Бесплатный фрагмент - Отпуск стали

Посвящается всем потерянным девчонкам и мальчишкам.

Вопрос дня

Утро было тихим, но не мрачным — как похороны малознакомого человека.

Возможно, где-то уже собралась небольшая группка зевак или вынужденных прийти, в угоду социальным ритуалам.

Первые пришли с опозданием, без единой фляжки, спрятанной за пазухой. Их привело любопытство. Лёгкое. Не больше. Иначе усопшая обрела бы вес, которого не заслужила.

Вторые пришли вовремя, чтобы скорее уйти. Такие обычно не смотрят друг на друга и стоят по углам.

В полупустом помещении голоса шепчущих отражаются от стен; скорбь висит в воздухе, как декорация, пока они между делом обсуждают эту нелепую трагедию.

Только человек ещё жив, пусть и не стал он свидетелем своего социального падения.

Но, если бы покойная и впрямь лежала перед ними в гробу, всё равно бы не стихли разговоры, а по завершении мероприятия её бы растащили на сувениры, как приятное напоминание о чужой неудаче.

— Проснись уже!

Птичья фигура несколько раз глубоко вздохнула, корчась на выдохах от ноющей боли в груди.

Тонкий матрас провалился в щель в середине конструкции: одного прута недоставало, потому лежать было малоудобно.

Веки задрожали, выдавая пробуждение, но глаз она не открыла. Мысли путались, застревая в чём-то густом и стеснявшем, подобно смоле: «Слышала? Кто-то кричал… а почему будильник не сработал?.. Неужто я его съела… чтобы успеть на паром… Стой! Что за чепуха?»

Она по привычке попыталась перевернуться на бок, как вдруг наткнулась на преграду к движению — все конечности туго стянуты ремнями, прикреплёнными к железному каркасу койки.

Поднять голову высоко не получается, и всё ниже экватора комнаты остаётся неизведанным. Липкая испарина склеила волосы у шеи, а рот, напротив, высох.

Она простонала, позвала, но никто не отозвался, лишь громкое тиканье часов неподалёку нарушало тишину.

Тик. Действительность больше не даёт потерять сознание.

Тик. Тик. Стенки мочевого пузыря натягиваются, живот становится твёрдым. Ещё немного, и она уже не сможет контролировать физиологические процессы.

Тик. Тик. Тик. Она безрезультатно ёрзает, стараясь высвободиться. Свет, преломлённый стеклом, припекает тело. Обратно по пищеводу пробирается нечто из непереваренных остатков пищи и невразумительного трепета.

Ей кажется, что часы прикидываются, что отмеряют время, поскольку секунды тянутся необыкновенно долго.

***

Опухшее лицо напряглось наизготовку закричать, когда рядом наконец послышались шаги: то ли крадущиеся, то ли просто медлительные. Они ненадолго остановились в полуметре, подзуживая её своей нерешительностью, прежде чем двинуться дальше.

— Помогите… в уборную надо… — прохрипела она, еле разлепив губы.

— Утку принесут. Щас позову, — буркнули в ответ.

— Нет… Развяжите меня… Пожалуйста.

Над постелью опасливо склонился силуэт. Слепящий свет за его спиной не позволял разглядеть лицо. Ещё через мгновение заскрипела кожа, загремели пряжки: он принялся отстёгивать ремни, приговаривая насмешливо:

— Ладно, пока никто не видит. Только не говори, что я это… Туго же они тебя…

Тело затекло от долгого пребывания в неподвижности. Она попробовала подняться — всё припрыгнуло в такт рывку, отчего её чуть не стошнило. Колени тут же подкосились, но её успели подхватить и усадить обратно.

— Зовут-то как?

— Мая, — промямлила она. — Отведите… пожалуйста… что-то ноги не слушаются.

— Ещё бы, столько в отключке провалялась. Давай, опирайся.

Жилистые руки крепко обвили её вокруг талии и правого предплечья, а их приятный холодок подействовал как компресс для одеревеневших мышц.

***

Снаружи прорывались звуки оживлённой суеты: шарканье тапочек и приглушённые разговоры. Сознание Маи вновь включилось, когда она оказалась на кровати, застланной застиранным до серости бельём. Остальные койки в комнате были неряшливо заправлены и тоже заняты: спящими или отдыхающими.

Она сидела в неподвижности, прилежно опустив руки на колени. За этой позой скрывалась остылая борьба с памятью.

Кто-то окликнул её извне комнаты (или ей так показалось).

Тело вяло отозвалось и поплыло на звук. Пространство вокруг подрагивало, как желе, — не получалось поймать фокус, а пол норовил изогнуться под каждым шагом наблюдателя. Мая прижалась к стене, пытаясь удержаться за шероховатую поверхность.

Коридор наполнился людьми. Они пихались и шипели, пока человеческий поток окончательно не поглотил её. Теперь уже их общие головы, руки, ноги слились меж собой в человеческую многоножку, побежавшую по коридорам. Бледные стены с облупившейся штукатуркой и лохмотьями старой краски проплывали перед ней, пока, в продолговатом помещении поток наконец не рассыпался и не расступился. Мая замерла посреди зала в растерянности, покуда другие занимали места за столами, протянувшимися от бездверного проёма до голого окна.

В воздухе повис душок варёных яиц. С противным металлическим звоном приборы лязгали об алюминиевые тарелки. Головная боль откликалась на лязг, усиливаясь в префронтальной коре.

— Есть будешь? — обратился к ней голос с лёгкой хрипотцой.

Внешний шум на фоне стих.

Мая сосредоточилась на новом звуке. Силилась вспомнить, где уже слышала этот голос, — настолько обратилась в слух, что забыла про вопрос.

— Пошли, отведу обратно. Саша я, кстати. — Изящная рука легла ей на плечо и повела за собою. — Ты ночью так орала… всех перебудила.

Слова прорывались через липкое месиво в мозгу с небольшим опозданием. Только до неё начинал доходить смысл сказанного, как Саша уже говорила о другом, так что Мая отвечала совсем невпопад, если вообще отвечала.

— Чё орала-то? В первый раз? — буднично спросила Саша.

Мая что-то пробормотала, сама не расслышав что, отвлеклась на ноги — ступни смешно шлёпали по холодному бетону.

— Ты больше так не шуми, а то сразу на вязки вернут. — Сухопарая женщина задумчиво глянула на Маю, догадавшись, что она не слушает. — Сильно же тебя галоперидол вырубил.

Внутри что-то коротко среагировало на последнюю фразу. Мая перенесла вес с пятки на носок — мелкий мусор впечатался в кожу.

— Где моя обувь?..

Ответа не последовало — Саша уже испарилась, оставив после себя стойкий шлейф из никотина и мужского парфюма.

Невидящим взглядом Мая осмотрела большую комнату: бо́льшую часть одной из стен занимали вытянутые зарешёченные окна, за ними радостно щебетали синички, прыгая по веткам скудно выросших ясеней.

«Ну ты же всё помнишь… Не трогай крапиву. Не то. Не корми уток хлебом. Не веди себя как дрянь. НЕ ТО. Непостижимо абсурдная история. Соберись. Что случилось?.. Надо подумать. Нельзя думать. Мне нельзя…»

***

— О, Акальская очухалась! Кто тебя отвязал?

— Не знаю… — Мая не солгала. К этому часу она уже забыла, что вообще была привязана.

— Чего к нам не подошла? — возмутилась особа, нависая над ней, как облако, но, прежде чем Мая успела ответить, та отвернулась и громко высказалась: — Мне вот за вас влетит — об этом вы не подумали? Ещё раз повторяю: никого не развязывать! — затем бросила через плечо: — За мной.

Мая послушно поплелась следом. Каждый шаг давался тяжело, как ходьба по колено в воде, но она заставляла себя двигаться.

Перед дверью, предусмотрительно окрашенной в цвет окружающих её стен, брякнула увесистая связка, повернулись ключи в замочных скважинах — обнажился проход в «другой» коридор. Коридор, прятавшийся у всех на виду. Он разительно отличался на фоне остальных помещений: шоколадные обои, открытые шкафы из тёмного дерева, набитые книгами, коричневые диваны и терракотовый паркет.

Тёплая ладонь легонько подтолкнула её в нужном направлении. Прямиком к последней двери.

— Заходи. Веди себя хорошо. Я буду ждать здесь.

***

Кабинет освещали настольная лампа и слабые лучи солнца, проглядывающие из-под штор. За массивным столом, заваленным стопками бумаг и папок, сидела фигура, склонившая голову так, что волосы скрыли лицо, — рыжие, точь-в-точь морковка.

— Присаживайся, — пригласила она, не глядя на гостью. — Подожди минутку.

Сбоку от стола вплотную поместилось низенькое кресло. Мая опустилась в него, и кресло приветственно ухнуло. Пальцы принялись постукивать по подлокотнику, отсчитывая время.

— Не переживай, хорошо? — отвлёкшись от своих записей, обратился к ней убаюкивающий женский альт.

Мая отвернулась от точки, где должны были быть глаза. Зрительный контакт казался ей слишком интимным, обязывающим к улыбке, кивку или того хуже — к разговору.

Ручка опять заскользила по бумаге с гадким скрежетом.

Тик.

Что-то поджидало впереди.

Тик-тук.

Оно уже готово оголиться, и от него не сбежать.

В голове всплыл фрагмент из инструкции к обезболивающему:

Очень редко: головная боль, сонливость, риск желудочного кровотечения.

Мая прочла его ещё лет в шестнадцать и до сих пор могла воспроизвести наизусть, в отличие от голосов старых знакомых, важных дат и прочего, — те исчезали из памяти слишком быстро. Сейчас это не имело никакого значения.

Нечасто: головокружение, отёки, повышение артериального давления, одышка…

***

— Итак, меня зовут Агния Владимировна, я буду твоим лечащим врачом. — Слова вошли внутривенно, но ещё не достигли ствола мозга. — Скажи, пожалуйста, ты понимаешь, где находишься?..

Тук.

Мая только успела подумать: «Что за вопрос? Я здесь», когда пошла химическая реакция.

Тук-тук.

Слова дрелью вгрызались в гиппокамп.

***

Вспомнились все те дни, когда она не могла подняться с кровати.

Руки валялись рядом бесполезными верёвочками. Голова не поднималась от собственного возросшего веса.

Так действовала зреющая годами безысходность — она мозоль, обросшая толстым, противным слоем апатии.

Сколько длилась эта кома? Недели? Месяцы?

Потом что-то зашевелилось.

Муха.

Маленькая.

Назойливая.

Завозилась в глубине.

Мушья утроба разорвалась от начиняемых её личинок.

Сонм крошечных лапок, они расползлись по нутру.

Хотелось отряхнуться. Почесаться.

Тогда она влила в себя пол-литра водки, силясь выжечь их.

Опьянение наступило быстро, проскочив первые увеселительные стадии, на ту, что характеризуется слезливостью и чрезмерной честностью перед собой, собственно поэтому и опасна…

***

Воспоминания, деликатно кружившиеся где-то сверху, рухнули на неё грузным пианино. Больше нельзя было игнорировать характер заведения.

— В психиатрической больнице… — выдавила Мая, вжимаясь в спинку кресла.

— Верно, — похвалила Агния Владимировна. — Давай уточним твои данные. Назови полное имя и дату рождения.

— Да, секунду…

— Ты не можешь вспомнить?

Поверхности кабинета поползли вниз неровными восковыми слоями.

— Нет…

В области брюшной полости внутренние органы тесно жались друг к другу, выталкивая воздух вверх.

— Аллергические реакции?

Мая мотнула головой.

— Когда я смогу поехать домой?

Щелкнул степлер, скрепив бумаги; стройной стопкой бумаги легли в папку; папка отправилась в ящик стола. Цепкие пальцы быстро очистили стол от оставшихся документов, разгладили складки на белом расстёгнутом халате, прежде чем Агния Владимировна вынесла вердикт:

— Нам нужно понаблюдать за тобой.

— Как долго… — голос срывался с шёпота на домофонный писк и обратно. — Я не могу тут находиться… Мне нельзя… меня же отчислят… — Она нетерпеливо стирала слёзы с лица, но те продолжали упрямо течь, так что она только размазывала соль по щекам.

Воздух достиг горла, вызывая удушье. Пациентка сдюжила вдохнуть носом — тот отказал. Всосала скопившуюся влагу в носу — клапан закрылся. Из гортани заскрипели связки.

— Держи, выпей. — Врач протянула ей прозрачный стеклянный стакан с желтоватой жидкостью. — Это просто пустырник.

Мая поторопилась сделать глоток, лишь бы унять приступ.

***

— Это же незаконно… Я совершеннолетняя и не давала согласия… никому не угрожаю… — речь стала совсем неразборчивой из-за всхлипываний.

— Твоё состояние требовало неотложного вмешательства. — Ветер из открытого окна колыхнул шторы, разогнав полумрак кабинета. — Как только убедимся, что угрозы нет, обсудим дальнейшие шаги.

Дневной свет поддёрнул нервную систему.

— Нелепо! Я говорила: случайность. Да я даже скорую не вызывала! — Гнев коснулся разума, но тут же сменился жалостью к себе. — Один из санитаров… встал коленом мне на грудь…

— Персонал действовал в соответствии с ситуацией — ты угрожала спокойствию других пациентов…

Страх подспудно овладевал ею, сплетаясь с другими потаёнными эмоциями, — Мая повесила на него ярлык: «Утрата контроля».

Рыжие терпко пахнущие волосы ниспадали на предплечье, и ей на толику захотелось схватиться за них, лишь бы вернуть себе потерянное.

— …Ты говорила, что чувствуешь трупный запах?

— Не помню такого, — шмыгнула Мая в недоумении. — Почему вы спрашиваете?

Ладонь, которую она только на себе ощутила, кончила поглаживать её по спине, забрала стакан из её полурасслабленной ладони и вернула его за витрину шкафчика на крохотном замке.

— Назначим тебе лекарства.

— Какие? — встревоженно спросила Мая.

— Стабилизаторы настроения.

Красные следы от ремней остервенело зачесались, а вслед за ними и всё тело.

«Толку. Толку-то. Не сопротивляйся…» — разум саботировал её робкие попытки соображать.

— Мне нужно позвонить.

Агния Владимировна замешкалась на долю секунды.

— Средства связи выдаются по средам.

— Какой сегодня день недели?

— Понедельник. Скоро сможешь связаться с родственниками. — Доктор заглянула в настольный календарь. — Встретимся завтра.

Мая не сдвинулась с места.

— Мы закончили. Забирайте…

***

Перед глазами ещё плыло.

Тёмные стены одного коридора сменились бесцветными стенами другого.

Мимо ползли разрозненные очертания.

Пахло хлоркой и чем-то прокисшим.

Беседа с врачом ненадолго встряхнула её, как удар прутом, но после её завершения осталась лишь вязкая снулая усталость.

Оказавшись в палате, Мая почти сразу заснула.

Сон был поверхностным, как бы с фоновыми шумами — кто-то разговаривал с нею, но она не могла откликнуться.

Индивидуальная карта пациента

День после

В комнате зажёгся насильственно-яркий свет.

Кто-то заголосил: «Выключите!», но жалоба осталась неуслышанной.

Мая сонно выуживала обрывки ретроспективы.

Да, как хорош этот чудесный миг после пробуждения! Когда вся твоя личность рассыпана на составляющие. В твоём распоряжении целый пробел длиною в аттосекунду между вздохом и выдохом!

Ах, как жаль, что этот миг не длится дольше необходимого! Безликий молчаливый смотритель возвращается, чтобы собрать всё воедино и запустить. Нет бы хоть раз взять на себя управление и дать ей немного отдохнуть. Погасить этот проклятый свет.

— Приём лекарств! — раздалось из коридора.

На соседних кроватях закопошились, запричитали и скоординированно покинули свои места. Никто не обратил внимания на появившуюся в одну из прошедших ночей пациентку.

Тело жутко ломило. Мая с головой накрылась одеялом, чтобы поспать ещё немного.

***

Механический голос с усиливающимся недовольством снова разбудил её:

— Давайте постараемся провести сегодняшний день, как подобает приличным дамам, — без скандалов!

Ему вторил другой, более мужественный голос:

— Никакого завтрака, пока все не соизволят явиться за таблетками! Может, в угол вас поставить, али на горох сразу?

Мая прикинула, что такого уж точно сказать не могли, но на всякий случай решила разведать происходящее. Неохотно она приподнялась и снова улеглась, сообразив, что по какой-то причине приехала без обуви.

***

Женщины в разномастных цветочных халатах выстроилась вдоль высокой стойки в ровную линеечку. На стойке: большой прозрачный кувшин, наполненный водой; одноразовые стаканы и маленькие белые колпачки (от зубной пасты, что ли).

Две медсестры, отделённые от вереницы больных коричневым деревянным объектом, выглядели как борзые, готовящиеся рвануть вперёд: напряжённые шеи, сосредоточенные взгляды и уверенность в том, что ими движет нечто большее, чем профессиональный долг.

Первая сестра выдавала таблетки, вторая проверяла рот: внимательно у новеньких и менее заинтересованно у постояльцев.

— Рот шире. Вот так. Поживее. Не тормозим! Следующий.

Часы на стене показывали половину седьмого утра.

В последний раз Мая вставала так рано, когда ещё жила в интернате: там всё контролировалось семь дней в неделю. Казалось, это было так давно. И вот опять.

Она бы так и не встала с кровати, если бы голоса не сменили тактику на ласковые призывы, — от этого любому бы стало не по себе. К тому же кто-то бросил в неё тапками. Поношенными. Уродливо-жёлтыми. Вот и пришлось идти.

По ногам тянуло холодом.

Мая разглядывала линолеум — стёрся до матового блеска в центре, а по краям потемнел от грязи, въевшейся за годы. Мая провела пальцем по стене — штукатурка крошилась, оставляя на коже мелкую пыль. Ей захотелось слизнуть её с кожи, ощутить сосочками привычный землисто-меловый вкус, но она удержалась.

Пальцы ног касались пола при ходьбе — такими большими были тапки. Зато очередь продвигалась быстро.

Вот уже медсестра протянула пластиковый колпачок с таблетками.

Девушка долго рассматривает их, прежде чем проглотить, мельком задаваясь вопросом, нельзя ли было спрятать хотя бы одну под языком.

Борзая, словно улавливая сомнение, с удивительным спокойствием натягивает перчатки и суёт пальцы ей в рот, придерживая подбородок.

Прощупывает всю полость — проглочено.

***

Перекуры в больнице происходили по расписанию зависимости персонала. В хорошем расположении духа медсёстры выводили пациенток чаще.

На улице было ещё зябко, хотя снег уже успел превратиться в вязкую слякоть. По этой — да и, наверное, ещё какой-то — причине подготовка и проведение перекуров превращались в бездушное канцелярское мероприятие.

I. Выходишь, только если есть сигарета. Если нет — выклянчи или своруй.

II. Личные пачки на руки не выдаются. Сигареты получаешь поштучно в процедурном кабинете в порядке очереди. Убедись, что сигарета не последняя (Прием! Я кому говорю? Да не слушай конечно, но потом не жалуйся).

III. Одежда общая и распределяется в случайном порядке. Успей урвать. Не успел — не куришь.

IV. Соблюдай порядок проведения процедуры: групповой выход и групповое возвращение. Никто никого не ждёт.

V. После каждого перекура следует помывка пола. В график запишут всех. Рано или поздно.

Бонусный пункт. Не забудь известить персонал при обнаружении симптомов чесотки или грибка.

Для Маи это открытие вспыхнуло коротким восторгом. В давке она натянула куртку с выглядывающим из подкладки синтепоном и резиновые сапоги.

***

С обратной стороны здания всем курящим составом они вышли в небольшой пятачок, окружённый высоким железным забором с острыми пиками.

За ограждением виднелись: корпуса больницы — от детского до наркологического; пустынная территория с короткой травой; обветшалые постройки, старившиеся тут годами. Ветер зло трепал капюшоны и ветки деревьев. Холодными зубами вгрызался в лицо и другие открытые участки тела.

Мая попросила огня и отошла в сторонку. Её вывела из себя вся эта возня, но она всё ещё верила, что не останется дольше, чем на пару дней. Поэтому не возмущалась — представила себя туристом в стране с дурацкими законами.

Пунктирная линия хронологии событий медленно переодевалась в непрерывную.

При поступлении у неё изъяли все вещи: плащ и обувь (носки она сама забыла надеть); тонкий серебряный браслет, подаренный матерью на совершеннолетие; телефон; полуприконченную пачку сигарет (зажигалка где-то выпала). С собой не оказалось даже документов, но она и не рассчитывала задерживаться на Канатчиковой даче.

«Как же ты облажалась!.. Достучаться до врача… Зачем?» — Она сменила руку, держащую сигарету, чтобы согреть пальцы.

Рядом кто-то болтал:

— Ты жвачку жевала?

— Нет. Это моя челюсть так трещит. — Дама преклонного возраста поправила съехавшую шапку.

— Прямо как саранча.

Мысли Маи сбивались, тревожно натыкаясь друг на друга. Сигарета медленно догорала.

«Нужно позвонить ей и попросить связаться с куратором. Меня не было по болезни?.. Нет… по семейным обстоятельствам. Так лучше».

Она прикрыла глаза, а открыв их, нежданно для себя очутилась в столовой. Саша сидела сбоку, с аппетитом уплетая свою порцию.

«Видимо, мы вместе выходили… и вернулись», — озадаченно припомнила Мая.

От ламп над головой заболели глаза.

Она без энтузиазма смотрела на тарелки. Давали перловую кашу, варёные яйца, перемороженные куски сливочного масла, сухой хлеб и какао.

В перерыве между проглатыванием пищи Саша невзначай бросила:

— Ты в курсе, что у тебя кофта в крови?

Мая оглядела себя и в действительности разглядела бурые кляксы на одежде. Под ногтями застыла кровь. На пальцах кровь местами потрескалась и осыпалась.

Из перевёрнутого отражения ложки на неё глядело чьё-то лицо с чёрными разводами туши под глазами. Волосы сбились в колтуны. Высохшие губы покрыли мелкие подсохшие ранки.

Саша отхлебнула из своего стакана, едва сдерживая смех:

— Чё ты не переоденешься?

— У меня нет другого, — безразлично ответила Мая.

— Ты можешь попросить у медсестёр — тебе выдадут всё, что нужно, разве что кроме трусов… Родители знают, где ты?

— Она, наверное, уже знает.

— Мать?

— Инесса, — поправила девушка.

— У вас натянутые отношения?

Холодная волна прокатилась от груди к коленям, заставив её дёрнуться, как от ветра снаружи.

— Мне кажется… она смотрит на меня очень плотоядно.

— А ты съешь её первой! — прыснула женщина со смеху, заплевав волосы соседки ошмётками желтка. — Логика простая, как локоть без кожи, ну.

— Это вы меня отвязали?

— Может быть, я.

***

Так ничего и не съев, Мая брела по отделению, заблудившись в поиске палаты. Она шла по нескончаемому коридору невесть сколько времени. Никто не останавливал. Не окликал.

Розовые стены, похожие на нутро, облепили со всех сторон, дыша вместе с каждым шагом.

Сердце стучало неравномерно, руки непослушно скользили по стенам — снова столовая.

На столах уже появились новые яства. На этот раз какая-то коричневая жижа булькала в кастрюле: то ли тушёная капуста, то ли картошка, разваренная до состояния пережёванной пищи. Чёрный хлеб в корзинках и кисель — какофония знакомых запахов.

Приметив запертую дверь, Мая торопливо подошла, протянула руку и поскреблась. Ногти, соприкоснувшиеся с дверью, содрали большой кусок краски. В этот момент дверь распахнулась и из неё вышла медсестра с морщинистым лицом.

Мая попробовала проскользнуть в дверной проём, но та успела схватить её за шиворот:

— Ты чего удумала?

— Меня Агния Владимировна попросила подойти, — спокойно сказала она.

— Дикая, что ли? Жди, когда за тобой придут. — Медсестра отогнала её подальше и только потом заперла дверь.

Сзади послышались дружное гоготанье и перешёптывания, если только смех не пролез через открытые форточки.

День снаружи

Седой человек с длинными волосами, собранными в хвост, расхаживал по просторному кабинету, поглаживая своё пивное пузо. Его длинная, как у лесничего, борода беспокойно колыхалась в такт шагам.

Скоро должен был собраться педагогический совет — все опаздывали.

Накануне ему позвонил комендант из третьего студенческого общежития, сообщив о происшествии, случившемся на этаже его факультета. Прошло уже двенадцать часов, а с родителями студентки так и не связались, однако эта новость уже дошла до заведующей кафедрой психологии и декана.

Дверь распахнулась — в помещение вошло четыре человека: азиатка в очках и старомодном платье, длинноногая блондинка с деревенским говором, хмурый мужчина в новеньком кашемировом костюме и худенькая женщина, больше походившая на студентку, чем на преподавателя (её пригласили засвидетельствовать решения, которые будут приняты по итогам совета).

Мужчина в костюме сел во главе стола. Все присутствующие, за исключением «лесничего» (он сел за другой конец стола, лицом к лицу к декану), расселись по обе руки от него.

— Итак, коллеги, все уже осведомлены о недавних событиях, давайте не будем вдаваться в подробности. Кхе-кхе. Простите. Простуда.

— Да, не стыдно же ей было позволить себе такое в учебном заведении! — загнусавила азиатка.

— Гульнафист Исламовна, мы здесь не для этого, — перебил её нервно декан. Его тошнило всё утро. До пенсии оставалось всего каких-то пару лет, а тут внезапно пахнуло горелым трудовым стажем. — Впрочем, что вы можете сказать, Павел Алексеевич?

Хитрый прищур мужчины на другом конце стола давно превратился в морщинки вокруг глаз, так что утаивать свою суть ему больше не удавалось. Он задумчиво вздохнул:

— Нужно подумать.

— Нет, я категорически не согласен! — нетерпеливо воскликнул Александр Николаевич.

— А что же вы предлагаете? — спросила худенькая женщина, преподающая семиотику.

— Ну как это что, Варвара Сергеевна! — вмешалась блондинка (Вероника Александровна, заведующая кафедрой и дочь декана по совместительству). — Необходимо эту проблему решить в срочном порядке.

— Спасибо, дорогая. — Александр Николаевич ласково взглянул на говорившую вернувшимся деловым тоном. — Если это всплывёт, нас же просто разорвут! Ректор вуза… в общем, нужно же что-то делать!

— Постойте же вы резать так сгоряча, — кротко перебила декана Варвара Сергеевна.

За окном проскочила громко вопящая сирена машины скорой помощи — в этот момент Александру Николаевичу показалось, что она ему не помешает. Сердце уже не молодое. Барахлит оно. И почему его никто больше не слушает? Как же он так растерял уважение среди коллег?

— Я согласен, нужно всё ещё раз обсудить, — согласился Павел Алексеевич, как-то оказавшийся возле выхода.

День в ожидании

Бесцельно Мая шла вперёд, надеясь, что ноги приведут её туда, где больше всего она хочет сейчас оказаться. Правда, она не знала, где бы это могло быть, поэтому полностью доверилась ногам. Шла, чтобы хотя бы занять время, раз уж палата спряталась от неё.

В самом конце этажа, у запасного входа, она наткнулась на Сашу в объятиях санитара. Сцена оставила её равнодушной, но Мая отчего-то не смогла оторвать глаз от происходящего. Внутренний голос это игриво одобрил: «Все мы жаждем удачно подглядеть порою».

Широкая мужская спина закрывала женскую фигуру почти полностью, однако солнце не давало им уединения. Оно высвечивало импровизированный театр теней на стену: венистые руки грубо шарят по одежде, губы сливаются в слюнявом поцелуе, производя на свет агонические звуки возбуждения.

Затем Мая испытала противление. Не от самого поцелуя, а от того, как всё смотрелось, — чарующе, вопреки декорациям. Её потянуло подойти ближе. Нащупать то, что их соединяет, что заставляет их поддаваться желанию. В этот момент кость в её плечевом суставе хрустнула, выдав присутствие, — Саша жестом велела ей убираться.

Мая потащилась дальше. Лабиринт коридоров не поредел. Поворот за поворотом он извивался. Пятки заболели от долгой прогулки, и она решила сесть прямо там, где остановилась.

Вдали застрекотала саранча. Только звук она издавала такой монструозно-громкий, что девушка вскочила от испуга. Хотела закрыть окно — ручки в нём не было.

В раме она заметила колышущийся листок бумаги — несколько минут пыталась подцепить его ногтем, но он только глубже уходил внутрь конструкции. В конечном счёте Мая выковыряла его, когда тот уже совсем помялся и размяк от влажности, — инструкция к обезболивающему.

— И зачем я?.. — расстроенно пробурчала она вслух, сунув бумажку туда, откуда вытащила.

Уже собираясь отправиться в обратную сторону, она повернула носки, как — палата, зияющая ей навстречу.

***

Мая долго пыталась сосчитать, сколько уже дней провела в больнице, но даже напрягая оба полушария, как на экзамене по бухгалтерскому учёту, ей так и не удалось сложить 2 +2. Вместо этого перед носом мелькали прочитанные страницы газет, книг, вывесок, пока не замерли на фрагменте из медицинского журнала:

Алкоголь усиливает седативный эффект галоперидола, что может привести к глубокому угнетению центральной нервной системы.

Мая неистово потёрла веки, пытаясь вытереть сам текст из головы.

Снаружи палаты люди циркулировали туда-сюда, тихонько, как аквариумные рыбки.

«Вот-вот кто-то войдёт и поведает о страшном недоразумении. Кто-то войдёт. Кто-то найдёт. Кто-то спасёт. Я должна была что-то сделать…»

Конечно же, ничего подобного не произошло. И обещанная Агнией Владимировной встреча тоже не состоялась. Приёмные часы закончились, а за окном начало вечереть.

Страх, таящийся за лекарственными препонами, набирал темп. Эмоции громоздились друг на друга, сливаясь в единый комок, где уже не отличить одно от другого, а следовательно, и не побороть.

— Ты чего, плачешь, что ли? — спросил кто-то с участием.

— Нет, — ответила она, не поднимая головы.

— Да ладно, я же слышу, — голос стал чуть ближе. — Что стряслось?

Мая усмехнулась, готовясь огрызнуться, — вопрос показался ей издёвкой. Она подняла голову, чтобы разглядеть собеседницу.

В полумраке палаты на соседней койке сидела пациентка с заметно округлившимся животом.

— Просто… я не должна быть здесь, — выдохнула она.

— Ну, не так всё страшно, — возразила женщина с лёгкой улыбкой. — Посмотри по сторонам. Кого видишь?

— У меня нет желания говорить…

— Погоди, не закрывайся, — голос оставался настойчивым. — Я Августина. А у тебя имя есть?

— Мая, — ответила она нехотя.

— Вот и познакомились, — Августина оживилась. — Давай всё-таки поболтаем?

Девушка не ответила, надеясь, что молчание само отвадит собеседницу.

— Не хочешь, значит? — уточнила она и не дождавшись ответа, продолжила. — Ну, я всё равно расскажу. А ты послушай.

Мая кинула на неё быстрый взгляд и снова уткнулась в подушку.

— У меня вот обнаружили… — начала Августина, глядя куда-то мимо неё. — Перед родами врачи настояли на курсе лекарств. Под наблюдением, конечно. Не хотят рисковать.

Девушка не знала, что ответить, поскольку пропустила часть сказанного Августиной мимо ушей.

— Я выяснила, что после журналистской огласки так много людей приходят сдавать кровь, что значительную часть просто не успевают использовать… — Августина запнулась, хлопнула себя по бедру, немного помолчала и весело добавила. — Так что, если захочешь стать донором — выбирай обычный день.

— Сожалею, — ответила Мая из вежливости. Ей не хотелось вникать.

— Да ладно, не надо, — отмахнулась она. — Меня убедили, что ребёнку ничто не угрожает, и муж у меня есть, поддерживает. Жизнь продолжается.

Августина говорила о своей жизни так же легко, словно о погоде. В её парадигме не было места стыду или жалости к себе.

Чужой эмоциональный груз, свалившийся без спроса, придавил Маю к постели.

— Я правда не хочу говорить, — повторила она с хорошо скрываемым раздражением. — Хочу просто поспать.

— Понимаю. — Августина не обиделась.

Ночь прошла в напряжении — где-то в глубине зудели чужие слова, сплетаясь с её собственными.

День на окраине

Инесса — внешне активная женщина с густой чёрной шапкой волос, пугающе-белыми зубами и всегда задумавшим злодеяние взглядом. В её защиту, не все свои вредоносные планы она воплощала в жизнь, а некоторые получались вовсе по случайности. Да и не всегда делала она подлости, исходя из-за вредной натуры или нелюбви к недостойным людишкам. Просто иногда им нужно было преподать урок.

С ранних лет родители воспитывали её в строгости.

Отец, служивший в милиции, не позволял водиться с мальчишками и ходить на дискотеки в местный деревенский клуб. Но он её любил, поэтому наказывал редко и только спортивными методами. Не ночевала дома — марш в секцию по горным лыжам. Забеременела в четырнадцать — аборт и секция по лёгкой атлетике.

Мать же, вышедшая замуж за её отца только из-за того, что устала сидеть взаперти, — он выкрал её из отчего дома и не выпускал из погреба, пока та не дала согласие, — нравом сильно отличалась. Детей она не хотела и потому не любила Инессу.

Матушка гоняла её чурбаком по двору за плохие отметки, и если нагоняла — била так, что вся задница была синей.

Тем не менее жизнь Инессы складывалась более или менее хорошо до рождения первого брата. С тех пор всё изменилось. Все обязанности по дому свалились на неё, как и присмотр за ребёнком, так как вскоре мать снова забеременела, и через пять лет у Инессы было уже три брата.

А потом, мать повесилась.

Отец умер от инсульта через год.

В восемнадцать лет она взяла опекунство над старшим и средним братьями, младшего пришлось отдать на усыновление (органы не согласились оставить трёхлетнего мальчика с девицей, только что ставшей совершеннолетней).

В двадцать четыре года она родила свою первую и последнюю дочь. Первые сутки Инесса плакала. Не от счастья — от разочарования: она всю жизнь жила с мужчинами, умела с ними общаться и по этой причинне хотела сына.

Вчера ей сообщили, что Маю увезли на скорой. Куда и почему — не сказали.

Инесса оборвала телефон дочери, но после первых пятидесяти звонков он исчез из зоны действия сети — персонал больницы устал слушать телефонные трели.

Только через сутки ей позвонил Павел Алексеевич, заместитель декана по учебной работе, и передал номер лечащего врача.

День контакта

Мая проснулась уже уставшей, чувствуя себя разбухшей от жидкости, как какой-то комбикорм. После утренних процедур она лежала в постели, притворяясь спящей, чтобы не вляпаться в очередной разговор.

Комната представляла собой идеально выверенный куб, поместивший в себя восемь кроватей в два ряда. Вытянутые окна впускали в палату много света, несмотря на грязные железные прутья за ними.

За стеной послышался шорох одежды — трение ткани при ходьбе. Возможно, одна из медсестёр пришла сменить другую.

— Акальскую на карандаш, — осведомил низкий голос.

— Это которая? — бесстрастно уточнил другой, с лёгкой картавостью.

Пациентка вслушивалась в их диалог, рассчитывая получить какую-то подсказку: по какой причине её визит к врачу отменили и когда ждать следующего, зачем ей поставили укол с утра или почему в туалете нет дверей.

— Её в твою смену привезли. Лежит в главной, возле входа, справа, — проинструктировал первый.

— А… — в голосе появился субтильный укор неизвестному адресату.

— Это пациенты. Будешь каждому сочувствовать — кончишься, — порекомендовала женщина с низким голосом.

«Как цинично», — пробубнила Мая, направившись в коридор. Ей захотелось рассмотреть лицо говорившей, но та уже скрылась из виду, лишь бирюзовые брюки в белых башмаках мелькнули вдали.

За стойкой восседала молодая медсестричка с веснушчатым острым носиком. Со скучающим видом она метала взгляды между циферблатом на стене и картонной коробкой перед собой (явно из-под обуви).

Мая хотела разузнать, когда разрешат позвонить, но всё никак не решалась заговорить.

Она воровато глянула на девушку, раздумывая, стоит ли вообще включать телефон: «Лучше не получить последние новости, чем оказаться одной из них».

Часы тикали, медсестра тарабанила длинными ноготками по дереву, металлическая тележка с едой для лежачих громыхала по коридору. Мая вышагивала от проёма одной палаты к другой, не спуская глаз с коробки, из которой торчали провода.

В конце концов медсестра не выдержала:

— Тебе подсказать что-то?

— Когда можно будет позвонить? — выпалила Мая.

— Скоро. Иди, я позову. Не нужно здесь мельтешить, пожалуйста.

***

— Разбирайте телефоны! Милые, у вас полчаса и ни секундой больше. Все помнят об этом?

Мая соскочила с кровати, позабыв про ломящие спину и шею от подушки толщиной с матрас и матраса, сравнимого с удобностью пола.

— Клюшнюк, не начинай, это не мои правила!

Едва дотягиваясь подбородком до края стойки, Мая расписалась в журнале и сунулась в коробку — роказалось, что внутри больше телефонов, чем пациентов в отделении.

«Похоже, их часто здесь забывают при выписке».

Вытянув свой телефон, Мая дрожащими пальцами нащупала кнопку включения, повторяя про себя: «Только бы не сел, только бы не сел», и набрала номер.

— Господи, ты где? Цела? Почему трубку не брала? — голос матери в телефонной трубке живо перешёл на крик.

— Тут нельзя… телефоны забирают, — тихо ответила Мая, оглянувшись проверить, не подслушивают ли её.

— Мне из деканата звонили! Сказали, тебя в больницу увезли. Что стряслось?

Щёки вспыхнули от жара, загоревшись сочным томатным цветом.

«Теперь это не просто твоё дно — оно официально зарегистрировано в деканате. Здорово», — Мая зажмурилась, пытаясь собраться.

— Не имеет значения. Ты можешь забрать меня отсюда?

— Как? Я, вообще-то, в другом городе! Выходных не дадут, и денег лишних у меня нет кататься! — обрубила Инесса.

— Ну, может, тебе отказ какой-то написать? Я совершеннолетняя, но меня всё равно не выпускают…

— Я уже говорила с твоим врачом, — перебила мать. — Она сказала, что не получится. И поведала, что ты ей насочиняла. Это какая-то чушь. Зачем ты врёшь?

— О чём ты? — непонимающе спросила Мая.

— Ты не думаешь ни о ком, кроме себя! Почему ты опять это сделала?.. — загоготала Инесса вместо ответа. — Доченька, почему…

Мая отодвинула телефон от уха, вместе с ним отдалились звуки непрерывающихся упрёков. Она с бестолковым видом смотрела на экран.

«Ты только пускаешь слюни и раскаиваешься. Какая жалость, она никогда тебя не любила! — затараторил наблюдатель, издевательски подражая её голосу. — Обуза! Прицеп! Ты же узнала об этом раньше, чем выпали все молочные зубы. Поэтому она сдала тебя в интернат!»

«Зря я позвонила», — Мая нажала на кнопку сброса вызова.

Следом устройство издало плаксивый сигнал, извещающий о севшей батарее, и превратилось в бесполезный плоский прямоугольник.

***

В горле затрепыхался вопль — Мая прикусила язык, потушив его в зачатке:

«Сейчас не время терять самообладание. Они смотрят и наверняка передают информацию выше. Как… как ты могла забыть?»

Думать и идти одновременно оказалось сложнее, чем обычно. Невыносимо захотелось спать. За пять минут она сделала два осторожных шага в сторону палаты — за ней и впрямь следят. Тень в углу оформилась в женскую фигуру: барышня с тугим пучком на голове наблюдала за Маей какое-то время, после чего пошла на сближение. Пройдя мимо в шаге, она проворчала: «Симулянтка».

— Вы что-то сказали? — растерянно спросила Мая.

Женщина прошмыгнула в палату и снова появилась с каким-то предметом в руках. Запрыгали цветные точки — больничная подушка, набитая то ли гусиными перьями со всеми остальными его частями, то ли гравием, прилетела ей в лицо. Мая пошатнулась, не успела среагировать, но удар ей понравился. Он получился на совесть. Точный и по-настоящему честный — не то что её собственные лицемерные подзатыльники.

— Смотрит, как будто говна не нюхала. Щас подышишь моим! — Её туловище скособочилось в неприличных конвульсиях.

Мая сперва замерла… а затем рассмеялась. Смех вышел каким-то гротескным. Она ещё была напугана и немного зла, а вся эта ситуация ощущалась как возвращение в реальность. Ей сталось занятно, что же будет дальше.

— Да ты же не настоящая! — выкрикнула она и сплюнула на пол. — Кого подменяешь? Вместо кого тебя послали?! Говори, говорю!

— Чего?.. — Мая инстинктивно шагнула назад. — Вы вообще о чём?

«Лучше уж она была бытовой хищницей…»

Аборигенка бросила быстрый взгляд в сторону сестринского поста и двинулась на девушку. Мягкие тапки несли её безупречно тихо. Она уже преодолела полпути, занесла левую руку, приготовившись вцепиться.

— Так, Клюшнюк, — вмешался голос из-за стойки, — вернись в палату, или санитаров позову.

Женщина сделала полуоборот к медсестре и прорычала:

— Мне нужно проверить!

— Катя, — холодно сказала медсестра, поднимая трубку старенького стационарного телефона, — ещё раз повторять не буду.

С характерным звуком диск повернулся в первый раз.

Катя немного отступила, будто он задел её физически, и вся затряслась. Под носом проступили капли пота.

На долю секунды все замерли, и вот уже медсестра в накрахмаленной форме приготовилась прокрутить номеронабиратель до следующей цифры.

Клюшнюк украдкой покосилась на Маю, показала язык и в безмолвном бешенстве удалилась.

Всё кончилось так же стремительно, как и началось. Никакой разрядки.

— Спасибо.

— Иди уже.

***

На своей лежанке Мая ещё недолго вибрировала от адреналина, но биение сердца вскоре замедлилось.

«Что теперь? — живот свело судорогой от страха. — Просто ждать?»

Колючее шерстяное одеяло впилось в кожу. Мая попыталась заправить его в пододеяльник, но сдалась уже на поиске отверстия. Она положила его поверх простыни, решив хотя бы взбить подушку, — бесноватые от стёршейся краски в местах пасти морды медведей сразу отвадили её от этой идеи. Мая перевернула подушку другой стороной, но там их морды выглядели ещё более зловещими, так что она вернула всё, как было, и легла с закрытыми глазами.

Под головой зашуршала бумага — клочок бумажки, выпавший из наволочки.

Я всё знаю. Вчера ты смеялась в уголке. Следующий факт тебе не понравится.

Не придав значения, Мая скомкала его и зашвырнула под кровать:

«Наверняка чей-то дурацкий розыгрыш или обострение соседки по палате. В таких местах странности не имеют срока годности».

Люди на кроватях переворачивались с периодичностью раз в час, хотя некоторые лежали совсем не шевелясь. Все вместе они покоились в этой комнате в абсолютной тишине. День — если это всё ещё был день — медленно катился к ночи.

***

«Осень окончательно сменилась зимой. Крепкий мороз стоял уже неделю.

По улочкам лился аромат сожжённой листвы.

Ледяной воздух обжигал ноздри при каждом вдохе.

Я дышу глубоко, но всё никак не могу надышаться.

Тяжёлый сапог, давивший мне на грудь, отброшен в сторону.

Это счастье — беспечное, случайное — не моё, и я знаю, что не удержу его.

Чёрт возьми, так я и представляла себе свободу: разум острый. Неужели таким могло бы быть моё существование?

Слёзно-нормальным.

Нет, прошу… почему это не продлится дольше?»

Незнакомец

Новенькая ходит по отделению как какая-то сушёная селёдка. Ноги передвигает будто не может согнуть колени. И смердит от неё соответствующе — разлагающимися мясными ошмётками.

Персона она неприятная — очень уж молчаливая. Все в отделении, кто пребывает хоть в каком-то относительном уме, сторонятся её. А кому бы захотелось контактировать с таким персонажем?