Бесплатный фрагмент - Пламя дракона

Надёжа, неугомонная и вездесущая младшая дочь лесной ведьмы, миновала залитую майским солнцем улицу и юркнула в дверь «Трех сосен».

Пустые столы, задернутые занавески, запах мокрого дерева от мытого пола. И никого. В поисках трактирщика Надёжа огляделась. Копна светло-русых волос, стянутая лентой на затылке, качнулась из стороны в сторону, словно лошадиный хвост. Вообще-то девочкам полагалось носить косынку и заплетать косы (и не соваться, кстати, в кабаки), но с ней был особый случай.

Здешний люд давно догадался, что четырнадцатилетняя Надёжа не просто дочь мастерицы-ведьмы, но ее главная ученица и преемница тайн. Во-первых, кем еще ты можешь стать с такой матерью? Во-вторых, ее выдавала речь, полная непонятных словечек и странных оборотов. Ну и, в-третьих, глаза. Левый — ярко-голубого, а правый — пронзительно-зеленого, настолько мурчаткиного цвета, что круглый человеческий зрачок на нем смотрелся как-то неуместно. Иные поговаривали, что, подмигнув голубым глазом, пророчила она удачу, а зеленым запросто могла сглазить. Глупости, конечно, но попробуй их разубеди.

Нетерпеливо постучав ладонью по ближайшей столешнице, Надёжа прошла к дальней стене. От пола до потолка она состояла из скрепленных меж собой бочек. За стеной располагалась кухня, а в бочках бродило вино: ежевичное, малиновое, сливовое. Чтоб защитить от посягательств такое сокровище, трактирщик выставил ряд высоких комодов, отгородив себе закуток. Здесь он обычно и крутился, наполняя подносы и кружки гостям. Все необходимое имелось под рукой: на полках — жестяные и деревянные миски, в ящичках — ложки, тряпки и разная мелочь, в углу — бадья с водой, чтоб быстро сполоснуть посуду. Когда же публика принималась буянить, опрокидывая столы и раздавая тумаки друг другу, здесь можно было укрыться от пущенной в голову кружки и прошмыгнуть на кухню, пока цел.

Что, если дядюшка Гамалей и сейчас на кухне? Маленькая ведьма зашла за ограждение, но не успела сделать и шага, как из щели вылез мизгирка. Забавно переставляя лапки, он пробежал по столешнице и замер. Головогрудь черная, а рисунок на брюшке… Надёжа застыла. У нас такие не водятся! Задержав дыхание, она чуть наклонилась, но мизгирка тут же шмыгнул в приоткрытый ящик.

Не уйдет!

Она схватила ручку и дернула.

Что-то звякнуло. Из ящика, словно пена из кипящего горшка, выплеснулась дюжина блестящих монет и раскатилась по полу. Серебро! Вмиг забыв о мизгирке, она ошалело таращилась на деньги.

На недостаток посетителей Гамалей не жаловался. Единственный кабак на всю округу каждый вечер был полон гостей. Вино и пиво ручьем журчали, на кухне готовилась разная снедь, а хозяйские дочери так и сновали вдоль столов. Да только за угощение всегда платили медяками!

— Заноси, давай! — послышалось с улицы.

Надёжа безотчетно дернулась и присела. Ящик с монетами оказался теперь перед самым носом, и она аккуратно задвинула его на место. Выпавшие монеты предательски поблескивали на полу. Сердце стучало где-то в пятках.

У порога тем временем кто-то с натугой крякнул. На пол бухнулось что-то тяжелое.

— Чего у дверей-то бросил? — раздался возмущенный голос Гамалея. — Внутрь тащи.

«Зачем я спряталась?! — мысленно застонала Надёжа. — Решат ведь, что порчу навожу. Им только повод дай!»

Глухие шаги приближались.

— Куда ставить? — прокряхтел совсем рядом незнакомый голос.

«Или подумают, деньги украсть залезла! И докажи им что, попробуй!»

— Сам разберусь, — пробасил, кажется, над самой головой трактирщик.

Его невидимый собеседник потопал обратно, а Гамалей перегнулся через стол и собрался поставить на пол какой-то ящик, но не удержал, и тот с грохотом рухнул. Одна из досок отскочила, ударив по руке замершую от страха Надёжу.

Трактирщик чертыхнулся и пошел проверить. Еще секунда — и он бы ее увидел!

Но входная дверь опять распахнулась, да так, что стукнулась о стену. До слуха Надёжи донесся топот быстрых шагов, невнятная ругань и очередной грохот падения — теперь, судя по всему, стола, скамьи и нетрезвого гостя.

Гамалей снова выругался и зашагал обратно. Потирая ушибленную руку, Надёжа ошалело глазела на ящик. Там лежали потрески — сверху донизу, коробка на коробке. Сотня пламенных веток в каждой. Герб Гильдии Магов — опутанную цепью книгу на троне — не спутать ни с чем.

«Откуда их столько? Нет, откуда их столько здесь? Где Гильдия Магов и где наше захолустье? И сколько стоит одна такая коробка теперь, когда торговлю волшебным товаром не одобряют власти?» Надёжа присвистнула и, спохватившись, зажала рот ладонью.

Но Гамалей, похоже, не услышал. Он пытался выдворить пьянчугу, который явился так некстати, а тот требовал выпивки, роняя мебель и отчаянно бранясь.

— Какого лешего ты вернулся, Вислоус?! — взревел потерявший терпение трактирщик и, судя по звуку, крепко шибанул незваного гостя.

---

«Вислоус? В Березовке?» — удивилась Надёжа прежде, чем дверь из кухни медленно и бесшумно поползла внутрь. Не успела она оценить новую опасность, как в проеме показалась черная мордочка лунной мурчатки. Мысленно поблагодарив зверька за подсказанный путь к спасению, маленькая ведьма низко согнулась, перелезла через ящик и юркнула в кухню.

Здесь никого не оказалось. Прошмыгнув мимо холодного очага и закопченных кастрюль, Надёжа открыла окно и спрыгнула в лопухи на заднем дворе. Скорей бы убраться отсюда. От волнения лоб покрылся испариной. Она наспех вытерла его тыльной стороной ладони и огляделась в поисках выхода.

Слева послышался низкий предостерегающий рык. Надёжа застыла на месте и скосила глаза. Из конуры показалась косматая собачья голова с оскаленными зубами. Вмиг оценив расстояние до забора и не утруждаясь поисками калитки, Надёжа ринулась вперед. Выпятив подбородок, отчаянно работая локтями, она бежала так быстро, как только могла, но сама себе казалась неуклюжей медлительной уткой. Пес не отставал, и громадные зубы его грозили вот-вот сомкнуться на тонкой лодыжке.

Цепь натянулась и звякнула. Не помня себя от страха, Надёжа перемахнула через дощатый забор. Клацнули зубы. Затрещала ткань, и в зубах собаки остался лишь бесполезный лоскут.

Отдалившись на безопасное расстояние, она отдышалась и наспех оглядела платье. За спиной не утихал раздосадованный лай, а на фартуке недоставало угла и нижнего кармана. Только и всего! Она с облегчением улыбнулась и, никем не замеченная, поспешила к лесу.

Надёжин фартук, обычный из небеленого льна, ничем не отличался от сотни других таких же фартуков. Но угоди в собачьи зубы подол, и маленькой ведьме многое пришлось бы объяснять. Платье Надёжи простого и удобного покроя едва доходило ей до лодыжек и имело две отличительные особенности. Первая заключалась в обилии чем только не наполненных карманов, а вторая — в цвете, ярко-фиолетовом изначально и светло-фиолетовом теперь, после множества стирок. Никто не мог выкрасить ткань в такой цвет! Никто, кроме ее матери-ведьмы. Надёже нравилось это платье — оно позволяло, не раскрывая рта, намекнуть на то, кем ты являешься. Впрочем, иногда лучше сохранить инкогнито. Например, сегодня.

Позади остались бревенчатые домики и поросшие лебедой пустыри. Там за поворотом Берёзовка заканчивалась, и тропинка змеилась к лесу. Надёжа прибавила шаг, обогнула раскидистую черешню.

И с разбегу налетела на молодую жену мельника.

— О, ты-то мне и нужна! — обрадовалась та и поставила корзинку на траву.

Ее широкая улыбка не предвещала ничего хорошего.

Гордей, амбициозный столичный жулик, бандит и охотник до наживы, ломился сквозь лес, не разбирая дороги. Кой черт его дернул связаться с разбойниками! От златокудрого красавца ничего не осталось, теперь он выглядел не лучше любого из банды. Уже полгода мыкался он с этими болванами по кустам и оврагам: ни поспать нормально, ни пожрать, ни помыться, а толку никакого. Они грызлись по любому поводу, а ему приходилось всех разнимать, рискуя обратить поток злобы на себя. К лешему такую жизнь!

Он запутался в зарослях ежевики и рухнул на бегу, как подстреленный, больно ударившись локтем.

Южный тракт — золотая жила. Все так думали, да немногим хватало смелости сунуться и проверить. Гордей не испугался. Он отправился в лес, втерся в доверие к ребятам из банды и собрался грести деньги лопатой, но долго не продержался. Для него, потомственного горожанина, дела их оказались слишком грязными (в прямом, а не моральном смысле слова). Ведь если солнцеградская преступность держалась в основном на махинациях и воровстве, то разбойники из провинций не обходились без вспоротых животов и отрубленных конечностей. К тому же выручка банды оказалась не так велика, а ряды таяли с каждым днем. Лунная гвардия старалась. Тем тоже не сиделось в городе.

Вспомнив об этом, Гордей злобно сплюнул и перевел взгляд на крупный серый камень в траве. Еще один точно такой же лежал поодаль, о него-то он и ушиб локоть. Нахмурившись, он поднял находку. Камень здорово походил на зуб, только громадный и явно древний. Серовато-белый, отполированный самим временем, он надежно хранил тайну своего происхождения. Гордей придирчиво рассмотрел его. Это мог быть клык, рог, коготь или черт знает что еще. Гордей не был ни лекарем, ни могильщиком, а потому в костях не разбирался. Но штуковина явно не принадлежала человеку или зверю. Что за чудовище тут водилось? Оборотень, великан, дракон? Воображение поневоле рождало образы всё более зловещих тварей…

Гордей тогда забрал оба зуба. Дома бросил в сундук с барахлом и долго не притрагивался. Прошло два богатых событиями года. Среди столичных воров, головорезов и громил он вертелся как уж на сковородке и достиг уже немалых высот в их нестабильной иерархии, но знал, что способен на большее. Сегодня он полез в сундук за эхомиром и снова наткнулся на «каменные зубы». Достал один и долго вертел в руках, сам не зная зачем. Леденящий ужас, беспомощность и предчувствие неотвратимой гибели пронзили его так глубоко и внезапно, что он вздрогнул и с брезгливым чувством отбросил находку. Та глухо стукнулась о дощатый пол. Гордей поежился. Что это с ним? Что за чувствительность и нежность, что за вздор?! Он наклонился, поднял странный предмет и посмотрел на него, словно впервые увидел.

«Что ты такое? Неужто подлинный зуб дракона?»

Чем бы ни являлась штуковина, она внушала трепет и страх. А страх… можно использовать.

Надёжа сидела на берегу лесного озера и выводила палочкой уравнения на притоптанной влажной земле. Занятие это всегда погружало ее в состояние спокойной сосредоточенности, которое сегодня казалось недостижимым. Она вынула из кармана лист бумаги, развернула и еще раз глянула на исходную систему уравнений. Сощурившись глянула на свои преобразования и без былой уверенности продолжила. Палочка наткнулась на что-то, сковырнула землю и на поверхности, испортив свеженарисованный интеграл, показался камушек. Надёжа швырнула его в озеро. По воде побежали круги.

День не задался с утра, но жена мельника испортила настроение окончательно.

Голубе едва стукнуло восемнадцать, она была румяной, болтливой и донельзя счастливой от того, что именно ее взял новой женой овдовевший старый мельник. По мнению Надёжи, тот был скрягой, самодуром и брюзгой. По мнению жителей Березовки (которые и слов таких не знали), он был: мельницей, мукой и хлебом — а значит, гарантией сытой безбедной жизни и уверенности в завтрашнем дне. «Ну, ты понимаешь», — кивали друг другу сельские кумушки. Надёжа не понимала и больше всего боялась, что придёт день, когда она начнет относиться к такому с пониманием.

Сегодня Голуба попросила снять порчу. Она заметила мучных червей и решила, что виной тому завистницы с их черными помыслами. Обычное, в общем-то, дело. Мама просеяла бы муку, протерла крепким уксусом все полки и сусеки, прокипятила мешки в соленой воде, а на прощанье передала б душистые травы, велев развесить по углам, чтоб «отогнать злую темь». Получила б за работу полмешка простой гороховой муки. И все бы остались довольны.

Надёжа это не одобряла. Она пыталась всё объяснить.

Взять, тех же мучных червей. Ничего сложного. Даже Голуба, если задумается, поймет, что ни один живой организм не может просто взять и появиться из ниоткуда. Всё живое рождается от живого: телята от коровы, цыплята от курицы, пчелы от пчел. И раз в муке оказались черви, они, стало быть, тоже вывелись не «из черных помыслов», а из яиц, которые отложили взрослые особи паразитов. А то, что раньше этой напасти не было, а теперь свалилась, говорит лишь о том, что раньше паразитов не было, а теперь проникли в муку и расплодились.

— А проникнуть они могли, например, из оратайского пшена или маргахаренмской манки, которые вы с ярмарки привезли…

Если раньше Голуба, насупившись, слушала, то от этих слов просто взбесилась.

— Мы сами накупили червей и по мельнице расселили? — зло рассмеялась она. — Не хочешь заговор читать от порчи — так и скажи.

Голуба недобро сузила глаза и, подхватив корзинку, убежала.

В отличие от старшей сестры, Синеоки, которая порой месяцами носу из дома не высовывала, Надёжа была общительной. К людям ее так и тянуло, но хорошим это заканчивалось редко. От ее мудреных разъяснений глаза селян стекленели. Стойко дослушав до конца, они просили не превращать их в лягушек и с облегчением уносили ноги. «Когда-нибудь они заинтересуются и поймут», — надеялась маленькая ведьма и не оставляла попыток.

Мать говорила, что место здесь безопасное, а люди добрые и бесхитростные. Надёжа считала, что со вторым пунктом явный перебор.

У них было небольшое хозяйство, да и селяне в благодарность за помощь делились маслом, зерном и мясом. Но этого не хватало. И потому раз в год приходилось варить исстые зелья, мази, снадобья и возить на продажу в столицу. Только там легко было затеряться в толпе и за пару дней заработать денег на год вперед. Говорят, во время ярмарки площадь в Солнцеграде расцветала разноцветными шатрами. Ремесленники всех провинций предлагали лучшие товары, а по вечерам бродячие музыканты веселили народ. На ярмарку всегда ездила мама, но в прошлом году впервые отправилась Синеока. Тогда она быстро вернулась, а в этот раз задержалась из-за торговых дел. Или… не торговых?

Див свернул с проторенной лесной тропы и, перебравшись через два оврага, вышел к любимому местечку. Ведьмино озеро. Круглое, словно блюдце, с голубой водой, по берегам оно густо поросло тростником. Рыба здесь отлично клевала, но ловить ее не решались. Все сторонились этих мест с тех пор, как поблизости поселилась настоящая мастерица-ведьма. Див тоже боялся, но в отличие от односельчан страх свой мог обуздать. Отличие это составляло его тайную гордость. Судьба подарила ему немного поводов для гордости, потому этот он ценил и развивал.

Див был худощавым и низкорослым, из-за чего в свои четырнадцать выглядел младше ровесников. С рождения он жил в Берёзовке, однако на прочих деревенских мальчишек мало чем походил. Тем лишь бы коз дразнить, валять друг друга в дорожной пыли или драться с парнями из Бобровки. Див таким не прельщался. Он был подмастерьем у брата-кузнеца, которому помогал больше морально, чем деятельно. Вечно распахнутые от восторга глаза его взирали на мир в ожидании чуда, а из растрепанных русых волос торчали травинки.

Подойдя ближе, он заметил на берегу Надёжу. Вообще-то Див не дружил с девчонками, но эта отличалась от прочих не меньше, чем пламенный дракон от вертлявой ящерицы. Ей паренька в лягушку превратить — раз плюнуть! Такая дружба, знаете ли… бодрит. На это кто еще отважится?

Див с опаской глянул на колдовские письмена, которыми исчертила девчонка притоптанную у берега землю. Огляделся — не бродит ли поблизости вызванный и ненароком позабытый демон? Демонов не просматривалось.

Див слегка расслабился.

Девчонка вскинула разноцветные глаза.

— Вислоус вернулся, — скорее сообщила, чем спросила она вместо приветствия.

Об этом он говорить не хотел, но разве от ведьмы что скроешь? Глянула раз — и всё про него узнала.

В Берёзовке дядька Вислоус объявился нежданно. Уезжая в Солнцеград, он рассчитывал остаться там навсегда. Див с братом надеялись на это не меньше. С детства он загружал их непосильной работой, ругал и частенько поколачивал. В столицу его сманила двоюродная бабка покойной жены, точнее, весть о ее скорой кончине. Детей и внуков у бабки не осталось, зато имелись деньги и дом, полный слуг. На это дядька и позарился. Три года он не приезжал в деревню, лишь присылал человека за деньгами — знал, что кузница без него работает, а значит, приносит доход. Три года без него они дышали свободно, честно трудились и с охотой пускали путников на ночлег. В благодарность те рассказывали о чужедальних чудесах и чудовищах, и не было в жизни братьев минут счастливее этих.

Зимой стали поговаривать, что дела у Вислоуса пошли совсем хорошо. Старушка слегла, а дом со всей челядью прибрал он к рукам и зажил на широкую ногу.

— … А там бабка возьми да выздоровей! Окрепла потихоньку, а как на ноги вставать стала, так и выгнала дядьку взашей. Так что вернулся он злее чёрта, — с горечью закончил Див.

— Поня-а-а-тно, — Надёжа бросила взгляд на синяк у него под глазом.

Див резко вскочил на ноги. Прошелся туда-сюда по берегу, сорвал колосок рогоза и запустил в воду. Раньше ему и в голову не приходило стесняться дядькиных тумаков. А теперь вот пришло. Здорово всё поменялось.

— Вот бы удрать отсюда! — Див резко выдохнул и сел, помолчал, поднял с земли камушек и повертел в пальцах. — Насовсем. В Раменград или в Ясногорск какой-нибудь. Отыскать бы там героя, в ученики к нему напроситься… — Он замолчал и поморщился, вспомнив, как разорался дядька, подслушав такой разговор. Грозился поймать и три шкуры содрать. Див слишком хорошо знал, что слова эти вовсе не были тем, что его ученая подруга назвала бы фигурой речи. А потому мечтать мог сколько угодно, а вот отважиться — вряд ли. Мечтать. Воображать. Выдумывать… Выдумщиком его и звали.

— А мне без тебя тут что делать? — кисло улыбнулась она. — Беса с рогами вызвать и с ним дружить?

— Уже умеешь?! — он округлил глаза и снова оглядел окрестные кусты.

Все-таки жутковато прозвучало. Для нее-то обычное дело, а он так и не привык.

— Я это… чего пришел-то, — достал он из кармана сложенный вчетверо замызганный лист бумаги.

Протянув подруге подарок, Див неловко попрощался и пошел домой.

Высокородная царевна Всенежа Солнцеградская, первая наследница короны и всех земель великого Кренмира, спускалась по винтовой лестнице дворцовой башни. Одной рукой она придерживала подол длинного платья, в другой крепко сжимала масляный светник.

В столь поздний час лестничный коридор пустовал, а вот днем здесь приходилось вечно на кого-то натыкаться. То, отстояв смену, спускались мальчики из дворцовой стражи, то поднимались тучные царедворцы и прислонялись к стене отдышаться, не в силах одолеть больше двухсот ступеней сразу. Служанки так и вовсе сновали туда-сюда без отдыха. Наверху места хватало лишь для покоев царевны и смотровой площадки над ними, а всё необходимое для жизни располагалось внизу: огромная кухня и множество кладовых, прачечные и гладильные комнаты, каморки для прислуги. Разумеется, ни одно из этих скучных мест Всенежу не прельщало. Сегодня, как и всегда по вечерам, она спешила в библиотеку.

Библиотека дворцовой башни служила некогда главным царским книгохранилищем. В прежние времена от кухни ее отделяла небольшая дверца, воспользовавшись которой, государь мог лично почтить визитом царство горшков и сковородок. Поговаривали, будто царь Енчияр часто так делал: заглядывал на кухню, набирал полный поднос пирожков и удалялся, прежде, чем какая-нибудь перепуганная повариха приходила в себя от неожиданности. Порой необходимость внезапно изобразить почтительный низкий поклон приводила к тому, что иная стряпуха выплескивала половину содержимого кастрюли, которую держала в тот момент в руках. Со временем эти мудрые женщины научились защищаться от подобных потрясений и стали держать целый таз румяных булок у входа, дабы оголодавший монарх находил всё нужное сразу и не вторгался в их владения слишком далеко.

Смерть отца Всенежи положила конец многому, в том числе и подобной бесцеремонности. Дверь между кухней и библиотекой заколотили, а после задвинули массивным посудным шкафом. Царевну, двухлетнюю малышку, вместе с дюжиной нянек переселили из дворца в верхние покои башни и приставили стражу. Царица Нариманта придирчиво перебрала книги. Основную часть она распорядилась перенести в отдельное дальнее помещение (откуда позже пропали ценные свитки и тома), назначила смотрителем какого-то древнего подслеповатого старика и забыла туда дорогу. В библиотеке башни остались лишь те сочинения, что не могли, по мнению царицы, смутить разум юной наследницы престола. Шептались, что проведенный отбор был строг и нелеп, но никто не отважился заявить это вслух.

— Главное — научиться различать добро и зло, — наставляла Всенежу мать. — И слушать голос души своей. Истина не в книгах — она в сердце.

В этом году царевне исполнилось шестнадцать. Из очаровательной малышки она превратилась в статную красавицу: синеглазую, черноволосую и чрезвычайно любознательную. Уступив уговорам, мать впервые разрешила ей выходить из башни в сад, а также чтить своим присутствием балы и приемы зарубежных послов. О такой уступчивости царица быстро пожалела, поскольку Всенежа тут же добилась новых привилегий: во-первых, на балах она танцевала, причем, сколько хотела и с кем хотела, а во-вторых, собралась завести свиту верных девиц и уже объявила конкурс для отбора достойных. Эту «ересь», как выразилась мать, она вычитала в одной из книг. К ужасу царицы, книги Всенежу привлекали не меньше, чем когда-то ее отца.

— Не задерживайтесь там, Ваша Светлость! — послышался сверху голос нянюшки. — Ваша матушка не одобряет долгого чтения.

Визгливый голос отразился от каменных стен. Светник моргнул, но, к счастью, не погас. Он изрядно чадил и пованивал, но с тех пор, как перестали закупать исстое масло у волшебников и перешли на местное конопляное, с этим приходилось мириться.

Пробурчав что-то в адрес старой няньки, царевна продолжила путь. Она знала, что той нравится пугать ее страшными историями. Однако рассказы, призванные вселять мистический ужас, лишь забавляли и раззадоривали любопытство.

Нянюшка разделяла мнение царицы об опасности книг, ведь обе они располагали доказательством. Все знали, как нравилось царю проводить время в библиотеке. Но однажды царица лично спустилась в книгохранилище, устав ждать зачитавшегося супруга, и никого не нашла. Не оказалось его и на кухне, а дворцовая стража клялась, что из башни никто не выходил! В сильном волнении поднялась государыня наверх и металась по комнатам, когда вдруг из коридора, ведущего к лестнице, преспокойно вышел Енчияр… Но его не было в библиотеке! Царица могла поклясться в этом, и старая нянька, бывшая тогда свидетельницей ее душевного потрясения, пересказывая, тоже ручалась в этом чистосердечно и пламенно.

Царь с улыбкой сказал тогда, что дражайшая супруга просто не заметила его, склонившегося за столом над картами. Сказал, такое бывает, когда в сознание поступают не те картины, что видит глаз, а те, что хранятся в памяти. Сказал, страшного в этом нет ничего и точно так мы иной раз «теряем», к примеру, платок, а потом находим на видном месте, где он и лежал.

Царица лишь сильней разозлилась, потому как знала, что платок в подобных случаях просто прячет домовой. И это знали все. Кроме, конечно, главы государства. Он рассмеялся и спросил, не думает ли она, что его тоже унес домовой. «Нет, — ответила она сурово и добавила одну всем известную фразу: — Книги затягивают». «Это образное выражение», — усмехнулся Енчияр, но ей было не до смеха. Царица боялась, что однажды книги и впрямь затянут ее беспечного супруга, оставив от него лишь гравюру на странице.

Добравшись в рассказе до этого места, нянюшка неизменно вздрагивала, и ближайших горничных синхронно передергивало от ужаса. Но сегодня традиционный финал оказался подпорчен внезапным вопросом. «Зачем отцу понадобились карты? Он ведь не ездил никуда. Жил себе и жил в Солнцеграде…» — заинтересовалась вдруг царевна. Ей не ответили.

Она решила выяснить сама. Одолев бессчетные ступеньки, прошла по коридору, кивнула стражнику и неслышно скользнула в заветную дверь. Улыбнулась, почуяв тонкий запах пыли на старых свитках, аромат кожи на переплетах и обивке кресел. Уютная тишина обволакивала, Всенеже мнились в ней перешептывания тысяч разных строк, написанных недавно и почти истлевших. К стеллажу с картами она прежде не подходила. Царица оставила их лишь потому, что побоялась трогать: очень уж ветхими они выглядели и обещали рассыпаться от неосторожного прикосновения.

Один свиток действительно развалился, едва царевна попыталась развернуть его. Перевязав лентой, она поставила его на место. Никто не заметит. Кому замечать? Кроме нее, в последнее время сюда заглядывала лишь старая чтица за романом для матушки. Одну за другой переворачивала Всенежа пожелтевшие страницы картографических книг. Далекие страны, моря и горы проплывали перед глазами. Воображение силилось дорисовать подробности, но раз за разом терпело неудачу. Какие там люди? Как они одеваются? Что любят есть? И о чем слагают песни? Она не знала. В молчаливой мечтательности брала в руки книги, пролистывала и ставила на полки. Смотрела затуманенным взглядом на розу ветров, карту дорог и схему морских торговых путей. Сердце кольнула тоска: эти ветры не растреплют ее волосы, моря не обнимут солеными волнами, дороги не оставят на обуви пыли.

Она нахмурилась и захлопнула книгу. Поставила обратно, зацепилась за что-то рукавом и недовольно дернула. Книга упала, а за ней — еще две. В образовавшемся проеме что-то мелькнуло. Или почудилось? Царевна с любопытством приблизилась и склонила голову.

Да так и застыла. Пару секунд потребовалось на то, чтоб осознать увиденное. За картами прятался секретный рычаг! Ни секунды не сомневаясь, она крепко ухватилась за него и потянула. Стеллаж со скрипом повернулся, открыв темный провал коридора.

Всенежа вновь зажгла светник, дождалась, пока фитиль хорошо разгорится, и решительно шагнула в темноту. Слегка подрагивали пальцы. Предчувствие грядущих приключений наплывало, словно тучи на башню в пасмурный день. Там, в конце коридора ее ждало нечто удивительное. Можно, например, найти темницу с томящимся пленником и освободить его. Или обнаружить маленькую комнатку с дырой в стене, через которую увидеть заговорщиков, плетущих свои сети. (В книгах заговорщики всегда плели сети. Царевна не понимала, зачем они это делают — они же не рыбаки. В конечном итоге не понимали этого, видно, и заговорщики, потому что сетями не так и не пользовались, переключаясь рано или поздно на интриги).

Всенежа прочла много романтических баллад в стихах и прозе. Больше сотни! Пропустив сквозь себя столько пронзительных, волнующих и трагичных историй, нельзя остаться прежней: она чувствовала, что многое пережила и многое о жизни узнала. Смущало лишь то, что мир вокруг не во всем походил на тот, что описывался в книгах. Вот и теперь вместо пленников и заговорщиков перед ней оказалась простая деревянная дверь.

«Смельчака всегда ждет награда», — вспомнила царевна и смело взялась за ручку.

Дверь не поддалась. Она поставила светник на пол и толкнула ее двумя руками. В образовавшийся просвет тут же скользнули зеленые ветки. Всенежа протиснулась в щель и едва не застряла в густых зарослях.

Вокруг было дико, чудно и странно. Вишневые кусты утопали в цветах, и свет заходящего солнца едва пробивался сквозь розовые лепестки и листья. Так красиво! Она втянула носом сладковатый аромат и выбралась на поляну.

И встретила того, кого ждала всю жизнь.

Надёжа с сомнением повертела в руках измятый клочок. «Собрания царского совета. Подробные и точные хро» — гласила грубо оборванная надпись. Витиеватые буквы, строки как по ниточке, плотная (хоть и изрядно потертая теперь) бумага. Из всех новшеств покойного царя Енчияра только «Хроники» теперь и остались. Писарь по-прежнему скрипит пером, документируя каждое слово советников, чтоб передать затем свиток дюжине помощников. Те строчат с полсотни копий и — давай, народ, просвещайся. «Безмездную школу грамоты для низших сословий», правда, закрыли уж с десяток лет назад, но кого это интересует? Так мама иногда ворчала, словно общаясь с невидимым собеседником, согласным с ней во всём. До деревень «Хроники» редко доходили, и всё же некоторые листы Надёже попадались.

Этот не слишком от них отличался. Она пробежала глазами записи с обеих сторон: казна как всегда скудеет, стража впустую гоняется за разбойниками, а узники Тать-Сураж непостижимо пропадают из казематов. Последняя новость попахивала мистикой, а первые две новостями давно не являлись. Дальше шел доклад о пересмотре размера таможенных пошлин, но на нем лист обрывался. «Весело у них там», — хмыкнула Надёжа, сунув листок в карман, и засобиралась домой.

В приозерных оврагах бурно цвели ландыши. Срывая листок за листком, она набрала большую охапку и после недолгого пути вышла на поляну, где темный бор расступался, давая простор низкорослой черемухе, бересклету и колючим зарослям ежевики. Здесь и располагалось их хозяйство: сарай, курятник, загон для коз, крольчатник, огородик, пасека и дом с кустом сирени под окнами.

Вторую неделю стояла необычная для мая жара. Утром приплыли с запада набухшие облака и выросли за день в тяжелые тучи. Они заволокли небо и обещали вот-вот разразиться грозовым дождем.

В доме Буря уже бушевала. Надёжа поняла это, не успев и дверь открыть. Бурей звали саму мастерицу-ведьму, и до сих пор Надёже казалось, что это имя совершенно не подходит матери. Добрая, спокойная и вдумчивая, она и на полтона не повышала голоса в любом споре. Лишь слегка менялись выражение глаз, изгиб бровей, интонация — и всё становилось ясно. Теперь же мама нервно ходила по комнате и яростно спорила. От изумления Надёжа застыла в дверях.

Причина, вызвавшая перемену в поведении ведьмы, с неприступным видом сидела на скамейке, подобрав под себя ноги. Сапфирово-синие глаза сестры горели мрачной решимостью.

Решимостью не разреветься, как показалось Надёже.

Она вывалила на стол охапку цветов и листьев, зачерпнула кружкой холодной воды из ведра и, не торопясь, с наслаждением выпила. Потом села на пол возле окна, где было не так жарко. Лунная мурчатка тут же спрыгнула с печки и забралась на колени. Глянув широкими, как полнолуние, глазами, она опустила голову и принялась перебирать лапами. Надёжа рассеянно почесала ее за ухом и пыталась понять, что происходит.

— Никуда я тебя не пущу! — мать, видимо, исчерпала доводы. Она поправила растрепавшиеся русые волосы, отвернулась к окну и только теперь заметила Надёжу.

— Все равно уйду, — буркнула Синеока.

— Она хочет стать… придворной девицей, — пожаловалась мать. Надёжа ясно видела ее отчаяние и растерянность.

Она перевела на сестру непонимающий взгляд. Та закатила глаза с видом человека, которому предстоит в сотый раз пересказывать одно и то же.

— Глашатай на ярмарке объявил, что царевна собирает свиту, — недовольным тоном начала она. — Они отберут достойных девушек из благородных семей…

— Ну-ну, она ж у нас благородная, — съязвила мама, но сестра невозмутимо продолжила.

По ее словам, солнцеградская царевна, дюжину лет благополучно просидевшая в башне, разлюбила вдруг общество мамок и нянек. Но выпустить ее из башни царица пока не готова. Потому грядут состязания, победительницы которых войдут в почетную свиту Ее Светлости и сделают ее досуг занимательным и культурным. Испытания заготовлены, как рассказывают, самые разные: от вышивания и кулинарии до музицирования и риторики.

Надёжа родилась здесь, в Раменье — обширной провинции, сплошь покрытой лесом с вкраплениями больших и малых поселений тут и там, и в отличие от матери и сестры никогда не бывала в городах. Она знала, конечно, что мир не заканчивается лесом и где-то там, за родной поляной, за Бобровкой и Березовкой есть другие провинции, города и земли, читала об истории тех мест, учила имена правителей. Но всё это было для нее так же абстрактно, как названия далеких, едва различимых на небе звезд.

— Ты хочешь в свиту? — выдавила Надёжа.

— Да!

— В свиту к наследнице всего Великого Кренмира?

— Да!

— Ты?

— Да!!! — окончательно разозлилась Синеока.

— А… что ты там будешь делать?

— Помогать Ее Светлости ткать гобелены! Заплетать ей косы! Подавать завтрак! Вышивать и рисовать! Носить подол ее платья!

— Ты будешь носить подол ее платья? — вытаращила и без того круглые глаза Надёжа. — А она, что же, без подола будет? С голыми ногами?

— Ага! — рассмеялась мама. — У них, в городе, модно так — без подола.

— Могу я хотя бы попытаться?! — вскричала Синеока. — Не получится — вернусь в этот чертов лес, никуда он не денется! И умру тут в тоске, одиночестве и полной безопасности!

Глаза Синеоки стали влажными, ресницы дрожали, но ни одна слезинка пока не выкатилась. В напряженной тишине вдруг послышались шаги, чье-то тяжелое дыхание и наконец нетерпеливый стук.

Надёжа поспешила открыть дверь.

Радослав, молодой кузнец из Берёзовки, устало опустился на груду поленьев и, свесив голову, взлохматил пальцами отросшие темно-русые волосы. Мысли перескакивали с одного на другое, и привести их в порядок не удавалось.

Неделю назад он отправился в Солнцеград. Продавать вез, как всегда, подковы, плуги, ножи и на сей раз даже кольчугу. Над ней он ползимы трудился и не зря: отличная получилась, в деревне все так и сказали.

Не первый год он ездил в столицу. Ко всему, казалось, привык. Однако в этот раз чувствовал себя так, будто не с ярмарки домой вернулся, а с Луны на землю грохнулся.

— Да, она точно княжеских кровей! — доказывал он. — Похоже, даже царевна! С виду, как царевна, и вела себя, как царевна!

Нежданная встреча с девушкой в лесу потрясла его, но объяснить младшему брату, чем именно, никак не удавалось. Вечерело. Они вышли рубить дрова, но бросили, едва начав. Див ему сразу не поверил. Прислонившись к стене сарая, брат с подозрением щурил глаза и перебивал на каждом слове.

— Не мог ты в лесу встретить царевну! Нечисть какая тебя морочила. Русалка, может? — в который раз отмахнулся Див.

— Не было у нее хвоста!

— Хвост только у речных русалок и озерных, — брат оживился, почуяв любимую тему, — а у лесных ему и взяться неоткуда! С виду-то они…

— Сходи за водой, пить охота, — отвернулся Рад.

Пить не хотелось. Еще больше не хотелось слушать о русалках и прочих кикиморах. Радослав и сам не хуже любого знал, как много водится в лесах хитрой нечисти, но вчерашняя девушка была обычным живым человеком. В этом он не сомневался.

Див схватил ведро и умчался к колодцу.

Вообще-то, воды дома имелось вдоволь, но, чтоб не заходить туда и не встречаться с Вислоусом, брат убежал бы куда угодно.

Из дома опять донеслись шум, грохот и отборная брань. Кузнец помрачнел. Когда дядька уезжал в Солнцеград, он оставил на хозяйстве его — щуплого затравленного паренька, с глазами теленка и такой же телячьей душой. Теперь ему семнадцать, он так изменился и вырос, что Вислоус узнал его не сразу. Рад с детства терпел пинки и побои молча, но теперь одна мысль о прежней жизни вызывала зубовный скрежет.

Говорить об этом не хотелось. Проще спорить в сотый раз, кого он там встретил в лесу — настоящую царевну или какую-нибудь хитрую лесную кикимору. Да уж, царевны и кикиморы — это теперь самое важное.

Разряд молнии словно пробил дыру в небе, из которой хлынул поток воды. Прибежал Див, мокрый с головы до ног и с ведром воды. Нырнул под навес и, наспех вытерев лицо руками, выпалил:

— Нет, что-то не сходится! Ты зачем вообще с дороги свернул?

— Голос услышал. Она пела…

— Сирена! — подскочил Див и шлепнул себя ладонью по лбу.

— Да с чего?! Люди, по-твоему, не поют? — начал терять терпение кузнец.

— Люди, братишка, поют в бане, когда медовухи выпьют. Или в хороводе. В поле после работы. На свадьбе, — Див говорил терпеливо, как с малым ребенком. — Но уж никак не в лесу на пенёчке!

— Пела она недолго. Потом говорить стала, красиво так, величаво, как по писаному. И голос ровный, не дрогнет, не сорвется. Я слов сначала не разобрал, а потом ушам не поверил. За победу над чудищем, говорит, дарую тебе награду. С пенька встала, веточку бересклета взяла и как будто коснулась плеча того, кто стоит перед ней. А перед ней, ясно дело, нет никого. Она будто готовилась к чему-то. Повторяла всё. Мол, одолел ты жутких чудовищ, прошел по ядовитым болотам, миновал пределы бурных вод, проник за огненную стену. Прими заслуженную награду, и да будет славно имя твое в веках. И всё это — складно так! Точно царевна! Величавая такая, гордая. Красивая. Ей верно, первый раз поручили героя чествовать. Вот и всполошилась. Дело житейское.

— Дело житейское?! Ну конечно! — фыркнул Див. — Ты же царских дочек каждый день встречаешь. Что такого? Дело житейское! Царевны, думаешь, часто в лес бегают? Одни, без стражников, без служанок? — он пнул стоптанным башмаком полено. — Нечисть! И спорить не о чем!

— Может, надоели ей стражники… — пожал плечами Рад. — В общем, веткой она махнула и села опять на пенек. Потом встала — и по второму разу про чудищ, болота, огонь и воду. И тут меня как бес пихнул. Вышел из терновника, встал на колено. Ну, помнишь, странник говорил, так рыцари делают?

— Ага. И чего?

— Она вздрогнула, но слова досказала. А в конце: «Прими же эту награду» и веткой меня по плечу.

— Сильно?

— Да не сильно, балбес! Просто дотронулась.

— А ты?

— А я: «Благодарю вас, светлая великородная госпожа», — Рад запнулся и, не глядя на брата, закончил: — Потом склонил голову и поцеловал край платья. Она ойкнула и в заросли нырнула. Я потом на дорогу вернулся. А теперь думаю: она ведь, наверно, за настоящего воина меня приняла.

— С чего бы?!

— Я в кольчуге был. Никто не купил, вот и нес обратно. Ну и надел.

— Не купили?! Красоту такую?! — поразился Див, но быстро вернулся к прежней теме. — Ну, приняла тебя русалка за кого-то, и что? В чем беда?

Рад пропустил мимо ушей «русалку» и выглянул из-под навеса. Ливень не прекращался. Двор стал огромной лужей и пузырился от капель. Идти в дом, снова ставший чужим и неприветливым, совсем не хотелось.

— Просто я тоже подумал… — Рад запнулся. — Почему одни побеждают «жутких чудовищ», «минуют пределы вод» и получают награды из девичьих рук, а другие горбатятся в кузне за одни тумаки? Не знаешь? — он посмотрел брату прямо в глаза. — Вот и я не знаю.

Див пожал плечам и завел обычную для бедняков песнь о том, что жизнь сурова и полна несправедливостей. В другой день кузнец согласно покивал бы и вернулся к делам. Сегодня же, услышав в словах младшего брата отзвук собственной вялой покорности, лишь сильней разозлился.

— Так и знай, я здесь не останусь! — тряхнул он головой. — Сгребу ночью вещи в мешок — и поминай, как звали.

Тетушка Щепетуха относилась к мастерице-ведьме с почтением, ведь та не морочила голову глупостями, а зелья варила поистине волшебные. Она поклонилась хозяйке и оперлась рукой о косяк, чтоб отдышаться. В другой руке она держала мертвую курицу, которую принесла в оплату колдовских услуг.

— Ох, Бурюшка, мне срочно нужно зелье спокойной мудрости!

— Оно тут всем не повредит, — едва слышно прокомментировала Надёжа, младшая дочь ведьмы.

— Леонурус квинквелобатус, — выдохнула Буря.

Щепетуха охнула и плюхнулась на лавку. Она часто прибегала сюда за помощью, но так и не привыкла. Шепнув что-то, ведьма бросила горсть перетертых листьев и тут же сняла кипящий котел с огня. Достала плошку с медом. Гостья вспомнила, как удивилась этому в первый раз — нешто так пьют колдовские зелья? «Ты давай поучи меня еще!» — предостерегла тогда мастерица-ведьма. Больше подобных вопросов Щепетуха не задавала и пила, как велено: с медом, так с медом, с баранками, так с баранками. Ведь снадобья всегда действовали безотказно, а это главное.

От первого глотка поморщилась: к этому вкусу не привыкнуть, как ни старайся. Кривясь и обильно заедая горечь медом, она посвящала ведьму в свои беды. У нее было большое семейство: старики-родители, муж-бездельник, пятеро сыновей-оболтусов и упрямая дочь. Старший сын по осени женился и привел в дом сноху, дерзкую и непочтительную. Вчера, например, та сплела за день аж две корзины! Этой выходкой молодка явно намекала, что старые плетенки никуда не годятся.

Буря вслушивалась и кивала, а потом поведала, будто сноха ее на самом деле добрая и трудолюбивая, а дочь и сыновья не своевольничают из вредности, а «ищут свой путь в жизни».

Старшая дочь Бури при этих словах фыркнула, спрыгнула с печки и выскочила из дому.

Ведьма шумно выдохнула, а потом долго смотрела на дверь. Вроде бы на дверь, ведь больше перед ней ничего не было. Но Щепетуха понимала, что та зрит сейчас нечто иное, простым людям неведомое, а потому не мешала. Буря нахмурилась, и над лесом прогремел оглушительный раскат грома. Щепетуха вздрогнула так, что лавка под ней затряслась.

— Ох, и сильная ж ты, Буря! — восхитилась она. — Повезло Берёзовке, что ты здесь поселилась. Ведь чуть что случись — к тебе бежим. А куда больше?..

За окном шелестел дождь. Щепетуха делала глоток за глотком и словно оттаивала: мысли становились ясней, душа — спокойней, а жизнь — проще. Давно кончился мед в маленькой плошке, а ей всё не хотелось уходить.

Надёжа выскользнула за дверь. По крыльцу барабанили капли. Двор покрылся лужами и белел от лепестков черемухи. Пчелы попрятались в ульи, куры с нервным кудахтаньем набились под навес у сарая. Обойдя дом, Надёжа заглянула в загон для коз, но и там не обнаружила сестры. Хмыкнула и направилась к бане.

Там в темном углу предбанника, закрыв лицо ладонями, беззвучно и безутешно плакала Синеока. Надёжа застыла на пороге.

— Я должна попасть в Солнцеград, просто обязана! — сестра опустила руки и подняла на нее красные заплаканные глаза. — Это вопрос жизни и смерти, понимаешь?

Разумеется, она не понимала. Как можно понять, если ничего не объясняют? Однако на просьбу ввести ее в курс дела, сестра ответила новым потоком слез.

Ничего не добившись, Надёжа вернулась в дом и всерьез задумалась.

По деревням обычно ходила мать. Надёжа часто составляла ей компанию, а Синеока отлынивала, как могла. Она и на ярмарку без радости поехала — пришлось. С чего вдруг ее, такую необщительную, потянуло теперь в столицу, да еще во дворец? Ответа Надёжа не находила. Обычно сестры отлично ладили и всё делали вместе: собирали лечебные травы, кормили кур, доили коз. И, конечно, читали! В доме хранились десятки томов по реальной магии, испещренных письменами и рисунками, смысл которых для многих был непостижим. Они читали с большим интересом, стараясь вникнуть в суть, а потом говорили часами, чертили схемы угольком на полу. Надёжа была младше, но ей лучше давались все разделы реальной магии, тогда как Синеоку больше привлекала мнимая. Надёжа фыркала, не понимая, что там может привлекать.

---

Реальная магия опиралась на реальность, она была самой жизнью. Пойми ее законы — и многое станет подвластно. Законы эти не были простыми. Порой, чтоб изменить реальность хоть на кроху, приходилось долгие месяцы проводить за книгами. Но, по крайней мере, это работало. Это точно работало!

В мнимой магии, насколько ее понимала Надёжа, реальность болталась где-то на периферии, а на первый план выходило мнение ведьмы. С точки зрения Надёжи, всё это сводилось к пустой болтовне, которая порой совпадала с обещанным результатом, а порой и не совпадала. Мама и Синеока не любили с ней спорить, но и соглашаться не желали.

Еще хранились в мамином сундуке исторические хроники и никому не интересные романы и поэмы. Однако нынешней зимой, когда сестре стукнуло семнадцать, она зачиталась этим так, что не оторвать. А потом таращилась, как зачарованная, на огонь в очаге. Или брала уголек и рисовала на печке, но не формулы, как обычно, а дурацкие цветочки какие-то. Или сердечки. А еще бывало: уйдет коз доить, а сама там баллады распевает. Весной она даже пиявок ловить отказалась! А теперь заявила, что отправится к царевне, чтоб расчесывать той космы и выносить ночной горшок. Надёжа любила сестру и на многое смотрела сквозь пальцы, но этакое не лезло ни в одну клеть. А теперь эти слова о жизни и смерти. Маленькая ведьма поежилась.

За окном стемнело. Тётушка Щепетуха сподобилась-таки поиметь совесть и засобиралась домой. Вернулась Синеока и с неприступным видом забралась на печку.

Надёжа приняла решение.

Буря закрыла дверь и устало прижалась к ней лбом. Она чувствовала себя беспомощной курицей, что носится по двору с кудахтаньем и хлопает крыльями, в то время как безжалостный вихрь подхватывает и уносит в серое небо цыплят.

Она пригладила русые волосы, в которых серебрились прожилки седых прядей, и бросила взгляд в сторону печки. Синеока, похоже, уснула, утомившись дорогой и бурными спорами. Но младшей дочери энергии было не занимать. Она уже подскочила.

— Не волнуйся так, мам! Ну, сходит она в город, не пройдет испытания и вернется. И вообще, она не аристократка! Ее сразу восвояси отправят или…

— …она возьмет кусок старой бересты, нацарапает вензеля красивым почерком и выдаст себя за наследницу обедневшего рода из дальней провинции, — фыркнула Буря. — Проще простого, поди проверь!

— Неплохое решение. Спасибо, мам, — раздался сонный голос.

Буря сердито зыркнула и вышла из дома.

Она сидела на крыльце, обхватив руками колени, и смотрела в ночное небо. Звезды сияли ярче обычного. Где-то вдалеке ухнула сова, и тут же будто в ответ ей в сарае заблеяла коза.

Буря всегда была собранной, деловитой и решительной, не позволяла себе раскисать. Старалась во всем разглядеть хорошее, не терять самообладания и разума. Оставшись одна с маленькой дочкой на руках и другой, что должна была вот-вот родиться, она сбежала сюда в поисках простой, спокойной жизни. Хотела укрыться от прошлого и от себя самой. Общалась с одними селянами! Ради чего? Чтоб Синеока отправилась не куда-нибудь, а прямиком во Дворец? Буря понимала, что не должна позволить этому случиться. Понимала, но… руки опускались.

Из дома вышла Надёжа и села рядом.

— Недельки через три мы вернемся, — заверила она.

---

— Мы?

— Ее нельзя отпускать одну, а на тебе три деревни! — воскликнула дочь с таким пылом, будто здоровье и благоденствие здешних жителей занимало все ее помыслы.

Буря не ответила.

— Ты в юности не один год прожила в столице, так почему нам не съездить?

— Тогда было другое время! К реальной магии любой мог прикоснуться. Магистров уважали и ценили! Мир менялся, — начала Буря, но осеклась.

Потом царь погиб. И мир опять стал меняться, но в другую сторону. Зачахли ремесла, упали урожаи, вернулись забытые болезни, а на дорогах опять появились разбойники.

— … другое время, — выдохнула она.

— Ага, раньше и вода была мокрей, и воздух чище, и хлеб вкусней, — дочь, как всегда, не полезла за словом в карман. — Мы же не на войну едем, а на эти… испытания благородных рукодельниц. Что там с ней случится? Палец веретеном уколет? От этого только в сказках умирают, и то ненадолго.

Буря ушла в дом и спустя мгновенье вернулась на крыльцо.

— Хозяйка «Глиняной башни» — хорошая, простая женщина и недорого берет за постой, — она протянула дочери три монеты. — Зашей в карман поглубже. На крайний случай.

Надёжа с любопытством взяла один золотой и взвесила на ладони. Уважительно хмыкнула, потянулась за вторым. Монеты блестели, как новые. Они и были новыми, Буря четырнадцать лет не доставала их из тайника. На одной стороне над крепостными стенами как всегда вставало солнце. Герб правящей династии отпечатали так детально, что каждый луч, и каждый камень на стене отчетливо просматривался. Взяв третью монету, Надёжа перевернула ее и задумчиво провела пальцем по надменному профилю царицы.

— Не выдавайте, кем был ваш отец! — предостерегла Буря. — Никому. Никогда. Что бы там ни случилось. Хоть это растолковывать не надо?

Она пристально посмотрела на дочь и не отводила глаз, пока та не кивнула.

Див проводил взглядом исчезающий в печи пирог и вернулся к разговору.

— Так, значит, бабушка уже ступила на дорогу мертвых?! — выдохнул он с благоговейным ужасом.

— Не ступила, — уточнила кухарка, — а протопала по ней уж полпути.

Тетушка Мякуша вытерла руки о фартук, поправила косынку и принялась деловито убирать остатки муки со стола. Это была пышная добродушная женщина маленького росточка, с теплыми карими глазами и приветливой улыбкой. Братья познакомились с ней пару часов назад, когда старая госпожа Прозора Ясногорская отправила их на кухню, велев покормить и выпроводить.

Брат из-за этого ужас как расстроился! Стоило тетушке Мякуше на минуту оставить их одних, как Рад признался, что чувствует себя последним идиотом, и что идея завалиться в гости к двоюродной прабабке была дурацкой. Особенно если учесть, что прабабке этой совсем недавно и с большим трудом удалось наконец выпроводить другого родича — Вислоуса. И уж стоило пораскинуть мозгами и догадаться, что родственные чувства после такого у нее несколько поостыли. А значит, она вряд ли будет рада встрече с новыми претендентами на наследство. Теперь это казалось очевидным, и Рад ругал себя, что не догадался раньше. Но в том-то и дело, что до этого часа ему и в голову не приходило считать себя каким-то там наследником и уж тем более на что-то претендовать. Двоюродная прабабка просто была их единственной родней в столице, а вековая деревенская логика подсказывала, что в чужом краю останавливаться на ночлег следует у того, кто имеет к тебе хоть какое-то родственное отношение. Эта традиция была настолько древней и устоявшейся, что, столкнувшись с подобной ситуацией в жизни, никто не задавался вопросом, стоит ли следовать ей в твоем конкретном случае. Вот и они не задались. А зря. Потому что правило, безотказно действующее среди бедняков, дает, оказывается, немилосердный сбой в ситуации, когда твоим родичем вдруг оказывается какой-нибудь богатей, а тем более аристократ. Увидев великолепный дом госпожи Прозоры, Радослав замешкался, а Див взлетел на крыльцо и постучал в дверь.

В отличие от брата, он куда менее трагично воспринял все, что произошло потом. Да, он тоже опешил, когда древняя, сухонькая старушка с суровым лицом не слишком-то им обрадовалась. Зато кухня, на которую их отправили, показалась Диву лучшим местом в мире.

Широкий добротный стол и лавки, отполированные до блеска. На полках — горшки, котлы и сковородки, под потолком — лук в косах, грибы на нитке, пучки укропа, на окнах — кружевные занавески, на полу домотканые коврики. И до чего же аппетитно здесь пахло!

Мякуша стряпала и охотно рассказывала все, что знала. Див ел и приставал с расспросами о столичной жизни и здешних чудесах.

Чудеса здесь обступили его с первой же минуты. Солнцеград потрясал! Див в жизни не видел таких громадных и богатых домов. Прежде, заслышав от кого-то слова «большой дом», он и представлял себе дом, только большой — как у мельника, например. Здесь же иные дома оказывались большими настолько, что на земле не умещались и карабкались в небо. Вместо чердака и крыши в них имелась еще одна, верхняя, гостиная! И еще одна спальня! Или даже две спальни, хотя Див с трудом представлял, кто может столько спать. Таким оказался и дом госпожи Прозоры, куда они так запросто явились. Резные колонны, наличники с узорами, крыльцо в дюжину ступеней — ничего подобного Див прежде не видел.

С улыбкой вспоминала кухарка годы, когда дом походил на шумный балаган: по лестницам носились дети, и всюду звучал смех. У госпожи Прозоры было двое сыновей и четверо внуков. Болезнь подкосила одного за другим. Смахнув слезу уголком передника, поведала Мякуша о том, как тяжелый кашель душил их и вытягивал силы. Всего за полгода череда богато украшенных гробов покинула дом. Теперь, когда он опустел и оглушал порой могильной тишиной, старшая кухарка Мякуша по-прежнему находила дела для каждого. Давно не устраивали пиров, но закрома ломились от запасов, и даже при вражеской осаде здешним обитателям не пришлось бы голодать. Много лет никуда не выезжали, но карета и лошади содержались в столь образцовом порядке, что и паническое бегство перед той самой воображаемой осадой не составило бы труда. Команда горничных, как стайка боязливых привидений, сновала с этажа на этаж. Они смахивали с мебели пыль, начищали эхомиры в гостиной и столовое серебро в столовой.

В один из таких дней Вислоус и явился. Шаг за шагом обретал он власть над домом, пока хозяйка оплакивала близких. Когда же она совсем слегла и надежды не осталось, кухарка решилась на отчаянный шаг.

Мякуша отложила в сторону рыбину, которую принялась было чистить, присела на скамейку и, подперев руками щеки, уставилась на братьев, словно размышляя, достойны ли они услышать продолжение. От нетерпения Див едва не подпрыгивал.

— Я отправилась к мастерице-ведьме, чтоб купить исстое зелье из темной плесени…

От ужаса и восторга у Дива мурашки поползли по спине.

— …в котором есть настоящие противожизни. Варить такое могут лишь те ведьмы, кому подвластна реальная магия, понимаете? — она выразительно прищурилась.

— Противожизни? — не понял Див. — Странное прозвание. Противожизни, выходит, против жизни-то?

Мякуша нахмурила лоб.

— У недуга вроде как своя жизнь. Когда противожизни ее одолеют, тогда и придет исцеление, — неуверенно проговорила она. — Об этом лучше у ведьмы спросить. Я лишь знаю, что это сильная штука, и мало кто может ее изготовить. Но нам, как видите, повезло.

Дверь в кухню вдруг приоткрылась, и в проеме показалась горничная в накрахмаленном переднике и с красными от слез глазами. Тетушка Мякуша испустила тяжкий вздох. Девица, как понял Див, страдала от несчастной любви к ее сыну, но при гостях излить печаль не решилась. Шмыгнула носом и вновь исчезла за дверью.

— Никакого с ним сладу! — буркнула кухарка и с такой яростью принялась чистить рыбу, что чешуя полетела во все стороны.

— А вы про Ненагляду слыхали? — Див снял со лба рыбью чешуйку. — Это наша прабабушка, родная. Она сестрой приходилась госпоже вашей.

Тетушка Мякуша перестала хмуриться. Похоже, она лишь обрадовалась возможности сменить тему. Она охотно пересказала старую семейную легенду о том, как старшая сестра госпожи Прозоры встретила на ярмарке бедного кузнеца из дальней деревни, как бегала к нему на свидания и как бросила ради него богатый дом и родителей. Говорили, будто Ненагляда Ясногорская отличалась редкой красотой и добрым нравом, и кузнец тот оказался славным парнем. Конечно, жизнь молодых была полна трудностей, но об этом Мякуша знала немного, и братья мало что могли добавить. Они рано лишились родителей, а дядька не питал склонности к сентиментальным байкам. Радослав смутно помнил рассказы бабушки о своей матери-аристократке, но не воспринимал их всерьез: истории о благородных предках, что резвились на царских балах и охотах, не слишком греют душу, когда на ужин в доме пара репок да пучок лебеды. А Див любил эту легенду не меньше прочих.

Ноздрыга хлопнул дверью и в очередной раз грязно выругался. Сегодня его раздражало все: и суматошные эти сборы в столицу, и свой запустелый дом, где ни мешка ни найдешь, ни припасов… Но больше — сама необходимость куда-то переться! Он бухнулся на скамью, поскреб заросший рыжей щетиной подбородок и сложил громадные кулаки на коленях. Маленькие глаза под косматыми бровями злобно сузились, в них заворочалась мысль.

К несчастью всех тамошних обитателей жил Ноздрыга в Бобровке. Своего кабака здесь не имелось, а потому он частенько наведывался в березовские «Три сосны». Там свел приятельство с Вислоусом, который свалил потом в столицу, задрав от гонора нос. Возвращаться не думал, да пришлось. Для начала старый знакомец подбил Ноздрыге глаз, потому как пребывал не в духе, а после ответных тумаков подкинул работенку.

— Притащи мне этих гадов обратно! — он отхлебнул из кружки и грохнул ею с такой силой, что хлопья пивной пены забрызгали и без того грязный стол. — Не стану я один тут горбатиться.

В этом-то никто не сомневался. Вислоус в жизни никогда не работал. С детства сидел на шее у деда-кузнеца, затем нашел безропотную жену и приставил к делу ее робкого, но сильного братца, а как все они померли — припахал племянников-сирот. Потом выискал богатую полудохлую бабку своей покойной жены, да только с ней коса нашла на камень.

Ноздрыга и сам был не из трудяг, но ему не хватало везения и злобной этой Вислоусовой хитрости, чтоб, удобно устроившись, жить за счет других. А потому приходилось подыскивать работу и браться то за одно, то за другое. Беда в том, что ничего иного, кроме как расквасить неугодный кому-то нос, Ноздрыга делать не умел, а найти заказчиков на такие услуги среди деревенских непросто.

Куда отправились племянники, Вислоус не знал, но версия имелась только одна.

— К столичной бабке улизнули, куда ж еще! — бил он себя в грудь. — Думают, небось, что похитрей будут, что окрутят ее в два счета, раз у меня не вышло.

Он посулил Ноздрыге два серебряных, если найдет их и вернет в березовскую кузницу. Два серебряных — деньги немалые. Согласился он без раздумий.

А теперь задумался.

Мальчишки эти были какие-то… непростые. Младший — тщедушный и тонкий словно былинка. На подмастерье кузнеца никаким боком не похож. Страсть, как любил всякие сказочки, и ходил с такими распахнутыми глазищами, будто чудо чудное узрел. Такого увидишь, и рука сама тянется подзатыльник дать. Быть бы мальцу битым, да не раз, но задружился он недавно с ведьминской девчонкой, а ее дурной глаз на две деревни славился. Старший брат — немногословный и серьезный, из тех, у кого сроду не угадаешь, чем мысли заняты. Мысли его Ноздрыге были без надобности, а вот кулаки пугали. Силой парень пошел в отца-кузнеца, и Ноздрыга здорово сомневался, что сможет с ним справиться. А вдоволь посомневавшись, признал: само собой, не справится, куда уж. Возвращаться с пустыми руками и расквашенной мордой он не хотел, от серебра отказываться — тем более. В столь жестких условиях его отвыкший от нагрузок мозг так напрягся, что сотворил План. Ноздрыга выкрадет из города и привезет в Березовку младшего из братьев. А старший дурень наверняка сам явится за ним. Вот и пусть с ним тогда Вислоус разбирается.

Радослав сидел как на иголках и ждал лишь возможности уйти. Знать бы еще, куда.

— Так зачем вы приехали? — спросила кухарка, взявшись фаршировать рыбу.

Он открыл было рот, чтоб поведать все осторожно и без лишних подробностей, но не успел.

— За подвигами, ясно дело, — выпалил неугомонный брат. — А зачем бы еще? Ну, миновать, там, пределы бурных вод, пробраться за огненную стену, чудищ поубивать, — глянул на него, словно уточняя, не перепутал ли чего. — Но ясно, что с бухты-барахты такие дела не делаются. Для начала думаем в Городскую стражу податься. Там оружие дадут, покажут, как сражаться, и все такое…

Радослав, который весь этот бесконечно долгий день только и делал, что чувствовал себя круглым дураком, осознал, что у него есть все причины продолжить заниматься тем же с удвоенным усердием.

Тетушка Мякуша достала из печки пирог, и по кухне разлился дразнящий аромат. Див все болтал и, вконец разоткровенничавшись, выдал:

— А еще Рад с царевной познакомиться хочет.

Но пол не задрожал, небеса не рухнули, и кухарка не рассмеялась. Она лишь заметила, что вряд ли выйдет так вот запросто повидаться с наследницей престола, а потом поведала все, что знала о царевне и причинах ее заточения в башне. Див ошарашенно молчал, и, похоже, совсем потерял ощущение реальности происходящего.

— В стражу тебе соваться ни к чему, — тетушка Мякуша повернулась к Радославу. — Нынешние стражники ничего не сторожат, кроме теплого места и жалованья. Тебя не возьмут, поважней кандидаты в очередь выстроились. Господин Север тоже не станет с тобой возиться, — рассуждала она вслух. — Он учит только аристократов.

— А кто он этот Север? — встрял Див.

— Придворный мастер-наставник по мечу.

— А вы точно кухарка? — Див прищурился. — Так судите обо всем, будто тоже не прочь мечом помахать.

Кухарка звонко рассмеялась, потрепала мальчишку по голове и отрезала большой ломоть пирога. Может, хоть это отвлечет его на время от болтовни.

— Лунная гвардия — вот куда тебе надо. Там служит мой сын, он бы тебе лучше рассказал.

— Тот шамый, иж-жа которого там горнишная плачет? — бестактно уточнил Див с набитым ртом.

Сын кухарки в гвардии князя? Рад уже смирился с тем, что многого не понимает. Но если поначалу винил в этом собственную бестолковость, то сейчас проблема явно крылась в реалиях столичной жизни, которые оказались слишком запутанными.

— Они за нужное дело взялись, но опасное. На это мало добровольцев.

Затаив дыхание, Радослав слушал новый рассказ, на сей раз — о Лунной гвардии.

Росмунт Белозерский из Дворцовой стражи резко наклонил алебарду, преграждая вход помощнику казначея. Заседание Царского совета уже началось, и посторонним там было не место. Помощник казначея фыркнул, вскинул голову и зашагал прочь. Рос вздохнул. Вообще-то, по уставу стражникам не полагалось вздыхать. Прислоняться к стене, кстати, тоже, но именно это он и сделал, когда в коридоре никого не осталось, кроме второго стражника. Напарник в ответ подмигнул и последовал его примеру.

Рос терпеть не мог три вещи. Во-первых, парадные доспехи, алый плащ и золоченый шлем с пером, во-вторых, алебарду — оружие бесполезное и тупое, а в-третьих, необходимость целыми днями изображать придверное украшение. Тяжелее всего было снаружи, у парадных ворот: приезжие толпились поблизости и корчили рожи. А ты стой себе, храни торжественность и важный вид.

В часы своих долгих и скучных дежурств Рос воображал порой, будто служит в Таможенной страже и ловит контрабандистов, или в Городской страже — гонится за грабителем, спасает девушку из лап головореза и все такое. Не то чтоб ребята из Таможенной и Городской стражи чем-то подобным занимались, но он непременно занялся бы, попади туда. Иногда он мечтал даже о Лунной гвардии, но если твой отец — капитан Дворцовой стражи, служить ты будешь только тут.

Сегодня Рос охранял Совет. Слово «охранял» он мысленно выплюнул. Им недвусмысленно велено не вмешиваться, даже если сановники с кулаками друг на друга набросятся.

Из-за двери доносилось унылое бормотание. Это Зыба Пустоболотный, советник по торговле, бубнил о том, как хорошо обстоят дела в подотчетной области. Рос хмыкнул: на деле все было плохо. Это без отчетов мог понять любой горожанин, зайдя на рынок или в лавку. Пушнина, лес и традиционные ремесла держались, конечно, но с волшебными товарами творилось что-то странное. С тех пор как царица ополчилась на реальную магию и стала видеть в ней корень всех зол, в столице и окрестностях бросили мастерить волшебные вещи, а из дальних провинций не рисковали привозить. Первыми закрылись эхомирные и потресочные мастерские. Их и открыться-то немного успело. Ремесла эти были мудреными, затратными и опасными, и Магистры старого Ордена слишком многим рисковали, продолжи они свое дело вопреки всему. Потом пропали рашкульцы, исстое масло для светников, снадобья от зубной боли, цветные стекла для витражей и линзы для очков. А люди быстро привыкли к хорошему и, помня о волшебных эхомирах, не хотели уже глядеться в ведро с водой. Не хотели терпеть боль, сидеть в потемках и щурить подслеповатые глаза, зная, что всем этим бедам есть простые и удобные решения, которые вчера еще были доступны, а сегодня оказались не в чести.

Сначала в страну хлынули товары из Гильдии магов, но их обложили высокими пошлинами. Тогда неслыханно расцвела контрабанда. В итоге сложилась странная ситуация: волшебные ремесла в Кренмире почти угасли, торговля с Гильдией магов шла совсем небольшими партиями, а потому поступлений в казну ни от того, ни от другого считай, что не было (казначей месяц назад доклад читал, плакался). Но всякий, у кого водились деньги и имелась нужда в волшебных товарах, без труда их находил и покупал. Даже в провинциях, в деревенских лавках. Однако царицу и советника по торговле ситуация, похоже, ничуть не смущала.

— В дополнение к вышеперечисленному определенный доход планируется получить от продажи крупной партии потресок, задержанной силами нашей доблестной Таможенной стра… Что?

Зыба замолчал. Послышался шорох, покашливание.

— Силами Лунной гвардии, — закончил он.

Рос фыркнул. Советники подчеркнуто снисходительно смотрели на личную гвардию князя, видя в ней лишь юношескую забаву. Но с каждым днем изображать такое отношение становилось все сложнее.

— Не понимаю я суеты вокруг пламенных веток…

Это царица Нариманта, у нее всегда печальный елейный голос. Такая возвышенная и добренькая, она не нравилась Росу: страна при ней все больше приходила в упадок.

— Чем плохи лучины, чем плохо огниво? — вопрошала она кротко. — Одни рискуют жизнью и добрым именем, чтоб доставить к нам эти опасные вещицы…

— Другие рискуют тем же, чтоб отнять у контрабандистов их мешки, — продолжил уверенный мужской голос с едва заметным пустынным акцентом.

О, Аспид Харенмский, главный царский советник. Сегодня он долго молчал.

— Конечно, в столь романтическом возрасте Его Светлости интереснее бегать по ночам за бандитами, чем корпеть над бумагами подобно нашим старательным казначеям…

Рос и через закрытые двери видел снисходительную улыбку этого змея.

— Кстати о бумагах, — послышался новый голос. — Я провел достаточно времени в казначействе и не мог не задаться некоторыми вопросами…

Это Лунь Солнцеградский, князь, племянник царицы. Он уверенно оперировал цифрами, цитировал доклады советников и приводил факты. Похоже, он единственный из высшей знати, кому не было плевать на будущее Кренмира. У него спокойный, нет, скорее, сдержанный голос. Ему всегда приходилось сдерживаться, ведь Аспид выворачивал наизнанку все его слова.

— …Было бы лучше не ловить их по ночам, — продолжал князь, — а установить разумный размер пошлин. В этом случае деньги, которые сегодня оседают в карманах преступников, можно будет направить на нужды Кренмира. Если увеличить поступления в казну…

— Какая трогательная забота о казне, — перебил Аспид, игнорируя все мыслимые протоколы, — и какое доверие к людям, распределяющим денежные потоки! А говорили, будто вы подозреваете высших сановников в растрате. Должно быть, подлые наветы…

— Я лишь спросил, как вышло, что деньги, выделенные на строительство…

— Ах, значит, не наветы! Прискорбно! Но что тут можно поделать: времена меняются, и молодежь больше думает о деньгах. Скоро все в жизни станут мерить монетой, забудут о традициях…

Рос вздохнул: всё как всегда.

Мальчишкой он так мечтал скорее вырасти и поступить на службу, а теперь… «Кто-то должен делать эту работу», — повторял отец. Какую? Стену подпирать? Дворцовую стражу отец возглавил еще при Енчияре, и Рос не понимал, почему он не подал в отставку вместе со всеми, кто оказался не ко двору теперь. Зачем отец остался? Не видит, во что все превратилось?

Надёжа глазела по сторонам столь самозабвенно, что порой забывала моргать. Она читала о Солнцеграде, но реальность впечатляла куда сильнее. Дворцовая площадь и набережная реки Чилики, пестрые улочки ремесленников и строгие кварталы аристократов, шумные бульвары с нарядными горожанками и грязные подворотни — всё это восхищало и пугало.

В Березовке и Бобровке ее знали все. Но на шумных улицах Солнцеграда она будто растворилась в толпе. Ей не раз наступили на ногу и пихнули локтем в бок, прежде чем она с изумлением поняла — они не знают, кто она! Она подмигивала то голубым, то зеленым глазом — они не замечали, шептала что-то под нос — они не прислушивались. Для горожан она была обычной девчонкой, и ее ведьмовская уверенность, незыблемая в деревне, казалось, вот-вот треснет под тяжестью новых впечатлений.

На центральных улицах возвышались столбы. Гладкие и покрытые темным лаком, они блестели, словно надкрылья жука-оленя. На их верхушках на уровне вторых этажей домов висели фонари настолько искусной ковки, что издали казались кружевными. Фонарщики в сине-серебристых камзолах по вечерам зажигали, а по утрам гасили огонь.

На мощеных булыжником центральных улицах без труда разъезжались кареты, оставляя место прохожим. Расходясь словно лучи от Дворцовой площади, дороги сужались и ветвились на множество переулков.

Многие дома в Солнцеграде походили на деревянные шкатулки. Не только ставни на окнах, но и двери, и коньки на крышах, и колонны на крыльце покрывала искусная резьба. Надёжа слышала, что, не считая часовой башни на Рыночной площади, в городе имелось лишь три каменных здания — Царский дворец, городская тюрьма Тать-Сураж и вроде бы еще чей-то дом.

Дворец в первый момент впечатлил: белокаменные стены до небес, яркие флаги на башенках, у парадных ворот — стражники в золотых шлемах. Но все здешние обитатели от придворных до последнего лакея смотрели так высокомерно и презрительно, что Надёжа вмиг ощутила себя маленькой и беззащитной. Это доселе неведомое чувство ей совсем не понравилось. Терпеть такое день за днем? Ради чего? Она скосила глаза на сестру, но та улыбалась восторженно и кротко. Попробуй, пойми ее!

К ночи Солнцеград в отличие от леса и деревень не заснул. Фонари распахнули оранжевые глазищи, а на балконах богатых домов вспыхнули светлячками фонарики из разноцветного стекла.

Постоялый двор они нашли не сразу. Его незатейливое название так и вертелось на языке. «Кирпичная крепость»?.. «Каменный форт»?.. Она перебрала все варианты, и лишь завидев громадный розовый куст и кованую вывеску «Песочного замка», Надёжа двинулась туда.

Место сестрам понравилось. Синеоку оно навело на мысли о старинной усадьбе, где живут достойные люди, слуги помнят историю семьи и бережно стирают пыль с портретов прапрапрабабушек нынешних господ. Но со всей очевидностью «Песочный замок» был не усадьбой, а просто большим постоялым двором.

На первом этаже находились кухня, просторный обеденный зал и кладовые, на втором — комнаты для жильцов, на двери каждой из которых красовалось изображение какого-то животного. Сестры заняли комнату стрекозы. «Песочный замок» стоял на перекрестке трех дорог, каждая из которых отлично просматривалась из окна. Надёжа широко распахнула его, уселась на подоконник и с любопытством разглядывала прохожих, потягивая чай из кружки. Она б еще и ноги на улицу свесила — для полного счастья, если б не Синеока со своим этикетом.

Поздно вечером в комнату заглянула хозяйка «Песочного замка», тетушка Тревожа, худощавая темноволосая женщина. Она велела поостеречься незнакомцев, по дальним улицам не ходить и возвращаться засветло. Синеока послушно кивнула, а Надёжа поспешила возразить, что целый вечер глядела в окно и не заметила ни одного подозрительного прохожего.

Тетушка Тревожа просияла.

— Еще б они здесь прохаживались! — заявила она с такой победной гордостью, будто сегодняшний результат был плодом ее личных усилий. Надёжа так и представила, как эта бесстрашная хрупкая женщина, вооружившись кочергой, выходит на порог отгонять хулиганов.

Но на следующий день Синеока и впрямь вернулась до заката. То ли царевна не стала истязать претенденток гобеленоплетением и прочей ерундой, то ли сестра сбежала пораньше. Второй вариант едва ли был возможен, не для того они сюда приехали. Понять бы еще, для чего!

Див приволок тюфяк из чулана, по-хозяйски бросил в угол и принялся взбивать твердую, словно старый башмак, подушку. Уже стемнело, и в доме стихли голоса. Из приоткрытого окна пахло травой и цветущим шиповником. Слуги давно поужинали, и за пустым столом, стараясь не шуметь, играли в пирамидки конюх и дворецкий. Братьям всё же разрешили остаться и спать на кухне. Неясно надолго ли, и на каких правах, но не прогнали.

Брата это здорово напрягало, тогда как сам Див ликовал и наслаждался. Порой он отвлекался на мысли о Вислоусе и неизбежной расправе, но ненадолго. Реальность оказалась так прекрасна, что отвлекаться было просто глупо.

По мнению Дива, все складывалось отлично. Ну какая, к лешему, стража! Он хоть сейчас готов был записаться в подмастерья к этой кухарке и целыми днями ощипывать кур, скоблить сковороды или колоть орехи, лишь бы слушать тетушку Мякушу день и ночь.

Уютно потрескивали дрова в печи. Отяжелевшие веки опускались. Закончив партию, ушли дворецкий с конюхом. Дом затих, и лишь кухарка о чем-то негромко беседовала с Радом. Сквозь полудрему Див с трудом различал слова.

Эта женщина напоминала мать из его детских мечтаний — ту мать, которую он не помнил. А сколько тайн она ведала! Див узнал о зелье из темной плесени и мертвецах, что возвращаются к жизни; о летучем чудо-пузыре и прекрасной царевне в башне; о молодом князе с серебряными волосами и таинственной Лунной гвардии…

Голос Мякуши переплетался с осторожными репликами брата, пока всё не поглотил сон.

Хлопнули ставни, взлетели занавески, и свежий ночной воздух ворвался в дом. Ничего не понимая спросонок, Див таращился на запрыгнувшего в окно незнакомца. Подойдя к столу, тот торопливо снял крышку с горшка, ухватил пальцами кусок мяса и закинул в рот. Кухарка вернула крышку на место, припечатав заодно и пальцы изголодавшегося гостя.

— Мам, ты чего?!

— Рыч. Сержант Лунной гвардии, — церемонно изрекла Мякуша, указывая на парня, который с недоумением тряс пальцами.

Див лихорадочно тер глаза, пытаясь вернуться из сна в столь же чудесную реальность, где в окно запрыгивает настоящий воин в добротном пластинчатом доспехе с коротким мечом у пояса и улыбкой до ушей.

На вид не старше Радослава, с рыжими волосами и такими смеющиеся медно-желтыми глазами, что казалось, если этот человек и был гвардейцем, то лишь ночью, а днем наверняка зарабатывал на жизнь скоморошьим ремеслом на ближайшей ярмарке.

— Господин Радослав и господин Див. Двоюродные правнучатые племянники госпожи Прозоры, — еще более церемонным тоном представила Мякуша братьев. Смеется что ли? Столь учтивое обращение никак не вязалось с приемом, который оказала им та самая госпожа.

— Привет, парни, — подмигнул Рыч, словно они были тысячу лет знакомы, и вновь переключился на горшок с мясом. Мякуша отпихнула его руку.

— Молодые господа прибыли в город, чтобы…

— Мам, давай потом. Сегодня Совет во Дворце, князь в патруль не выйдет, а Дуболом в одиночку долго не протянет.

Схватив горшок, Рыч перемахнул через подоконник. Див моргнул. Сон как рукой сняло.

Надёжа вернулась в «Песочный замок» на вечерней заре. После прогулки ноги гудели, хотелось забраться на подоконник и с наслаждением почитать, не зря же взяла с собой «Основы гидравлики». Но не успела она толком погрузиться в тему, как в комнату впорхнула Синеока. Напевая, она сделала круг по комнате, плюхнулась на кровать и устремила бессмысленно-беспечный взгляд в окно.

— Плели сегодня венки из цветов. У меня получился самый красивый, — похвастала сестра. — И самый крепкий, а это важно, если собираешься носить его полдня.

«Уж я точно не собираюсь», — подумала Надёжа, но промолчала.

— Нам дали час на сборы и все кинулась в свои цветники. Как думаешь, что притащили? Правильно, тюльпаны! Но я-то знаю, что у лилейных ломкий стебель, так что взяла за основу мятлик, вплела хохлатку, дымянку и луговой клевер. Нарвала все на пустыре за Угольной улицей.

— И что тебе в лесу венки не плелось? — проворчала Надёжа.

— Скучаешь по дому? — погрустнела Синеока. — Тебе тут не нравится?

Надёжа нахмурилась и спрыгнула с подоконника. «Нравится, не нравится — что за дурацкая постановка вопроса? Я не понимаю! А меня раздражает, когда я чего-то не понимаю!» — хотела сказать она, но сестра с виноватым видом захлопала ресницами, и слова застряли в горле.

Сходив на кухню за чаем, Надёжа поставила кружки на письменный стол и снова забралась на подоконник.

— Я ведь не глупая и все понимаю, — примиряюще начала Синеока. — Тоже хочешь в свиту Ее Светлости?

Секунду назад Надёжа сделала глоток чая, который оказался слишком горячим. И теперь только тот факт, что рот ее был занят двадцатью миллилитрами обжигающей жидкости, которую нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть, удерживал от резких слов о том, что она думает о прислуживании аристократам.

— Что будет, если во дворце узнают, чья ты дочь? — спросила она в лоб.

— Да не узнают, — отмахнулась Синеока и подошла к окну. — Откуда? Я на него не слишком похожа. Ты больше.

Надёжа не ответила. Город окутывали сумерки. С улицы все реже доносились шаги прохожих и цокот копыт. Синеока зажгла свечу.

— А я сегодня видела князя, — сообщила она с видом грибника, которому показали редкий трюфель. — Это двоюродный брат царевны. Он заходил на минутку в башню! Сейчас расскажу!

— Ты, наверно, устала, — перебила Надёжа. — Может, хочешь искупаться?

В обычной ситуации сестра поняла бы, что ее сейчас недвусмысленно послали в баню, но в том-то и беда, что ситуация давно перестала быть обычной. Она отмахнулась и вдохновенно зачирикала.

Надёжа мысленно вернулась к недочитанной книге, как делала всякий раз, когда сестра или мама говорили о чем-то неинтересном.

— …В общем, на девочек он произвел впечатление.

По затянувшейся паузе Надёжа поняла, что монолог закончился и нужно что-то ответить.

— Какое?

— Ну… вообще. В целом.

— Так не бывает. Впечатление может быть приятное или неприятное, двоякое или неизгладимое, гнетущее или… впечатление достойного противника, в конце концов.

Синеока задумалась.

— Но иногда ведь говорят просто: «произвел впечатление».

— Угу, говорят. Когда мысли сформулировать нормально не могут, потому что мыслей уже не осталось. Одни впечатления. И чуф-ф-фства.

— Нудная ты! Ладно, не хочешь про князя, тогда про другого мальчика расскажу, из Дворцовой стражи… — затараторила Синеока, опять закружив по комнате.

— Кто это и где моя сестра?! — простонала Надёжа.

Она уже заметила, что со временем девочки меняются: глупеют на глазах. Еще недавно они могли поддержать нормальный разговор (например, о том, что будет с дохлой вороной в муравейнике), и вдруг делались способны лепетать исключительно о юношах, прическах и покроях сарафанов. Словно весь огромный непостижимый мир разом переставал существовать! Будто свет потух и тьма поглотила Вселенную! И только над мальчиками, косами и платьями кто-то повесил издевательски тусклый фонарь, вынуждая несчастных изо всех сил таращить глаза, разглядывая то, что вовсе не стоило столь пристального разглядывания.

«Надеюсь, я такой не буду», — подумала Надёжа.

Синеока, как демонстрация метаморфоз девичьего мозга, порхала по комнате, повествуя об очередном аристократе. Совсем недавно Надёжа была уверена, что быстро выяснит причину их поездки, что эта причина будет достойной и уважительной, что их ждет нечто увлекательное. К чему она готова не была, так это к тому, что сестра на самом деле будет ходить на этот дурацкий отбор девиц, а потом все вечера болтать о благородных юношах.

И всё же она что-то скрывала.

Див бежал по мясному ряду, налетая на покупателей и в страхе оглядываясь назад. Сердце колотилось у самого горла, ноги заплетались, а перед глазами мелькали кроличьи тушки, свиные рыла и чьи-то удивленные лица. На Рыночную площадь он нырнул в надежде затеряться в толпе и оторваться от преследователя, но тот как назло не отставал и не терял его из виду. К счастью, догнать и схватить пока тоже не мог.

Пару дней назад Диву померещился в толпе Ноздрыга, беспутный мужик из Бобровки, приятель Вислоуса. Хотя откуда ему тут взяться? Див решил, что обознался и забыл об этом. А сегодня Ноздрыга схватил его за руку, и сомнений не было, это он. Нелепо взвизгнув, Див вырвался, как поросенок из сарая и побежал. Он мчался, что было сил, а злость на себя лишь подгоняла. Слишком размяк он тут за неделю, разомлел, размечтался. А ведь знал, что дядька просто так не отвяжется!

Он врезался в угол прилавка, задел что-то, уронил и, охнув от боли, помчался дальше. Обернулся. Вслед ему неслась отборная ругань торговца, а за ней проклятья Ноздрыги: тот споткнулся о покатившуюся баранью голову и опрокинул чан с кишками.

Див выскользнул ужом с Рыночной площади, свернул в ближайший переулок и попытался отдышаться. Глаза забегали по углам в поисках укрытия. Полуприкрытая дверь, бочка под водосточной трубой, хлипкая лестница у стены. Он вмиг решился и взлетел по перекладинам. Низко согнувшись и осторожно ступая по тесовой крыше, добрался до трубы и оглядел сверху рынок. Так, рыбный ряд, мясной, та самая баранья голова… Где Ноздрыга? Куда успел подеваться?

Что-то скрипнуло за спиной. Див резко дернулся. На карнизе показались руки, а затем лицо. Злобная ухмылка Ноздрыги подстегнула Дива хлеще вожжей. Очутившись на другом конце крыши, он хотел сигануть на соседнюю, но испугало расстояние. Не перепрыгнуть! Преследователь подбирался. Див глянул вниз: боковая стена дома была гладкой, но фасад украшал небольшой балкон. Вмиг оказавшись над ним, Див зажмурился и прыгнул.

Пронзительный старушечий визг заставил его открыть глаза. Из комнаты на него таращила глаза какая-то бабулька. Ее ночная рубашка, расшитая воланами и кружевами, походила на облако, а лицо — на грозовую тучу. Старушка схватила трость, и Див не стал ждать, пока из тучи ударит молния. Сиганул вниз.

И сам не понял, как изловчился упасть на четвереньки, словно мурчатка. Перекатился под брошенной кем-то телегой, вылез с другой стороны и скользнул в очередную подворотню. Он все бежал и бежал, уже не оглядываясь. Зачем? Только время терять. Улицы ремесленного квартала соединялись многочисленными проулками, образуя подобие мизгирочьей сети. Он оказался здесь впервые и совсем потерялся. К счастью, Ноздрыга тоже пропал. Не мог он в такой беготне поспеть: не тот у него возраст и сноровка не та.

Див отдышался и осмотрелся по сторонам. Миски, кувшины, свистульки. Гончарная, значит. Ясно. Пестрота и многоголосица сбивала с толку. Розовощекая девочка в цветастой юбке дернула его за руку и показала щенков в корзинке. Мимо протопал толстый стражник, задев Дива плечом. Преследователя видно не было.

В безоблачном небе над крышами висело солнце. За перекрестком начиналась Пекарская. Див прибавил шагу, и на смену горшками пришли баранки и рогалики. Раньше его свел бы с ума оглушительный запах свежей сдобы, меда и выпечки, но после нескольких дней сытой жизни лишь приятно пощекотал нос.

Вынуждая прохожих поспешно расступаться, по улице ехала карета. Див отступил и чуть не прирос к земле от страха. Совсем рядом, на перекрестке, стоял Ноздрыга. Лицо его раскраснелось от долгого бега, глаза злобно сузились. Див снова рванул вперед, но карета оказалась совсем близко. Едва успев отскочить, он сшиб с ног какую-то девчонку и сам упал рядом на мостовую.

Девчонка принялась возмущаться, но Див не ответил. Он провожал глазами карету, которая, свернув на перекрестке, открыла путь преследователю. Свирепо ухмыляясь, тот сделал пару шагов вперед. И вдруг замер. Уставился куда-то. Плюнул с досады на землю, развернулся и зашагал прочь. Прежде, чем Ноздрыга скрылся в толпе, Див успел заметить, как тот коснулся глаз ладонями и стряхнул руки.

Что его так напугало? Див поднял взгляд. Прямо над ним, разгневанно уперев руки в бока, стояла девчонка в единственном на весь свет фиолетовом платье и щурила на него голубой глаз.

По лицу Дива расплылась счастливая улыбка.

Надёжа! Он так ей обрадовался, что готов был обнять, а вот она, похоже, и не заметила, от какой беды спасла его.

— Не сиди на дороге, — посоветовала подруга, отряхивая подол. — Здесь так не принято.

Див вскочил на ноги и, захлебываясь словами, поведал о бегстве из Березовки и нынешней жизни у «бабули», оказавшейся «Ихней Милостью».

Развить тему помешал здоровенный краснолицый пекарь в обсыпанном мукой фартуке.

— А ну брысь отсюда, мелюзга! Не заслоняйте витрину! — прикрикнул он.

Надёжа шагнула в сторону и сощурила на грубияна зеленый глаз. Див посочувствовал бедняге, представил, как к вечеру тот будет маяться зубной болью.

Ничего не подозревающий пекарь скрылся за дверью. Надёжа махнула рукой, зовя за собой, и сразу куда-то поскакала. Не успев отдохнуть от первой погони, Див угодил в новую. Теперь он догонял.

Надёжа подумала, что лучшего места для беседы не найти. Закусочная называлась «Удочка» и была единственным ярким пятном в унылом Мятном переулке. Окна здесь украшали узоры из разноцветного стекла, а ярко раскрашенные столики располагались под вывеской, прямо на улице.

Надёжа уверенно плюхнулась на желтый стул, словно бывала здесь сотню раз. Рядом тут же нарисовалась трактирная девица.

— Большой самовар чабрецового чая, карамельную грушу и пять пряников с вишневым вареньем, — потребовала маленькая ведьма и, как только девица исчезла, рассказала другу о том, как оказалась с Солнцеграде, где поселилась и чем тут занимается. Причем всё это она выдала таким тоном, словно в планах сестры стать придворной девицей не было ничего необычного.