехотя повесила кипятильник на место.

— Иди спать. В школу завтра не ходи, а то ещё узнают, что тебе мама ремня выдала, засмеют. Стыдоба какая. И послезавтра не ходи. Всё. Кани­кулы начались. И чтобы с книгой я тебя больше на кухне не видела.

Варю била крупная дрожь, она не сразу опустила руки, потом молча, долгим взглядом пристально посмотрела на мать и вышла из комнаты.

Глава 4

Вверх по хребту сопки извивается белая песчаная дорожка, справа и слева от неё высятся скалы, а вниз по склонам растут пушистые кедры. Я забралась на вершину одиноко торчащей скалы, отсюда хорошо видно мою территорию сна. Бабушкин дом находится по центру улицы. Его я узнаю по трём высоченным тёмным ёлкам и по блестящему на солнце флюгеру в виде петушка. За домом огород и пустырь с бараками, потом лесок, речка и дальние сопки. Вправо и влево по улице стоят дома моих друзей. Доро­га, что уходит вправо, поднимается на холм и прямиком до тёмного леса. Очень неуютное место, если идти дальше по тропинке, лето переходит в зиму, берёзы скрючиваются, под ногами хлюпает, а потом начинается до­рога в серый город. Квадратные обшарпанные здания, дымящие трубы, гудение, изредка по дороге навстречу попадаются огромные трактора и самосвалы. Налево от бабушкиного дома улица ведёт на жёлтое поле, за полем круглое озеро и холмы с разбросанными по ним невысокими до­мами. А если выйти из калитки, перейти улицу, проулком мимо соседских огородов, через берёзовую рощу, по мосту через широкую речку, то можно забраться сюда на сопку.

В моих руках альбом, я схематично обозначила улицы и дома, но стоило отвести глаза, и линии на рисунке поменялись. Эх. Попробую вспомнить и нарисовать карту в реальности, когда проснусь.

Я поворачиваюсь спиной к посёлку, от вершины горы наискосок и впра­во идёт чуть приметная тропка. Иногда быстро, иногда долго, эта тропинка приводит к морю, где на берегу в отдалении раскинулся незнакомый разно­цветный город. За городом есть открытое пространство, я там ещё не была.

Слева от сопки лес, в нём постоянно стелется туман и оттуда я попадаю об­ратно на деревенскую улицу перед бабушкиным домом. Сновиденный мир напоминает мне большой шар изнутри, где края земли и моря переходят в небо и всё связано друг с другом непонятным чудесным образом.

Я долго верила, что мир бабушкиного села принадлежит только мне. Кошмары мне снились редко и обычно я просто переходила из них в свой сновиденный мир. В тот раз, на поляне с бараками, мне показалось, что кто-то чужой проник в мой сон. И я впервые узнала, что это — чувство­вать священную ярость. «Пусть ярость благородная вскипает как волна» — когда я услышала эту песню по радио я тотчас узнала своё чувство, что поднялось во мне и заставило повернуться навстречу догонявшему меня преследователю. А потом я увидела Ингве. Это был не он, не чужак. От Ингве шли другие волны, я его сразу почувствовала своим другом.

Тогда кто этот преследователь? Враг? Я хочу его найти. И раз уж в мой мир может кто-то запросто проникнуть, нужно познакомиться с его оби­тателями и за пределами бабушкиного сёла.

На моё удивление многие жители серого города походили друг на друга, и рядом со мной крутились одни и те же лица. Сон разыгрывался как спек­такль, и сюжеты повторялись с небольшой разницей. Иногда попадались персонажи из прочитанных книг, но и они действовали как куклы и вну­три оставались пустыми. Когда исследование окрестностей окончательно наскучило, снова появился Ингве. Живой и настоящий.

— Откуда ты, Ингве?

— Не знаю. Я пришёл на твой зов.

— Ты пойдёшь со мной за мост?

— Да. Я пойду с тобой куда угодно.

Пока я делаю попытки нарисовать карту, Ингве прыгает по вершинам деревьев, среди ветвей мелькает его красный хвост.

— Ингве. — Мне в голову приходит гениальная мысль:

— Беги ко мне, мы взлетим, и сверху станет всё гораздо понятнее.

Ингве прыгает мне на руки, я отталкиваюсь от скалы и резко взмываю в небо. Подо мной плывут облака, а в просветах между ними отдельными кадрами в неправильном порядке виднеются дома, речка, мост. Опускаюсь ниже, странно, мир перевернулся и теперь то, что раньше было слева от сопки, стало справа и наоборот. Тогда я поднимаюсь выше и ощущаю, как воздух вокруг становится плотнее, и вскоре я зависаю в нём без возмож­ности двинуться дальше. Молочный туман, ничего не видно и не слышно. Ингве лизнул меня в нос, и я начинаю спуск. Мы все летим и летим в этом ничто, и ничто не меняется.

— Ингве? Почему так? Где мы застряли?

— Мы потеряли ориентир. Пора вообразить себе место, куда ты сильно хочешь попасть.

— Ладно. Может, город у моря?

— Этого мало. Нужно какое-то определённое место в городе.

— Хорошо. Тогда пусть будет небольшая площадь рядом с пристанью, она мне когда-то снилась.

— Расскажи подробнее.

— Я помню, как шла по мостовой из булыжников, они блестели на солнце после дождя. На площади по кругу стояли деревянные прилавки, продавцы раскладывали свой товар, и на одном лежали маленькие круглые булочки, они очень аппетитно пахли. Я подошла, и продавец угостил меня. Какая вкуснота! — Я живо представляю себе сладкий вкус булочки.

— Смотри. — Белый дым рассеивается, и я вижу знакомую пристань.

— Урррааа.

Надо ли говорить, что с Ингве мы носились по городу как сумасшед­шие, я смеялась и прыгала от радости. Здесь всё играло красками сочно, ярко, здесь в воздухе витали самые удивительные пряные и лёгкие цветоч­ные ароматы, и запах свежей выпечки, и кофе, и тонкий флёр дорогих ду­хов и даже бубль-гума. Нас угостили пирожными, что сами таяли во рту, и спелой душистой клубникой размером с кулак. Мы пили лимонад и га­зированный напиток «Колокольчик», а потом мы побежали в парк аттрак­ционов и катались на лодочках, паровозиках, и даже на Чёртовом колесе. Только колесо это, как ни вертелось, всё никак не могло завершить ни один оборот. Мы просто с какой-то точки вдруг оказывались в самом начале круга. Так можно было кататься бесконечно. Честно, я очень быстро устала от переполнявшего меня счастья, всё поплыло перед глазами, и как Ингве ни пытался меня удержать, моё сознание отключилось.

В следующую ночь я сразу осозналась в парке и позвала Ингве.

— Всё, никаких развлечений, а то мы тут застрянем надолго. Пойдём исследовать новое место.

Мы направились по дорожке в сторону окраины парка. Чем ближе под­ходили, тем скучнее выглядели качели, у забора из металлических прутьев стояла пустая облупленная карусель. За ней в решётке зияла прореха, мы с Ингве пролезли через неё наружу и оказались перед широкими железнодо­рожными путями с многочисленными нависшими проводами. На другую сторону перебрались по надземному лестничному переходу. Мне показа­лось, что рельсы вдалеке будто изгибаются и уходят вверх. Шар изнутри?

На железнодорожном вокзале теснились люди, они сидели в рядах на жёстких креслах, на чемоданах, на подоконниках и не обращали на нас внимания. Гудел приближающийся поезд. Мы нашли выход на перрон, долго шли по нему, и я заметила, что сам перрон и люди стали повторяться.

— Ингве, не ходим ли мы по кругу?

— Похоже на то.

— И что же делать?

— Попробуем найти запасной выход.

Мы заходили на вокзал и возвращались на перрон из разных дверей, только дверь с табличкой туалет ни разу не подвела. Там так воняло мочой, хлоркой и табачным дымом, хватило трёх попыток, чтобы больше туда ни ногой. Приснить выход, как я это обычно делаю, не получилось, сколько я не представляла город, посёлок, барак, наконец.

На перроне стоял поезд, люди толпились, старательно волокли к двери вагона свои чемоданы, но не могли протащить их вовнутрь. Какой-то плот­ного телосложения дядька знаками упросил пассажира открыть окно, но и тут номер не удался, толстый портфель отталкивался от вагона, и мужчи­на психанул, размахнулся и запустил свой багаж через вагон. На перроне, оставшийся от пассажиров скарб, разбирали шустрые служащие. Ингве задумчиво сказал:

— Бывают такие места, откуда нет выхода, нужно только бросать всё и уезжать.

И мы решили сесть на поезд. Вагон, куда влилось много народу, на удивление пустовал. Я села у окна, Ингве примостился рядом.

— Ужасно грустно, — поделилась я:

— Никто не провожает, а всё равно хоть плачь, — у меня задрожали губы, когда я вспомнила прощание с бабушкой на вокзале. Затем я посмо­трела из окна вагона и неожиданно на перроне увидела себя.

— Ингве, разве так может быть? — Я, что стояла на перроне нашла меня глазами и улыбнулась, и мне вдруг стало легче, слёзы потекли по щекам, и пока вагон набирал ход, маленькая Варя шла по перрону и махала мне вслед, а я ей.

— Ингве, почему там я, а не кто-то другой?

— А разве при расставании мы прощаемся с другими? — Искренне уди­вился мой друг.

Ехали долго, без остановок, а потом послышался скрежет тормозов, по­езд остановился и двери вагона открылись. Мы спрыгнули с подножки в густую траву, стрекотали кузнечики, во всю палило солнце, и перед нами расстилалось бескрайнее зелёное поле. Я оглянулась и увидела старый ржа­вый вагон, да и рельсы заканчивались как раз под его колёсами.

— Куда пойдём? — Зачем-то спросила я, ведь понятное дело, можно идти в любую сторону. Ощущение полной всепроникающей свободы на­крыло меня с головой.

— За мноооой, — Ингве распушил хвост и взлетел.

— Лечууу, — я оторвалась от земли и, набирая скорость, полетела за ним.

Свистел, ревел воздух, уууууу, и в какой-то момент мы пролетели сквозь что-то упругое и попали в странно знакомое помещение. Стояла подозри­тельная тишина. Я сняла обувь, на цыпочках прокралась к двери и слегка её приоткрыла. Ровные ряды детских кроваток, спящие дети. Похоже на детские ясли Лёвушки. Приоткрыв двери пошире, мы с Ингве шмыгнули внутрь.

— Ваааяяя, — запищал тоненький голосок из кроватки.

— Лёвушка, братец мой, — я обрадовалась, увидев его здесь:

— Иди ко мне, щас как полетаем, ух, — я подбежала к кроватке и одёр­нула одеяло.

— Неее, — захныкал Лёвушка, он держал одеяло изо всех сил и, старал­ся натянуть его себе на голову.

— Лёвушка, кто тебя так напугал?

— Козаааа, — братик окончательно зарылся в одеяло, и тут я услышала характерный цокот копыт.

Глава 5

Лето пролетело незаметно. В свободное время Варя с упоением чита­ла, иногда гуляла во дворе с Лёвушкой. Если рядом оказывался Владимир Яковлевич за какой-нибудь работой, они разговаривали обо всём на свете. Однажды Владимир Яковлевич принёс шахматы и научил детвору прави­лам игры. Варе в редких случаях тоже удавалось сыграть партию.

— Ты, я смотрю, всё время с братом гуляешь, одну не пускают? Подру­жилась бы с ребятами, они вон в казаков-разбойников, то в прятки, то ещё что затевают.

— Мне читать интереснее, да и с братом кто в серьёзную игру возьмёт?

Если честно, ребята не походили на друзей из бабушкиного села, маль­чишки матерились, а недавно и вовсе драка была, что-то не задалось в «вышибалах». Девчонки пытались втянуть Варю в свои игры с куклами, но ей было неинтересно. Постепенно девочки от неё отстали, что не касалось братца Лёвушки, тот строил умилительное выражение лица, и имел доступ ко всем девочкам, женщинам и бабушкам двора, и неизменно получал ка­кой-нибудь гостинец или похвалу.

— Какие у него голубенькие глазки, какой ангелочек, ах, какой милень­кий мальчик. Пойдёшь ко мне на ручки? Дать тебе конфетку?

Лёвушка умел быть снисходительным к чужим слабостям и принимал подарочки с вежливым королевским спокойствием. Варя изумлялась и где- то немного завидовала его умению сразу располагать к себе людей, сама же совершенно не стремилась заводить новые знакомства.

Первого сентября Варя всерьёз подумывала не идти на линейку в школу. Происходящее там сильно напоминало скучный спектакль из снов. Учите­ля рассказывают заготовленную лекцию про полезность учёбы, про то, как они рады видеть детей, как замечательно им всем здесь присутствовать. Врут. Варя убедилась, когда идеальный сюжет о школьной жизни вдруг ло­мается и идёт по неизвестному сценарию, учителя отходят в сторонку и при любых стычках между учениками, отводят глаза.

Придумывать отговорку не пришлось, вечером в последний день авгу­ста у Лёвушки поднялась температура, и Варя осталась с ним дома. Мама вызвала врача на дом, дождалась, когда сына осмотрят и пропишут лекар­ства, сама сбегала в аптеку, оставила дочери инструкцию, что и как делать, и ушла на работу.

Лёвушка лежал грустный и слушал сказки из книги с яркими картинка­ми. Варя перевернула страницу:

— Волк и семеро козлят.

— Не хочу эту.

— Почему, она же тебе нравилась?

— Там коза.

— Коза? — Варя наморщила лоб, что-то знакомое про эту козу, откуда?

— Лёвушка, ты боишься козу?

— Да. Она бодает меня, — Лёвушка прикрыл глаза и горько заплакал.

Варя с сомнением смотрела на братика. Неужели в ту ночь она попала в его сон? А что, если проверить?

— Левушка, а сегодня коза к тебе приходила?

— Да. Она приходит и бодает. Сильно.

— Ох, горюшко ты моё. Не бойся. Я найду эту козу и прогоню.

Варя отложила в сторону книгу и поспешила занять братика другой сказкой, где маленький мальчик находит друзей и побеждает всех врагов, и даже огромного дракона. В путешествии он вырастает большим, встречает добрую принцессу и завоёвывает её сердце. Пока Варя рассказывала сказ­ку, Лёвушка заснул. Варя тоже закрыла глаза и честно пыталась уснуть, но ничего не вышло.

— Лёвушка, я обязательно найду твою козу и прогоню.

В школу Варя пришла на следующей неделе, и увидела, что за её партой сидит Никита Бугаев, самый рослый мальчик в классе.

— Привет, Варюха, садись рядом, — сказал Бугаев и выдавил с соседне­го места тощего одноклассника Вовку.

— Эээ, ты чего? — Возмутился Вовчик, но забрал свои вещи и пересел на заднюю парту.

— Нет, — Варя поискала глазами, нашла пустое место в третьем ряду на четвертой парте и направилась туда.

— А чего так? Или тебе Вася больше нравится? — Никита громко за­хохотал.

— Мне с тобой сидеть не нравится.

— Ооооо! Эй, Маринка. Балабанова. Иди сюда, тебе повезло, в этом году будешь сидеть со мной, как и хотела.

— Бугаев, хватит уже, урок начинается, — сказала Балабанова и отвер­нулась. Никита повернулся к задней парте, взял за грудки Вовчика:

— Ладно, давай на место. Быстро. Ну, их этих баб.

Варя сидела с краю и не решалась достать книгу, боялась, что учитель заметит. Пришлось записывать со всеми задачу, а потом Варю вызвали к доске. Новая тема оказалась не сложной к пониманию, и Варя решила одну задачу с помощью объяснений учителя, а вторую сама. До конца урока она с удовольствием решала примеры и тянула руку.

— Варя, тебя после летних каникул как подменили. Молодец, за актив­ность ставлю пять. Так, а где у нас Аня Несытова?

К доске вышла высокая нескладная девочка, она взяла мел и стала запи­сывать условие. Когда дошло до объяснений, голос девочки еле слышался.

— Давай громче, дылда, — взвился Бугаев.

— Нам не слышно, — подхватил Вовчик.

— Анжела Анатольевна, включите, пожалуйста, громкость у девочки, — Бугаев не успокаивался.

— Бугаев, прекрати сейчас же. Аня, продолжай, и, если можешь, громче, пожалуйста. Действительно, на задней парте мальчикам не слышно.

После уроков Варя увидела на углу школы Никиту и его подпевал, из-за их спин выглядывала испуганная Аня. Варя замедлила шаг, вмешиваться совершенно не хотелось. Никита цеплялся по любому поводу и долго не отставал, но тут Аня поймала взгляд Вари и на лице одноклассницы засве­тилась надежда. Варя вздохнула и повернула в сторону компании.

— Аня, я всё, идём?

— Аня никуда не пойдёт. Мы сначала проверим, может ли она кричать. Да, Аня? Что молчишь? Может, тебе язык отрезали? Или голос пропал?

— Может, у неё не было голоса? — заржал Вовчик.

— Аня, идём, — Варя оттолкнула Вовчика, схватила холодную ладонь девочки и потянула за собой.

— Стой, ты куда? — Бугаев с удивлением смотрел, как Варя уводит его жертву.

— Ты чего правила нарушаешь, я тебе это припомню.

— Никаких правил я не нарушаю. Нет таких правил: унижать человека.

Варя сердито посмотрела на Бугаева.

— А я не тебе говорю. Я ей. Она знает. — Бугаев сплюнул на землю и засунул руки в карманы.

Аня остановилась и беспомощно посмотрела на Варю. Варя крепче сжа­ла ладонь, посмотрела на Аню и решительно сказала:

— Идём.

Бугаев вальяжно подошел к Ане, замахнулся, а дальше Варя и сама не поняла, как это произошло. Она с силой толкнула Бугаева. От неожиданно­сти он зашатался и присел.

— Бежим, — крикнула Варя, и девочки, не оглядываясь, побежали.

Остановились у городского парка, запыханые, но довольные. Аня поро­зовела и улыбалась, Варя, глядя на неё, тоже.

— И что теперь будет? — Шепотом спросила Аня.

— Домой пойдём.

— А Бугаев и его компания?

— А что их бояться? Мы же вместе. Ты где живёшь?

— Мне два квартала обратно надо.

— Ладно, а может, на качелях немного покачаемся?

— Пошли, — и они направились в парк.

Девочки договорились вместе ходить в школу и со школы, и даже пе­ресели за одну парту на третьем ряду. Варя брала с собой в школу книги, и каждый раз забывала о них на уроках. Учиться стало интересно и весело. Варя провела подругу по своему особому маршруту. Показала удивитель­ное окно, где под потолком комнаты весели картонные модели самолётов, потом укрытие за ветвями черёмухи, и тихий двор за белым бетонным за­бором в квартале Ленина Пионерской, где обитал умный кот. Раньше здесь после уроков Варя задерживалась и читала книги. К ней, на старую непри­метную скамейку, вспрыгивал рыжий кот, усаживался рядом и с важным видом следил за переворачиваемыми страницами. Варя прикармливала кота едой со школьной столовой, но сам он никогда еду не выпрашивал.

— Он порой смотрит на меня так, что я сразу вспоминаю Ихалайнена.

— Кого?

— Это, — Варя в замешательстве замолчала, «стоит ли делиться»? Она вспомнила, как однажды рассказала друзьям про то, что она понимает во сне, что это сон, но никто не поверил или не понял, разговор прошёл так, словно Варя поделилась чем-то незначительным. «Аааа, сны. Ага, есть та­кое, снятся». Мама просто отмахнулась, бабушка принесла сонник, а папа прочитал целую лекцию о том, что жизнь, есть сон, и тут уже Варя ни­чего не поняла. Что скажет Аня? Отмахнётся, поймёт или нет? Очень уж хотелось поделиться тем, что происходит во сне. Варя с Ингве чуть ли не каждый раз проделывали путь на поезде, он прибывал на разные станции, но в сон к брату попасть не получалось. Лёвушка болел. Ненадолго выз­доравливал и потом снова сидел дома. Зато Варе начали иногда сниться обыкновенные сны, где она из раза в раз спасала своего брата.

— Это мой друг. Его имя — Ихалайнен.

— Красивое имя. А мою маму зовут Стелла Валерьяновна.

Глава 6

Предсказать поведение Натальи Петровны становилось труднее. Варя старалась поскорее сделать по дому то, что от неё требовалось, уложить братика и уснуть самой до прихода матери. Таким способом почти удава­лось избежать ругани и побоев. Варя не понимала, что происходит, и что она может сделать для исправления ситуации.

— Мама, может, ты меня отдашь папе, раз я на него похожа?

— Нужна ты ему? А дома с Лёвушкой кто будет сидеть? Бросишь нас как твой папочка?

— Нет. Но, мама, ты же меня совсем не любишь.

— Люблю. Просто тяжело любить такую дочь как ты.

— Какую?

— Ты не старательная, всё делаешь абы-как, на отвали.

Иногда мама сама устраивала дома уборку. И правда, она тщательно намыливала стеклянные дверцы шкафов, окна, вымывала каждый уголок квартиры, отодвигала кровать и кресла, дома всё блестело. У Вари так не получалось, это стоило признать. И всё же сама обстановка квартиры де­вочке не нравилась. Теснилась мебель, два тёмно-красных ковра висело в каждой комнате, и такой же ковёр на коричневом полу в зале. Тяжёлая лю­стра под медь с тусклыми лампочками, лощёные бордовые шторы на окнах и узорчатые бархатные покрывала на кровати и креслах. Из-за того, что окна выходили на север, солнце заглядывало в квартиру только вечером на короткое время, когда отражалось от окон соседских домов. Мебели в квартире становилось больше, а пространства меньше. Кровать Лёвушки с обеих сторон подпирали шкафы, и он бледным пятнышком лежал, укры­тый ватным одеялом и не хотел играть. Варя забирала его из садика, де­лала крюк, катила на коляске по широкой улице Ленина, мимо площади с фонтаном, потом они заезжали в свой двор, где Варя усаживала брата на качели. И только там, взмывая вверх, Лёвушка улыбался. «Как хорошо, что мама любит Лёвушку, вряд ли бы он выдержал удары шнура от кипя­тильника» — думала Варя. Синяков она стыдилась и тщательно прятала за водолазкой и брюками. В школу бы тоже ходила в брюках, а не в платье, но на этот случай мама подарила дочери чёрные капроновые колготки, такие в их классе носили всего три девочки, и весь сентябрь Варю в классе счита­ли достаточно модной. Труднее было с уроком физкультуры, в раздевалке следы от шнура могли увидеть, и Варя решила на физкультуру не ходить. Сбегала с урока и никакие угрозы со стороны учителя не действовали.

Сегодня тоже, Варя сразу после природоведения ушла в школьную би­блиотеку и просидела урок, дожидаясь Аню, чтобы вместе пойти домой.

— Варя, почему ты не ходишь на физкультуру? Мы сегодня играли в пионер-бол.

Аня с увлечением рассказала правила и то, как проходила игра. Как она ловко принимала мячи, и учитель её похвалил, а ребята, в чьей команде она оказалась, поддерживали Аню за каждый пойманный мяч.

— Варя, приходи на следующий урок.

— Аня, я не могу, я болею. У меня «порок сердца», — соврала Варя. Она однажды услышала, что при таком диагнозе от физкультуры освобождают. Аня сочувственно посмотрела на Варю. Варе хотелось провалиться сквозь землю от того, что обманула подругу, но рассказывать, что вот уже три дня как на ногах и спине красуются синие полосы, было выше её сил.

В подъезде Варя обнаружила пропажу ключа, то ли забыла дома, то ли потеряла. Обычно он висел на капроновом шнурке на шее, но сегодня Варя торопилась и могла забыть его дома. Что делать? К тому же сильно захоте­лось в туалет. Варя подёргала ручку двери, заперто, мама уходила послед­ней. Есть шанс, что ключ дома, но от этого легче не стало. Эх. Варя наце­пила ранец и спустилась к квартире Владимира Яковлевича. Проситься в туалет ужасно стыдно, а терпеть невмоготу. Звонок дребезжал, а к двери никто не подходил. Вместо этого вдруг открылась соседняя дверь, и из неё выглянула знакомая Варе женщина.

— О, ты к Владимиру Яковлевичу? Его нет дома, я его встретила утром, он собирался по своим делам в управление. Это надолго.

— Я не совсем к нему, — пока Варя с трудом подбирала слова, переми­наясь с ноги на ногу, женщина обо всём догадалась:

— Заходи, разувайся, дверь налево, а я пока разогрею ужин.

Варя словно попала в другой мир. Во-первых, на светлых стенах отсут­ствовали ковры. Во-вторых, мебели оказалось мало: посередине комнаты стоял длинный узкий стол, вместо ножек по центру открытые полки. У сто­ла диван с бежевым покрывалом и подушками, за диваном у самой стены шкаф и этажерка с книгами. Окна украшали длинные белые шторы, а на стенах висели картины.

— Это акварель. Прелесть, правда? А за перегородкой я организовала швейную мастерскую.

Маленькое светлое помещение: добротный стол со швейной машинкой у окна, сбоку шкаф и полки с разной мелочевкой. Справа от стола женский манекен. В прихожей Варя увидела большое зеркало, с отражением в пол­ный рост.

— У вас так просторно.

— Мебель светлая, и стены, это зрительно делает пространство больше, чем оно есть. Комнаты у меня стандартные, а вот часть мебели на заказ дело рук Владимира Яковлевича. Хотелось соединить красоту и пользу. Ка­жется, получилось.

— У вас очень красиво и хорошо. — Подтвердила Варя.

Девочка узнала, что в скором времени Любовь Владимировна уезжает в другой город к дочери.

— Второй внук родился, нужна моя помощь.

— А сколько вам лет? — Удивилась Варя, женщина выглядела довольно молодо.

— Мне пятьдесят в этом году исполнится. Что, не похоже?

— Ни капельки.

Варя подумала про маму, сразу всплыл образ тучной женщины с не­довольным лицом, придирчивым взглядом водянистых глаз. Наталье Пе­тровне исполнилось тридцать шесть, но она выглядела старше своих лет. Мама обожала дорогие вещи. Воланы, рюши, оборки, вышивка или кру­жева приводили её в восторг. Напротив, в одежде соседки присутствовал строгий и элегантный стиль, ничего лишнего. Варя залюбовалась висевшим на манекене костюмом.

— Я выбираю хорошие дорогие ткани и простой крой. Классика под­чёркивает естественную красоту человека. Варя, у меня тут остался отрез ткани, хватит тебе на брюки. А? Что думаешь?

— Не знаю, надо у мамы спросить? — Варя с изумлением смотрела на ткань, когда-то её любимые штаны были сшиты из такого же материала.

— Хорошо, я зайду и поговорю с твоей мамой, а ещё у меня к тебе есть просьба. Я оставлю ключи Владимиру Яковлевичу, может, у тебя будет воз­можность поливать цветы и раз в месяц наводить лёгкую уборку: проти­рать пыль и полы? Мы с тобой заключим такую сделку: я тебе сошью оде­жду, ты мне уборку. Подумай, потом ответишь.

Возможность иногда приходить, в понравившуюся Варе квартиру, совсем не походила на обязанность, только бы мама не противилась. Да, здесь даже не ради штанов, а просто побыть за радость.

Лёвушку из садика сегодня забирала мама, поэтому Варя осталась у Любови Владимировны в гостях до самого вечера. Соседка сняла с девоч­ки мерки, объяснила и показала, как она делает расчёты выкройки. Потом Варя сидела на диване и с интересом разглядывала журналы мод и инте­рьеров. Любовь Владимировна накормила Варю непривычными спагетти с сыром и салатом, и угостила свежесваренным кофе со сливками.

В девятом часу раздался звонок, за Варей зашла мама, дома в двери для неё была оставлена записка. Наталья Петровна быстрым взглядом окинула квартиру соседки, о чём-то вежливо поинтересовалась, пока Варя обувала ботинки, и они попрощались.

— Спасибо, Любовь Владимировна.

— Всегда тебе рада, Варя.

Они поднялись на свой этаж. Мама задержала Варю перед дверью квар­тиры, пригладила девочке волосы, поправила воротничок на платье:

— Варя, у нас гость, будь вежливой.

— Мама, я ключ потеряла.

— Не страшно, новый сделаем. Ты, главное, веди себя хорошо.

Дома, на кухне за столом, сидел высокий представительный мужчина в тёмно-синем костюме.

— Олег Игоревич, кхм, Романов.

Глава 7

Серые строительные плиты навалены друг на друга как попало. Варя пробирается среди них, ищет брата. Иногда его сиреневая курточка мель­кает в просветах, и девочка бежит в ту сторону, зовёт, но бесполезно. Пли­ты шершавые, тёплые на ощупь, Варя присматривается к ним, и плиты начинают менять очертание, становятся округлыми, и вот, это скорее че­шуйки какого-то гигантского существа.

— Лёвушка, ты где? Отзовись, — кричит Варя, в груди разрастается тревога. Чешуйки начинают шевелиться, тереться друг о друга, издают противный стрёкот. Ближе и ближе. Варя в панике начинает оглядывать­ся, страшно, что эти живые серые жернова сейчас запросто перетрут её. А братик, где он? Варя карабкается по огромной глыбе, по которой проходят волны дрожи, ещё немного и она придёт в движение. Девочка останавли­вается и с ужасом замечает внизу бегущего братика:

— Лёва, дай мне руку, скорее, — Варя свешивается как можно ниже и тянется к брату, Лёвушка подпрыгивает и цепляется за ладонь. Варя тянет братика к себе, пластина начинает шевелиться, трястись, и маленькая руч­ка Лёвушки внезапно соскальзывает и исчезает в темноте.

Сон. Это сон. Я знаю. Поверхность под ногами ходит ходуном, безжиз­ненная расчерченная поверхность сомкнувшихся чешуек. Это сон, это не­правда, Лёвушка спокойно спит в своей кроватке. Только откуда эта тоска? Если это мой сон, значит, я могу здесь всё поменять, могу, я просто не про­бовала. Могу? В груди ноет и дёргается от ощущения, что брата здесь нет. А где он? Я вслушиваюсь, закрываю глаза и представляю бабушкин дом и под ногами неровную деревянную террасу. Вот звякает колодезное ведро, туман влажной прохладой касается лица. Раннее утро. Потянуло сыростью и запахом лука, что сохнет под навесом, дымком от печи и хлебом, что сто­ит на столе укутанный чистым полотенцем. Если протянуть руку и пойти прямо, то можно дотронуться до гладкой стены веранды. Да, так и есть. Открываю глаза. Ещё темно, вот-вот и начнёт светать, очень тихо, слыш­но мелодичный звон бабушкиных часов. Четыре. В ноги тыркается тёплый пушистый комок.

— Ингве? Ты здесь. А я снова потеряла братика, — наклоняюсь и обни­маю своего друга.

— Мне очень тоскливо, Ингве. Хочу лечь и ничего не чувствовать, хочу перестать быть.

— Собой? — спрашивает Ингве.

— Никогда так не думала. Возможно.

— Тогда стань лодкой, — предложил Ингве.

Я вздохнула и стала медленно падать на спину, падать, падать, медленно и невесомо. Я и правда превратилась в простую деревянную лодку. Меня покачивает в воздухе как на волнах, и я могу больше ничего не думать и не требовать от себя, и ни за кого не переживать, не метаться, а только плыть по течению. Тёплый, маленький Ингве запрыгивает и сворачивается в клу­бочек у меня на груди, и мы двигаемся с места. Я смотрю на яркую звезду и следую за ней, дальше и дальше. Где-то, будто издалека, доносится песня Ихалайнена: про высокие горы, про ясные звёзды, про забытое и далёкое, про живое и близкое. Мне хочется рыдать, а нечем, и мы долго плывём с Ингве, забираясь выше и выше. Свет звезды разгорается и ширится.

— Знаешь, Ингве, я часто пела Лёвушке колыбельную про сверчка. «За печкою поёт сверчок, угомонись, не плачь сынок, там за окном морозная, светлая ночка звёздная, светлая ночка, звёёзднаааяяя». — Я и не заметила, как снова стала сама собой, отделившись от лодки, и запела песню. От это­го у меня навернулись слёзы, и я горько заплакала.

— Понимаешь, Ингве, мой братик болеет и болеет, а во сне к нему при­ходит какая-то страшная коза, и я ничего не могу с этим поделать. Я про­бую изо всех сил попасть к нему в сон, и ничего не получается.

— А может, не надо изо всех сил куда-то попадать? — Предположил Ингве.

— А как тогда попасть туда, куда хочешь, когда сильно надо? Если бы это был мой сон, я бы закрыла глаза, представила нужное место и всё, а с чужим сном совершенно непонятно как действовать.

— Варя, а можешь спеть мне эту песню?

— Да, Ингве.

И я запела «видишь сияют звёздочки, месяц плывёт на лодочке», и вспомнила, как укачивала маленького Лёвушку в кроватке, совсем крошеч­ного, в смешном чепчике, сморщенного и похожего на доброго гномика.

Мы плывём по небу на лодке, или это просто тень, точно не скажу. Во­круг разливается серебро звёздного света, мой голос отчётливо звучит в тишине, и где-то тренькают колокольчики, а потом я слышу Лёвушку:

— Варрррряяяааа.

— Продолжай петь, — Ингве слегка накренил наш транспорт, и мы бы­стро заскользили вниз, на голос. Луна заливает светом двор детского сада: цветные турникеты, песоч­ницу с грибком, вкопанные наполовину и раскрашенные автомобильные шины. Лёвушка сидит на скамеечке в беседке, я подбегаю и обнимаю его.

— Лёвушка, что с тобой? — Его худенькое тело обмякает в моих руках.

— Коза, — шепчет Лёвушка.

— Я заберу тебя к себе в сон, там хорошо, там бабушка, друзья.

Я оглядываюсь на пустой двор, поднимаю братика на руки и бегу в сто­рону выхода. «Какой он лёгкий».

— Идёт коза рогатая, идёт коза бодатааааяяя, — калитка распахивается. Там, в белом халате стоит заведующая детским садом, на голове у неё кра­суются рога, а вместо ног — мохнатые копыта.

— Кто это у нас наруш-ш-ает распорядок дня? Кто это тут такой у нас? Да-а-а-айте, я посмотрю побли-и-иже?

Она подвывает, шипит и странно вытягивает гласные.

Я останавливаюсь и прижимаю брата к себе, Лёвушка тихонько хнычет.

— Я тебя не отдам, держись за меня изо всех сил, и я тебя держать буду.

Я набираю воздуха в грудь и кричу:

— Эй! Коза. Дай нам пройти.

По коже пробегает знакомый озноб. Это существо по моим ощущениям чем-то похоже на то, что гналось за мной в бараке.

Коза осклабилась, будто знает о чём я думаю, и идёт мне навстречу.

— Отдыыыаааай, эттоооо моооёёё.

— А-ну, прочь уходи. Это мой родной братик.

— Мо-о-о-ё-ё-ё-ё, — рога у козы тем временем разъехались в разные стороны, плывут глаза, а рот растягивается в крысиную пасть с подвиж­ным острым языком. Существо останавливается и тянет к нам удлиняю­щиеся руки. Я чувствую, что оно притягивает Лёвушку словно магнитом. Держать становится всё труднее, тело брата буквально вырывает из моих рук. Во мне поднимается священная ярость и готовность идти до конца. Что-то вспыхивает внутри меня, и притяжение резко исчезает, Козу отки­дывает к калитке. Сила, что тянула к себе Лёвушку, пропала, и братик тот­час обретает вес, становится тяжёленьким, как в реальном мире. Лёвушка оживает, привстаёт в моих руках, осматривается, я осторожно опускаю его наземь.

— А где коза? — Спрашивает братик и деловито направляется в сторону, куда отбросило сновиденное чудовище.

— Лёву-шка, — я осеклась, братика больше не хотелось называть Лёв­ушкой. Мои руки, тело дрожат, накатывает слабость.

— Лёва, подожди. — Я беру себя в руки, догоняю брата.

В белом халате распластанном на земле что-то трепыхается, маленькое и, похоже, совсем не страшное. Братик одёргивает халат, и мы видим за­йчика, потом зайчик превращается в собачку, потом просто в пушистый шарик.

— Ты — зайчик, — командует Лёва, и существо послушно превращается обратно в испуганного зайчика.

— Отпусти меня, — просит зайчик.

— Нет, я с тобой буду играть, и построю тебе домик, — сообщает Лёва. Зайчик раскрывает рот и начинает пищать, и я узнаю сигнал будильника.

— Пусть зайчик бежит к себе домой, — я целую брата в макушку, и про­сыпаюсь.

Надо ли говорить, что следующим моим ощущением стали реальные прыжки брата по моей кровати, по мне, и его громкие радостные крики про белого зайчика, который приходил к нему поиграть.

Глава 8

Со школы Варя и Аня почти час простояли на холоде пока не договори­лись сходить в кино и на этом распрощались. Варю ждали домашние дела и Лёвушка. В последнее время он ожил, освоился и с удовольствием ходил «на работу», так он называл посещение детского садика. Дома Варя с воодушевлением взялась за дела. Подмела, вынесла мусор, накормила и уложила спать братика. Оставалось помыть полы и успеть уснуть самой до прихода мамы. Варя налила воды в железный таз, намо­чила тряпку. Мыть полы следовало в два захода, сначала тряпку почти не отжимаешь, так чтобы доски как следует промокли, потом заменить воду, сполоснуть тряпку и хорошенько отжать. С этим «хорошенько отжать» имелись большие проблемы, попросту не хватало сил выкрутить рыхлую мешковину, а ещё Варя постоянно забывала, как правильно ставить руки.

«Одной рукой захватываешь, другую ставишь так, чтобы кулаки смо­трели друг на друга». Раздражённо говаривала мама, но кулаки смотрели друг на друга, как ни крути. В чём разница? Варя потянула тряпку из таза, потекло по рукам, локтям и даже колготкам. Шлёп, шмяк, хорошо плюхну­ло, и тряпка распласталась на полу. Теперь в одну сторону прокатить и в другую сторону прокатить до самой стены и вдоль. Потому что волшебное правило «помой края, а серёдка сама дойдёт». Вдоль стен мыть труднее всего, столько препятствий: тумбочка, ножки кровати, шкафа, кресла, сто­ла, стула, этажерки, мимо прохода и, опять здравствуй тумбочка. Уф. Варя посмотрела на серёдку. Ну и враньё. Не мыть что ли? Само дойдёт? Майка и колготки всё равно мокрые. Эх, мыть. Лужи весело заблестели на выгнутых крашеных досках. Варя стала выкручивать тряпку, но разбухшая мешко­вина жидкость отдавать не желала. Варя снова опустила тряпку в тазик, и вода махом помутнела. Отжимать тряпку и вытирать полы пришлось несколько раз, но лужи сверкали всё так же озорно. Варя посмотрела на настенные часы, сердце от волнения начало колотиться громче и громче, мама вот-вот придёт, следовало поторопиться. Остальные комнаты Варя старалась сильно не мочить, и воду больше не меняла, из-под крана она, ух, ледяная. В ванной Варя и вовсе не старалась, устала. Помыла облупленный старый таз, сверху накрыла тряпкой и бегом на кухню, где чисто и уютно, за окном горят оранжевые фонари, падает снег, и всё подсвечено большой розовой луной.

Варя вспомнила, что со школы ещё не ужинала. Желудок тотчас недо­вольно заурчал. Что ж. Дела сделаны, авось и обойдётся. Варя налила себе большую кружку молока, отломила мягкую булочку с изюмом, и раскрыла долгожданную книгу.

Раздался звук проворачиваемого в замке ключа, щелчок, Варя с сожа­лением отложила в сторону начинающееся приключение и пошла встре­чать маму. Душа была спокойна, все дела переделаны, Лёвушка накормлен и сладко спит.

Наталья Петровна с недовольным лицом нервно дёргала шнуровку на ботинках, затем встала и, не глядя на девочку, направилась мимо неё в комнату. Варя напряглась, похоже, надвигается буря. Наталья Петровна быстро вернулась, свет в прихожей резко потускнел, стены молча надви­нулись и нависли. Варя ощутила, как тело начало обволакивать ледяной коркой. Чужой взгляд зарыскал вокруг по углам и вперился прямо в неё:

— Пощщщему лушшши на полууу? Почччееемууу лужжшши на полууу?

Шипит чужой голос:

— Иди сюююдаааа. Тиииихххооо. Пикнешшшь, разбудешшшшь Лёв­ушшшшку, я тебя прибьюююю.

— Мама? — Варя сделала попытку спрятаться в ванной.

— Кууддаа? — Наталья Петровна медленно наседает, Варя отступает. Сейчас начнётся, а на Варе только тонкая маечка и плавки, знала бы. У На­тальи Петровны в руках кипятильник, Варя хватает с вешалки одежду, но не успевает прикрыться.

«Не плакать, не кричать, не плакать, не кричать», удары сыпятся отовсюду, жгут кожу, в какой-то момент становится уже всё равно, боль охватывает и отступает, тело странно немеет. Варя лежит на полу калачи­ком, прикрыла голову и спрятала лицо. «На этот раз убьёт по настоящему».

Тишина. Всё? Варя осторожно выглянула из под руки.

— Тыыыы почччееемуууу молчишшшшь? Не бооольноооо? Смелаааая­яя тааакаааяяя? Я тебе сейчаааас поооокаааажжжууууу.

Цепкие холодные пальцы Натальи Петровны захватывают Варино ухо и тянут вверх. Варя встаёт, Наталья Петровна тянет девочку за ухо то туда, то сюда, тянет по коридорчику на кухню и усаживает её на табурет.

— Не плачешшшшь, гордааая такаааяя, смотриии, кааак быыы тебеее этааа гооордооость бооокоооом не выыышшшшла.

Пальцы тянут за ухо сильнее, сильнее, Варя чувствует, как от боли на­чинает шуметь в голове, потом что-то горячее течёт по шее. Вскрик и цеп­кие пальцы разжимаются:

— У нас мыши, мыши, кусаются, — Наталья Петровна ринулась в ван­ную, ухо свободно, Варю бьёт крупная дрожь, она поворачивает голову и видит на полу любопытную мордочку Ингве.

— Ты? — Варя хочет встать, но ноги не слушают её.

— Я услышал тебя и пришёл на твой зов, — Ингве прыгает Варе на ко­лени, обнюхивает и зализывает раны.

— Если она тебя увидит, прибьёт. Тебе нужно срочно спрятаться, мож­но за вёдрами под умывальником.

— Не переживай за меня, — Ингве быстро уменьшается в размерах:

— Выпей воды, умой лицо и пойдём отсюда.

Варя механично пьёт воду, моет лицо, и выходит из кухни. Слышно, как в ванной плачет мать.

Варя расстилает кровать, как хорошо, что она спит с матерью не в одной комнате. Майка прилипла к спине, на ранках кое-где выступила сукровица и запеклась кровь. Варя смотрит на белую простынь, «испачкаю», но эти мысли равнодушно скользят дальше. Варя осторожно укладывается в по­стель, главное теперь не крутиться во сне, хотя это вряд ли.

— Ингве, я ничего не чувствую, — Варя поворачивает голову к лисёнку.

— Ингве, хорошо, что ты пришёл ко мне.

Лисёнок лизнул Варю в нос:

— Я буду рядом с тобой только невидимый, засыпай.

Варя начинает проваливаться в забытье, а потом чувствует прохладное прикосновение к щеке, открывает глаза. Перед ней стоит Наталья Петров­на с ваткой, зажатой в пальцах:

— Давай обработаю.

— Не трогай меня. — шепчет Варя, закрывает глаза и проваливается в глубокий сон.

Наутро Наталья Петровна развела в кастрюле марганцовку и намочила присохшую к телу от запёкшейся крови майку, только так её удалось снять.

— Тебе больно? Больно? — Переспрашивала мать, но Варя молча пожи­мала плечами.

Наталья Петровна наказала дочери сидеть дома три недели, пока не сойдут следы. Лёвушка активно посещал садик, и Варя оставалась в квар­тире один на один с книгами. Библиотечное прочла быстро, за два дня, потом перечитала то, что хранилось дома. Оценила школьную классику, прочла «Идиота», «Преступление и наказание» Достоевского, а потом за­липла на романе «Мастер и Маргарита».

— И что ты понимаешь в девять-то лет, не доросла ты до Булгакова.

Косилась на книгу Наталья Петровна, но читать не запрещала. Иногда, в отсутствие матери, приходил Ингве, и Варя читала ему вслух или они играли в шахматы.

— Слушай, я же тебя трогаю, ты совсем настоящий. Ты же не призрак, и не воображаемый. Как ты это делаешь?

— Не знаю. Первый раз я пришёл, когда услышал твой голос. А сейчас я знаю, как выглядит и пахнет твой дом, и как пахнешь ты, поэтому я хоро­шенько представляю запах и иду на него.

— А как я пахну?

— Как луговая трава.

Варя понюхала свои руки, но ничего не почувствовала.

— Эх, мне бы так перемещаться отсюда в сны. Я бы там и жила.

— А ты попробуй. У тебя должен быть свой метод.

— Да, это когда засыпаю, смотрю за картинками.

— Вот видишь.

— Ингве, а ты же можешь погулять по нашему городу? Только будь осторожным, здесь можно под машину попасть или утонуть.

— Я пробовал исследовать твой мир, но сразу попадал в сон.

— Знаешь, Ингве, мне рядом с тобой легче во сне. Как только мама раз­решит выходить на улицу, мы с тобой сходим в парк, и на речку Амур.

Когда домашняя библиотека закончилась, Варя запросилась на улицу, но мать оставалась непреклонна. Варя навела порядок в шкафах, сделала старую домашнюю работу, а потом вспомнила про Владимира Яковлевича. Стоило усилий отпроситься у Натальи Петровны, и вскоре Варя стояла у соседской двери.

— Здравствуйте, я к вам, — Варя вздохнула, набираясь смелости для дальнейшей просьбы.

— Добрый вечер, Варя. Давно тебя не видел. Всё в порядке? Заходи, рас­скажешь, я тут ужин готовлю. — Владимир Яковлевич махнул полотенцем, приглашая Варю зайти.

— Вы мне говорили про вашу библиотеку, я хотела спросить, можно ли взять что-нибудь прочитать, я быстро, я верну.

— Хорошо-хорошо. Проходи в комнату, вот тапочки, там шкаф, ага, а на полках книги, смотри, выбирай. Я пока на кухню.

Варя просияла и шмыгнула в комнату. «Квартира закоренелого холо­стяка», — так бы отозвалась Наталья Петровна, здесь всё было просто и скромно: заправленная полуторка у стены, самодельный деревянный стол у окна, на нём развернутая газета «Аргументы и факты», стойкий табурет, тумбочка и платяной шкаф в углу. Напротив входа этажерка, такая же, как у Любови Владимировны в квартире. Ого, здесь хранились целые собрания сочинений, а некоторые книги в новых переплётах, только пожелтевшие листы выдавали их возраст. На верхних полках гордо возвышалась совет­ская фантастика, Варя потянулась за томиком Стругацких, рукав вязаной кофты задрался до локтя, открывая жёлто-синюю гематому.

— Это ты где так? — Варя вздрогнула и одёрнула рукав.

— Я? Упала, бегала на физкультуре, и упала, на, на железную штангу.

— На штангу?

— Да, у нас в спортзале тренажёры есть, мы там занимаемся.

— Не рановато ли, на тренажёрах?

— А мы немного, совсем чуть-чуть, а так, мы в пионер-бол играем, зна­ете как весело, мне даже сказали, что у меня хорошо получается. Вы знаете такую игру?

— Знаю, как не знать. Потом волейбол будет, это когда мяч принимать нельзя, а только отбивать. И баскетбол — это когда мяч в корзину против­ника должен попасть. А мальчишкам в футбол погонять дают?

— Дааааа. Часто. А ещё мы на лыжах скоро будем кататься, — вспом­нила Варя.

— Ой, Владимир Яковлевич, я побегу уже, мне ещё дома надо уроки сделать и посуду помыть. Я у вас возьму «Гадкие лебеди»? А можно ещё «Трудно быть богом»?

— Хорошо, бери. Я бы с тобой потом обсудил эти книги, если ты не против?

— Ладно, да. — Варя торопливо обувалась.

— Мать знает, что с рукой? По-хорошему бы в травмпункт сходить. Бо­лит? — Владимир Яковлевич озадаченно потирал подбородок.

— Ни капельки не болит. Всё хорошо, мама знает. Спасибо, до свида­ния, — Варя натянуто улыбнулась, попятилась к двери и быстренько вы­скочила на лестничную площадку. Там громко выдохнула, «а что если бы велел показать всю руку»? И поспешила подняться к себе в квартиру.

Глава 9

— Ингве, как думаешь, что со мной не так? Почему мама на меня всегда злится?

— С тобой не так? — Ингве обернулся и внимательно на меня посмо­трел. Я напрягаюсь, вдруг и правда, увидит что-то такое, нехорошее.

— Я вижу добрые серые глаза, смешную чёлку, симпатичный нос в зелё­ной краске, — начинает перечислять лисёнок.

— Ой, надо же, испачкала, когда красила веранду, — я смущаюсь и бегу к уличному умывальнику, где висит узкое зеркало, смотрю на себя:

— Ещё и лоб, вот растяпа, когда успела, — смеюсь.

— Варюша, хотела тебя клубникой угостить, да в этом году она кислая, дождя, видимо, мало. — Бабушка ставит таз с ягодой на табуретку и рас­прямляется, держась за спину:

— Зато кости не ломит на погоду.

— Бабушка, может, это тебе кислая попалась? — Представляю, что клубника сочная, сладкая. Пробую на вкус:

— Ты, наверное, специально себе выбирала покислее, чтобы нам самая лучшая досталась.

— Ой, Варя, может и так, — смеётся бабушка:

— Пойду хлеб в печку ставить. Обедать пора, а хлеба и нет. Может, ты чего наколдуешь?

— Бабушка, пусть здесь будет всё как в настоящей деревне, ой, — я при­кусываю губу и виновато смотрю на бабушку:

— Бабушка, извини, не обижайся на меня, ладно? Ты самая настоящая, и дом этот, и мои друзья.

— Да, я и не обижаюсь? Снимся и снимся, что в этом плохого, — улыба­ется бабушка и становится моложе лет на десять. Даже глаза стали василь­ковыми и выцветшее платье ярче.

— Это не просто сон, бабушка. Я теперь точно знаю, потому что Лёвуш­ка всё из своего сна помнит. И когда я к тебе приеду, расскажу все сны, то и ты вспомнишь.

— Хорошо, пусть так и будет. А куда все друзья-товарищи подевались?

— Сейчас позову.

Митька с Алёнкой залезли с забора на сарай и обрывают черёмуху, Ингве я не увидела, умеет он исчезать в любой момент и так же внезапно появляться. На предложение поесть клубники, ребята отреагировали бы­стро. Митька спрыгнул с сарая во двор, и помог спуститься Алёнке.

— Варя, пойдём на речку? Плот строить.

— Вот, здорово! Я на чердаке верёвку видела, надо у бабушки спросить.

— Верёвка сгодится, щас клубники поедим и пойдём.

Дно тазика показалось очень быстро, потом я принесла верёвку и отда­ла Митьке:

— Вы пока без меня, я вспомнила про одно дело. Вы Ингве не видели?

— Вчера был, это он нам про плот подсказал. На реке после сплава за­пруда образовалась из брёвен, мы их решили приспособить. Ты, это, при­ходи потом. — Митька с Алёнкой убежали.

— Кто такой этот Ингве? Ты постоянно о нём рассказываешь, а я ни разу не видела, — посетовала бабушка.

— Это мой друг, лисёнок. Ты, наверное, забыла о нём.

— Может и так. — Подтвердила бабушка, похлопала меня по плечу и ушла. Я на секунду замерла, но потом отогнала странную мысль и вздохну­ла. Жаль, что я не успела с Ингве обсудить одну идею. Я придумала пойти в сновиденный мир мамы и выяснить, за что она на меня злится. Осталось

решить, что мне сейчас важнее. На речке, под мостом, сегодня соберутся поселковые ребята и будут строить плот. До вечера вряд ли справятся, а ещё во сне время идёт по-разному. И если я ускорюсь, то успею и на речку, а вечером там запалят костёр, хорошо бы картошки с собой взять. Схожу куда придумала без Ингве, мне же только глазком взглянуть.

— Ба, ладно, я тоже пойду.

— Иди. Переоденься хоть. — Бабушка улыбнулась и продолжила пере­бирать черёмуху. Я взглянула на себя. Вот незадача, на мне образовалась розовая ночнушка с рюшечками и розочками. С одной стороны, это даже хорошо, мама любит такое, с другой стороны разгуливать в таком виде во сне мне не хотелось. Я побежала в дом и достала синие штаны, признаться, я их не надевала с той жуткой игры в прятки. Нашла любимую полосатую футболку, по карманам брюк рассовала конфеты, фонарик, блокнот и руч­ку. Надеюсь, всё пойдёт по плану.

Я выхожу за калитку и выбираю путь через широкое поле к городским кварталам. Где-то там должен быть наш дом и квартира. Она мне ни разу не снилась, да и попадать туда, честно говоря, не хотелось. Я замедлила шаг, «Что если мама во сне злая и тоже с кипятильником? Что тогда? Чья территория сна в квартире? И будет ли это мама или не совсем мама? Вот, бабушка сегодня сказала, а если они все просто мне снятся? А с Лёвуш­кой так случайно получилось? Нееет, Лёва больше не болеет и не плачет, когда в садике его утром оставляешь. Совпадение? Вряд ли». Я нахмури­ла брови. «Вот дела». Останавливаюсь у придорожной канавы, отламываю ветку ивняка и иду дальше, грозно размахивая ею и срубая верхушки вы­сокой травы. «А что, если мама захочет меня ударить? А может, во сне она меня любит? Как в фильме „Чародеи“, где Иванушка должен расколдовать Алёнушку. А если мама тоже заколдована и во сне очень добрая? Только наяву не знает об этом». Я очень воодушевляюсь этими мыслями и смело вхожу в город. Когда я ступаю на асфальтную дорожку, слышится тихий хлопок. Только что в поле я изнывала от летней жары и яркого солнца, как внезапно попала в городскую морось и слякоть. Я поёжилась, и приснила себе плащ с капюшоном и кроссовки. Сразу согрелась, значит, связи с ре­альностью нет. Бывает, раскроешься ночью, мёрзнешь без одеяла, и во сне теплее не становится.

Я осматриваюсь. Меня окружают малознакомые серые многоэтажки. Иду вдоль длинного дощатого забора, огораживающего стройку, сворачи­ваю направо, два квартала и передо мной возникает обветшалый почтамт. Что-то город сегодня снится ободранный и унылый. Я дохожу до Амурской ярмарки, но увы, на месте привычного здания — какое-то грязно-белое с

вытянутыми узенькими окошками-бойницами. Ладно, немного схитрю. Я подхожу к двери, закрываю глаза и тяну её на себя. Сейчас я увижу нашу прихожую. Ура! Получилось. Я делаю шаг вперёд, щёлкаю выключателем. Мне и раньше казалось, что в нашей квартире темно и тесно, но настолько? В зале зажглась одна тусклая лампочка. Пришлось сильно напрягать глаза, чтобы разглядеть комнату. Никого нет, у стен сиротливо жмётся мебель. Брррр, тут побудешь и от тоски завоешь. Я выхожу из квартиры и вздыхаю с облегчением. Может, и хорошо, что маму в такой квартире не встретила.

На улице сгущаются сумерки, разбитая бетонная дорожка ведёт меня к школе. В подвальных окнах, торчащих наполовину из земли, где у нас находится спортзал, ярко горит свет. «Неужели кто-то есть? Вдруг Аня?» Я срываю пучок травы и тру пыльное окно. В спортзале мои однокласс­ники: жалкие, со склонёнными головами, втянутыми в плечи, они стоят в шеренге перед Никитой Бугаевым. Вот он прошёлся перед ними, а потом рывком вытянул из толпы незнакомого мальчишку. Бугаев встряхивает его, валит на пол, и начинает пинать ногами.

— Остановите его, — кричу я, но меня не слышат.

До пола высоко, но раз это сон, не разобьюсь. Оглядываюсь. В метрах трёх высится стопка кирпичей. Сгодятся. Бросаю один, стекло трескается, и осколки со звоном сыпятся внутрь. Ещё один кирпич разбивает вторую стеклину, и я прыгаю в спортзал. Приземление получилось жёстким, я еле удерживаюсь на ногах. Среди одноклассников никакой реакции на моё громкое появление.

— А, это ты. — Бугаев мельком взглянул на меня, ногой отпихнул скор­ченного на полу мальчика и ухмыльнулся. Я пытаюсь успокоиться, и про­изношу, как мне кажется, ровным голосом, буквально по слогам:

— Пре-кра-ти у-ни-жать дру-гих. В моём мире не дерутся и никого не избивают, ты не исключение. — На самом деле мне самой уже хочется изо всех сил звездануть Бугаева в его ухмыляющуюся рожу.

— Так, так. И что ты сделаешь, если я не прекращу? — Бугаев хватает крайнего из шеренги и швыряет его о стену. Слышится глухой удар, одно­классник марионеточной куклой складывается пополам и замирает в углу.

— Не смей. — Я подбегаю к Бугаеву и перехватываю его руку. Сжимаю.

— Сейчас ты будешь, ты будешь, — на секунду я задумываюсь «Пре­вращу его в куртку». В тот же миг моя ладонь ощущает тяжесть рокерской кожанки. Я качаю её в руке и говорю:

— Понял, Бугаев. Не смей в моём сне так себя вести.

Кожанка слегка дёргается. Я бросаю её на козла и отряхиваю ладони. Ну, и сон. Потом возвращаюсь к одноклассникам, и пытаюсь разглядеть

хоть одно живое лицо. Они стоят на месте как заколдованные, их пустые взгляды пугают. Раздавшийся в тишине голос заставляет меня вздрогнуть и оглянуться.

— Где я? — На полу сидит незнакомый мальчик и растеряно озирается по сторонам.

— Во сне. Ты спишь. — Я подхожу к нему и помогаю подняться.

— Врёшь. Ладонь-то горячая.

— Да, ты на них посмотри, — я киваю в сторону шеренги, и никого не вижу, куртка тоже исчезла.

— На кого? — Мальчишка отряхивает школьную форму, морщится:

— А какой сейчас урок? А ты кто? Я, что, упал? — Он осторожно потро­гал голову:

— Ничего не чувствую.

Я с интересом наблюдаю за действиями мальчика.

— Меня зовут Варя. Ну, что, идём отсюда?

— Ага. Идём. Я — Петя. И как я здесь оказался? А ты?

— Через разбитое окно. — Я машу вверх, Петя недоверчиво смеётся. Беру Петю за руку и тащу к двери, идти одной не хочется. Мелькает мысль «Может перенести себя сразу на речку или открыть дверь в бабуш­кин дом?» Однако, тогда пришлось бы бросить здесь этого олуха. «Инте­ресно, он понимает, что во сне или ещё нет?» За дверью простирается мрач­ный коридор с мигающими плафонами под потолком и грязным полом. Стены наполовину окрашены в ядовитый зелёный цвет, на дверях решётки с амбарными замками. Плакаты с рисунками и надписями я не читаю, на это могут уйти силы. Наши шаги эхом отдаются по всему коридору.

— Я это место совсем не знаю. — Признаётся Петя.

— Я тоже.

— Тогда почему так уверенно идёшь дальше?

— Потому что, если есть вход, есть и выход. Мне так бабушка говорила. Да, вон, смотри. — Впереди нервно моргает плафон с надписью «выход».

За тугой дверью вверх идут ступени, дальше чистенький коридор с красной ковровой дорожкой, я такие только в нашей администрации ви­дела. Навстречу слышатся голоса и вскоре из-за поворота показывается процессия очень высоких мужчин в чёрных костюмах.

— Варя, давай обратно рванём, они какие-то подозрительные, как в фильмах про шпионов. — Шепчет Петя.

— Они нас уже заметили. Не успеем. — Вздыхаю и прикидываю рассто­яние до ближайшей двери.

— А вот и наша гостья, добро пожаловать, Варвара Вадимовна. Зажда­лись вас, заждались.

Улыбка мужчины, что идёт во главе процессии, ползёт в стороны, во­очию показывая пресловутую «улыбку до ушей» оснащенную длинным рядом острых белых зубов. Петя вскрикнул и его образ тотчас растаял в воздухе. Значит, проснулся. Я попятилась к двери, створки которой вдруг распахиваются и, меня резко втягивает внутрь. Ам.

Секунда, и вот я стою в центре огромного амфитеатра, со всех сторон на меня пялятся ослепительно красивые мужчины и женщины. Женщи­ны с невероятно сложными причёсками, изящными шляпками, в вечерних платьях, с меховыми накидками, боа из перьев, шифоновых шарфиках, в перчатках, с гладкими лицами и ярким макияжем. Мужчины в строгих ко­стюмах, причёсанные, бровастые, молодые, с широкими плечами, моя ба­бушка сказала бы «с ангельской внешностью». Высокие окна наполовину задёрнуты шторами с золотой бахромой, под покатым потолком сверкают хрустальные люстры и светильники.

— Где я? — Попытка проснуться оказалась безуспешной, я зажмурива­юсь, открываю глаза, ничего не изменилось.

— Варвара Вадимовна, советую вам оставить попытки покинуть наше внеочередное собрание в вашу честь. Так же спешу напомнить, что вы не в своём сне, вы на чужой территории. — Монотонно произносит голос, я поворачиваюсь и вижу чёрную кожанку на столе перед седовласым мужчи­ной с абсолютно гладким лицом. Вернее, с отсутствующим лицом.

— Вы во сне вашего одноклассника, Никиты Николаевича Бугаева.

— А зачем я здесь? И вы кто такие?

— Какая смелая особь, — восклицает дама со второго ряда, разгляды­вая меня в лорнет.

— Позвать защитника, — седовласый мужчина стучит деревянным мо­лотком по столу. В зале появляется худощавый сероглазый мужчина, его узкое лицо немного портит длинный шрам от виска к подбородку. Он бы­стро бросает на меня взгляд и сразу переводит его на судью.

— Фидель, что вы можете сказать нам в защиту подсудимой? — Мои глаза расширяются от удивления, «подсудимой? Что происходит, почему у меня такой странный сон?».

— Даже по человеческим меркам, подсудимая ещё слишком мала, чтобы осознавать свои действия и в полной мере нести за них ответственность. Ввиду того, что подсудимая является моей подопечной, и данное событие произошло исключительно по моему недосмотру, прошу всю ответствен­ность за причинённый вред возложить на меня. Я готов понести наказа­ние, согласно Кодексу стражей.

— Но это же вопиющий случай! Почему эта особь действует сама по себе? — Взвизгивает дама с лорнетом. В зале поднимается шум, а я сажусь прямо на ковёр, и зажимаю уши, отчего седовласый мужчина приподни­мается с места, изгибается длинной дугой, наклоняется ко мне и начинает громко стучать молотком по полу. В его позе сквозит крайнее возмущение.

— Тишина в зале. Тишина. — Зал затихает, судья перестаёт стучать, но ещё несколько мгновений я чувствую его пронзительный взгляд, что идёт от пустого лица.

— Вызывается Обвинитель. Страж Домьен.

В воздухе материализуется лощёный, слегка полноватый, самодоволь­ный тип в ловко сидящем по фигуре синем костюмчике с серебряными пу­говицами и поднятым воротничком. Он подкручивает тоненькие усики на лице и вперивается в меня взглядом ледяных, жёстких глаз.

— Я настаиваю на полном погружении.

— Обоснуйте, Домьен.

— Она совершила прямое воздействие на моего подопечного, но не­сколькими месяцами ранее, она совершила куда более вредоносное воздей­ствие на стража Ло. Она практически лишила его сил. — Зал ахнул.

— Это недоказуемо, — вступает в защиту Фидель. Мне порядком надо­едает происходящее, я приснила себе большую мягкую подушку, устрои­лась поудобнее и уснула во сне.

— Варвара, — мужской голос приводит меня в чувство. Я вижу перед собой узколицего мужчину со шрамом, вокруг больше никого нет. Да, и зал стал гораздо меньше, обычный школьный актовый зал со стульями.

— Я сплю? — Это я говорю скорее себе.

— Да. Вы во сне. Варвара, скоро вам понадобятся моя помощь и моя сила. Я советую вам принять их. Не сейчас, у вас есть время подумать.

Глава 10

За завтраком мама объявила:

— Как заберёшь Левушку из садика, погуляйте вечером ещё часик, два, конец апреля, не замёрзните. Я слышала, что приехал зоопарк, он до вось­ми работает, можете сходить, деньги я оставлю на столе.

— Ах, нет, сейчас дам. — Мать грузно поднялась и вышла из кухни. Варя допила чай и собрала грязную посуду со стола. Зоопарки Варе не нрави­лись, она искренне сочувствовала измученным животным, могла бы, от­пустила на волю всех, а не только тощего барсука Борьку. Он долго и с не­доверием принюхивался к свободе, потом спрыгнул и крадучись прополз мимо замершей Вари, а потом пустился наутёк. Варя поделилась с папой этой историей, а он расстроился, сказал, что на свободе, в городе, зверёк погибнет, и что запертые в клетках животные не способны выживать на природе, что-то там у них атрофируется безвозвратно.

Варя вздохнула, уж сама она выбрала бы смерть на воле. Варя вспом­нила историю капитана Невельского и Муравьёва-Амурского, они же ри­сковали, потому что были уверены в своей правоте. Мама говорит: «Это герои, это важные в государстве люди, не чета нам, им можно, а если ты человек маленький, то сиди и не высовывайся. По шапке надают, казнят и вся недолга». Только как же дальше жить, если не по правде, если не высо­вываться? Ответов Варя не знала.

— Так, вот вам на зоопарк, тут даже больше, что-нибудь купите.

— Мам, — Варя почувствовала в горле ком, не хотелось признаваться:

— В общем, мы в зоопарк не пойдем. — Ух, высказала.

— Ну, так в кино сходите, хотя там вечером вряд ли что хорошее пока­жут, сходите в кафе-мороженое, Лёвушке только подтаявшее давай, сама знаешь, проследи. Придумай, что-нибудь.

В груди запрыгала щенячья радость. Ура. Варя уткнулась маме в плечо:

— Спасибо, мама.

Наталья Петровна дёрнула плечом, слегка отодвинулась и сменила тон:

— Ладно, без этих нежностей давай, взрослая девочка, десять лет уже.

С последних двух уроков Варя и Аня сбежали. Они забрали Лёвушку из садика, нагулялись в парке, наелись мороженого, и пошли в гости к Ане. Аня жила вместе с бабушкой в скромно обставленной двухкомнатной квартире. Бабушка уехала на дачу допоздна, а родители-геологи на вахту до следующей зимы. У Ани хранилась коллекция камней, здесь и дымчатые хризолиты, и огненно-красные сердолики, чёрный, матовый метеорит с от­метинами как от следов пальцев, разные кристаллы, друзы с настоящими гранатами. Пока Лёвушка увлечённо занимался кубиками, Варя с востор­гом рассматривала коллекцию и с интересом слушала рассказ подруги.

— А это что, угадай? — Аня положила на ладонь срез непрозрачного твёрдого минерала со знакомым характерным рисунком. Варя поглажива­ла восковую поверхность и строила предположения:

— Сдаюсь, похоже на кругляш из дерева, мой дядя такими украсил сте­ну на веранде у себя дома.

— Почти угадала, — засмеялась Аня:

— Это окаменелое дерево.

— Какое богатство, — Варя любовалась камнями.

— Ты что, мы бедные. Бабушка моих родителей называет романтиками с большой дороги, грабят её и толку с них нет, не туда деньги тратят.

— А куда надо?

— Бабушка считает, что приличные люди должны хорошо одеваться, иметь машину и нормальную мебель в квартире, а не вот это всё. Пойдём, я тебе покажу альпинистское снаряжение, а ещё у нас есть лыжи, гитара, коньки, палатки. Бабушка говорит «хлам».

— Ух, ты. — Варя с восхищением смотрела на заманчиво поблёскиваю­щую карту мира над кроватью Аниных родителей.

— Да-да, а с последней вахты они купили телескоп, но пока что его нель­зя трогать. Лучше бы мне новую форму купили и куртку, а то донашиваю мамино старое пальто.

— Я тоже донашиваю мамино пальто, и сапоги, и папину шапку.

— Варя, по тебе видно, что тебе всё равно, что носить, а мне не всё рав­но. У тебя вон копронки есть, хотя бы.

Варя сглотнула.

— Аня, мне копронки мама отдала, чтобы синяков не было видно.

— Тебя мать бьёт? Меня мои ни разу, интеллигенты они, а бабушка дав­но ещё пыталась, ох, они тогда и переругались все. Они меня игнориру­ют в воспитательных целях. Знаешь, лучше бы ремня всыпали и забыли, чем так, по три дня молчания, будто меня в это время не существует. Зато потом, когда миримся, такие добрые становятся, целуют, обнимают. Но шмотки от них не допросишься, считают, это разбалует меня.

Варя не представляла, как это «игнорируют», по ней и хорошо, если бы мать отстала и дала спокойно читать книги, не приставала бы с делами и заданиями. Варя внезапно поняла, что мама никогда её не обнимала. Со­всем. А когда Варя делала попытки прижаться к ней, то мама отстраня­лась, как сегодня. С Лёвушкой иначе, Лёвушка «маленький ангелочек». «А я? Какая я?» — подумала Варя и стала разглядывать подругу. «Надо же, совсем не замечала, какие у Ани красивые глаза, похожи цветом на тёмный янтарь, а у меня радужка, то серая, то светло-зелёная, то голубая, так сразу и не поймёшь».

— Аня, а ты красивая.

— Да, я знаю, просто одеваюсь не очень, — вздохнула подружка:

— Мне мама юбку отдала, но она мне большая и длина не модная.

— Хочешь, я у соседки спрошу, она на следующей неделе улетает, но может быть успеет тебе перешить. На том и договорились. Часы звякнули девять, пора бежать домой. Аня проводила их до двери, Лёвушка всю дорогу похныкивал, что устал, Варя торопила его и подбадривала, как могла. Дома в прихожей к ним вышла мама, у неё блестели глаза, и она нарочито громко заговорила каким-то не­знакомым тоном:

— А вот и мои вернулись, Варенька и Лёвушка. Раздевайтесь, мойте руки и за стол, а тортик после того как съедите пюре с котлеткой.

Варя подтолкнула Лёвушку из ванной на кухню. Там, за столом важно восседал раскрасневшийся Олег Игоревич, верхние пуговички его белой рубашки были расстёгнуты, рукава по-хозяйски закатаны. Круглая голова с залысинами, маленькие цепкие глазки и сизый нос. Варе мужчина ещё при первом знакомстве не понравился, впрочем, и он, улыбался ей узкими губами, а взгляд его оставался неприятным, холодным. Наталья Петров­на напротив, рьяно изображала из себя радушную хозяйку и добрую мать. Варя наскоро проглотила ужин, не ощутив вкуса торта, выскочила из-за стола и ушла в свой угол, там включила светильник и уткнулась в книгу. Поначалу текст не воспринимался, Варя невольно слышала мамин смех, когда Олег Игоревич пытался разговаривать с Лёвушкой, подделывая дет­скую речь, коверкая слова и шепелявя. Варя ощутила глухое раздражение. Потом из кухни выбежала Наталья Петровна, наклонилась к Варе и горячо прошептала, что Олег Игоревич никуда сегодня не уйдёт и останется ноче­вать у них. Варя не верила своим ушам, она тихонечко поднялась и прошла в мамину комнату, у стены стоял чужой клетчатый чемодан.

Когда мама пошла укладывать брата, Варя не выдержала и спросила ше­потом:

— Мама, почему тут чемодан этого Олега Игоревича? Он, что у нас остаётся жить? Я не хочу, чтобы он у нас жил. Мама, он, он чужой.

— Тебя забыла спросить. Да, Олег Игоревич будет жить с нами. Привы­кай. Я вас с ним знакомила, вам он понравился тогда. — Шептала в ответ Наталья Петровна.

— Мама, у нас и так тесно, куда ещё его? Ты же котёнка не разрешила поэтому. — Варин шёпот переходил в голос.

— Цыть. Кому сказала. У Олега Игоревича своя квартира. Мы хотим обменять две квартиры на трёхкомнатную. Дура, у тебя будет своя комна­та, у вас с Лёвушкой на двоих. Читай, хоть зачитайся там, а сейчас потерпи.

— Нам же и так хватает, без него.

— Это ты сейчас так думаешь, погоди, подрастёшь до невест, да, и не твоё это дело. У нас серьёзные отношения, а вам отец нужен.

— У нас есть отец.

— Забудь. Тот отец вас забыл и не вспоминает. Всё. Закончен разговор.

Варя и сама удивилась своей смелости так разговаривать с матерью. Она промолчала, вышла из комнаты и вдруг ощутила здесь чужой себя. Эта перемена произошла стремительно, Варя стояла, ошарашено смотрела по сторонам, но не находила ничего своего, родного, знакомого. Разве что Лёвушка, кровать Вари и книги.50

Варя спала беспокойно и проснулась от звука приглушённых голосов. Мама и гость продолжали сидеть на кухне, дверь была приоткрыта и на полу желтела полоска света.

— Наташенька, ты подумай, твоя дочь слишком взрослая, она никогда меня не воспримет как отца, начнутся ссоры, ругань, зачем мне это?

— Что ты такое говоришь, Олег, ты же ко мне сейчас переехал, мы же с тобой планы строили?

— Наташенька, а я и не отказываюсь от наших планов. Нам просто нужно решить, что делать с твоей дочерью. Заметь, от Лёвушки я не отка­зываюсь, воспитаю как родного сына, а вот дочь у тебя проблемная.

— Мне что, отдать её в детский дом?

— Я этого не говорил, смотри сама как знаешь. Но и исключать этот вариант я бы не стал.

— Потише говори, — после этих слов послышался звук отодвигаемой табуретки, и дверь плотно прикрыли. Дальше Варя не могла разобрать ни слова. Сердце бешено колотилось, думать насчёт услышанного совершен­но не хотелось. Детдом так детдом. Разница небольшая, этот дом оконча­тельно стал чужим.

После уроков Варя поехала к отцу, он жил в новом строящемся микро­районе, за домом отца начинался пустырь. Варя позвонила несколько раз, прежде чем услышала шаркающие шаги.

— Кто? — Спросил женский голос.

— Мне нужно поговорить с папой.

На пороге появился заспанный отец, он не впустил дочь в квартиру, а сходу начал жаловаться на то, что недавно вернулся с рейса и что дел по глотку. Спросил, как мать, услышал про Олега Игоревича, криво усмехнул­ся и сказал передать матери поздравления.

— Папа, меня хотят отдать в детдом.

— Не переживай, никто тебя не отдаст, видно натворила чего-то, при­знавайся, меня тоже грозили в детдом отдать, — отец хохотнул:

— Во, я тогда напугался, а ещё страшнее было, когда в сумасшедший дом обещали сдать. Представляешь, едем на автобусе, и тут батя говорит, «щас ссадим тебя в Усть-Ивановке».

— Папа, но они по правде об этом вчера говорили, — Варя в отчаянии повысила голос.

— Брось говорить ерунду. Ты прописана в квартире, никто тебя оттуда не выселит. Постой здесь.

Вадим Всеславович закрыл дверь перед Варей, потом вернулся, протя­нул смятые деньги.

— Возьми, купишь себе и Лёвушке что-нибудь. Матери не говори толь­ко, она против подарков от меня. Ну, иди. Мне выспаться нужно, завтра в четыре утра подъём. Замотался я так, если честно. Приходишь домой, какое там стихи, в выходные тоже отдохнуть хочется. Анисечка моя захан­дрила что-то. Устал я, устал. Иди.

Варя повернулась и пошла по серой лестнице вниз, на улице со стороны пустыря дул холодный ветер. На автобусной остановке никого.

— Ингве?

— Я здесь, Варя.

— Что мне делать, Ингве?

— Мы будем петь грустные песни и танцевать грустные танцы. — Ли­сёнок привстал на задние лапки и изобразил грустный танец. Варя улыб­нулась:

— А мне уже и не так грустно, раз ты со мной.

— Где ты, там и я — сказал Ингве.

— Где ты, там и я — ответила Варя.

Глава 11

Мы с Ингве лежим на облаке и разглядываем сверху зону нестабильно­сти, эта часть моего сновиденного мира, где всё постоянно меняется.

— Мне тоже кажется, что это бесполезно. — Я вздыхаю.

— Мы сто раз спускались вниз и терялись. — Ингве насупился, похоже, что и у него закончился предел терпения.

— Уф, я уже думаю закрасить эту часть карты каким-нибудь цветом и больше сюда не ходить, но это если совсем сдаться.

— Ладно, — Ингве подпрыгнул и сел на задние лапки:

— Обещаешь, что сегодня будет последний раз.

— Обещаю.

— Ты упрямая.

— Знаю, но мне очень нужно попасть в сон к маме. Она меня не позовёт в свой мир, значит, надо самой. И вряд ли это получится в другом месте, мне кажется, я чувствую, что здесь есть вход. Иначе этот противный дядь­ка останется у нас жить, а меня сдадут в детдом. Да, я сама захочу уйти хоть куда, только бы, — я замолчала.

— Только бы не чувствовать себя чужой?

— Да. — Я обняла Ингве и зарылась носом в его мех.

— А тебе, Ингве, не одиноко здесь?

— Нет, я же с тобой.

Почему я тогда не расспросила Ингве обо всём? О том, куда он пропа­дает, когда я просыпаюсь? Исчезает ли мой мир с моим пробуждением? Ингве, откуда ты, друг мой? Эх, и зачем я так упрямо рвалась в сон матери.

Я помню, как мы спустились вниз, и пошли по просёлочной дороге, я стала думать о маме, и в какой-то момент обнаружила себя и Ингве на пустом заснеженном поле. Ветер тотчас зло набросился, обжёг лицо и на­сквозь продул тонкую водолазку. Это был не обычный холод, к нему при­мешивались: отчаяние, безнадёжность и крайняя усталость.

— Кажется, мы попали, — сказала я шепотом.

— Какой неуютный мир, — фыркнул Ингве.

— Да, совсем негостеприимный. — Я приснила тёплую кофту, но стои­ло отвести взгляд, как она исчезла. Ингве встряхнулся и стал расти. Однако и его умения хватило ненадолго. Мы долго шли по следам полозьев, пока не оказались возле низких бревенчатых домов на окраине села.

— Если у каждого человека есть страж, то у твоей мамы он сильный.

Меня это не обрадовало, я недавно рассказала Ингве про приключение во сне одноклассника и собрание стражей.

— Как ты думаешь, кто такие стражи? И где тогда мой? Ингве, а может ты мой страж?

Ингве покосился на меня:

— Думаешь, я знаю больше твоего? Разве я похож на стража?

— Не, ты похож на меня, то есть, на ребёнка моего возраста.

— Да, точно. Хорошо, что я не человек, а то бы пришлось ходить в эту вашу ужасную школу.

— Мы бы дружили втроём: ты, я и Аня. Иногда на уроках бывает очень интересно. — И мы заговорили о тех возможностях, что открывались, будь Ингве обыкновенным мальчишкой в реальном мире. За разговором мы дошли до села, я поняла, что это улица с бабушкиным домом, но избы выглядели опустевшими и мрачными.

— Слышишь? — Ингве повёл ушами и носом:

— Кто-то приближается, кто-то знакомый. Угадай кто? — Ингве заулы­бался и стал приплясывать на месте. И наконец, я сама услышала характер­ный скрип драндулета и голос старика Ихалайнена.

— Вот, вы где, пострелята. А–ну прыгайте ко мне в кузовок.

— Ихалайнен, классно, что ты приехал, тебя долго не было.

— Охохонюшки, встречал одних хороших людей. Занят был.

— А куда мы едем?

Ингве всё же устроился впереди у самого руля, нравилось ему держать нос по ветру. Ихалайнен хитро улыбался.

— Здесь недалеко.

Мимо чёрных изб и заборов мы проехали через всё село на окраину и остановились у красного кирпичного домика за голубенькой изгородью, из трубы шёл дым. Пахло весной и пирогами, а за калиткой у стены желтели одуванчики. Мы втроём поднялись на высокое крыльцо и вошли внутрь. У круглого стола покрытого белой скатертью стояла большая кошка в ситце­вом платье в мелкий цветочек и расставляла угощение.

— Присаживайтесь на диванчик, гости мои, чай пить с пирожными.

— Здравствуйте, — хором протянули мы с Ингве и переглянулись. Ихалайнен по-хозяйски сразу ухватил топор, что стоял у печки:

— Вы тут чаёвничайте без меня, а я дров рубану и вернусь, — и вышел за дверь. Кошечка поправила перчатки на лапках и поставила передо нами по чашке, мне с чаем, ему и себе с тёплым молоком. Пока я соображала с чего начать разговор, Ингве и Мурочка быстро поладили и стали обсуж­дать какие пирожные вкуснее, и какой крем для эклеров лучше. Ингве настаивал на лёгком творожном креме, а Мурочка на варёной сгущёнке.

— А вы здесь давно живёте? — Не выдержала я и вмешалась с вопросом.

— С самого детства Наташеньки.

— А вам, тебе, здесь не скучно?

— Что ты Варюшка, здесь есть милые места, есть сад с розами, а на вос­токе живёт молодой парень, он пасёт коней на зелёном лугу и иногда при­возит мне букеты душистых лесных пионов. Ещё есть старушка и старик, у них своя пасека и корова, я наведываюсь к ним за парным молоком.

— Здесь так хорошо? — Удивилась я.

— А моя мама к вам в гости приходит?

— Что ты, нет, к сожалению. Она там, куда ходить не следует. — Глаза кошки хищно сверкнули, и в розовой пасти исчез очередной пирожок.

— Зачем вы сюда явились, дети? Не нужно тревожить то, что не нужно тревожить.

— Мы только посмотрим.

— Мы? Признайся, Варюшка, это твоя затея, Ингве тут ни при чём.

— Мы вместе, — заступился Ингве, и шёрстка его стала дыбом. Муроч­ка прикрыла глаза и обманчиво мягко улыбнулась:

— Какие вы глупыши. Приходите в чужой мир и считаете, что можете здесь что-то менять и на что-то претендовать.

Кошка встала, потянулась, а потом одним ловким движением прижала нас лапками к дивану:

— Тишшше, тишшшее, глупыши. Слушай, Варюшшша, шли бы вы от­сюда по добру, по здорову. Мы здесь живём, никого не трогаем, и тебе со­ваться не советуем. Ведь ты же не хотела бы, чтобы к тебе пришли незва­ные гости и начали в твоём мире хозяйничать?54

— А я не хозяйничать, мне узнать, почему мама так со мной поступает, почему не любит, почему в детдом, — я с трудом отпихнула с себя лапку, а другую Мурочка убрала сама и стала прилизывать шёрстку как ни в чём не бывало.

— И что будет, когда узнаешь? Ну, не любит мама тебя, и что? Твой мир рухнет?

— Вот и узнаю. Пойду и узнаю. Всё равно пойду. — Я разозлилась на кошку, и ждала, что Ингве меня поддержит, но он на этот раз молчал.

— Дурашка. — Мурочка покачала головой:

— Вы хоть понимаете, что, — Мурочка на секунду задумалась:

— А, впрочем, пусть дальше Ихалайнен с вами разговаривает. Пойдёте?

— Пойдём. — Отозвался Ингве, и я вздохнула с облегчением.

— Ладно. Идите. У меня к вам будет небольшая просьба за то, что я по­кажу дорогу, ты, Варюшка, отнесёшь в то место мои пирожные. А то «Хлеб нужен людям, хлеб», — вдруг произнесла Мурочка маминым голосом.

Ихалайнен принёс охапку дров и сложил её у печи.

— Что, пострелята, в путь-дорогу? Чуток обогреюсь только.

Мурочка всё же уговорила старика сесть на широкий топчан с мягкими подушками и выпить горячего чаю с молоком, Ингве запрыгнул Ихалайне­ну на плечо, свернулся маленьким клубочком и прикрыл глаза. Я тоже села рядом и прижалась к Ихалайнену, рядом с ним мне становилось хорошо и спокойно. Сколько мы так просидели, не знаю.

— Пришло твоё время, Ингве. Собирайся в путь, Варюша.

Уходить из уютного жилья Мурочки не хотелось, здесь всё располагало к неспешной расслабленной жизни. Напоследок она нас обняла, лизнула каждого в лоб и пожелала успехов. На меня накинула пушистую шаль и дала тёплые вязаные носки и маленький рюкзачок с пирожными. Ихалай­нен махнул рукой, и мы взвились в воздух. Что напевал старик, я не рас­слышала, а Ингве внимательно топорщил свои ушки. Минута, другая и мы спускаемся вниз, в глубокий снег, рядом с высо­ким стеклянным куполом.

— Ребятки, вам туда, за купол. Варя, учти, как пройдёте внутрь, страж тотчас об этом узнает. И у тебя будет совсем мало времени, чтобы найти маму. Ингве, — старик подошёл к лисёнку, взял на руки и крепко прижал, потом обнял меня и тот час пропал, только голос его, песня будто дрожит ещё где-то в зените солнца.

Идём вокруг купола, Ингве вздыхает и останавливается:

— Варя, в куполе нет входа.

— А как же мы попадём внутрь?

Я с сомнением смотрю на стекло. Разбить такую громаду? Трогаю ла­донью и сразу одёргиваю руку. Обожгло холодом. Лёд? Прислушиваюсь к себе. Во сне, если что-то не находишь, то стоит поискать внутри себя, хотя бы след. А самое горячее сейчас во мне моё сердце, я представляю, что оно, как солнышко начинает разгораться всё ярче и ярче, тепло бежит по всему телу. Я прикасаюсь ладонями к ледяной поверхности, она поддаётся, тем­неет и начинает таять всё быстрее и быстрее. Когда образуется большая прореха, я ломаю преграду и, мы попадаем внутрь. Слышится противный шипящий свист.

— Скорее. — Мы бежим к большому белому зданию в центре купола. Я не знаю, где искать маму. Вбегаем в слепящую темноту помещения, по­том глаза привыкают, и я вижу небольшую деревенскую комнату. Большая печь, лавки вдоль стен, кровать, бочка с водой и плавающим деревянным ковшом. С печки свешивается край тулупа из овчины.

— Маам, мама, ты где? — Я снимаю рюкзак, вытаскиваю полотняный узелок с пирожными и кладу на стол.

— Она наверху, здесь, — зовёт Ингве. Я пододвигаю лавку, встаю на неё и заглядываю на печь. Там спит маленькая девочка, она лежит на спине, а руки поверх ватного одеяла.

— Ингве, но разве это мама? Она что, не выросла? Почему она спит?

Я дотрагиваюсь до девочки:

— Мама, мама. Ой, лучше по имени позвать. Наташа, просыпайся.

Девочка поворачивает голову в мою сторону и открывает глаза. Я в страхе отталкиваюсь от печи и падаю навзничь. От увиденного у меня хо­лодеет внутри и перехватывает горло.

— Вставай, бежим. Нас заметили. — Ингве изо всех сил тянет меня за одежду, я поднимаюсь, и бросаюсь за ним к выходу. Считаные секунды и мы снаружи, ледяные мурашки ознобом пробегают по позвоночнику. Ку­пола нет, вместо него вокруг закручиваются чёрные вихри, они медленно приближаются к нам, уплотняются и сметают всё стоящее на их пути.

— Ингве, что делать? Как нам отсюда уйти?

— Ты должна проснуться.

— А ты? Ингве, это же только сон, подожди. — Я поднимаю руки, пред­ставляю, как из ладоней в черноту бьют лучи света. Вместо ожидаемого эффекта, вихри словно увидели меня и двинулись по лучу в нашу сторону. В следующую секунду позади раздаётся скрипучий голос:

— Пришшшшллааа, ссслааааденькая, пришшшла поиграть со мной.

— Ингве, — отчаянно кричу я.

— Просыпайся, Варя, давай же, начинай. — Ингве стоит за моей спи­ной, я чувствую его тепло, он зарычал и напрягся.56

— Ингве, ты тоже, ты тоже за мной просыпайся в мой мир, слышишь?

Я закрываю глаза, стараюсь услышать тиканье будильника в комнате, ощутить одеяло, подушку. Кажется, получается. Тик-так, тик-так, так-тик.

— Ингве. Идём. — Я начинаю ощущать щекой шероховатость ткани, приоткрываю глаза: темно, только в узкую щель между штор в комнату за­глядывает луна.

— Ингве, ты здесь? — шепчу я.

— Ингве, ты где? — Никто не отзывается, я закрываю глаза, пробую заснуть, вернуться в сон и проваливаюсь в черноту.

Глава 12

Потянулись однообразные дни и ночи. Варя не могла поверить, что по­теряла друга, она засыпала и начинала искать его, но безрезультатно. Ингве она просто не чувствовала, совсем. И только сейчас поняла, что раньше между ними была прочная, невидимая связь, с самой первой встречи. Дру­зья, как могли, старались помочь с поисками, строили предположения, но что они могли знать, если не выходили за пределы мира сна Вари. Она решилась и побывала во сне мамы, ужас от увиденного прошёл, подумаешь, маленькая мама с лицом стража или наоборот, страж с внеш­ностью мамы в детстве. Колючий взгляд женщины с лорнетом Варя хоро­шо запомнила на странном суде, и этот же взгляд мелькал, когда мама бра­лась наказывать дочь. Страшнее было замечать любопытствующий взгляд мамы, самой мамы, вожделеющей наказаний и власти.

Варя увидела, что в мамином мире, где раньше стоял купол и белое зда­ние, возник пустырь с покорёженной детской площадкой, кривыми поло­манными качелями и мусором. Дальше пустыря Варя не пошла, по весен­ней расхлябанной дороге вернулась в село с чёрными избами, заметила, что кое-где появились и живут люди, нашла на окраине кирпичный домик Мурочки. Кошка угостила чаем и пока успокаивала Варю, проболталась, что Ихалайнен знал про исчезновение Ингве до того, как они отправились за купол.

— Ихалайнен знал? — Сглотнула Варя и отодвинула кружку.

— Горячее? — Забеспокоилась Мурочка.

— Нет. Да. Слишком. Я, пожалуй, пойду.

В реальном мире об Ингве даже поговорить не с кем, да, и к чему бы это привело? Сказали бы «шизофрения» и отправили в психбольницу. Разве что, Аня? После летних каникул, когда они всем классом дружно из четвёртого перепрыгнули сразу в шестой «В», Варя долго примеривалась к разговору с подругой, и всё чаще и чаще замечала разницу между собой и Аней. Аня тянулась к крутым, заискивала перед ними, и усердно копила себе на модный «прикид». Варя сторонилась компаний, не понимала игр в крутизну, ей достаточно было Ани. Соседка сшила Варе обещанные штаны со множеством карманов и подарила рюкзак, оставшийся от дочери. На этом Варя свои не начавшиеся поиски стиля и закончила.

Аня заметила, что Варя на уроках стала растерянной и молчаливой.

— Ты чего? Выглядишь так, будто у тебя кто умер.

Варя вздрогнула и внимательно посмотрела на подругу.

— А если и так, то что? — Варя тут же пожалела о резко сказанных словах.

— Ой, Варя, у тебя правда кто-то умер?

— Нет, ты чего? — Варя тоскливо поморщилась, слёзы, застрявшие где- то глубоко внутри, грозили выйти наружу: — Друга потеряла.

— Какой друг, расскажешь? Давай сегодня ко мне? Может, уйдём с уро­ка, всё равно заставят читать по учебнику прошлогодний материал?

И они сбежали. Пока одевались и прятались от учителей, в квартале от школы Варя вдруг поняла, что слёзы отступили и рассказывать Ане про Ингве боязно.

— Ну, что за друг? Близкий? А почему ты нас не познакомила? Мальчик? Симпатичный? — Посыпались вопросы. Варя набрала воздуха, в отчаянии посмотрела на Аню:

— Это лисёнок, Ингве, он из моих снов.

— Лисёёёнооок, — разочаровано протянула Аня и замедлила шаг.

— И что? То есть он тебе снится, то есть приснился сон, где он погиб? Знаешь, мне однажды приснилось, что моя мама умерла, и я так сильно плакала, так плакала, проснулась, а у меня вся подушка слезами залита.

— Не так, не совсем так, Аня. — Варя попыталась остановить поток вопросов и предположений подруги.

— Аня, Аня, послушай, я во сне понимаю, что сплю. А ты понимаешь?

— Во сне? Это же сон. Как ты во сне можешь понять, что спишь? Тебе это просто кажется, наверное. Мне бабушка рассказывала про вещие сны, такие бывают, а чтобы понимать во сне, что это сон, такого не может быть.

— Как не может? У меня же есть. Я засыпаю и попадаю в свой мир, где мои друзья, я там делаю, что хочу, даже летаю.

— Ну, удивила меня полётами, я тоже во сне летаю. И мне ты снишься иногда даже. А я тебе снюсь?

— Да, пару раз снилась.

— Всего то? Ты-то мне чаще снишься, чем я тебе. Ещё подругой называ­ешься, а у самой какие-то друзья. — Аня нахмурилась.58

— Аня, то во сне, а здесь ты моя единственная подруга, в этом городе. И Ингве. Был.

— Лисёнок? Так он живой что ли или тоже снится? Ой, это из зоопарка?

Варя отрицательно покачала головой, доказывать подруге не было сил.

Они прошли пару кварталов и остановились, Ане нужно идти в одну сторону, Варе в другую.

— Зря с урока ушли, — подытожила Аня, а Варя пожала плечами. Пока спорили, забыли, что вместе собирались пойти к Ане. Как-то сухо попро­щались и разошлись. На Варю опять нахлынула знакомая тоска по другу.

На следующий день Варя увидела смеющуюся Аню, в новой малиновой кофте, в окружении бугаевской свиты. Варя села за парту, достала из рюк­зака учебные предметы, Аня не подходила. От толпы всё чаще доносился громкий недобрый смех, Вовчик согнулся пополам:

— Лисёнок. Ой, мама, держите меня. Она дружит с лисёнком.

Варя напряглась, не веря своим ушам, посмотрела на Аню, та резко от­вернулась и продолжила что-то рассказывать. Вокруг шумел класс, и Варя не могла расслышать, что говорит Аня, но частые поглядывания Вовчика, удивлённой Балабиной, мелкого Максика, ухмыляющегося Бугаева оказа­лись гораздо красноречивее. Со звонком группа рассыпалась, Аня подо­шла к парте, демонстративно собрала свои вещи и пересела к Балабиной, соседка которой болела и вторую неделю отсутствовала в школе. На Варю Аня не смотрела и старательно избегала, зато Бугаев на большой перемене подсел к Варе за парту и притворным сочувственным голосом произнёс:

— Что, убежала твоя подруженька? Ай-яй-яй, как ты теперь тут одна будешь?

— Ты, что переживаешь за меня, Никита?

Бугаев хохотнул:

— Не, я злорадствую. Думаешь, я забыл, как ты мой порядок нарушила, когда мою жертву увела?

— Какой порядок, какую жертву? Ты о чём? Это про Аню, что ли?

— Оооо, видите, всё вы правильно понимаете, Варвара Вадимовна. Ни­кто и ничто не остаётся безнаказанным.

— Никита? — Варя с тревогой вгляделась в застывшее лицо Бугаева, мгновение и на нём опять появилось прежнее самодовольное выражение:

— Запомни, Варька, у меня есть одно правило: первого сентября я вы­бираю себе, кого буду любить, а кого ненавидеть. В тот год жребий вы­пал в твою пользу, я собирался тебя любить, а Аню ненавидеть, но ты сама спутала все карты. Я этого так просто не оставлю, дождусь, когда жребий жертвы выпадет на тебя. А он выпадет, я точно знаю. А пока живи.

— Что? Никита, ты спятил, как можно любить и ненавидеть по жре­бию?

— Можно. И твоя верная подруженька это ещё раз подтвердила. Ви­дишь, как она быстро от тебя отказалась? А ты, — Бугаев многозначитель­но посмотрел на Варю, поднимаясь над партой:

— Бойся.

— Сам бойся, — Варя встала, достала из рюкзака книгу, дождалась, ког­да Бугаев отойдет, села и погрузилась в приключения вождя Оцеолы.

Глава 13

Шестой класс пополнили новички, однако менее разрозненным он не стал, всё так же верховодила бугаевская группировка, особняком держались девочки из обеспеченных семей, остальные ребята разбились парами или поодиночке. Одноклассники друг к другу обращались редко, культ-массо­вые мероприятия, кроме сбора картошки и весенней спартакиады, в школе отсутствовали. Тем ярче всем запомнился день, когда полетели пионер­ские галстуки и окропили собой унылый грязный холл школы. Технички и учителя на своём месте долго не задерживались, классное руководство шестым «В» переходило от одного педагога к другому и где-то затерялось. Стоически держался в школе маленький и резвый физрук Баженов Павел Егорович, за свою короткую причёску, что топорщилась в разные стороны, получивший кличку — Ёжик. В прошлом году он договорился с агрария­ми, и осенью часть школьников прилежно отработала на сборе моркови, а за лето на эти деньги доделали пристройку к зданию школы — светлый, просторный спортивный зал. Хозяйственный физрук внезапно стал заву­чем школы, и теперь тренажёрный зал в подвале оказался полностью в его единоличном распоряжении. Ёжик исхитрился достать новые тренажёры, и с сентября вход в зал остался бесплатным только для отличников и хо­рошистов, остальным за отдельную плату. Никита Бугаев в свою очередь организовал тихий рэкет, отлавливал ребят из младших классов и разво­дил на деньги. Чуть позже Бугаев скооперировался с рослым девятикласс­ником-второгодником по кличке Рэмбо, и теперь спокойно напрягал ре­бят постарше. Бугаевская группировка в школе орудовала не одна, и порой происходили серьёзные стычки, но тут в жизнь Никиты вмешался Ёжик.

— Никита, ты фильмы со Шварценеггером смотрел?

— Ну, смотрел, и чё?

— У тебя неплохие атлетические данные, ты мог бы стать известным бодибилдером.

— Ну, мог бы, и чё? Вы на прошлой неделе ещё цену подняли, — сплюнул на пол Бугаев и зло посмотрел на завуча.

— А я об этом и хочу с тобой поговорить, Никита. Ты парень разумный, крепкий, с отличными данными, тебе учёбу подтянуть, и ходи бесплатно, я бы тебя даже тренером через год-полгода поставил.

— Да, кто бы мне оценки хорошие ставил?

— А ты учись, ты старайся, а я подсуечусь. Мне среди ребят свой чело­век нужен, — на слове «свой» Ёжик сделал особый упор, и положил руку Никите на плечо:

— Я же вижу, как ты ребят организовал, у тебя и старшеклассники, смотрю, ошиваются. Сейчас, Никита, время такое, надо вместе держаться, можно таких дел наворотить. Ты же с бабушкой живёшь? Папка твой спил­ся, мать тоже, неужели и тебе туда охота?

— А вы моих родителей не трогайте. Это вас не касается, — Бугаев стряхнул руку физрука и вызывающе посмотрел ему прямо в глаза. Физрук сморгнул и еле сдержался, чтобы не отвести взгляд:

— Ладно, Никита, я понял, что ты из другого теста. Это мне и надо. Давай, налегай на гранит науки, я тебе даю бесплатный абонемент на три месяца, и чтобы к новому году с оценками уладил и это, не светись, понял?

Никита понял, подтянул Рэмбо, и теперь сбором денег занимался девя­тиклассник, а Бугаев думал, как наверстать учёбу. Никита не подрасчитал другое, очень уж ему нравилось наказывать неугодных и строптивых. Ког­да за гаражами вокруг собиралась его бугаевская свита, чувствовать страх жертвы запертой в угол одно удовольствие. Бугаеву нравилось унижать, доводить до слёз, ужаса, так, чтобы жертва мочилась в штаны, бить с оття­жечкой до кровавых соплей. Издеваться в классе над новичками было так, милая забава. И Бугаев занервничал, начал вымещать зло на Вовчике, но и это не радовало. С учебой и того хуже, ну, не давались Никите школьные предметы, а когда учитель по физике вымотала у доски своими вопросами, а потом влепила двойку, он испытал сильное унижение.

— Вот, сука, — Бугаев сел за свою парту, а следом вызвали Варю. Варя легко решила задачу и направилась на своё место.

— Варя, ты хорошо решаешь у доски, а домашних заданий не делаешь, поэтому ставлю три. А ведь ты умнее Бугаева, можешь и отличницей быть.

Последние слова заново разожгли в Бугаеве ненависть к одноклассни­це. Девчонок он обычно не трогал, даже когда Аня попала в жертвы, он планировал мелкие словесные издёвки над одноклассницей, так сказать потренировать моральное унижение. На своей шкуре он знал, каково это. Родители Никиты тихо спивались в однушке. Мама, добрая и ласковая, какую Никита помнил такой, превратилась в безвольное существо, а во­левая жёсткая бабушка, у которой он жил, умела приструнить кого угодно. Она была горазда на выдумки по наказаниям. Никита помнил, как о чём-то крепко поспорил с бабушкой, а она заставила его раздеться догола:

— И трусы сымай. Тут, паршивец, ничего твоего нет, сам ты не зара­батываешь, поэтому мне указывать не смей. Снимай и майку, это я тебе вещи купила. И ничего, абсолютно ничего твоего здесь нет. И сам ты ниче­го не стоишь. Засеки себе это на носу. Разделся? А теперь иди, хотел уйти от меня, давай-давай, какой пришёл, такой и вали отсюда. Что? Сцыкотно? Ну, так ползай теперь голышом, вымаливай моё прощение.

Бабуля всю жизнь проработала секретарём в местном отделении мили­ции, и что-то про издевательства она точно знала. Стоило Бугаеву в первый раз сильно набухаться и в таком виде заявиться домой, бабуля проводила внука до кровати, уложила, а потом придавила его голову подушкой и дол­го держала, пока он дёргался. Когда отпустила, у Никиты началась рвота, бабуля хихикала, а потом строго сказала:

— Будешь пить, придушу. Мне третьего алкаша в семье не надо.

И это она подсказала Никите, как бить, чтобы не оставалось синяков:

— Ты свои руки полотенчиком-то обвяжи и бей, бей через что-нибудь вроде одеяла, так, если и будут синяки, то точно не у тебя. Если кто заяву накатает, то ничего не докажет, костяшки у тебя не сбитые, чистенькие.

И смотря на вытянувшегося за лето внука, бабушка купила ему презер­вативы и кинула на стол за завтраком:

— В любовь вашу я не верю, как хозяйство задымится, ты лучше предо­храняйся, молодой, да ранний. Мне больше выродков не надо.

За всё это Никита бабушку искренне ненавидел и восхищался. А приём с полотенчиком он проверил на выходных, когда к ним на район случайно сунулся пацанёнок с микрашки.

— Я нездешний, я в гости приехал, я ваших правил не знаю, — оправ­дывался долговязый белобрысый пацан, но Бугаеву было плевать, что-то сладкое, чёрное разлилось у него внутри, когда он навалился сверху и бил, бил куда хотел, а под подранным старым пуховиком извивалась его жертва.

Тем же вечером в отличном настроении Бугаев пришёл в тренажёрный зал и энергично занимался три часа. Ёжик провёл с ним разминку, поста­вил упор на подтягивания, приседания и пресс.

— Со свободными весами тебе рано, надо построить мышечный каркас. Давай, молодец. На заминку позовёшь, это важно, покажу новые упражне­ния. Блокнот купи или тетрадь, будешь записывать тренировки.

После заминки Ёжик похлопал Бугаева по плечам:

— Молодца, паря. Я думаю, прикупить сюда грушу, повесить, на вход в тренерскую. Как думаешь, заинтересует ребят? Представь, можно секцию по боксу открыть. Я когда-то немного занимался, что-то для начала могу показать и сам.

Никите стало интересно, он представил, как боксирует грушу, а потом перед глазами встало лицо избитого пацанёнка. Никита вздрогнул и поста­рался быстрее прогнать от себя эту картинку.

— Ну, чего молчишь? Интересно или нет?

— Интересно, — вздохнул Никита.

— А чё так грустно вздыхаешь? — Не унимался Ёжик.

— Перчатки нужны, а где на них денег взять?

— За это не переживай. Урожай мы в этом году помогли собрать? По­могли. Значит, скоро деньги на эти дела нам выделят. И грушу купим, и перчатки бойцовские.

— А вход в зал, значит, за денежки, — хмыкнул Бугаев.

— Верно ты меня подначил, могёшь. Значит, надо подумать, как по-справедливому сделать.

— Ну, насмешили, такой большой дядя, а в сказки верите, — Бугаев мах­нул рукой и направился в сторону раздевалки.

— Зря ты, Никита, что-нибудь придумаем, — крикнул вдогонку завуч:

— Ты, главное, учись, мотивацию никто не отменял.

Глава 14

День, ночь, день, ночь, день, ночь. Варя слушала тиканье будильника, он словно встроился в неё и отмерял недели, месяцы, три года. Чувства на­долго накрыла плотная серая завеса тоски. Мать распускала руки гораздо реже и без фанатизма, обычно это происходило после разговоров с отчи­мом на кухне за закрытой дверью. «Твоя дочь…» Варя понимала, что Олег Игоревич терпеть её не может, и это взаимно. Наталья Петровна от хлеба внезапно перешла к выпечке чудесных пирожных с розочками, и дела в её кооперативе наладились. Лёвушка пошёл в первый класс в новой шко­ле, гулял он вполне самостоятельно, и всё так же любил слушать Варины сказки по вечерам. Сильно Варю в семье не дёргали, Олег Игоревич рабо­тал на маслозаводе, а в свободное время строил гараж, мама погрузилась в предпринимательство, и Варе хватало времени проживать свою жизнь в книгах. Иногда она брала ключи у Владимира Яковлевича и пряталась ото всех в квартире Любови Владимировны, наводила порядок, пересматри­вала журналы мод или читала романы. Соседка в письмах рассказывала о своих внуках, и что она никак не может с ними расстаться и вернуться до­мой. «Месяца три, до конца мая и я приеду, младшего внучка надо водить в бассейн и на английский язык. Представляете, его сразу учат и русскому, и английскому, а в сентябре он пойдёт в частный садик, и я вернусь. Дальше без меня справятся». На дворе конец августа и по всем признакам Любовь Владимировна задержится ещё на год.

Варя нашла у бывшей соседки обрезки синей ткани и удлинила брючи­ны на своих штанах с карманами. Узковаты, зато свои, родные. Варя ста­ла изучать журналы и выкройки, захотелось на первое сентября одеться наряднее, чем обычно. Кое-как разобралась с мерками, принесла рулон старых обоев и сделала выкройку приталенного платья и брюк. Померила манекен, надо же, почти совпадает с вариными размерами, можно будет ориентироваться на него, а потом слегка ушить. В тринадцать с полови­ной лет Варя превратилась в глазастую тоненькую девушку, на удивление ладную, без подростковой неуклюжести. Все изменения с телом, что про­изошли за последнее лето, Варя тщательно прятала за старыми, мешко­ватыми кофтами и растянутыми футболками. Мать на рынке удачно вы­торговала китайский костюм адидас с торчащими нитками, который Варя аккуратно прошила заново, и синие шанхайки, всех этих вещей хватило в аккурат до школы.

За неделю до учёбы, Варя принесла выкройки домой и показала маме, больше обратиться за помощью не к кому. Наталья Петровна всплеснула руками и оглядела дочь:

— И когда ты успела вырасти? Это ж какие расходы теперь на школу. Вот раньше, я материно кримпленовое платье взяла и себе на выпускной перешила. А что с тобой делать? Тащи табурет. — Недолго думая, Наталья Петровна полезла на антресоли и вытащила клетчатую сумку с отложен­ными «на похудею» вещами. Общими усилиями отобрали пару юбок на ушивку, длинное трикотажное платье с рукавами «мышь», пожалуй, и всё. Остальное на Варе висело мешком и совершенно не подходило. Наталья Петровна решила не сдаваться и вытащила на свет добрый отрез чёрного кашемира и разнокалиберные куски джинсовой ткани.

— Давай выкройку и ножницы. Знаешь, я по юности неплохо шила. Была у меня кошка, так я её как куклу одевала. Помню, к нам почтальонша пришла, уселась на стул, а кошка рядом на полу спит. Почтальонша вста­вать, и то ли наступила на кошку, то ли напугала, кошка как подпрыгнет, а Борисовна как заорёт, вот смеху-то было.

— А кошку Мурочкой звали?

— Да, не помню я уже, может, и Мурочкой. Муркой. Да, Муркой звали. Ох, и любила она меня, повсюду за мной ходила. Тебе, наверное, бабушка рассказывала. У меня тогда и жених появился, Василий звали. Однажды меня рано-рано так разбудил, в окошко камушки кидал, пока не проснусь. Я к нему вышла, а он сам на коне и под уздцы коня привёл для меня. Мы на заре с ним катались по лесу, солнце встаёт, и роса кругом как бриллианты огнями горит. Василий тогда мне букет лесных пионов нарвал, душистые такие, светлые. Ухаживал красиво, что ни говори.

— Мам, а почему вы не поженились?

— Да, — Наталья Петровна передёрнула плечом:

— Он удумал в военные идти, а там пять лет учёбы, кто бы его дожи­дался? Да, и я тогда годом позже в кулинарный техникум поступила и с твоим отцом познакомилась. Закрутилось, завертелось, свадьбу сыграли, ты родилась. Надо признать, Вася потом ко мне пришёл. В форме своей, красивый такой, подтянутый, строгий. Даже предлагал от Вадима сбежать, но куда я? Тебя куда девать? Он хоть и готов был тебя принять, но я боя­лась, не родной всё же, да и осудят. Кто ж знал, что так получится.

— А потом, когда развелась с папой?

— Да, поздно уже. У него своя жизнь, у меня давно своя. Кто в таком возрасте о любви думает?

Варя радовалась возможности побыть с мамой. Утром она старалась встать пораньше и переделать домашнюю работу, чтобы вечером за шитьём слушать рассказы мамы. Наталья Петровна достала из закромов швейную машинку с ручным приводом, на ней Варя училась прокладывать ровные строчки, а срезы они обрабатывали сами обмёточным швом без машинки.

— Ты старайся получше. Как сошьёшь платье, так и будешь носить. Учти, Варька, ты в семье отрезанный ломоть, тебе только на себя надо на­деяться. — Наставляла Наталья Петровна.

— Я вот что думаю, на балконе, да в кандейке подвальной столько бу­тылок из под молока скопилось, ты сходи и сдай. Прикупишь чего к школе.

В пятницу Варя примерила приталенное чёрное платье с юбкой-солнце чуть ниже колен, и впервые отражение ей очень понравилось.

— Сюда бы узенький белый воротничок пустить, — предложила Ната­лья Петровна. Мимо с кружкой на кухню шёл Олег Игоревич, остановился ненадолго, цокнул языком:

— А дочка-то у тебя красивая девка, — и пошёл себе. Варя вспыхнула от возмущения и непонятного приятного чувства от первого комплимента.

— Мам, подровняешь мне волосы и чёлку? — Варе хотелось быстрее снять платье и спрятаться в привычную одежду.

— Подравняю, что ж не подравнять. Где ножницы? — Варя убежала пе­реодеваться и совсем не обратила внимания на нервный голос матери.

— Так, вставай сюда, глаза закрой. Не дёргайся. — Наталья Петровна крепко ухватила дочь за косу и отрезала её под самое основание.

— Готово! Получи и распишись. — Наталья Петровна вышла из комна­ты. Побледневшая Варя испуганно смотрела на отрезанную косу, валяю­щуюся прямо перед ней на полу.

Хрупкий мостик, что вырос между Варей и мамой за шитьем и разго­ворами, рухнул. Варя наклонилась над косой, взяла в ладони, пушистый хвост кончиком защекотал запястье. На мгновенье показалось, что это мягкий мех Ингве. Глаза оставались сухими, в груди что-то болезненно сжалось и застыло колючим камушком. В прихожей хлопнула дверь.

— Иди, я с Лидкой договорилась, подстрижёт тебя лучше, чем я.

Варя поднялась. Не глядя на мать, прошла в ванную, закрылась, доста­ла спички, открыла титан и подожгла отрезанную косу. Волосы вспыхнули, Варя подкинула бумагу, и дождалась, когда от волос образовалась горстка пепла. Дунула. Всё.

На первое сентября Варя появилась в новом платье и с новой причё­ской. Одноклассницы обступили Варю, Балабина как самая просвещённая по модным веяниям сразу перехватила инициативу на себя:

— Это каре на ножке, сейчас самый пик, тебе идёт, Варя. На лицо ты нормальная, накрасить ещё и будет отпадно. Платье в ателье шили? Ты в курсе, что школьную форму можно не носить? У тебя платье хоть и чёрное, но слегка напоминает. А так ништяк выглядишь.

Варя промолчала. Говорливой Балабиной, впрочем, ответ и не требо­вался. Ани в школе Варя не увидела, а когда после линейки все расселись по местам, Бугаев вдруг издал радостный крик:

— Ну, всё, Варюха. Ты моя жертва. — Класс сразу затих, все выжида­тельно молчали. Варя ощутила, как напряглись мышцы, непроизвольно сжались кулаки, внутри зазвенела тревога.

— Только попробуй, Бугаев. — Варя приготовилась к нападению, но Бу­гаев вальяжно вытянул ноги, зевнул:

— А чё мне торопиться? Год только начался.

В класс просочился новый учитель географии, тощий, рыжий, в очках, он прикрывался журналом как щитом, откашлялся:

— Ребята, я ваш классный руководитель. Сергей Капитонович.

— Оооооо! — Завопил Бугаев, поднялся с места и широким шагом на­правился к сразу скукожившемуся географу.

— Никита Николаевич Бугаев, ваш ученик, — представился он, взял руку преподавателя в свои ладони и сильно потряс её. Ростом Бугаев ока­зался на голову выше Сергея Капитоновича и шире в плечах.

— Добро пожаловать в наш дружный коллектив, — Бугаев приобнял географа за плечи и с лёгким усилием посадил за преподавательский стол.

— Вы что себе позволяете? — Пролепетал Сергей Капитонович.

— Я? — Бугаев постарался сделать самое невинное выражение лица, но его толстые ухмыляющиеся губы, наглые глаза не дали этой попытке и шанса. Бугаев почуял, что перестарался, и тот час же заставил вытянувше­гося за лето долговязого Вовчика бежать мочить тряпку и вытирать сквер­ные слова украшавшие доску, а сам ровным шагом вернулся на место:

— Вы меня, наверное, не так поняли, Сергей Капитанович. Я, вооб­ще-то, староста класса.

Из-за своей парты вскочила Балабина:

— Но я ведь, — и осеклась, поймав взгляд Бугаева.

— Да. Я это и хотела сказать. Никита у нас староста.

— Что ж, будем знакомиться, — географ раскрыл журнал, поправил очки и начал называть фамилии. После знакомства географ уточнил, есть ли к нему какие-то вопросы и, убедившись, что вопросов нет, пожелал всем хорошей учёбы и быстро ретировался.

— Вот, это я понимаю, вступительная речь. Познакомились, чё. Кра­ткость-сестра таланта, — заржал Вовчик. Бугаев наклонился к нему и что- то сказал, Вовчик стремительно выбежал за дверь. Все стали неспешно подниматься и выходить из класса. Варя тоже не стала дожидаться продол­жения разговора, однако, у двери её перехватил Вовчик. И стал задавать глупые вопросы и всячески загораживать проход. Одноклассники делали вид, что ничего не происходит, и спешили покинуть помещение. У Вари внутри всё похолодело. В классе остались Бугаев, Макс и Вовчик, от двери к Варе, растопырив руки, шёл Дрён:

— Щас развлечёмся, чё, — ломающимся голосом прокомментировал он, и довольно заржал.

— Так, я не поняла, что тут такое творится? Классный час закончен, что вы тут делаете? — Дверь резко распахнулась, и в класс вошла директриса Алевтина Дмитриевна:

— Ну, Сидоров, Никитенко, Копытин, всё понятно, а Бугаев что тут за­был? Ты же у нас активист или за старое взялся? Нестерова ты что?

— Они меня не выпускали.

— Кто? Мы? — Никита закатил глаза.

— Алевтина Дмитриевна, я как староста класса предложил Нестеровой взять на себя редколлегию, подготовить к началу учебных занятий плакат, а она отказывается, — Бугаев развел руки в стороны.67

— Это неправда, — Варя умоляюще посмотрела на директрису.

— Так, я завтра задам этот вопрос вашему классному руководителю, пусть он решает с назначениями, а не сваливает на вас. А теперь расходим­ся, расходимся.

Варя выскочила из класса и побежала домой. Со школой что-то срочно нужно придумать, но что? А ещё Варю напугала своя собственная слабость в классе, когда показалось, что ноги и руки перестали ей подчиняться, ког­да на секунду стало всё равно, что произойдёт дальше, хоть смерть.

Дома Варя застала Наталью Петровну на кухне, читающую женский любовный роман.

— Какие книги интересные стали выпускать, что-то я зачиталась. Мы, кстати, переезжаем на новую квартиру на следующей неделе. Ремонт доде­лали, — поделилась она с дочерью.

— Мама, можно вопрос? Или совет.

— Что ещё?

Варя вкратце пересказала стычку в классе и слова Дрёна про «раз­влечёмся». Наталья Петровна хмыкнула:

— А ты не задумывалась, может, всё дело в тебе самой? Значит, чем-то привлекаешь мальчиков. Знаешь, как говорят: «Сучка не захочет, кобелёк не вскочит».

Глава 15

Тревога разливалась по жёлтому пустому небу и отражалась в ровной воде. Я стояла у проёма двери и смотрела на последствия наводнения, на горизонте чернели одинокие крыши затопленных изб. Когда я осозналась во сне, подумала: «Где бабушка, друзья?». Потом поняла, что это место мне ни разу не снилось, хоть и принадлежало моему миру. Вода начиналась сразу за порогом, чуть дальше на честном слове держался покосившийся забор. На столбике, где раньше крепилась калитка, сидел рыжий кот.

— И как ты теперь оттуда выберешься? — Спросила я.

— И как ты теперь оттуда выберешься? — Передразнил меня кот, не поворачиваясь.

Я осмотрела комнату: пусто, темно, зябко. Тоска как она есть, оставать­ся здесь мне не хотелось. Я потрогала воду, холодная, но это ничего, а вот босыми ногами наступать боязно. Вдруг там стёкла или палки под водой. Понятно, что сон, и всё же неприятно.

— По левую сторону за окном лодка, давай уже подгоняй транспорт, да поплыли, — трескучим голосом сказал кот.

Выглянула в окно, так и есть, под окном плюхается старая деревян­ная лодка, привязана абы как истрёпанной верёвкой к ржавому гвоздю в бревне. Я выбралась наружу, взяла одно из брошенных поперёк скамеечки вёсел и стала отталкиваться им от стен дома, и от воды, обогнула угол. На столбике ждал кот. Когда я тюкнулась боком лодки в забор, кот не стал ждать, а сразу прыгнул на борт.

— Ты вёсла в уключины-то вставь. Как грести будешь?

— А я не умею. Какие уключины?

— По бокам на лодке, глаза разуй, учить всех вас надо. Ну. Да, вот так. А теперь садись спиной к носу, и раз, и два, наклонилась вперёд, вёсла вверх, отклонилась и загребай. Поплыли.

— А если не туда?

— Тебе сейчас хоть в какую сторону будет туда. Я тебе на что?

— А на что?

— Проводник я. Давай левой больше подгребай, мррраавильно.

Мы поплыли, моё первоначальное ощущение, что некуда бежать смени­лось надеждой. Кот важно сидел на кормовой банке и командовал, вместе у нас стало неплохо получаться лавировать среди торчащих крыш, деревьев и электрических столбов с порванными и провисшими проводами.

— Правее, правее грреби, не спеши, поднимай вёсла.

Лодка мягко уткнулась в шуршащий песочный берег.

— Вёсла сними, верёвку возьми.

Кот одним прыжком спрыгнул на песок и уже обнюхивал траву. Я на­сколько смогла, затащила лодку на берег и обвязала верёвку вокруг кривой берёзы. Огляделась. Место незнакомое, частые мелкие кустики, проплеши­ны песка и редкие перекрученные деревья. У воды по обеим сторонам от небольшого пляжа, покачивается тростник, ни тропинки кругом, ни сле­дов. Кот никуда не торопится, пожевал зелень, и стал гоняться за невесть откуда прилетевшей бабочкой. Мне тоже спешить некуда. Растянулась на тёплом песке и прикрыла глаза, побыть в покое и то хорошо.

— Варвара Вадимовна, кхм, простите, что отвлекаю, есть разговор.

Я нехотя открыла глаза, тёмный силуэт загораживал солнце.

— Вы кто?

— Фидель. Мы встречались в не очень приятной обстановке. Вы меня помните?

— Да, у вас ещё шрам на щеке. — Мне перехотелось быть вежливой.

— Шрам есть. А разговор наш помните?

— Не очень. Кажется, вы мне что-то предлагали, и я отказалась.

— Значит, помните, Варвара Вадимовна. У вас в реальной жизни наме­чаются крупные неприятности, а я могу вам помочь с ними справиться.

— Ага. С одним условием, да?

— Верно. Но без этого условия и помочь-то не получится.

— Рассказывайте. — Я устроилась поудобнее, набрала влажного песка и стала строить башенку.

— Тогда к делу. Вы должны принять мою силу. — Фидель замолчал.

— И всё? — Я высыпала песок, встала и отряхнула футболку и джинсы.

— Давайте.

Фидель удивлённо посмотрел на меня.

— А тебе разве неинтересно, что за этим последует? А вдруг есть ка­кие-то подводные камни в моём предложении? И что это за сила и как ей распоряжаться, наконец?

— Интересно. Только я понимаю, что от меня в школе так просто не отстанут. Бугаев меня ненавидит и будет каждый раз придумывать что-то мерзкое. Я боюсь, что просто не смогу за себя постоять. Друзей у меня нет. Никого. Второй вариант: не ходить в школу, сбежать куда-нибудь, я не рас­сматриваю. Для этого нужно хоть немного денег, запас вещей, продуктов и знать куда бежать. К бабушке не получится, вернут, и станет ещё хуже. Я знаю, что вы не всё мне сейчас говорите, Фидель. И вряд ли ответите на мои вопросы честно, а позже я и сама могу передумать. Поэтому, сейчас я согласна с вашим предложением.

— Варя, — Фидель вздохнул:

— С тобой непросто. Ну, кто так открыто выкладывает свои мысли? Где двойные смыслы, игра слов? Попыталась бы перехитрить меня для разноо­бразия. Что ты такая, безропотная что ли, ни рыба, ни мясо, терпишь, про­щаешь. Тобой помыкают, как хотят, а ты даже в своём мире сна не можешь себе позволить развернуться на всю катушку. Давно бы устроила здесь чу­деса и тот мир, какой ты хочешь.

— А он и так такой, какой я хочу. Вы что, воспитывать меня явились?

— Дождался возмущения от тебя, надо же, — Фидель улыбнулся:

— Варя, предупреждаю, когда я передам тебе свою силу, ты изменишь­ся. Не внешне, а изнутри, характером.

— Мне это и нужно. Делать-то что?

— Сосредоточься на своём возмущении.

Фидель подошёл ко мне сбоку и положил одну ладонь между лопаток, а другую спереди у ярёмной ямки. Внутри зажгло. Тугая стремительная ярость раскручивалась во мне горячей пружинкой, заполняла собой всё моё тело, дарила бесстрашие и мощь. Я поняла, что не боюсь, мало того, мне тотчас захотелось найти Бугаева и уничтожить. Незамедлительно. Ни о чем другом думать я больше не могла.

— Варя, не спеши. Будь осторожна, другие стражи, они сильнее тебя.

Я посмотрела на Фиделя, он тяжело дышал и выглядел бледным, кажет­ся, он даже постарел. И всё-таки в его виде проглядывало самодовольство, мне это не понравилось, но не показалось важным.

— Спасибо. Учту.

Фидель кивнул и направился к лодке, следом за ним деловито потрусил кот. Туман плотно окружал зелёный остров. Страж столкнул лодку в воду, запрыгнул в неё, один всплеск весла, и я осталась одна.

Сейчас меня интересовал один вопрос: где искать Бугаева? Долго блу­ждать по снам я не собиралась. Отчасти возникло опасение, что незнакомая мне лютая злость исчезнет и заново вспыхнет надежда на мирное решение вопроса. Ну, нет. Пожалуй, стоит поторопиться. Туман вокруг меня густел, и я смело вошла в него и стала представлять подвал школы. Однажды у нас проводили мероприятия по экстренной эвакуации и чем-то задымили первый этаж. Вот и сейчас я представляю, что иду по длинному коридору, шаг, другой, дым постепенно рассеивается и видны тусклые лампочки и оббитая чёрным дерматином дверь. За дверью должен быть Бугаев. Я делаю шаг, другой и оказываюсь в тренажёрном зале, так и есть, Бугаев лежит на узкой скамеечке и отжимает от груди штангу. Из-за громкой музыки мои шаги не слышны, я рядом.

— Привет. — Мягко надавливаю на гриф.

— Ссука. Чё делаешь?

— Здороваюсь.

— Убери руку, дышать тяжело.

— Тебе, Бугаев, с этого дня всегда будет дышать тяжело.

В голову мне приходит великолепная идея, и я злорадно улыбаюсь. За­тем сдвигаю блины на штанге и вдавливаю их в мягкое тело захрипевшего Бугаева. Хорошо вошли.

— А теперь вставай, жертва. Просыпайся.

Тело одноклассника исчезло, вокруг испуганно моргают лампочки. Мне мало, похоже, с Бугаевым я поторопилась. Удовольствие от сделанного ярко вспыхнуло, пробежало сладостным огнём и обернулось тлеющими углями. «Мало я его помучила, мало», «Что я наделала? Ему же больно». Быстро отогнала мысли, хотелось действия, оглядела тренажёрный зал. Разнести тут всё к чертям собачьим? Я живо себе это представила. Нет. Недостаточно. Не здесь.

— Мамочка, — сказала я вслух и расхохоталась. Вот кому следовало хо­рошенько отомстить. Во рту появилась горечь, на глаза навернулись слёзы. «Я злюсь на неё, злюсь же?»

— Тааак, на чём же я полечу в твой мир, родная?

Мой взгляд задержался на гимнастическом козле, определённо удобнее, чем на метле.

— Иди ко мне, козличек.

Я просто идеально вскочила на него верхом, он с силой оттолкнул­ся от пола. Взлетели. Стоило мне взглянуть, и стекла из окон спортзала брызнули наружу. Мы вылетели следом и стремительно взмыли вверх. Белые облака вокруг меня закручивались в вихри и мгновенно стано­вились свинцовыми. Вскоре мы пролетали над знакомой деревенькой. Я замечаю кирпичный домик Мурочки и от него поворачиваю на север, туда, где раньше стоял ледяной купол. Здесь царит полумрак, непонятно, то ли очень раннее утро, то ли пасмурный вечер. Вокруг лежит снег. Обста­новка опять переменилась, только поломанные качели так же одиноко тор­чат в стороне от небольшого серого здания. Козлик задёргался и никак не хотел приземляться. Пришлось снизить скорость и высоту, и спрыгнуть в сугроб. Что ж, отсутствию гостеприимства удивляться не стоит. Я отряхи­ваюсь и направляюсь к серому сооружению без окон с металлической две­рью посередине. На двери красуется знак «Не влезай, убьёт!» с черепушкой и костями. Идти напролом воевать с трансформаторной будкой не хочется. Я берусь за дверную ручку, чувствую свои силы, по стенам неказистого здания идут волны.

— Открывайся.

Я вспоминаю про отрезанную косу и ощущаю, как во мне вскипает злость. Металл на двери тотчас сминается как фольга. Я вхожу внутрь и вижу большую просторную комнату с тусклой лампочкой под потолком, в центре стоит кровать, на ней спит знакомая девочка. Я подхожу ближе, всматриваюсь в лицо. «Кто-нибудь скажет, как мне злиться на ребёнка?» Провожу ладонью по её волосам, убираю непослушную прядку с щёчки и поправляю одеяло. Девочка вздрагивает, судорожно вздыхает и открывает глаза. На этот раз я готова, и меня не смущает, что правая половина лица принадлежит девочке, а левая, изувеченная, стражу.

— Убьёшь меня, убьёшь её. — Шипит страж с ненавистью.

— Значит, боишься. Убивать тебя я не собираюсь. — Откидываю одеяло и беру девочку на руки. «Какая холодная». Прижимаю к себе и выхожу на­ружу. Яркое солнце на миг слепит глаза, я зажмуриваюсь.

— Варя, Варя, сюда. — Местность быстро меняется, я стою неподалёку от кирпичного домика Мурочки. Кошка отворяет настежь калитку и ма­шет мне лапками. Это хорошо, потому что я совершенно не представляю, что делать дальше.

— Не смей пересекать черту. Отпусти нас. Ты за это поплатиш-ш-шься.

Не успокаивается страж.

— Шипи, шипи, только не дёргайся, а то нести тяжело.

— Поссслушшшай, она не будет тебя большое обижать, она будет тебя любииииить, я обещаю, только отпустиииии.

Честно, мне очень хочется, чтобы мама меня любила. По-настоящему, как любящая мама любит свою дочь. Чтобы обнимала с теплом, чтобы ис­кренне интересовалась мной. Осознавать, что это не так и вряд ли когда произойдёт — невыносимо горько. Расставаться с мечтой о любящей маме тоже. Я не верю, что стражу подвластны чувства. Заставить любить? Руко­водить мамой изнутри как куклой? Не знаю, что там придумал страж, но мне это точно не подходит.

— Отпустиииии, я дам тебе силууу.

Мурочка ждёт, а я медленно иду через что-то вязкое, и каждый шаг мне даётся с огромным трудом. В руках вдруг забилось тело девочки, и мне становится страшно, что не удержу. Знакомая ярость поднимается во мне и придаёт уверенности. Слышится громкий хлопок, волна холода прохо­дит сквозь меня, и сопротивление в воздухе исчезает. От неожиданности я чуть не падаю, меня подхватывает Мурочка.

— Ты ещё поплатиш-ш-шься за всё. — Слышу я вслед и поворачиваюсь. Передо мной за полупрозрачной стеной стоит знакомая дама с лорнетом. Она победно улыбается, и одна половина её лица принадлежит маме.

— Варя — Я слышу тихий голос Мурочки:

— Варя, верни ей.

— Почему? — Спрашиваю я, спрашиваю, уже понимая, что Мурочка права. На моих руках безвольное бледное тельце, пустая оболочка. Иду на­встречу стражу. Страж молча забирает тело девочки и уходит.

— Почему? — Переспрашиваю от растерянности и какой-то невыноси­мой тоски и горечи, сжимающей моё сердце.

— Вот и всё. Вот и всё. Так надо, Варя. Иногда бывает просто поздно что-то менять.

— Вот и всё, — шепчу я, и просыпаюсь.

Глава 16

Наутро Варю тошнило. Казалось, что нерастраченная во сне злость вы­ворачивает нутро, заставляет желудок сжиматься в конвульсиях. Наталья Петровна посматривала на Варю с подозрением:

— Говорила я тебе, что жрать пирожные на ночь плохо. Это ж надо, всю коробку умять.

— Мама, не ела я пирожные, их вчера на ночь умял твой Олег Игоревич.

— Так. А ты чего наелась?

— Ничего.

— Просто так ничего не бывает. Ты случайно не беременна?

— Мне тринадцать лет, мама.

— Ну, сейчас это не помеха, в вашем-то поколении. На солёненькое не тянет?

— Нет, — соврала Варя, потому что солёных хрустящих огурцов и прав­да захотелось.

— Ладно, сиди с Лёвушкой дома. У них сегодня занятий нет, вы как сго­ворились. Угольные выпей, сразу шесть таблеток.

Наталья Петровна ушла, Варя поискала в аптечке нужные таблетки, безрезультатно, зато под коробкой с лекарствами обнаружила папин блок­нот со стихами. Варя убрала его в карман штанов, чтобы потом прочесть и отдать отцу. Что ж, придётся залезть в неприкасаемую копилку. Варя перевернула и потрясла керамического кота, деньги не вытряхивались, от этого в гру­ди поднялось глухое раздражение. Она принесла в комнату нож, засуну­ла в отверстие копилки, и по тонкому лезвию скатилось несколько монет. Должно хватить.

— А мама не разрешает денежку брать, — заявил с порога сонный Лёв­ушка, подошёл к столу и вытянул тонкую шею.

— Мне нужно кое-что купить.

— Я тогда с тобой пойду.

— Нет, ты сиди дома, я быстро.

— Если ты меня с собой не возьмёшь, — Лёвушка сделал многозначи­тельную паузу и с чувством превосходства добавил:

— То я маме расскажу, что ты меня обижала.

— Это как я тебя обижала, врунишка?

Тошнота стала собираться в комок злости, в груди запекло, и мне на удивление полегчало.

— А ты меня маленького одного дома оставила.

— Ты дома один уже оставался, Лёвушка. — Мой голос стал слаще, «и что ты будешь делать дальше, беззащитный, маленький говнюк?»

— Тогда, тогда я скажу, что ты, что ты меня стукнула.

— Врунишшшка, — и Варя, держа в руках нож, сделала шаг в сторону брата. Лёвушка испуганно моргнул и отступил от стола.

— И как же я тебя стууукнууулаааа? — «Какой у него приятный страх.» «Какое мерзкое ощущение внутри». Ещё один шаг и у Левушки на глазах выступили слёзы.

— Варя, не надо так делать. Я не буду говорить маме.

— Что не надо делать, Левушшшшка? — Варя зажала свой рот, выскочи­ла из комнаты и заперлась в ванной. Снова вывернуло, но ощущение, что в животе застрял кусок грязи, не покидало.

— Фидель, забери свою силу, я не хочу, не хочу, мне не нужно это. Я не хочу становиться такой же как вы. — Просила Варя, но гадкое ощущение не спешило отпускать. Минут через пять в дверь робко постучал Лёвушка.

— Варя, мне страшно, и я хочу писить. — Варя ополоснула лицо в хо­лодной воде и открыла брату дверь.

— Заходи. Руки помой потом и на кухню.

— Лёва, что будешь кушать кашу или творожок?

— Творожок.

— Вот и хорошо. Ты пока поёшь, а я сбегаю в аптеку и быстро вернусь. Включу тебе мультики «Том и Джери».

При воспоминании о кошке и мышке, Варю замутило с новой силой. Намочила под краном кухонное полотенце и прижала к лицу. «Когда я злюсь, мне становится легче. Так, попробую злиться на Бугаева». Тошнота сменилась раздражением и злостью. Что ж с этим ощущением можно хоть как-то действовать. Варя поставила перед Лёвушкой творожок и чай, по­шла в прихожую. Там переложила блокнот и монетки в карман ветровки и тут услышала, как проворачивается ключ в замке. Вошла мама.

— А ты куда это собралась, болезная?

— В аптеку, у нас нет угольных таблеток.

— Как нет? А на кухне в ящичке смотрела? Давай раздевайся, я тут тебе тест купила, сейчас проверим, вдруг беременна.

— Мама, нет. Дай пройти.

— Никуда ты не пойдёшь. Чего удумала. — Наталья Петровна ухвати­лась за Варину ветровку и дёрнула, из кармана выпало содержимое.

— Ах, ты ж. — Наталья Петровна сдвинула брови к переносице и дви­нулась на Варю.

— Тебе кто разрешил блокнот брать? Ты что, к миленькому папочке со­бралась? А деньги откуда? А ну признавайся во всём. Залетела непо­нятно от кого, и теперь рожать собралась? Меня позорить? А ну, стой.

Наталья Петровна метнулась в ванную за шлангом.

— Вот. Теперь поговорим по серьёзному. Лёвушка, закрой дверь с той стороны, — Наталья Петровна дождалась, когда перепуганный Лёвушка спрятался на кухне. Размахнулась и, первый удар пришёлся Варе по запя­стью. Второй удар Варя неожиданно для себя перехватила и с силой выдер­нула шланг из рук матери.

— В сторону отойди. — Варя еле сдерживала желание ударить в ответ.

— Ты, что себе, — тоненько вскрикнула было Наталья Петровна и пе­решла на шёпот:

— Позволяешь.

Варя молча подняла в прихожей папин блокнот, повесила на вешалку шланг и закрыла за собой дверь. Стычка с матерью дала ощутимое облегче­ние. «Поздно что-то менять, и ладно, пусть». Идти в аптеку теперь и правда не было смысла, и Варя направилась на автобусную остановку.

— Кто тут школу пропускает, ай-яй-яй. — Противным голосом затянул Вовчик. Он сидел на скамейке и пинал ногами свою сумку. Варя подошла к нему, спокойно оглядела сверху донизу, убрала с его свитера застрявшее пёрышко.

— А ты, Вова, что не в школе? Как там без тебя Никита обходится?

— Да, вот, еду к нему, — внезапно переменил тон Вовчик. Варя кивнула:

— Хорошо, передавай привет от меня.

— Соскучилась что ли? — Заржал Вовчик и осёкся, встретив взгляд Вари, поморгал, отвёл взгляд, сплюнул в сторону:

— Говорят, что он заболел. Ночью на скорой увезли.

— Значит, на одном автобусе с тобой поедем, Вова.

— Да, нет. Знаешь, я тут автобуса полчаса жду, а его всё нет, я лучше на троллейбусе. — Вовчик сместился по скамейке в бок, вскочил и быстро, не оглядываясь, зашагал на другую остановку.

Варя достала блокнот и стала читать папины стихи, все они адресова­лись «прекрасной А.» и говорили о жаркой и пламенной любви. Подъехал переполненный автобус. Варю безоговорочно пропустили до передних си­дений, с места вскочил грузный мужчина, Варя села и уставилась в окно. «Всё это похоже на сон». Туман окутывал город, гасил цвета и звуки.

Папа ещё не вернулся с рейса, Анисия безропотно впустила Варю в квартиру.

— Чай или кофе? Бери печенюшки, пряники. Может, суп поешь?

— Спасибо, можно кофе?

— Да-да, — женщина поправила серую шаль на плечах и поставила на плиту турку.

— Твой папа так много работает в последнее время, дома почти не появ­ляется. Берёт дальние рейсы, и иногда я ночую одна. А сегодня он должен прийти, осталось ждать час и двадцать три минуты.

Варя мелкими глотками пила непривычный горький кофе, поглядывая на Анисию.

— Ты, Варя, съешь чего-нибудь, съешь. Это я сейчас не могу. 76

— Вы беременны? — Вопрос вырвался сам собой, Варя смутилась, да и Анисия не знала, куда прятать взгляд и ещё глубже закуталась в шаль. Присела на краешек стула.

— Понимаешь. Мы думали об этом. Вадичка не хотел ребенка, а я да. Он переживает, как это воспримите вы, особенно ваша мама, но я настояла. Вадичка так сильно переживает.

— А я из дома ушла, — тихо призналась Варя. Анисия замолчала. Ми­нута, две.

— Знаешь, твой папа придёт и всё решит. Я думаю, он обрадуется, он столько рассказывает о том, как он страдает, переживает, что вас пришлось оставить.

— А где у вас книжки?

— Сейчас покажу, в другой комнате на полке. — Обрадовалась Анисия и тотчас сорвалась с места:

— Ты посмотри, полистай, а я пока посуду помою. Книг не­много, папе читать некогда сейчас, а я больше газету «Моя мадон­на» предпочитаю, вон, на тумбочке лежит, если хочешь, посмотри.

Папа пришёл часа через три, с порога начал рассказывать о трудном рейсе и о том с какими невеждами ему приходится работать. Анисия не­сколько раз пыталась встрять с новостью, но получила в ответ длинный дотошный выговор.

— Анюсечка, разве так можно? Перебивать человека нехорошо, это зна­чит, что себя ты ставишь выше меня, и свои домашние новости ставишь выше меня. Ну, что, нельзя подождать с этой твоей мадонной? Нельзя от­носиться к другому человеку пренебрежительно, тем более проявлять та­кое немыслимое неуважение к мужу. Я устал, у меня был трудный день, я немногого прошу ведь, просто выслушать. Спокойно, не перебивая, так, как это умеешь делать только ты. Я пожертвовал для тебя всем, семьёй, детьми, а ты не можешь мне уделить толику внимания? Ты меня ждала или не ждала? А? Ну-ка посмотри на меня. Ждала? Что-то ты меня в последнее время отвергаешь, Анисия. Стала холодной ко мне. А почему? Не пойму. Перебиваешь, вот. Я работаю день и ночь. Устаю. Ты с этим ребёнком по­ставила нас в ужасное положение, Анисичка, и я пытаюсь что-то сделать. Денег заработать. Так, хотя бы прояви должное уважение к человеку, взяв­шему на себя эту тяжкую ношу.

Варя не выдержала и вышла навстречу отцу:

— Папа, а я тоже беременна, представляешь? И мне некуда идти, папа. Меня мама выгнала из дома.

— Варя? — Вадим Всеславович изумлённо смотрел на дочь.

— Варя? Ты как здесь? Ты почему здесь?

— А куда мне ещё идти, папочка? — Злость в Варе бурлила и клокотала.

— Ккак ккуда? Кк маме ттвоей. Она мать. Она знает, что делать. Она за вас несёт ответственность, не я. Я тут ни при чём. Я вашим воспитанием не занимался.

— Так, займись, папочка. Прекрасная же возможность. Ты же без нас страдал, так вот я. Здесь. Перед тобой. Прошу о помощи, папа.

— Варя, так нельзя. Так, никто не делает. Ты что такое говоришь, что выдумываешь? Я, конечно, рад тебе, и, даже положение твоё отчасти нас радует, но ты пойми нас, мы тоже ждём ребёнка. Готовимся. Квартирка у нас маленькая, на всех не хватит, а у твоей мамы трёшка. Ты не забывай, что там твоя доля тоже есть. Ты лучше помирись с мамой, она женщина, ты. Вы договоритесь. Надо мать уважать. Возвращайся и помирись. А хочешь, мы на днях придём к вам? Помочь, к сожалению, не сможем. Сама видишь, живём мы небогато, я на работе всё время.

— Вижу, папа. Не слепая. — Варя накинула ветровку, обулась, достала из кармана блокнот:

— Держи. Тут твоя любовь. Вся. Прощай.

Глава 17

Когда идти некуда, то все направления — равны. Варя не смотрела на дорогу, в голове через серую завесу не пробивалась ни единая мысль. Гла­за привычно реагировали на зелёный и красный свет, тело автоматически останавливалось или продолжало движение. Казалось, что утреннее ощу­щение тошноты, переросшее в ощущение злости, сейчас растеклось по телу тяжёлым муторным безразличием. Хотелось куда-нибудь себя приткнуть и забыться, но всюду ходили люди. Им никакого дела не было до Вари, и Варе никакого дела не было до людей. Варя искала хоть какое-то уединённое ме­сто. Под ногами захрустел гравий, дорожка вела в горку на мост. У начала моста лежала дохлая чёрная собака, её глазницы заполняли зелёные жуж­жащие мухи. Снова поднялась тошнота, Варя обошла труп и двинулась по узкой дорожке вдоль парапета. В лицо дул сильный холодный ветер, мимо изредка проезжали машины, бетонный мост гудел и покачивался. Варя шла и в ушах раздавались разные голоса: «Ни рыба, ни мясо. Бесхарактер­ная. Неумеха. Да, кому ты нужна? Отрезанный ломоть. Никто с тобой не хочет дружить. Никому ты не нужна. Троечница. Неудачница. В этом году ты — жертва. Варя, уходи, уходи, ты тут лишняя. Из-за тебя всё так плохо».

Глаза пересохшими колодцами смотрели прямо перед собой, сердце натужно колотилось. Варя остановилась на середине моста, обхватила ледяные перила руками. Под ней медленно, поблёскивая стальной рябью, несла свои тёмные воды своенравная Зея.

— Ингве, где ты? Ты мне так нужен сейчас? Мне надо было остаться с тобой во сне, почему я тогда не осталась? Почему я до сих пор живу? Зачем?

Шептала Варя, а ветер рвал слова с побелевших губ и бросал с моста.

— Почему мне надо быть злой, чтобы спокойно жить? Я не хочу быть как они. Ненавижу себя. Я здесь лишняя, слабая, ненужная. Никому. Я не могу защитить. Никого. Меня ненавидит мама, даже во сне. Я тоже. Нена­вижу себя.

Варя не знала, как справиться с болью, когда ничего не болит, но разры­вает изнутри от тоски, отчаяния, безысходности и ненависти. Эта странная боль нарастала, давила, требовала хоть какого-то действия. Варя посмо­трела вниз. Нужно только прыгнуть. Будет больно, а потом всё закончится. Всё. Потому что поздно что-то менять. «Потому что Ингве больше нет. Я никому здесь не нужна». Варя сильнее оперлась на перила, подтянулась, ноги слегка оторвались от поверхности. Ветер вмиг затих и мир застыл. Варя покачнулась. Внезапно, как лучиком надежды в голове возникла но­вая мысль. Варя носочками ног дотянулась обратно до моста и вернула себе равновесие.

— Я одна. — Произнесла девочка. На этот раз мысль об одиночестве вызвала иные чувства.

— Если я верю в доброту, и эта доброта живёт во мне, то если я умру, доброты тоже не станет. Если я умру, то моего мира тоже не станет. Если я живу, я могу что-то изменить. Если я готова умереть, значит, я могу отдать свою жизнь на защиту других и мне больше нечего здесь бояться. Всё рав­но когда-то умру, значит, умру потом, а сейчас что-то могу сделать. Хоть что-то изменить. Теперь весь мой мир во мне. Я и есть мой мир. Значит, я должна защищать и себя тоже. Мой мир больше, чем я. Я есть. — Мысль была очень важной, очень нужной, и Варя пробовала эту мысль на раз­ные лады. Ей показалось, что где-то внутри она чувствует тёплый огонек её мира. Там бабушкин дом, друзья, Ихалайнен, Мурочка, сестра Алёнка, Лёвушка. «Я же их люблю». И Варе показалась чудовищной та минутная слабость и желание смерти.

— Я бы убила не только себя. — По телу прошла дрожь, Варя присела на бордюр, ограждающий проезжую часть моста от пешеходной дорожки. По­том достала из рюкзака тетрадный листок и ручку. Вспомнила, как Ингве защищал её от стража. «Теперь и я буду защищать». Печатными буквами написала на листке: «Ингве. Я люблю тебя. Мы когда-нибудь увидимся. До встречи». Варя сложила из листика самолётик и, дождавшись очередного сильного порыва ветра, направила самолётик в небо.

— Я живу, Ингве. Я жду тебя. — Крикнула Варя. От крика в груди что-то распрямилось и стало свободнее дышать. «Не такая уж я и неумеха, поря­док могу навести, посуду помыть, с ребёнком нянчиться, шить могу». Варя аж подпрыгнула. Ключи от квартиры Любовь Владимировны хранились у Владимира Яковлевича, а он никогда не запрещал Варе брать их.

— Урррааа! — Варя накинула на плечи рюкзак и направилась обратно в город. У моста возились дорожные работники, ставили оградительные знаки и готовились рисовать разметку. Собачий труп убрали, да, и тошно­ты Варя больше не ощущала. И злость ушла. Словно сила, данная Фиделем, покинула Варю.

— Девушка, это не вы потеряли? — Варя остановилась. Парень в оран­жевой каске подошёл и протянул брелок с лисёнком, похожим на Ингве.

— Нет, — с сожалением ответила Варя.

— Всё равно берите себе. Вон, на рюкзачок прицепите. — Парень по-дружески улыбнулся.

— Спасибо. Спасибо большое. — Варя осторожно взяла лисёнка и спря­тала в ладонях.

— Хорошего дня тебе. Не потеряй.

— И вам хорошего дня. Я буду хранить. Обещаю.

Варя возвращалась чуть ли не вприпрыжку. «Это от Ингве. Это точно от него. Он жив. Он мне ответил».

— Варюша, ты, куда так бежишь, торопишься? — Владимир Яковлевич стоял в клумбе, кусты оранжевых сентябрин разрослись и повалили ни­зенький заборчик.

— Я к вам, и порядок навести у Любовь Владимировны.

— Хорошо. Она как раз письмо прислала, вроде как на днях приезжает. А что ты там так бережно держишь, бабочку поймала?

— Нет. Намного лучше. Смотрите, что мне подарили. — Варя протяну­ла ладонь и показала игрушечного лисёнка. Владимир Яковлевич заметил багровую полосу на запястье, но виду не подал, достал ключи от квартиры и протянул Варе.

— Лисёнок хорош, не спорю. Варя, держи. Будь добра, включи чайник, сейчас я тут доделаю, и мы с тобой чаю попьём. У меня пирог брусничный холодильник забаррикадировал, Михайловна из второго подъезда награ­дила за работу. Поможешь с угощением справиться, одному много.

Варя поставила чайник, помыла кружки, протёрла стол и достала брус­ничный пирог. Всё здесь на маленькой уютной кухоньке располагало к неспешным беседам. Тихо урчал холодильник, над дверью добросовестно тикали часы, на окнах весели занавески в синюю клетку, на столе красо­валась белая клеёнчатая скатерть. Над столом держался прикреплённый булавкой рисунок девятилетней Вари, она тогда изобразила себя, Ингве, бабушку, Лёвушку, Ихалайнена и Владимира Яковлевича. Самых близких на тот момент. Мама на картинке тоже была, за забором, в маленьком се­ром домике. Варя залила кипятком заварку, «Цейлонский», и добавила не­много лимонной цедры для запаха. Ощутила, как сильно проголодалась, не ела со вчерашнего вечера.

— Иду-иду, руки помою, — Владимир Яковлевич показался на кухне с букетом астр.

— Вот, Варя, это Любови Владимировне в комнату. Думаю, за два дня ничего с цветами не произойдёт.

Варя набрала в вазу воды и поставила астры на стол.

— Будто праздник.

— А пусть будет праздник. Как ты поживаешь, Варя? А ну, смело клади себе кусок пирога побольше.

— У меня всё хорошо, — Варя побыстрее укусила пирог.

— Хорошо-то, хорошо. — Владимир Яковлевич подождал, когда гостья утолит голод, а потом спросил:

— Варя, скажи, это Наталья Петровна синяки на руках оставила?

Варя напряглась и испуганно посмотрела на Владимира Яковлевича.

— Да, ты не переживай так. Без твоего разрешения вмешиваться не буду, но раз уж вижу синяки не первый раз, с твоей мамой поговорил бы. Знаешь, в чужие семьи, конечно, лучше не лезть со своими советами, да нравоучениями, но в таких ситуациях вмешаться надо.

— А я из дома ушла, — сказала Варя и поставила кружку на стол. Полу­чилось громко.

— Вот как? Что ж. Значит так, постельное бельё я тебе выдам, ночевать будешь в квартире у Любови Владимировны, а завтракать, обедать и ужи­нать здесь. Мать-то тебя не потеряет?

— Нет. Она думает, что я к отцу ушла жить.

— Ладно. Уроки с первой смены или со второй?

— Там Бугаев. — Вздохнула Варя и взяла ещё один кусок пирога:

— Я в школу не буду ходить пока. Учебники есть, поучусь сама по ним.

— Хм. Ладно, решим. Ты, если что нужно, говори. Борщ в холодильни­ке, а то я тебя пирогом потчую, а ты может, чего серьёзнее поела?

— Нее. Пирог вкусный и сытный. — Варя расслабилась. Тревога, что Владимир Яковлевич отправит её домой мириться с мамой, исчезла.

— А в школу ходить надо, всё ж таки знания и аттестат в другом месте не выдадут. А что за парень, этот Бугаев?

— Верховодит у нас в классе, каждый год выбирает, над кем будет изде­ваться и с кем дружить. В этом году я жертва.

— Вот как? И что, не можете всем классом с ним по-хорошему разо­браться? — Владимир Яковлевич достал шахматы и расставил их на доске. Эта традиция повелась давно, играть после чая.

— Он сильный, ходит в школьный тренажёрный зал, любимчик нашего завуча, даже тренирует других, и у него целая банда своя есть.

Варя показала на правую руку Владимира Яковлевича, там оказалась чёрная пешка.

— Сильный, говоришь, да, тренер, что ж других обижает, странно.

Владимир Яковлевич развернул доску белыми фигурами к себе и сделал первый ход. Варя прищурилась.

— Он злой. Ему нравится, когда другим страшно и больно.

— А вот это плохо для человека.

— Чем же ему плохо? Отличники списывать дают и домашку за него делают, все вокруг его боятся.

— Плохо, что он ни в себя, ни в других по-настоящему не верит. Вот, перестанут его бояться, что останется?

— Не знаю. Вряд ли бы с ним кто-то дружил. У нас в классе все сами по себе, и со мной тоже никто не дружит. — Варя задумалась. Выходит, что у Бугаева нет настоящих друзей, ни во сне, ни наяву. Дальше от этих мыслей Варю ненадолго отвлекла игра.

— А у вас, Владимир Яковлевич, друзья есть? — Варя погладила убитого в бою коня.

— Друзья есть. Трое из них живут в других городах, странах.

— А здесь?

— И здесь есть друг, мы с ним в шахматы часто играем.

— Да? — удивилась Варя: — А кто это?

Владимир Яковлевич рассмеялся и хлопнул по коленям:

— Да, вот, кажется, сейчас мне этот друг объявит мат.

— Я? Правда? — Варя счастливо заулыбалась:

— Тогда я не буду объявлять мат. Пусть будет ничья.

— А, принимаю. — Игроки скрепили ничью рукопожатием.

— Что ж, Варя, вот ключи, постельное. Думаю, сама там разберёшься, что к чему. А завтра с утра приходи, будет гречневая каша с молоком. Там и подумаем, как дальше быть.

Варя впервые хотела и не хотела засыпать. Хотела, потому что надея­лась увидеть Ингве. А не хотелось, потому что нужно что-то решить с Бу­гаевым. То ли он очень плохой, то ли очень несчастный человек. Ответа на этот вопрос Варя не знала.

Глава 18

Да. Я филонила. Мне совершенно не хотелось осознаваться во сне, и принимать решение насчёт Бугаева. Он заслужил то, что я с ним сделала. Вряд ли попадание в больницу здорового, спортивного парня случайно, поэтому стоило признать свою вину, но я не хотела ничего исправлять. Мне снился город, я снова бесцельно блуждала по улицам, и благополучно проснулась бы утром, но помешал Фидель. Внезапно исчезли дома, дороги, даже небо. Вокруг образовалась пустота. Не тёмная, а достаточно светлая, и посреди этого ничего стоял Фидель и ждал, когда я пойму, что это сон.

— Здравствуйте, Фидель.

— Доброй ночи, Варя.

— Вы же получили свою силу обратно.

Фидель выглядел молодо, хотя шрам слегка портил впечатление.

— Скорее, произошёл обмен.

— Что за обмен? Вы мне расскажите об этом? Иначе я с вами ни о чём больше договариваться не буду. Я хочу понимать, что происходит.

Фидель присел на возникшее из ничего кресло. Похожее кресло появи­лось рядом со мной. Я поменяла на нём цвет обивки с бордового на оран­жевый и села.

— Позволь представиться. Я — Фидель. Твой страж. Давай на ты?

Фидель с его длинной чёлкой, понтоватой одеждой напоминал сейчас подростка. В реальной жизни я таких сторонилась. Слишком громкие, вы­чурные. Я вспомнила своё первое впечатление от встречи. Нет. Там точно был не подросток, а очень взрослый мужчина.

— Фидель, а сколько вам, тебе лет, по-честному? — Я надавила на спин­ку кресла и превратила его в шезлонг, а потом соорудила типовой журналь­ный столик между нами, графин с апельсиновым соком и пустые стаканы.

— Мне больше лет, чем тебе, Варя. Разве это имеет значение? Насколько я помню, тебе нравится томатный сок. — Фидель слегка изменил конфи­гурацию стола, сделав его массивнее и выше, и налил мне томатного сока.

— Кто такие стражи, Фидель? — Лёгким усилием я поменяла цвет сто­ла на белый, а сок стал прозрачный, берёзовый. Фидель улыбнулся, и мою талию крепко обхватил корсет, а вместо привычных штанов образовались пышные шифоновые юбки.

— Стражи снов. Они часть сновиденного мира, поддерживают порядок. Можно сказать, что каждый человек крепко связан со своим стражем, это симбиоз.

— И у меня с тобой тоже симбиоз? — Я вернула себе брюки и футболку, а Фиделю приснила спортивный костюм адидас и кроссовки.

— Почти. — Фидель снова оказался в чёрной водолазке, джинсах и косухе, а стол приобрёл лоск красного дерева.

— И зачем ты меня здесь поджидал? — Белая скатерть, эмалированный таз с пирожками и две кружки чая с молоком.

— С Бугаевым ты поторопилась, надо бы исправить, это раз. Пора бы тебе познакомиться с правилами поведения во сне, это два. И у меня тоже есть к тебе вопросы.

— Да? Задавайте. — «А как ему понравится ваза с подсолнухами?»

— Кто такой, Ингве? И где он сейчас?

— Вы не знаете? — Я чуть не подавилась пирожком. «Значит ли это, что Ингве жив? Это самое важное».

— Не знаем. — Фидель перестал что-либо менять и пристально смотрел на меня. «В книгах герои так умело и умно себя ведут, стоило бы и мне это­му поучиться». Сейчас же я не понимала, что делать дальше.

— Фидель, я видела других стражей, и они мне совсем не понравились. Я не знаю, могу ли тебе доверять и на чьей ты стороне? Другие стражи злые, а ты? С твоей силой я становилась злой.

«Я и сейчас злюсь, но во сне-то я могу говорить, как думаю, в конце концов».

Фидель протестующе поднял ладони:

— Хорошо, Варя. Давай всё по порядку. Времени у нас немного, и я ска­жу тебе то, что могу сказать, не больше. Запомни, мне ты доверять можешь. Я на твоей стороне. Видишь, шрам. Это попытка симбиоза. Тебе было де­сять месяцев, обычно в этом возрасте страж и человек становятся практи­чески одним целым. С тобой этого не получилось. Бывает. И я, несмотря на это, остался с тобой. Обычно в похожих ситуациях человек серьёзно болеет и рано умирает.

— Почему?

— Потому что такому человеку сновиденный мир ограничивают. Пото­му что сновиденным миром управляют стражи, а человек управляет реаль­ным миром. Человек не может контролировать себя во сне, осознанный, он начинает лезть, куда не следует. И приносит много вреда. Во сне он меньше всего ограничен моралью и чувствует свою безнаказанность. Сны таких людей превращаются в кровавые убийства, обжорство и прелюбодеяния. Наружу выходят самые мерзкие склонности.

Фидель поморщился, словно вспомнил нечто отвратительное.

— А стражи разве не такие же как люди?

— Как бы тебе сказать. Есть легенда, что стражи некогда были людь­ми. Некой частью души, силой, можно сказать, подсознанием, обширным и разумным здесь, во сне. Есть разные теории, но с ними дело обстоит так же, как с вопросом о происхождении человечества. Истина неизвестна. Мы есть. Судя по всему, мы появились очень давно, возможно, вместе с появлением первого человека, а может и раньше. Мы похожи во многом, и всё-таки мы не такие как вы. Для нас естественная среда обитания — ваши сны. Мир магии, о котором вы все мечтаете — это мир ваших снов. Он пре­красен, но требует к себе бережного отношения. И соблюдения законов.

— Фидель, я поняла. Здесь тоже нужно соблюдать десять заповедей.

— По сути, да. И уважение к частной территории сновиденного мира.

Фидель отклонился на спинку кресла:

— Варя. Я знаю тебя с младенческого возраста, и ты удивила меня сво­им отношением к миру, к персонажам. Ты создала тёплое и безопасное пространство во сне, куда приходят твои друзья, бабушка. Они не осозна­ют своих снов, себя, но их поведение в твоём мире соответствует нашим законам. Ты же понимаешь, что они выросли и внешне уже не такие, как ты их видишь. Тем не менее они с удовольствием возвращаются в детство, когда приходят в твой мир. Это меня немного озадачивает. Стабильность в доме Валентины Васильевны очень близка к реальности. Стабильность и плотность сновиденного мира.

— Это плохо?

— Не могу сказать, Варя. Ты пока что меряешь жизнь добром и злом, хорошо, плохо, пытаешься дать оценку. Поэтому, и силу ты восприняла как зло. Попробуй воспринимать её как энергию. Ты можешь направить энергию на что угодно. Тебе решать, пойдёт ли она на зло или на добро. Ты управляешь силой, но и отвечаешь за последствия тоже ты.

— Другие стражи не похожи на тебя, Фидель.

— Варя, как у людей. — Фидель щёлкнул пальцами, и стол опустел.

— Тебе пора идти к Бугаеву.

— Одна? — Я надеялась на чудо.

— Да, Варя. Одна.

Фидель поднялся, улыбнулся, кивнул напоследок и исчез.

«Ладно, нужно сосредоточиться. Что представить? Дверь в больничную палату? Что ж, пусть будет просторная больничная палата с широкими ок­нами.» Зажмуриваюсь, вхожу. Маленькая комната с узким окном, старый канцелярский стол, шкаф с перекошенными дверцами, кровать-полуторка с Бугаевым. Он лежит с закрытыми глазами, похудевший, лицо серое, руки тонкие. Меня охватывает чувство вины, хочется спрятаться, не смотреть.

— У тебя три минуты. — Объявляет, взявшийся из неоткуда, страж До­мьен. Он стоит у выхода с перекошенным от злобы лицом и скрещёнными на груди руками.

— Три минуты? А вы здесь зачем?

— Тратишь время, не мешкай, поживее вытаскивай из него эту штуку.

— Мне не говорили, что здесь кроме Бугаева будете вы.

Я злюсь, злиться легче, чем чувствовать себя виноватой, сооружаю про­зрачную стену, вытесняя стража из комнаты. Он кричит, размахивает рука­ми, но я его не слышу. Хороший барьер получился, звуконепроницаемый.

Я убираю простынь. Под майкой, где по определению находится серд­це, слегка пульсирует. «Как бы тебе ещё больше не навредить»? Я смотрю на свои руки, они становятся прозрачными, остался только золотой кон­тур. Потом решительно погружаю их в тело Бугаева. Плоть не ощущается, будто мираж. Сразу натыкаюсь на препятствие размером с хороший арбуз. Хватаюсь за него и с трудом вытаскиваю. Это большой склизкий ком, я кладу его на поверхность стола и хватаю простынь, чтобы быстрее выте­реть руки от слизи. Поворачиваюсь к Бугаеву, кажется, он не дышит. «Что не так? Или во сне это неважно?».

Ком, цветом и формой напоминает теперь огромную дыню, под ней рас­теклась чёрная жижа. Я бросаю грязную простынь на стол, потом вытру, и беру ледяные ладони Бугаева в свои.

— Никита, очнись, пожалуйста, — мысленно направляю тепло в тело одноклассника, но его тонкие пальцы не реагируют и остаются холодными.

«Может, надо сильнее? Не делать же ему искусственное дыхание во сне? Или придётся? Вот наказание».

— Вссссссщщщщщщщщщщщ — Раздаётся свист, я вздрагиваю и одёр­гиваю руки. Тело Бугаева сдувается, уменьшается в размерах, на кровати секунды две маячит его тень и бесследно исчезает.

— Как же так? — Чтобы удостовериться в пропаже, я заглядываю под кровать, хлопаю по простыне. Никого. На стража не смотрю. Сама знаю, что виновата. «Неужели, Никита умер?» Об этом не хочется думать.

— Агигагигаги?

— Кто это? — Со страху прыгаю на кровать. Чуть не проснулась, не знаю, что помешало. Может, что страж вряд ли бы выдал нелепую руладу детским голосом. На столе, среди ошмётков так называемой дыни сидит пухлый ребёнок и пытается сгрызть невесть откуда взявшийся чёрный эспандер.

— Ха. — Догадка озаряет моё лицо.

— Ах, ты ж хитрый жук, Никита. Ну, ты меня и напугал. — Беру малы­ша на руки, материализую таз с тёплой водой и белое пушистое полотенце. Делов-то. Обмываю ребёнка, плотно закутываю и прижимаю к себе.

— Мы чистые. — С гордостью гляжу на стража и встречаю взгляд пол­ный ненависти. Домьен стоит у прозрачной стены и держит лист бумаги с надписью «Отдай его! Он мой!».

— Не было уговора. — Представляю перед собой дверь в мой мир и выхожу наружу.

— Ихалайнеееен. Фидееель.

— Варя. — Я вижу их приближающиеся фигуры.

— Я всё сделала. Смотрите, какой теперь Никита.

— Ты, Варя, повитухой, считай, стала, — Ихалайнен скрипуче смеётся, снимает куртку и стелет на траве. Я усаживаю на куртку ребёнка. «Мне кажется или он подрос?»

Оглядываюсь. Мы на самой окраине моего мира, на высоком холме, с которого просматривается вечерний город. Это место мне незнакомо, од­нако я его будто знаю. Прислушиваюсь к себе: «Неужели в меня встроена карта моего сновиденного мира»?

— Варя, как ты ухитрилась испортить простое дело? — Фидель задум­чиво трёт переносицу.

— Простое? Засунуть в тело Бугаева руки, вытащить непонятно что, противное на вид — простое дело? Я ведь могла этот комок выкинуть, раз­давить, да что угодно сделать.

— Надо было просто вытащить из Бугаева эту штуку и отдать Домьену.

— Подожди. Ты меня не предупредил, что там будет страж, это во-пер­вых, — я сжимаю кулаки и делаю шаг к Фиделю.

— Я не обязан был предупреждать.

— А как же «верь мне, я не обманываю, доверяй мне»?

— Варя, я не обманываю. Я просто не рассказал про стража, потому что так лучше для Бугаева, для всех нас.

— Ты умолчал, это хуже.

— Важен результат. Сейчас ты должна позвать Домьена и передать ему ребёнка. Он страж Никиты.

— Но почему? Домьен гад, у него глаза злые.

— Варя, это долго объяснять. Сейчас некогда. Просто позови Домьена и верни Никиту в его мир. Пожалуйста. Варя.

— Фидель прав, — кивает Ихалайнен и тихо посмеивается. Я вспоми­наю маму, неужели и здесь поздно? Нет же. Смотрю на Ихалайнена, он уди­вительно спокоен.

— Хорошо. Ты мне потом всё объяснишь, Фидель.

Я не успела услышать обещание, как появился разгневанный Домьен.

— Где мой подопечный?

Я подошла к Ихалайнену и уцепилась за рукав его холщовой рубахи, Ихалайнен улыбнулся и подмигнул мне. Стало легче. Я присела и поцело­вала малыша в макушку, потом мы с Ихалайненом сделали три символи­ческих шага вправо.

Домьен подбежал, наклонился над ребёнком, затем резко отпрянул.

— Поздно. Что я буду с ним таким делать? Что? Он перерос. Возмути­тельно. — Домьен попятился назад, размахивая руками.

— Я же справился и без симбиоза. — Начал было Фидель, но Домьен прервал его.

— Ты многое потерял, а я терять не собираюсь. Пусть ищут другого по­печителя, мне всё равно. — И страж исчез.

Ребёнок поднялся на ножки, пошатываясь и лопоча, и уверенно напра­вился к Ихалайнену.

Глава 19

Варя проснулась на мокрой от слёз подушке. Она не могла вспомнить из-за чего разрыдалась во сне, ведь с Бугаевым обошлось гораздо лучше, чем она ожидала.

Завтракать не хотелось, Варя собралась и зашла к Владимиру Яковлеви­чу поздороваться, но он усадил её за стол.

— Варя, я вот, что подумал. Мы сейчас подкрепимся и сходим с тобой в школу, потом к этому товарищу Бугаеву, и заглянем к твоей маме на работу. Что думаешь на этот счёт?

— Правда? Вы пойдёте со мной в школу? — Варя обрадовалась, но пове­рить в такое предложение было трудно.

— Так и сделаем. Я вчера назвался твоим другом, а настоящая дружба проверяется делами.

— Делами. — Повторила Варя и задумалась.

— Да. Ты знаешь, это вроде простая истина, а сколько я сам шишек на­бил, обманывался. Человек порой говорит красивые, правильные слова, и очень хочется им верить. И веришь. А по поступкам выходит подлость. Вот, был у меня товарищ. Назывался другом. Вместе учились, вместе слу­жили, вместе попали по распределению сюда, на Дальний восток. Слова он говорил верные, хорошие, о дружбе, о товариществе. Только работал он попутно ещё на одну контору, и периодически докладывал туда обо всех, и обо мне тоже. А когда я женился, то докладывать стал чаще. Нравилась ему моя жена, но поступить с ней и со мной он хотел нечестно, не по-мужски. Моя Оля его сразу раскусила, очень не жаловала, когда он приходил. Я же, дурак, смеялся, не верил. А потом часто стали меня на службе по ночам задерживать, то одно, то другое. Полгода так проходит, ни выспаться, ни дома с молодой женой побыть. Друг на тот момент по званию выше стал, я к нему, а он руками разводит, мол, начальство сверху велит. В один день мне Оля рассказала, что мой сослуживец к ней клинья бьёт. В тот же день он мне то же самое сказал, только, что с её стороны интерес. Я с женой по­говорил, готов был пойти на развод, если любовь у неё, но она заверила, что любит меня. Насчёт друга я решил, что Оля ошибается. Дальше: работа, некогда, вот, и дождался. Задержался как всегда, ночь, думаю, и смысла нет ехать домой. Звонок. Чужие люди говорят про аварию на трассе, а там они вместе. Жена погибла, он в реанимации. Из милиции свои ребята сообщи­ли, что тело моей Оли нашли на дороге, и что, судя по всему, она выпрыгну­ла из машины на ходу. А авария произошла чуть позже, по вине водителя, он на встречную полосу выехал, развернуться хотел. Дорога грунтовая, за городом. Так вот вышло. Я не знал, что и думать. Горевал и злился на друга и жену. Думал, любовь у них за моей спиной, да что ж не признались-то? И всё не сходилось у меня, куда они ехали, и зачем же она из машины вы­прыгнула? Что там произошло? Друг отмалчивался, сослался на амнезию. Его отправили во Владивосток долечиваться, там он и на пенсию вышел, сюда не вернулся. Через несколько лет судьба так повернулась, что я узнал и о его доносах, и о том, что он не давал проходу моей жене. Такая вот моя история. Сильно я себя корил за невнимательность к самому близкому че­ловеку. Эх. Варя, Варя. Понимаешь, жизнь не спрашивает готов ты или нет, подкидывает испытания в любом возрасте, и приходится делать выбор. И лучше сделать его. Сделать всё, что от тебя зависит в этот момент, прям сейчас. Иначе ничего не остаётся, кроме сожаления.

— Жаль, что так получилось. И вы, поэтому один живёте?

— Отчасти, да. Ушёл с головой в службу, привык к холостякской жизни. Эх, ладно. Хотел одно сказать, а получается выложил всё как на духу. Ты чай допивай, а я пойду, китель в порядок приведу. Представлюсь твоим дядей, ты, значит, племянница, это чтобы вопросов лишних не задавали.

В форме Владимир Яковлевич выглядел совсем другим: подтянутый, строгий. Когда они шли по улице, Варя и сама расправила плечи и с удо­вольствием ловила взгляды прохожих. В школе они направились к завучу, Павел Егорович обрадовался, засуетился, пригласил в кабинет:

— Варя, а ты иди в класс, урок почти начался.

Владимир Яковлевич наклонился к Варе и сказал:

— Варя, не бойся, иди в класс, а я подойду чуть позже. Тут у нас серьёз­ный разговор намечается.

Варя кивнула и погрустнела. Идти на урок совсем не хотелось, Варя представляла, что в класс они зайдут вместе.

— А хочешь, подожди меня здесь. Я скоро. — Владимир Яковлевич пох­лопал Варю по плечу и скрылся в кабинете. Варя не стала выходить в об­щий коридор из закутка, прислонилась к стене и прикрыла глаза.

— Варя? Привет. А ты что тут делаешь? — Аня выглядела модно, яркие малиновые лосины, длинная футболка и джинсовка сверху.

— Привет. Жду своего дядю. А ты?

— Я переезжаю в Хабаровск, родителям работу дали в геологоразведке. Документы пришла забрать. Как тебе мой прикид?

— Да, хорошо смотрится, а бабушка твоя здесь одна остаётся?

— Бабушка умерла. Квартиру приватизировали и продали. Видишь, и мне перепало.

— Жаль, соболезную, — вспомнила слово Варя, потом пришло «Мир праху её», но говорить это казалось как-то чересчур.

— Да, жаль, конечно, но как говорят, все там будем, а жить нужно сей­час, ловить момент.

— Наверное, не знаю.

— Бабушка сама говорила, что нечего на старое оглядываться, моло­дость одна и быстро проходит, не успеешь оглянуться. Представляешь, весной родители в поля уедут, а я буду одна жить. Конечно, мамина сестра неподалёку обитает, но у неё трое детей, не наездится. Классно, да?

— Да, я бы тоже хотела одна пожить, книги читала бы, — Варя мечта­тельно вздохнула.

— Ты что? Какие книги, когда можно тусу организовать? Варька, ты прям синий чулок, и не меняешься совсем. — Аня скривила губы, и в этот момент из кабинета вышли завуч и Владимир Яковлевич.

— Несытова, а ты что тут стоишь?

— Я за документами пришла, — цепкий взгляд Ани пробежался по Ва­риному родственнику.

— Иди к секретарю, она выдаст, всё уже подписано. Владимир Яковле­вич, пойдёмте. Варя, ты тут? Идём.

— Классный у тебя дядя, строгий такой, столько медалей, ну, пока, под­руга, бывай, — шепнула напоследок Аня.

— Пока. — Варя удивилась тому, что Аня назвала её подругой, и всё же от этого стало тепло на душе.

В классе Варя села за свою парту, завуч представил гостя и начал ак­тивно вещать о том, что такое воинская служба, как она опасна и трудна. Учитель ОБЖ, пользуясь случаем, встал рядом и вставлял свои реплики в редкие паузы. Владимир Яковлевич улыбнулся и громко сказал:

— Павел Егорович прав. Воинская служба требует от человека высокой выдержки и мужества. — Владимир Яковлевич перехватил инициативу, затем повернулся к учителю ОБЖ, стряхнул с его пиджака пыль и попра­вил лацкан.

— Ребята, я займу у вас минут тридцать, как раз до конца урока, не больше. Разговор серьёзный. Я надеюсь на вашу готовность выслушать и поддержать беседу. Павел Егорович и вы, как вас зовут?

— Сергей Николаевич.

— Да, и вы Сергей Николаевич. Могу я вас попросить оставить класс на это время?

— Да, конечно, конечно, ребятам будет полезно, идёмте, — Павел Его­рович и Сергей Николаевич вышли.

Владимир Яковлевич молча окинул взглядом подростков, всматриваясь в каждого. Наступила тишина.

— Что вы знаете о войне? С чего она начинается? Сейчас идёт воен­ный конфликт в Чечне. Недавно закончилась война в Афганистане, про неё мало что говорят. Были военные конфликты в Грузии, в Анголе, за остров Даманский, война во Вьетнаме, в Корее, Японии, Великая Отечественная война. Вся история человечества пронизана войнами. Так, с чего она на­чинается?

— Что-то не поделили, вот и война, это дело политическое, мы дети, нас не касается — хриплым ломающимся голосом откликнулся Вовчик.

— Так ли уж вас не касается? Как думаете, в семьях война может быть? А когда улица на улицу идёт, неужели, это не война?

— Между мужчинами и женщинами тоже бывает, война полов называ­ется, — громко отозвалась Балабанова.

— В голове твоей война начинается, Балабанова, — заржал Дрён.

— А ты, парень, в общем-то, прав. Война начинается там, где одна сто­рона не желает договариваться, а хочет продавить свои интересы в ущерб другой. И этой стороной может быть один единственный человек.

Варя с восхищением смотрела на Владимира Яковлевича, весь класс его слушал и отвечал. Говорили о войне, о дружбе, о свободе, о праве выбора и приказах. Прозвенел звонок, никто не вскочил с места и не побежал. Влади­мир Яковлевич пожелал всем успешной учёбы, и тут уже ребята поднялись с мест, окружили военного и наперебой начали задавать разные вопросы.

— Хорошо. Давайте договоримся, что я к вам приду ещё.

— Даааа.

— Отлично. Что ж. Сегодня я у вас Варю забираю, но если кто после уроков захочет с нами пойти проведать вашего одноклассника Никиту Бу­гаева, буду рад.

К Наталье Петровне Владимир Яковлевич отправился сам. Варе сказал дожидаться его в парке, а перед этим купить печений, фруктов, чтобы к Бугаеву в больницу идти не с пустыми руками.

Варе не верилось, что это происходит с ней на самом деле, она даже ущипнула себя пару раз и попыталась проткнуть стену пальцем. Во сне это возможно. Чем закончится разговор с матерью, Варю не интересовало. Она сейчас под надёжной защитой — вот что ощущалось крепко и верно. Зав­тра прилетит Любовь Владимировна, значит, рядом на одного друга станет больше.

С покупками Варя управилась за пятнадцать минут и пошла в город­ской парк. Бугаев лежал в третьей больнице, рядом с парком. Варя присела на скамейку, достала из рюкзака книгу и углубилась в чтение.

Глава 20

Бугаев проснулся ближе к обеду. Он лежал в небольшой палате, рядом стояла пустая койка, стул, стол, в руке торчала капельница. Никита глубо­ко вздохнул, выдохнул, ничего не болело. В бутылочке над ним заканчива­лось лекарство, а медсестры не наблюдалось.

— Эй, кто-нибудь. — Из горла вырвался хрип. Бугаев откашлялся, по­пробовал ещё раз:

— Кто-нибудь. — Получилось не очень. По трубочке вниз начал спу­скаться воздух. Никита взялся за иглу, резко выдернул и сжал руку в локте.

— Ты что делаешь? Ну, дают, ну, дают. Что ж вы все так паникуете от капельницы? — В палату вошла высокая худощавая медсестра.

— Умереть же можно, если воздух в вену попадёт. — На слове «же мож­но» голос у Бугаева прорезался фальцетом, потом выровнялся, Никита не выдержал, улыбнулся.

— Заговорил, милый. От хорошо. От правильно. А за воздух в капель­нице не переживай. Физику, небось, в школе изучаешь? Давление крови выше, чем давление воздуха, поэтому он в вену сам не зайдёт. Учи мат­часть. Ладно, ты лежи тут, я за врачом пойду, просил позвать, как ты оч­нёшься. На вот, температуру пока померяй.

Как только медсестра ушла, Никита попробовал подняться. Голова сра­зу закружилась, в глазах потемнело. Постоял немного, держась за спинку кровати, вроде стало полегче. Прошёлся по палате, затем поднял руки, опу­стил, сделал несколько простых упражнений. В теле ощущалась слабость, но пронзительной боли, что сразила его позавчера, не было.

— Ааа, голубчик, уже по палате бегаешь. Хорошо. Это хорошо. Что же у тебя такое было? Сегодня назначили консилиум, а ты сорвал меропри­ятие. Сделали повторно снимок, а ничего нет. Как такое может быть? Ты давай-ка ложись на место, я тебя прослушаю ещё раз. Это, конечно, пре­красно, прекрасно, что бегаешь. Так, и футболку задирай. Меня, значит, зовут Юрий Михайлович, профессор, ага-ага, дыши глубже, пришёл из ин­ститута патологии дыхания на тебя посмотреть. Глубокий вдох. Задержи дыхание. Выдох. Болит где-нибудь?

— Нет.

— А теперь встань, руки за голову, так, и ещё раз глубокий вдох. Ещё-е­щё. Ага. Хм. Елена Борисовна, кровь на общий анализ, биохимию, спиро­графию пусть сейчас сделает, пока кабинет открыт, мочу, что там ещё у вас на выписку. Какой интересный случай. Может, ты надышался чем? Вот, у меня два снимка. На одном явные зоны затемнения, видишь? На другом снимке ничего подобного. Допустим, снимок сделан неправильно, ну, до­пустим. Анализы при поступлении показывают сильнейшее воспаление. Сегодня с утра кровь чиста как у младенца, все показатели идеальны. Как такое может быть? Вот, ты мне объясни?

— Я же не медик, откуда мне знать.

— А вот мы медики, как ты выразился, и мы тоже знать не знаем, что произошло. Тебя вчера привезли в тяжёлом состоянии, а сегодня ты вне­запно выздоровел. Это какой-то чудовищный розыгрыш, ей Богу. Жаль, вчера не кинулись сразу, и не сделали томографию. К нам в НИИ надо было везти изначально. — Профессор явно сердился.

— Меня сегодня выпишут, раз я выздоровел? — обрадовался Никита.

— Не спеши. Недельку понаблюдаем за тобой. И томографию всё-таки сделаем, чтобы исключить всяческую ошибку. Значит, говоришь, накануне ты ничего особенного не делал, чувствовал себя хорошо, ничего не болело?

На обеде Никита съел две порции, он и правда, похудел за сутки, и аппетит разыгрался не на шутку. Дальше полагался сон час, но в палату снова зашёл профессор и с ним двое врачей. Крутили, прослушивали его, простукивали, задавали вопросы. А затем сказали, что к нему пришли по­сетители, и в виде исключения гостей можно пропустить. Никита удивил­ся, вряд ли родители, они дней пять как в запое. Бабуля принципиально болезных не посещает.

— Ну, пусть заходят. — Никита подтянул одеяло и стал ждать гостей.

В палату толпой ввалились одноклассники. Никита напрягся. «Чего ещё им надо?» За ними вошёл высокий военный в форме и Варя.

— Здравствуй, Никита. Меня зовут Владимир Яковлевич. — Мужчина подошёл, протянул руку, и они обменялись рукопожатием.

— Привет, Никитос, привет, привет, — зашумели одноклассники, под­ходя поближе.

— Когда в школу? Сильно болеешь? Мы тебе поесть принесли. — По­неслось отовсюду, и скоро весь стол был завален угощениями.

— Вы что, я столько не съем. Наверное.

— Ого, ты похудел, Никитос, да, тебя откармливать надо, но я тебе, по­жалуй, немного помогу — заверил Вовчик, взял яблоко покрупнее, обтёр о джемпер и смачно захрустел.

— Ты как себя чувствуешь? — Спросила Варя и внимательно посмотре­ла на Никиту.

— Я? Да, нормально. Хорошо. — Никита не знал, как себя вести в дан­ной ситуации.

— Вы, это, угощайтесь. Мне тут хранить негде, испортится.

— Так. Что тут за безобразие? — В палату вошла медсестра:

— Фрукты мыть, вон раковина, а то не хватало вас с какой-нибудь бактерией здесь. Кто колбасу принёс? Заберите. Печенье можно, заварку, галеты, сахар, шоколад, это, это, а вот это унесите. У вас пять минут. По­том пусть останутся близкие, остальным можно в часы посещений. Завтра приходите с четырёх до шести, погуляете вместе в парке.

Через пять минут в палате остались Владимир Яковлевич и Варя.

— Майор? — Спросил Бугаев.

— Майор. А ты откуда разбираешься?

— Батя военным был. Рассказывал.

— Умер?

— Да, можно и так сказать. Спился он. Как вернулся с Афгана, начал пить, мать спасала, и сама следом за ним спилась. — Бугаев отвернулся. Что-то совсем его выбил из колеи приход одноклассников. «С чего такая забота вдруг? Бил мало? Из страха? Не похоже. Варя вот смотрит как участ­ливо, что ли. Глаза западло мокнут».

— Чё пришли то? Насчёт Варьки? Не бойтесь, не трону. Можете идти.

— И насчёт Вари тоже. Ты не ошибся. Варя, можно тебя попросить?

— Ладно-ладно. Мужской разговор.

Варя хотела пошутить, но осеклась. Сейчас Бугаев всем своим видом напоминал ей саму себя, когда приходится изо всех сил сдерживать слёзы. Варя положила поверх одеяла чёрный эспандер, который сегодня специ­ально купила в магазине, и вышла, прикрыв за собой дверь.

Часть вторая «Во имя справедливости»

Глава 1

Варя скомкала тетрадный листок, пятый по счёту. Посмотрела в окно, шёл дождь. «Мама, надеюсь, что ты меня поймёшь. Я еду к бабушке не на всё лето, а на два года, чтобы спокойно окончить школу, и не быть в эпи­центре ваших ссор». Да, нет же! «Мама, твой Олег Игоревич конченый му­дак. Когда тебя нет дома, да, и просто, когда ты не видишь, он при каждом удобном случае пытается ко мне приставать. Мама, мне надоели его сколь­зкие пошлые шутки, я вздрагиваю, когда он проходит мимо меня. Мне не­выносимо находится с ним в одной комнате. Я до сих пор пытаюсь стереть его якобы случайные сальные прикосновения. Всё. Дальше без меня. Если ты с ним можешь, ты терпишь, то это твоё решение, мама, не моё». Оче­редной лист улетел в мусорную корзину. «Хватит. Потом напишу письмо, целое лето впереди». Нужно собрать вещи в дорогу и всё-таки сходить к друзьям, попрощаться.

Варя открыла шкаф, «Жаль с собой не заберёшь зимнее пальто, мама сразу догадается, а может, и пусть»? Посмотрела на сумку: «Нет, много, не повезу». За Лёву Варя совершенно не переживала, от миленького ангелоч­ка брат взял умение дипломатично разрешать все проблемы на подлёте. Остальному он учился в открытой недавно секции киокушинкай-карате.

Хлопнула дверь, в прихожей послышалось характерное отвратительное насвистывание.

— Наташенька, Натюшечка моя. — Варя напряглась, схватила Мая­ковского в твёрдом переплёте. «Замок на дверь, сколько просила, хотя бы щеколду». Дверь приоткрылась, Варя физически ощутила липкий взгляд.

— Мамы здесь нет. Дверь закройте с той стороны.

— Какие ножки в лосинах. Мне нраааавится. Куда эти ножки сегодня собрались? — Олег Игоревич просунул руку в комнату и начал поглажи­вать ручку двери.

— Дверь. Я сказала. Закройте. Сейчас же. — Варя запустила книгой в проём поверх ошарашенного отчима, он отпрянул и резко захлопнул дверь.

— Ой-ой, какие мы злые. Надо помягче быть, подобрее. — Послыша­лось сопение:

— Дура, профукаешь свою красоту зазря.

— Не ваше дело. Не смейте заходить в мою комнату.

— Ты живёшь у меня, я здесь хозяин, захожу куда хочу, хорошая моя.

— Я напишу на вас заявление в милицию. — Варя знала, что этот аргу­мент пока действует. Её трясло от злости и бессилия.

— Ути-пути, какие мы грозные.

Варя услышала удаляющиеся шаги. «К чёрту эти лосины, не носила и не надо». Быстро накинула широкий джемпер и влезла в привычные старые штаны. Посмотрела на своё бледное испуганное отражение. «Успокойся, Варя, ты знаешь, что делать, если что». Варя приподняла матрац на кровати и нащупала складной нож. На месте. Жаль, что поезд не сейчас, так хоте­лось схватить сумку, уйти и больше никогда сюда не возвращаться. Варя подхватила ветровку и вышла из квартиры.

Почти каждый вечер у Сашки Гуського собиралась тусовка. Можно было выпить и покурить, но Варю ни то, ни другое не впечатлило. От алко­голя терялась осознанность, а от сигарет тошнило похлеще чем когда-то от силы Фиделя. Поэтому Варя обычно разговаривала с кем-нибудь один на один или пропадала у книжного шкафа. Особенной любовью оказалась за­рубежная музыка, особенно рок-баллады. Сашка Гуськов, обладатель им­портного музыкального центра, записал Варе два сборника. С кассетами она практически не расставалась.

У подъезда Варя столкнулась с Никитой Бугаевым и Мариной Балаби­ной. Все вместе поднялись на пятый этаж. В квартире у Гуськова было на­курено, Вовчик расхаживал с бутылкой и предлагал всем выпить. Никита сразу открыл окна и выгнал курильщиков на балкон. Варя достала из рюк­зачка кубик-рубика, и подошла к Сашке.

— У тебя день рождение пятого, а я завтра уезжаю. Это тебе, — чуть не ляпнула «на память». Говорить, что осенью не приедет, Варя не собиралась.

— О. Ух, ты. Пасиб. Мне сегодня такой же снился. Блин, и ты снилась, мы гоняли на мотиках по городу. — Варя улыбнулась, ещё бы, специально снила такое. Сашка просто грезил мотоциклами и головоломками.

— Классный сон. А что сегодня по видику смотреть будем?

— Ой, что тебе подарили, покаж? — Между ними встала Анжела, де­вушка Сашки, вертлявая, крашенная блондинка. Варя вздохнула и отошла в сторону. В квартире тусовались человек пятнадцать. Кто-то играл в кар­ты, кто курил на балконе, влюблённые парочки, вроде Бугаева с Балабиной, зажимались по закуткам.

— Варвара-краса, выпьешь со мной? — Не унимался Вовчик:

— Я тебе даже стакан сполоснул.

— Вова, я не пью, терпеть не могу, у меня организм бухло не принимает, также, как твой кукурузные палочки.

— Аааа, зараза. Пардон. Забыл. Варь, скажи, а откуда ты всякие штуки про всех узнаешь? О, кстати, про Верку скажешь? Чё, она, я ей нравлюсь?

— Шанс есть. Ей нравятся парни в джинсе и с причёской как у Дольфа Лундгрена. И своди её на набережную погулять.

Варя подглядела Веркин сон и узнала, что та завидует подружке, у ко­торой уже есть парень. Так что особых стараний Вовчику не потребуется.

— Ну, вот скажи, скажи, ты с ней разговаривала? Или как это у тебя по­лучается? — Не унимался Вовчик. Варя нахмурилась, неужели вранья про бабушку-знахарку недостаточно?

— Вова, не лезь с вопросами, а то порчу наведу.

Вовчик захихикал, потряс бутылкой, отдавая салют, и перевёл своё внимание на длинного Пашу. Варя взяла толстый журнал мод со стола и примостилась в углу дивана. Если ты странный, то самое лучшее, чтобы от тебя отстали, быть ещё более непонятным человеком. На этом Варя и дер­жала свой рейтинг в компании. Она не набивала тату, не стриглась налысо, не красила волосы в умопомрачительные цвета. Варя подсматривала сны и изучала характеры окружающих её людей. И иногда удивляла, прикрывая свои знания мистикой.

— Ты совсем уезжаешь? — Рядом присел Бугаев. Варя знала, что Вла­димир Яковлевич перед отъездом просил Никиту присматривать за ней.

— Откуда ты знаешь? — Варя испытующе посмотрела на Никиту.

— Да, дед мой колдовством баловался, меня научил, теперь мне такие знания открываются, ух. — И глядя в озадаченное лицо Вари, Никита не удержался и захохотал.

— Ладно-ладно, не умею я твои штучки делать. Это на днях Лёву, брата твоего, в тренажёрке с друзьями встретил. Вот, он и проболтался, не спе­цом. Ты лучше расскажи, что там у тебя с отчимом? Обижает? — Никита враз стал серьёзным.

— И это выболтал. Ну, Лёва. — Варя увидела, что Балабина то и дело поглядывает в их сторону, видимо, Никита сказал, что разговор серьёзный, раз она не подходит. Марина ревновала Никиту ко всем девчонкам и обыч­но старалась держаться к нему поближе.

— Он, конечно, трус и подлец, и похотливый козёл. Уф, давно хотела сказать вслух. Но дело не в нём. Я на мать не могу смотреть, как она его терпит? — Варя захлопнула журнал и свернула его в трубочку.

— Ааа. Ну, да. Это они сами пусть разбираются. Тогда правильно.

— А что тебе Лёва сказал?

— А что? Да, просто сказал, что ты терпеть не можешь отчима, и что он тебя достаёт по пустякам постоянно. Так, он тебя точно не обижает?

— Никита, я не знаю. Вроде руки не распускает, а на душе гадко. Никог­да бы не подумала, что буду тебе жаловаться.

— Всё путём, Варя, — Никита помолчал, собираясь с мыслями:

— Варя. Если вдруг что нужно, зови. Помогу.

— Спасибо, Никита. — Как же хотелось рассказать про сны, и про всё. Варя окинула взглядом комнату, полно народу, шумно, не здесь. И если рассказывать, то всё. И что в прошлом ту странную болезнь сама Никите устроила. Поверит? А скажет ли после, что сказал сейчас, назовёт ли своим человеком?

— Никита, спасибо. Мне это очень ценно. Знал бы ты насколько. Я пой­ду домой, пожалуй. До завтра? Придёшь проводить?

— Придём, — Никита кивнул на Балабину и поднялся с дивана: — До завтра, бывай. Не переживай, за Лёвой я пригляжу. Прикольный поц.

О многом ещё нужно подумать. Варя пришла домой, слышно было, как мама гремит на кухне посудой, по всей квартире разносился запах бискви­та. Варя прошмыгнула в свою комнату. Лёва сидел за уроками, но вместо записи в тетради рисовал в альбоме роботов. На кровати ждал раскрытый чемодан, собранный наполовину. Варя сняла с вешалки пальто, аккуратно свернула и уложила поверх вещей. Вот так будет лучше. Платья, брюки и прочую нехитрую одежду можно и самой сшить. Любовь Владимировна подарила несколько журналов и готовых лекал. Варя вытащила из альбома фотографию со свадьбы Владимира Яковлевича и Любовь Владимировны. Какие они счастливые. Тётя Люба и дядя Вова. Так Варя называет их в сво­их письмах.

В комнату вошла Наталья Петровна.

— Варюша, ты не хочешь перед Олегом Игоревичем извиниться?

— За что? — Варя застегнула ремни на чемодане, осталось заполнить спортивную сумку.

— Я не знаю, он со мной, как пришла, не разговаривает, сказал только, что ты неуважительно к нему относишься.

— Мам, хорошо же. Давай побудем в тишине, хоть обойдёмся без его нравоучений.

— Ты завтра уедешь, а мне предлагаешь неделю мучиться? Будто сама не знаешь, как долго он отходит.

— Разве это не его проблемы?

— Варь, ну, сходи, попроси прощения, ну, что тебе стоит? Он, может, перегибает палку, но он же ради нас старается, пытается тебя воспитывать по строгости. Ты вон какая, неуправляемая.

— Мам, какая? Ничего ты не знаешь про своего Олега Игоревича, рас­сказать? — Варя сжала кулаки и пристально посмотрела на мать.

— Ну, что ты сразу в бутылку лезешь? Что нагнетаешь? Не хочешь, не надо. И что ты там в чемодан натолкала? Покажи. Не много ли вещей с собой берёшь? Ой, кажется, пирог горит. — Наталья Петровна махнула в сторону Вари полотенцем и выскочила из комнаты. Варя расстегнула чемо­дан, вытащила пальто. Рисковать не стоит. Обойдусь.

— Лёва, проводишь меня завтра? Никита тебе привет передавал, пообе­щал, что присмотрит за тобой.

— Знаю, он мне то же самое говорил. Провожу. — Лёва повёл плечом и продолжил рисовать.

Глава 2

Я каждую ночь понимаю во сне, что я сплю. Во сне моя вторая жизнь, настоящая, яркая, наполненная магией и любовью. Здесь те мои друзья, родные, близкие, с которыми мне хорошо. География моего мира расширя­ется, но в центре всегда дом моей любимой бабушки и село, где я провела своё детство. Главное правило моего мира — мир, любовь и созидание. Уф, пафосно, но так и есть. Вообще, правила для своего мира я ещё додумываю. За основу взяла десять заповедей из библии, правила октябрят и пионеров. Мне нравится. Я и в реальной жизни стараюсь их придерживаться, и ста­рушкам в автобусе место уступаю. Иногда, правда, во сне бывают казусы. Как с запретом на злость. Я придумала, что воздух вокруг тех, кто злится, становится тугим как переваренный кисель. И если ко мне в сон заявятся недоброжелатели, то вреда они наделать не смогут. Эта придумка длилась пока мелкий прилипчивый пацанёнок со своим «Почему? Зачем? Откуда?» довёл меня так, что я сама весь сон просидела в таком киселе. Мало при­ятного. Ихалайнен дал хороший совет направлять злость на обществен­но-полезные дела. Правда, помогает. Кто дрова рубит, кто уборку наводит, я, если сон у бабушки, то воюю с сорняками на огороде или мою посуду. Как вариант, зайти в туман и проораться, от этого возникают новые области сна, такие болотистые, или заросшие непроходимым лесом. Пока на карте место обозначишь, дороги проложишь, гостевой дом на обочине создашь, от злости ничего и не остаётся. Фидель же сказал, что многие злые дела делаются с добрыми намерениями, киселём тут не поможешь.