Бесплатный фрагмент - Почерк Леонардо

ПОЧЕРК ЛЕОНАРДО

Глава первая

Стекло воды

Холодный, безразличный диск луны висел над чёрным стеклом воды. Апрельский ночной воздух пах сырой землёй, прелой прошлогодней листвой и тем особым речным металлом, от которого ныли зубы. Вдоль берега Волги, пригибаясь под корявыми лапами карагачей, скользила вереница теней. Не люди — заговорщики. Движения резкие, беззвучные. В воздухе висело напряжение, густое, как ил на дне.

Ему двенадцать. Сердце стучало в горле — гулко, воровски. Это был его первый раз. Его посвящение. Рядом, вцепившись в рукав его болоньевой куртки, семенил Алёшка. Десяти нет. Его белобрысая макушка едва доставала Виктору до плеча. Они были одним целым, связанным страхом и предвкушением.

— Помнишь, что я говорил? — слова, как сухие листья, шуршат у самого уха. Голос уже не детский, ломающийся, чужой.

— Да, — шепчет Алёшка, не отрывая взгляда от воды. — Рыбу — в кусты. Далеко.

— Если много, бросай рядом. Но не на леску, понял? «Бороду» сделаешь — убью.

Алёшкин взгляд соскальзывает ниже, к поясу Виктора. Туда, где висит Он. Отцовский нож. Оранжевая рукоятка светится в лунном свете фосфорическим, нездешним огнём. Это не просто нож. Это осколок отцовской силы, единственное, что осталось от того мира, где был папа, где было тепло и безопасно. Алёшка смотрел на него, как на икону.

— Поймаем большую… с икрой… подаришь? — его пальцы благоговейно тянутся к оранжевому пластику, касаются и тут же отдёргиваются, словно обжёгшись.

И на миг в груди Виктора что-то теплеет. Тает ледяная корка страха и важности. Он уже готов кивнуть, отдать, поделиться этим последним теплом. Но спину, как укол ледяной иглой, пронзает гнусавый смешок сзади. Стыд. Горячий, обжигающий. Стыд за свою минутную слабость. Тёплое, податливое чувство каменеет, превращается в броню.

— Заслужи, — отрезает он. Слова царапают собственное горло. — Сперва заслужи.

Он хватает брата за подбородок, заставляет посмотреть на себя. Пальцы жёсткие, чужие.

— Самостоятельность. Понимаешь? Это когда только ты. Никого больше. На меня — нельзя. Папа так говорил.

— Да, — Алёшка понуро кивает, и его взгляд снова прикипает к ножу. — С ним я бы быстрее… стал самостоятельным.

— Придурки! — голос сзади, пропитанный дешёвым табаком и речной сыростью. — Водорослей наловите. Да трусы утопленника.

Виктор медленно оборачивается. В тени, сливаясь с ветками, стоит фигура. Лунный свет выхватывает бледный оскал. Виктор смотрит со злом. С холодным, взрослым злом, которое только что родилось в нём, вытеснив детскую обиду.

Из темноты правее — другой голос, грубый, прокуренный.

— Мальки, заткнулись! Евсейчики, если не батя ваш, хрен бы вы тут тёрлись. Куму спасибо скажите.

Слова, как картечь. Цепляются за кожу, оставляя невидимые ссадины.

— Кум? — шёпот Алёшки почти не слышен.

Виктор не смотрит на брата. Он смотрит вперёд, в темноту, туда, где живут настоящие мужчины.

— Авторитет, — выдыхает он с придыханием, которого сам от себя не ожидал. — Он с папой дружил… когда папа ещё…

Белобрысый мальчуган задирает голову. Сквозь голые ветки — россыпь ледяных, колючих звёзд.

— Он там… сейчас? — голос дрожит.

В горле у Виктора встаёт горячий, колючий ком. Он не может говорить. Он заставляет себя шагнуть вперёд, уклоняясь от острой ветки.

— Я скучаю, — шепчет Алёшка ему в спину. И Виктор слышит в этом шёпоте тихий звук слёз, катящихся по замёрзшим щекам.

Двое мальчишек в вытянутых спортивках, ёжась от пробирающего до костей холода. И свист из кустов — короткий, как выстрел. Команда.

Берег ожил. Тени метнулись к воде. Приглушённые всплески, сдавленное дыхание, ругань шёпотом. Мужчины, похожие на призраков, вытягивали из чёрной воды леску — метр за метром, тяжело, с надрывом.

Братья, заворожённые, сорвались с места. Виктор первым влетел в ледяную воду, обжигавшую лодыжки. Руки шарили по илистому дну. Вот она! Палка. И леска, натянутая, как нерв. Ледяная вода обожгла лодыжки, пропитала насквозь старые кеды. Под ногами было не дно, а вязкая, засасывающая жижа. Его пальцы, уже онемевшие от холода, вцепились в тугую, почти невидимую в мутной воде леску. Он потянул. И тут же почувствовал на том конце мощный, яростный ответ. Леска, как струна, зазвенела от напряжения и впилась в ладони, готовая разрезать кожу. Что-то огромное, живое, полное первобытной силы, билось там, в глубине. Сердце заколотилось в горле. Он упёрся ногами в дно, наматывая леску на кулак, чувствуя, как напрягаются все мышцы. Это был его момент. Но вдруг — резкий, злой рывок, от которого он едва не упал, и тут же — предательская слабина. Сорвалась! Он вскрикнул от досады, но продолжил лихорадочно выбирать леску, молясь, чтобы это была лишь уловка речного зверя.

На чёрной, подёрнутой рябью воде показалась она. Огромная, доисторическая, закованная в костяную броню шипов. Рыба не проиграла — она сдалась. Позволила вытащить себя из своей тёмной стихии в иной мир. Она была не добычей. Она была трофеем. Символом победы мальчишек над страхом, над неизвестностью, над самими собою.

Алёшка смотрел, раскрыв рот. Его лицо в призрачном лунном свете светилось чистым, детским восторгом.

— Отойди! — прошипел Виктор.

Но Алёшка не слышал. Он присел на корточки, его пальцы коснулись скользкой, бронированной чешуи, словно он прикасался к чуду.

В этот миг небо разорвал красный росчерк ракетницы. Алёшка восторженно задрал голову. Для него это был салют. Праздник его первой взрослой победы.

— Хочу парашют… — выдохнул он.

— Лёха, облава! Тащи! — крик Виктора утонул в вое сирен.

Берег взорвался хаосом. «Буханки», пазики, люди в форме, мечущиеся по воде лучи фонарей. «Шухер!» — пронёсся над рекой свист. Выстрелы. Ругань. Кто-то в панике грёб к другому берегу.

Виктор, не чувствуя ни холода, ни боли от острых шипов, обхватил осетра. Пятьдесят килограммов живого, скользкого веса. Он рванулся к кустам. Но что-то держало. Ещё одна рыба билась на том конце лески, не давая уйти. Алёшка, очнувшись, схватился за леску, пытаясь помочь.

Виктор, срывая дыхание, волок свой трофей. Ещё немного. Ещё шаг.

— Я сам! — крик Алёшки заставил его обернуться.

Братишка, зайдя по пояс в воду, отчаянно пытался ухватить за жабры другого осетра, ещё большего, чем первый. Для него это всё ещё была игра. Опасная, захватывающая, но игра.

Оригами

Вечерний апрельский свет, мягкий и золотистый, как старый мёд, лениво стекал по крышам московских особняков, смешиваясь с прохладной влажностью весеннего воздуха. Но эта свежесть была обманчива, пропитана насквозь приторным, металлическим привкусом выхлопных газов — дыханием сотен рычащих, нетерпеливых зверей, запертых в бесконечных пробках Рублёвки.

К одному из ресторанов, укрытому за высоким кованым забором, бесшумно, словно хищник, подкрался «Бентли», и его чёрный, до зеркального блеска отполированный бок впитал в себя последние лучи заходящего солнца. Из передней пассажирской двери вышел человек, чьё лицо, казалось, было высечено из камня: высокие скулы, чётко очерченный подбородок, слегка нахмуренные брови, создававшие вечное впечатление озабоченности. Карие, почти чёрные глаза смотрели на мир с холодной, оценивающей внимательностью хирурга перед операцией. В руке он держал портфель из крокодиловой кожи, чья грубая, фактурная поверхность кричала о статусе и власти громче любых слов. Это был Виктор.

Он замер на мгновение, вдыхая влажный апрельский воздух. Его взгляд скользнул по фасаду ресторана — стекло, сталь, дорогие материалы, кричащие о своей цене. Для других это было место отдыха, статуса. Для него — очередное операционное поле. Он мысленно уже просканировал его: расположение столов, пути отхода, лица охраны. Он не готовился к нападению, он так жил.

Его мозг, натренированный годами, видел в любом пространстве не архитектуру, а систему переменных, потенциальных угроз и возможностей. Это утомляло. Но давало ему то единственное, что имело значение — чувство контроля. Он поправил манжет рубашки, ощущая под пальцами прохладный шёлк, и только после этого позволил себе повернуться к машине, из которой уже появился его ровесник.

Светлые, зачёсанные назад волосы и голубые, почти прозрачные глаза придавали ему обманчивый юношеский шарм. Но взгляд этих глаз был направлен не вовне, а куда-то глубоко внутрь себя, словно он постоянно вёл безмолвный диалог с кем-то невидимым. Мягкие черты лица скрывали за собой стальную решимость, а на губах блуждала лёгкая, едва уловимая ухмылка человека, который знает о мире что-то, чего не знают другие. Это был Алексей.

Водитель в затемненных, фотохромных очках, выше среднего роста и непонятного возраста. Степенно, как опытный лакей, он вышел со своего места, почтительно обогнул капот и открыл левую заднюю дверцу, помогая выйти ей.

Алиса. Она ступила на брусчатку, и на мгновение показалось, что весь этот мир, с его дорогими машинами и суровыми мужчинами, стал лишь фоном для неё. Тёмные, слегка волнистые волосы мягко обрамляли лицо с высоким, чистым лбом и прямым, точёным носом. Но главной в ней были глаза — большие, проницательные, карие с зеленными оттенками, смотревшие на мир с какой-то тихой, немного печальной мудростью. Она поймала услужливый взгляд водителя, и в её глазах мелькнула тень понимания, а не превосходства. Лёгкий кивок, почти незаметный, но полный достоинства.

— Спасибо!

Она произнесла это слово тихо, но оно повисло в воздухе, наполненное смыслом. Алиса на долю секунды задержала на водителе свой взгляд, пытаясь проникнуть в его глаза, сквозь потемневшие линзы «хамелеон». «Какого цвета у него глаза?» — подумала она. Это умение и желание видеть — видеть по-настоящему — было её даром и её проклятием. Но сквозь темную ширму очков, которые водитель никогда не снимал, она не увидела ничего, кроме автоматической услужливости с металлическим привкусом.

Уголки её губ едва заметно дрогнули, складываясь в подобие улыбки. Затем, повернувшись к своим спутникам, которые уже застыли в ожидании, она добавила, и в её голосе прозвучали нотки лёгкой, почти неуместной здесь иронии:

— Хорошо, что технологии ещё не научились выбрасывать людей из машины, и рядом всегда есть чья-то заботливая рука.

— Этой заботливой руке хорошо платят, чтобы она не забывала о своих обязанностях, — парировал Виктор, его низкий баритон прозвучал резко, обрывая её лёгкую тональность. Он посмотрел на водителя сверху вниз, словно оценивая исправность механизма. — Не так ли?

— Так точно, Виктор Анатольевич! — опустив взгляд, почтительно пробормотал водитель, сгибаясь в едва заметном поклоне.

Алиса, проигнорировав выпад Виктора, взяла под руку Алексея, и в этом простом жесте было больше близости, чем в любых словах. Они втроём двинулись к ресторану, и стеклянные двери, как по волшебству, распахнулись перед ними, услужливо открытые швейцаром. Охранники у входа, увидев Виктора, выпрямились в струнку, их скупые приветственные кивки были адресованы не человеку, а силе, которую он олицетворял.

Они подошли к стойке администратора. Невысокая, стройная блондинка в строгом платье, с заученной, безупречной улыбкой, слегка склонила голову, взяла три тяжёлых, в кожаном переплёте, меню и безмолвной тенью повела их вглубь зала.

Они прошли сквозь основной, гудящий зал, где в полумраке сидели люди, чьи лица были скрыты тенями, а разговоры сливались в неразборчивый, светский гул. Их провели в небольшой, отдельный кабинет. Здесь было тихо. Мягкий, приглушённый свет лился из матовых плафонов, создавая ощущение уюта и уединённости. Стены, отделанные тёмным деревом и диким камнем, поглощали звуки. Живая джазовая музыка, доносившаяся из невидимых колонок, была лишь фоном, не мешающим разговору.

Этот кабинет был похож на дорогой, хорошо обставленный склеп. Воздух был густым, неподвижным, пах старым деревом, воском и чем-то ещё — застарелой тоской сотен таких же ужинов, прошедших в этих стенах. В центре комнаты, рассчитанной человек на десять, был накрыт один-единственный стол.

Алиса почувствовала, как её плечи невольно опускаются под тяжестью этой тишины.

Её взгляд скользнул по тяжёлому креслу, которое Алексей уже начал предупредительно отодвигать для неё, и она инстинктивно шагнула в сторону, к небольшому диванчику, обитому тяжёлым, пыльным на ощупь бархатом. Ей хотелось не сидеть за столом переговоров, а спрятаться, раствориться в его плюшевой тени.

Мгновение спустя он сел рядом. Кресло, стоявшее во главе стола, досталось Виктору. Он опустился в него, как на трон, и, только тогда удостоив администратора взглядом, прошептал властно:

— Позовите моего официанта.

— Конечно, — девушка снова едва заметно поклонилась и бесшумно исчезла.

Когда тяжёлая бархатная портьера сомкнулась за спиной девушки, тишина в комнате стала почти физически ощутимой. Она давила, забиралась в уши ватным гулом. Алиса смотрела на безупречную сервировку стола: накрахмаленные до хруста салфетки, серебро, отполированное до такой степени, что в нём отражался искажённый, неживой свет матовых плафонов, идеально прозрачные бокалы. Всё это было мёртвым. Красивым, дорогим, но абсолютно мёртвым. Она вдруг почувствовала себя бабочкой, попавшей в гербарий, — её ещё не прикололи булавкой к бархату, но воздух уже кончился. Алексей откинулся на спинку диванчика, и его лицо выражало почти физическую брезгливость, словно он оказался в слишком тесном, надушенном чужими духами пространстве. Виктор же, напротив, был в своей стихии. Он был хозяином этого мавзолея. Он медленно обвёл кабинет взглядом собственника, проверяющего свои владения, и его губы тронула едва заметная, холодная улыбка удовлетворения.

Алиса коснулась кончиками пальцев изящного букета в центре стола. Листья были искусственные, из полиэстера. Алиса разочаровано откинулась на спинку диванчика, скрывшись в тени декораций этой комнаты.

В этот момент в зале, словно из воздуха, материализовался официант. Он молча подошёл к Виктору и, лишь когда оказался рядом, позволил себе широкую, заискивающую улыбку.

— Гера, привет! Набросай нам на стол что-нибудь лёгкое, в стиле а-ля фуршет. И напитки. Всё как обычно на этом этапе. Остальное — позже.

Затем он схватил официанта за край чёрной жилетки, слегка притянул к себе и прошептал ему на ухо, глядя в глаза:

— Ты ведь всё помнишь и понимаешь, не так ли?

— Да, Виктор Анатольевич. Я всё понимаю, — так же шёпотом, бледнея, ответил тот.

— Себе тоже закажи что-нибудь. Не стесняйся.

— Благодарю вас!

Виктор отпустил его, и Гера разлив по бокалам питьевую воду из дежурной бутылки, незаметно растворился в тени портьер.

Алексей с лёгким отвращением отодвинул от себя бокал с водой.

— Он всё понимает, — негромко и слегка протяжно сказал Виктор. — Какое прекрасное сновидение, — задумчиво добавил он, глядя на реакцию Алексея.

— Знаете, почему сны не снятся на языке времени и слов? — вдруг произнёс Алексей, сумрачно глядя в свой стакан.

— Люди не могут общаться друг с другом вне формы языка. Если это конечно не искусство, — парировал Виктор.

— Созерцательное отношение к действительности также двойственно, как и само мышление, — произнес Алексей.

— Почему же? — спросила Алиса внимательно посмотрев на него.

— Когда человек смотрит на божью коровку, ему всё кажется прекрасным. Он даже сам себе начинает нравиться! Но когда он смотрит на паука, почему-то он только его считает ужасным. Одинаковые твари поднебесные, но какие разные отношения к божьему творению. И как следствие к самому себе! Эстетика и мораль избирательны и двойственны.

Алексей откинулся на спинку и спрятал свой сумрачный взгляд в стакане с водой.

Виктор, пристально глядя на Алексея, несколько торжественно парировал: — Непременно бери предоплату с пациентов-суицидников. Из них всегда получались плохие сказочники.

— Священная скрижаль психиатра? — брови Алисы слегка изогнулись.

В кабинете бесшумно материализовался официант. На его подносе — холодная запотевшая бутылка чилийского, тяжёлый графин коньяка, тарелки с закусками. Все трое замолчали, наблюдая за отточенным ритуалом: щелчок штопора, глухой хлопок, алая струя вина, наполняющая бокалы. Также легко и изящно он налил Виктору в коньячную рюмку содержимое из графина. Виктор кивнул головой и сразу опрокинул его в себя залпом, не чокаясь. Закусил лимоном, скривился.

Алексей медленно, с каким-то внутренним содроганием, отодвинул от себя бокал с вином. Стекло звякнуло о стакан с водой. Этот звук повис в тишине, как натянутая струна. Алиса вздрогнула. Она подалась вперёд, её пальцы почти коснулись руки Алексея, но он уже говорил, глядя на официанта взглядом, холодным, как лезвие скальпеля:

— Убери это и принеси фреш. Апельсиновый.

Официант не ответил. Его взгляд метнулся к Виктору, ища подтверждения. Виктор безмолвно кивнул ему. Тень официанта растворилась в полумраке.

— Между сумасшедшим и гением нет никакой разницы. Вопрос сознания! Вот в чём заключён главный ингредиент любого научного блюда! — С прежними нотками торжественности, проговорил Виктор, и сразу долил себе коньяк.

Он запнулся. Слово «сумасшедший» порезало ему гортань, ударив по нервам, как разряд тока.

Он физически ощутил, как это слово царапнуло ему гортань. С глухим стуком, он тяжело поставил графин с коньяком на стол. Это слово он произносил тысячи раз — на лекциях, в кабинете, в спорах. Оно было составной частью его профессионального лексикона, его жизнью, его отточенным инструментом. Но сейчас, сорвавшись с языка в присутствии Алисы и Алексея, оно вдруг обрело свой первоначальный, страшный, кровавый смысл.

Приглушённый свет зала, тихий джаз, запах дорогих духов и свежих цветов в вазе — вдруг поблёкла, подёрнулась серой дымкой. На языке появился привкус речной воды и тины. Он услышал не саксофон, а далёкий, еле слышный детский крик. Холод прошёл по его спине — не от кондиционера, а тот самый, апрельский, пробирающий до костей холод ночи, которая так и не закончилась. Он смотрел на свои холёные руки, лежащие на дорогой скатерти, но видел другие — маленькие, исцарапанные, в крови, отчаянно вцепившиеся в скользкое, мёртвое тело рыбы. Он моргнул, пытаясь сбросить наваждение, но оно уже тащило его на дно, в ту ночь, в тот ужас, в ту точку невозврата. В запах сырой, весенней земли, речной тины, азарта и липкого, животного страха.

Над ночной рекой раздался ещё один выстрел. Ещё одна ракета залила своим кровавым светом берег реки. И в этом свете маленький силуэт Алёшки продолжал настойчиво бороться с рыбой, которая была в два раза больше десятилетнего мальчика.

— Я сам. Я самостоятельный, — с возбужденным придыханием проговорил он, держа за жабры рыбу и пытаясь ее вытянуть на берег.

Мимо пробежал инспектор. Виктор, не раздумывая, рухнул со своей рыбой под корягу. Человек в форме пробежал мимо. Луч его фонаря полоснул по воде на голос, где барахтался Алёшка, и унёсся дальше. Виктор вскочил.

— Сейчас… дотащу и вернусь… — прохрипел он, сам себе.

Он рванулся к кустам. Леска, натянутая до предела, лопнула с сухим, зловещим щелчком. Он рухнул на мокрый песок. Петля мёртвой хваткой затянулась на его левом запястье.

Он выхватил нож. Лезвие сверкнуло в лунном свете. Раз — мимо, лезвие вспороло кожу на запястье. Горячая, липкая кровь потекла по руке. Два — леска поддалась. Свободен.

Но в это время в реке вскрикнул Алёша. Когда осётр рванулся в глубину, очередная петля соскользнула и теперь затянулась на его руке. Боль. Неожиданная, острая.

Виктор, стиснув зубы, поднял свою рыбу. Он слышал крик младшего брата, отразившийся лёгким эхом от поверхности воды. Но что-то внутри, холодное и упрямое, гнало его вперёд, к спасительным кустам.

— Сейчас, я вернусь… ещё немного… — шёпот срывался с губ. Это была молитва. Оправдание.

Он дотащил рыбу до канавы, бросил её с хриплым рыком.

— Сейчас!

И тут, сквозь вой сирен и крики, донёсся отчаянный, тонкий и надрывный крик, пронзивший его насквозь.

— ВИТЯ!

Он вскочил, вытирая окровавленные ладони о штаны, и бросился к реке.

На берегу его встретила тишина. Оглушающая, ватная. Словно кто-то выключил звук. Словно у Мира закончились батарейки.

Пусто. Никого. Он смотрел на чёрную, безразличную воду, и не видел ничего.

— Лёха? Я пришёл… Ты где?

Он зашёл в воду. Ледяная вода поднялась до груди. Он вглядывался в темноту, но видел лишь равнодушные блики луны на воде. Где-то далеко плеснула рыба. И снова тишина.

Он стоял посреди реки, один во всей вселенной, и шептал, как заклинание, вбивая слова в стылую воду:

— Я пришёл. Я здесь. Я здесь, братик.

— Хороший психиатр — это прежде всего религиозный социолог!

Голос Алексея — тихий, почти бесплотный — просочился сквозь пелену воспоминаний, вытаскивая Виктора из ледяной волжской воды обратно в душное тепло ресторана. Резкий, смолистый аромат коньяка ударил в ноздри, перебивая въевшийся в память запах ила. Виктор встряхнул головой, сбрасывая с себя морок прошлого.

Он внимательно и сумеречно посмотрел на Алексея. На его обманчиво-мягкие черты, и слова родились сами, тяжёлые, выверенные:

— Чем люди ближе друг к другу, тем чаще драки. Реальность ищет способы перезагрузки, как только у цивилизации начинается период пубертата.

Виктор залпом опрокинул в себя очередную порцию коньяка.

— Какое восточное многословие! Для кого воздух сотрясаете, мальчики? — улыбка Алисы была лёгкой, но глаза оставались серьёзными. Она смотрела на них, как на двух сложных, запутанных пациентов.

Виктор зло улыбнулся и достал из нагрудного кармана «Монблан». Золотое перо скользнуло по тонкой бумаге салфетки. Хирургическая точность движений. Он писал, но смотрел на Алексея — на его отстранённость, на почти мученическую линию губ.

Алиса почувствовала, как напряжение за столом вот-вот вспыхнет электрической дугой.

— Вы ругаетесь когда-нибудь? Хотя бы ради секса, например? — голос Виктора был ледяным, пропитанным отстранённым любопытством патологоанатома. — Такое чувство, что вы живёте без цели. Без крови.

Он закончил писать и придвинул салфетку к центру стола.

Алиса притянула к себе салфетку Виктора. Взяла со стола нож для рыбы, поставила его на ребро, над самой строчкой. В отполированной стали отразились перевёрнутые, пляшущие буквы. Почерк Леонардо. «Он всегда будет слабым. Это только тень!».

Сердце сделало глухой, болезненный толчок. Она не подала вида. Только дыхание на миг замерло. Она взяла салфетку и её пальцы, уже сами по себе, начали складывать из неё розу.

В этот момент в нос ударил резкий, пронзительный запах озона, как перед грозой. И образ. Вспышка. Окно с тяжёлой чугунной решёткой. Ливень, хлещущий по стеклу. И она, маленькая, сидит на холодном каменном подоконнике и рисует пальцем на запотевшем стекле дом. Дом, которого у неё никогда не было. А там, за стеной дождя, — две размытые фигуры, мужская и женская, смотрят в её сторону и медленно растворяются.

Она моргнула. Наваждение схлынуло, оставив после себя знакомый сосущий холод в груди.

Виктор, заметив, как застыло её лицо, нарушил тишину, его голос вдруг стал нарочито светским:

— Здесь, говорят, подают превосходную утку в пино-нуар.

Он посмотрел на Алексея, который с отсутствующим видом листал меню, и снова на руки Алисы. На салфетке уже распустился белоснежный бумажный цветок, и на одном из его лепестков темнели две выхваченные из фразы буквы — «Он только тень!».

Тишина. Густая, тяжёлая.

Виктор нажал на кнопку вызова. Официант появился мгновенно, с ярким, как солнце, стаканом фреша. Поставил перед Алексеем, замер у стола Виктора. Тот, не говоря ни слова, ткнул пальцем в меню.

В этот момент в дверь пронзительно, без предупреждения, постучали. Она распахнулась, и на пороге возник мужчина лет пятидесяти. Безупречный костюм-тройка в темно-синем отполированном цвете. Добродушная улыбка. Но в глазах, устремлённых на Виктора, — холодная сталь.

— Приветствую, дамы и господа!

Виктор даже не повернулся. Лишь кривая усмешка тронула его губы.

— Какая неожиданность. Знакомьтесь, Михаил. Акула журналистики. Шестнадцать расследованных преступлений. Два помощника мэра с тяжелыми статьями. Смещенный прокурор области, без права занимать должности. Кто у тебя сейчас на пере?

Алексей скользнул по гостю взглядом, поднялся и, не глядя ни на кого, бросил в тишину: «Я ненадолго» и вышел из зала.

Виктор, сопроводив уход Алексея, оживился. В его глазах вспыхнул холодный, азартный огонёк. Он приветственно оскалился, новому гостю.

— Михаил не просто Акула дедуктивного пера и пассивного дохода. Он мастер всего того, что прибито гвоздями к штукатурке.

Алиса кивнула, её вежливость была защитной реакцией, тонкой ледяной корочкой над прорубью.

— Здравствуйте.

Виктор широким жестом указал Михаилу на место Алексея. Тот опустился в кресло, и оно под ним недовольно скрипнуло. Виктор наполнил два бокала коньяком. Янтарная жидкость плеснула в хрусталь.

— Ждали, — протянул он с наигранной теплотой, в которой звенел металл.

Михаил сжал бокал, чокнулся так, что хрусталь жалобно звякнул, и выпил. Скривился.

— В прогнозах ты силён, — просипел он, впиваясь взглядом в Виктора.

— Не тяни, — отрезал Виктор. Его лицо стало непроницаемым.

Михаил откусил лимон, прищурился.

— Как платить будешь? За инсайд.

Уголки губ Виктора дрогнули в усмешке.

— Ты ради этой мелочи решил устроить инквизицию?

Михаил подался вперёд, его добродушная маска треснула.

— Мелочь?! — прошипел он. — Полтора миллиона долларов для тебя мелочь?

— Уши греть не надо, когда информация не для карманного журналиста звучала, — голос Виктора был ровным, без тени эмоций. Он словно констатировал физический закон. — Считай, что прошёл дорогую коуч-сессию.

Михаил по-хозяйски потянулся к графину, снова наполнил бокалы. Его рука слегка дрожала.

— Заматерел ты, Витя, — прошептал он зло. — А напёрстки всё те же крутишь.

— Пределы человеческой жадности — fascinating study, — протянул Виктор, переходя на английский, что всегда делал в моменты крайнего презрения. Они снова чокнулись. Теперь в этом жесте не было ничего, кроме угрозы. Алиса сидела между ними, невидимая, словно предмет мебели.

— Зря ты без охраны, — вместо тоста сказал Михаил.

— Зачем? Когда ты так предсказуем.

— Это я-то?

— Мне ещё никогда так натянуто не улыбалась хостес на входе. У неё квартира на Тверской, да? Непросто, должно быть, скрывать такие подарки, не выпендриваясь ими?

Михаил замер. В его глазах промелькнуло недоумение, смешанное со страхом.

— Откуда?..

В это время Алексей стоял в туалете, залитом белым светом. Он склонился над раковиной. Вода резво бежала из под крана. Он смотрел на неё, на её движение, и чувствовал, как его собственная реальность истончается, становится такой же текучей и прозрачной.

Он поднял глаза. В огромной, идеально отполированной поверхности зеркала, отразился не просто человек. Лицо двоилось. Контуры скул и подбородка словно плавились, стекали вниз, как горячий воск, обнажая под собой что-то иное — неземное, бесконечно древнее. Из глубины знакомых зрачков на него смотрела Бездна.

Алексей медленно провёл мокрой ладонью по щеке, с силой растирая кожу, словно пытаясь физически стереть это наваждение, вернуть лицу привычную статику. Но холодное ощущение потустороннего не уходило. Оно было не на коже. Оно было выжжено изнутри, впечатано в саму структуру его существования.

Он опустил взгляд в раковину. Вода из крана падала ровным, прозрачным жгутом, разбиваясь о фаянс с монотонным, гипнотическим шумом. Это было единственное настоящее, живое движение в этой белизне окружения.

Алексей глубоко вздохнул, меняя настройку восприятия. Взгляд его стал тяжёлым, сфокусированным, словно он видел не воду, а молекулярную решётку пространства. Он медленно, ритуально, поднёс указательный палец правой руки к струе воды, текущей из под крана.

Сантиметр. Ещё один.

Законы физики требовали брызг, холода, мокрой кожи. Но реальность дрогнула.

В тот момент, когда подушечка пальца должна была разрезать поток, вода повела себя как живое существо, встретившее невидимую преграду. Струя беззвучно изогнулась. Она плавно, неестественно обогнула его палец, словно он был одет в незримый, плотный кокон силового поля. Жидкое стекло воды огибало препятствие по идеальной дуге, не касаясь кожи, и, замкнувшись под пальцем, продолжало свой путь в слив раковины.

Ни одной капли не упало мимо.

Алексей замер, наблюдая за этим нарушением мироздания. Он не чувствовал напряжения. Он чувствовал лишь вакуумную, отстранённую и иную власть над материей. Он медленно пошевелил пальцем — и послушная водяная змея повторила это движение, извиваясь в воздухе, но не смея коснуться своего повелителя.

Это было красиво и жутко, словно молчаливое доказательство того, что он — не просто симптом болезни. Он — аномалия.

В vip зале респектабельного ресторана Михаил, все еще пытаясь вернуть себе контроль откинулся на спинку своего кресла и медленно процедил сквозь зубы, — За год пять суицидов в вашей клинике. Не странное ли совпадение?! Но больше всего заинтересовало, каким образом дела не доходят до суда?!

Виктор молча разглядывая Михаила, тихо и даже с какой-то нежностью произнес, — жалкий ты какой-то, Миша. Все место свое под солнцем ищешь.

Михаил громко засмеялся, и продолжил, — Неа, не выворачивайся. Вопросы не просто чешутся. Они зудят сейчас! Какая, к чёрту, у тебя связь между психиатром и инвестором? — прорычал он, ехидно улыбаясь, в конце своей реплики.

Виктор откинулся в кресле. Его спокойствие было почти сверхъестественным.

— Если анализировать работу синапсов головного мозга, можно вывести химическую формулу бытия!

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Или стать эндогенным наркоманом. Все зависит от цели.

— В твоей клинике за один только год произошло пять самоубийств. Твои подопечные с какими-то странностями заканчивали с жизнью. Это последствия нового эксперимента в стиле «Розенхана»? Вы по прежнему, из-за тщеславного самодовольства, здоровых людей путаете с больными?

Виктор в ответ только зло улыбнулся вызвав дополнительно раздражение у собеседника. Щеки Михаила покраснели, желваки на скулах заиграли. Он угрожающе поддался вперед и снова зло заговорил, — Скажи, Витя, это что за эндогенные наркотики должны вызвать желание у самоубийцы, откусить свой собственный язык, да так чтобы им же и подавиться?

Откинувшись на спинку кресла, он добавил, — Ответь хотя бы на один вопрос. Почему, заключения психиатрической судмедэкспертизы всех произошедших самоубийств, были засекречены?

Виктор, с ухмылкой смотрел на собеседника. Глаза его были холодными и необыкновенно злыми. Он молчал.

— Что такое «Сталкер»? — вопрос Михаилом был брошен в Виктора, как камень. — У тебя там целая аналитическая шарага?

Виктор вздрогнул. Едва заметно, но маска дала ещё одну трещину. Его взгляд впился в Михаила.

— О, — Михаил оскалился, почувствовав кровь. — Ты удивлён? Неожиданно?! Думал, что только ты у нас всезнайка?

Виктор по-прежнему молчал. Его молчание было тяжелее любых слов, оно давило, высасывало воздух. Михаил почувствовав этот гипнотический взгляд, не выдержал, схватил салфетку и суетливо протёр губы. Затем он, уже робко и без приступа самоуверенности, добавил:

— Может все таки предложишь что-нибудь из своей формулы? Или начать задавать вопросы сотрудникам вашей клиники?

Виктор медленно выпрямился, словно позвонок за позвонком вправляя себе внутренний стержень. Холод вернулся в его глаза.

— Откуда информация? — Спокойно спросил он.

Михаил злорадно улыбнулся. Наслаждаясь моментом уязвимости своего собеседника, он загадочно проговорил, — В твоей клинике лежит мой биполярник. Отрыжка эксперимента «Розенхана», который вы сами плодите. Так что предложишь? В качестве компенсации.

Маска вернулась на лицо Виктора. Он откинулся в кресле, растянув губы в подобии улыбки.

— Если не умеешь конкурировать — создавай новые рынки. Человеческая жадность, лень и тяга к самоуничтожению — это Клондайк. Вечный Клондайк.

— Конкретнее, — надавил Михаил.

— Ах да, конкретнее… — Виктор сделал вид, что задумался. — Этим же надо заниматься, пачкать руки.

— На чём создавать? Все уже придумано и повсюду давка, — не унимался Михаил.

Виктор подался вперёд, его голос стал тихим, почти гипнотическим.

— Ищи не щели, Михаил. Ищи чёрные дыры.

Затем, откинувшись на спинку кресла, он уже на распев произнес, — Хочешь шортить, вкладывайся в человеческую жадность и лень. Хочешь работать в лонг, прислушайся о чем, на этом фоне, шепчет человеческая совесть. Духовный фастфуд, давно освоил, эту маркетинговую карусель. Неврозы существования, золотое дно!

Михаил смотрел на него через стекло бокала, слегка взбалтывая коньяк. Он искал в словах Виктора лазейку, цифры, а находил лишь философию.

— В моё время «Камасутру» не преподавали, — вздохнул он устало. — Поэтому мы могли многое.

— Не цепляйся за прошлое, если не знаешь, как его монетизировать, — резко парировал Виктор.

Разочарование на лице Михаила стало почти физически осязаемым. Он залпом допил коньяк.

— Твоя философия не пахнет деньгами, Витя. Я рассчитывал на более существенный афродизиак.

Он повернулся к Алисе, которая всё это время была лишь молчаливым зрителем их поединка. Михаил оценил её взглядом, как дорогой актив.

— Не сердитесь на старого гусара, — его улыбка была маслянистой.

Затем снова к Виктору. Голос стал жёстким.

— Такая дорогая лекция обычно похожа на эпитафию. Береги себя.

— И ты не хворай, — бросил Виктор ему в спину. — У Степаныча за покерным столом увидимся.

У самых дверей Михаил обернулся.

— До встречи у Степаныча.

Дверь закрылась. Тишина, которая обрушилась на кабинет, была оглушающей. Тело Виктора, странным образом обмякло на своем месте, словно из тела выдернули позвоночник. Он тяжелым взглядом потупился перед собою и устало выдохнул.

Алиса словно не дышала всё это время. Напряжение спало, и её лицо преобразилось. Усталость и настороженность уступили место глубокой, почти материнской нежности. Она потянулась через стол, её пальцы коснулись его руки, лежавшей на скатерти, и мягко накрыли её.

Её взгляд упал на его запястье. Тонкий, бледный, почти невидимый шрам. Она провела по нему подушечкой пальца. Виктор не шелохнулся. Лишь глубоко, с надрывом, вздохнул. И только через мгновение, которое показалось Алисе вечностью, его пальцы ответили, переплетаясь с её.

Она подняла на него глаза. Он не отводил взгляда. В его тёмных зрачках плескалась такая усталость, какой она никогда не видела. Вселенская усталость человека, который слишком долго держит оборону.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Алексей. Он замер на долю секунды, увидев их сплетённые руки. Они торопливо, почти виновато, отдёрнули их друг от друга. Алексей сделал вид, что не заметил. Он прошёл к своему месту, его движения были нарочито плавными.

— Кажется, мы забыли, что сегодня провожаем Алису, — сказал он, беря стакан с фрешем, и его голос был слишком ровным.

Виктор, словно очнувшись, грузно встал со своего места. Налил вина в бокал Алисы, себе — коньяка. Он поднял свой бокал, пытаясь вернуть вечеру видимость нормальности.

— За твою поездку. В страну, где ищут Сознание! — Наигранно торжественно произнес он.

— Главное, не ищи его на кострах Варанаси, — подхватил Алексей. — Нам ведь ответы нужны при жизни. За тебя, родная!

Коньяк обжёг горло. Вместе с терпким теплом по венам растёкся холодный запах памяти, с горькими оттенками речного ила. Виктор тяжело опустился в кресло, и стены ресторана растворились, уступив место черноте волжской ночи.

Двенадцатилетний Виктор стоял в холодной воде. По-прежнему настойчиво вглядываясь в темноту апрельской ночи, но видел лишь равнодушные блики луны на легкой ряби реки. Где-то далеко на середине Волги плеснула рыба. И снова тишина.

Словно у Мира закончились батарейки. Резко, без предупреждения.

Пусто. Никого. Он смотрел на чёрную, безразличную воду, и не видел ничего.

— Лёша? Я пришёл… Ты где?

Он стоял по грудь в реке, один во всей вселенной, и шептал, как заклинание, вбивая слова в стылую воду:

— Я пришёл. Я здесь. Я здесь, братик.

Чёрное, жидкое стекло реки застыло на глазах мальчишки. Ни кругов от беснующейся рыбы, ни рыков за спиной, ни дерущихся в темноте мужиков. Ничего. Только в глазах рябило то ли от непрошеных, обжигающих слёз, то ли от непонятной, мелкой дрожи в руках.

Он медленно, словно лунатик, совершающий древний, страшный ритуал, снял с поясного ремня перочинный нож. Отцовский.

— Я самостоятельный, — глухим звоном в ушах звучали слова Алеши. Мальчишка посмотрел на нож с оранжевой ручкой, как на молитвенник, который не спас. Ногтем выщелкнул лезвие — холодный, хищный блеск в свете луны. И со всем отчаянием, которое ещё могло уместиться в его ослабевшем, продрогшем теле, он сжал оранжевую рукоятку холодного оружия, занёс руку над головой и швырнул его в застывшую, непроницаемую темноту воды.

Едва уловимый, почти беззвучный всплеск.

И мир, словно по этому сигналу, обрушился на него снова. Включился на полную, оглушающую громкость. Выстрелы, взрослая, яростная ругань, глухие удары, бряцанье наручников. Он развернулся и, рассекая собой этот хаос, как ледокол, вышел на берег.

Он шёл к кустам, где оставил свою добычу. Свой трофей. Своё проклятие. Дошёл. С трудом обхватил огромное, мокрое, скользкое тело рыбы. Поднял. Тяжело, неловко переставляя ноги, чтобы не наступить на волочащийся по земле хвост своей добычи, понёс её вглубь темноты. Редкие, кровавые всполохи ракетниц вырывали из мрака его путь.

Зло и упрямо, с животной настойчивостью, он продирался сквозь кусты, которые резали, хлестали по лицу и рукам. Не успел сделать и десяти шагов, как земля под ногами исчезла. По инерции, увлекаемый тяжестью рыбы, но не выпуская её, он с головой ушёл под воду.

Мир мгновенно перевернулся. Там, вверху, сквозь толщу грязной, ледяной воды, разлилась утонувшая, зловещая луна — далёкая, по ту сторону реальности.

Вынырнув, он ощутил окоченевшими ногами, что стоит в паводковой яме. Замотал мокрой головой и, всё так же стискивая свою добычу, хрипло, глубоко закашлялся, отплёвывая холодную, грязную воду.

— Кто это? — прорычал из темноты гнусавый, прокуренный бас.

— Ты чё, бивень? Молчишь?

За Виктора ответила рыба, отчаянно ударив хвостом по ледяной воде.

— Что за придурок? Отпусти рыбу! Облава ещё не кончилась! — зашипел кто-то из непроглядной темноты.

Мальчишка лишь сильнее, до боли в костяшках, напрягся, вцепившись в добычу маленькими тисками. Он стоял по самую шею в холодной воде и пытался разглядеть в темноте своих соседей по несчастью.

Первый удар просвистел над самой головой.

— Да ты чё, мелкий, что ли? — прозвучал из темноты чей-то удивленный хриплый бас.

Второй был точнее. Удар прилетел прямо в ухо. Грубый, сильный, безжалостный мужской кулак. В ушах оглушительно зазвенело. Воздух с хрипом вышибло из лёгких. Он тихо всхлипнул и, как зверёк, укрылся с головой под водой. Рот рефлекторно приоткрылся, хлебнув очередную порцию грязи. Слёзы под водой! Горячие, обжигающие. Не от обиды. От чего-то другого, странного, чему он не мог найти названия. Он не впускал в себя боль потери, самую страшную боль. И поэтому сейчас, в этой ледяной, вонючей луже, он жаждал свою добычу. Это его Промысел! Это его собственность отвоеванная у реки, у Мира, у реальности. Этот трофей был единственным способом отвлечься от мыслей об Алёше.

Он молчал, прислушиваясь к немым, режущим мыслям, которые, словно тысячи лезвий, вспарывали его сознание. Стуча зубами от холода, он еле слышно, но отчётливо, прошептал:

— Я пришёл, Лёша. Я здесь.

И через паузу, снова, уже как клятву:

— Я здесь.

— Ты кто? — сдавленный бас в ответ. — Ты, шкет, быстро рыбу выбрось, а не то, песок на дне глотать начнёшь!

Мимо ямы кто-то пробежал, разбрызгивая сапогами лужи на дороге. Появились бледно-желтые, нервные лучи фонарей. Два милиционера. Один из них с грохотом выстрелил из ракетницы в небо. Всё вокруг на мгновение залило кровью.

— Не мог он далеко с таким осетром уйти. Мальчишка, совсем ребёнок. Он точно где-то здесь, — голос осёкся. — Закопать тоже не успел бы.

Услышав это, Виктор ещё плотнее, почти до хруста обхватил рыбу руками. Обвив свою добычу ногами он медленно, без всплеска, погрузился с головою под воду. Вибрирующая, отливающая красным поверхность сомкнулась над его головой.

Милиционеры прошли мимо. Когда их фонарики скрылись в темноте, один из браконьеров, приглядываясь к поверхности воды, тихо сплюнул:

— Где он?

Другой — коренастый, лет сорока, с синей, расплывшейся по шее татуировкой в виде паутины, — выдохнул и начал осторожно шарить рукой по воде. Последний отблеск угасающей ракеты поймал их испуганные, недоумённые взгляды.

Красный свет погас. И, словно это был знак, голова мальчика вновь появилась на поверхности. Виктор жадно, с хрипом, глотнул воздуха, надул щёки и опять медленно, в немыслимом ритуале, скрылся под водой.

Мир вновь погрузился в вязкую, непроглядную тьму. Мужчины испуганно уставились на то место, откуда он только что вынырнул. Стекло воды какое-то время было непроницаемым.

Казалось, прошла минута, как мальчишка снова появился на поверхности. Как и его добыча, отчаянно всасывающая жабрами кислород, он, словно во сне, из последних сил, цеплялся за жизнь. И снова погрузился в тёмную, мутную лужу. Он делал это так тихо, что мужчины еле улавливали на его выдохе: «Я здесь, я здесь».

Его мокрый силуэт, сливавшийся с острым носом рыбы, выглядел зловеще в скупом, призрачном свете луны. Он плакал. По-взрослому зло, с отчаянным, молчаливым вызовом. Не от страха или боли. Это были слёзы ярости на мир, который только что отнял у него всё. Он погружался в ледяную воду и выныривал — в зловещем ритуале крещениянаоборот. Не во спасение, а в проклятие. И с каждым выдохом, с паром, вырывающимся из лёгких, он шептал, вбивая слова в стылую воду, в ночное небо, в собственную душу:

— Я здесь… Я пришёл… Я здесь…

Это был не крик о помощи. Это был обет. Клятва вечно оставаться на этом проклятом берегу, в этой мутной воде, в этой точке невозврата. Он больше никогда отсюда не уйдёт.

Заказ

Плотный и грузный мужчина шестидесяти лет, в строгом костюме генерала прокуратуры, тяжелыми шагами ходил по своему кабинету.

Широкая комната напоминала дорогой, тщательно обставленный склеп. Стены, обшитые панелями из морёного дуба, казалось, впитывали не только свет, но и любые звуки, оставляя внутри лишь гулкое, давящее эхо власти. Огромные окна были наглухо зашторены тяжёлым, пыльным бархатом цвета свернувшейся крови, не пропускавшим внутрь ни единого луча солнца, ни шума живого города. Здесь царил искусственный полумрак, пахнущий старой кожей, холодным кофе и въевшимся в мебель страхом сотен посетителей.

Единственным пятном света в этой гробнице был гигантский, встроенный в стену аквариум. В его стерильной, подсвеченной синевой воде не было ни водорослей, ни кораллов — только голые камни. И среди них, извиваясь бледной, пятнистой лентой мышц, лениво скользила одинокая, гигантская мурена.

Генерал Воронов, статный, монументальный мужчина с проседью на висках и багровым лицом, похожим на застывшую маску сдержанного гнева, подошёл к краю своего массивного стола. Среди золотых пресс-папье, дорогих ручек и телефонов спецсвязи стоял предмет, кричаще не вписывающийся в этот пафосный интерьер. Простая, дешёвая деревянная рамка. В ней — старая, чуть выцветшая фотография девочки лет пяти. У неё были огромные, испуганные глаза и копна светлых, пшенично-русых волос, рассыпанных по плечам.

Генерал коснулся рамки кончиками пальцев — жест, полный такой неожиданной, болезненной нежности и вины, что только-что вошедшему в кабинет Михаилу стало не по себе. Заметив взгляд гостя, Воронов тут же одёрнул руку, и его лицо снова окаменело.

Михаил робко поздоровался. Пройдя к указанному генералом, кивком головы, месту он присел на край узкого кресла для посетителей. Это была старая, проверенная пытка неудобством — заставить гостя чувствовать себя маленьким, незначительным просителем. Безупречный итальянский костюм Михаила здесь, в этом мрачном величии, казался дешёвой театральной тряпкой, а его собственные амбиции — жалкой детской игрой в песочнице. Он чувствовал, как по спине, под тонкой рубашкой, ползёт липкая капля пота.

— Он снова выкрутился, — голос Генерала прозвучал глухо. Это был не крик, а тяжёлый гул, как удар комьев земли о крышку гроба. — Пятое дело о суициде за год.

Он подошел к аквариуму. Его перстень ударил по стеклу. Мурена дёрнулась, скаля иглы зубов.

Воронов медленно, всем корпусом повернулся к гостю. Его водянистые, бесцветные глаза были холоднее и безжизненнее, чем у твари за стеклом.

Михаил сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее горло.

— У него не «крыша», а «железный купол», Виктор Петрович, — осторожно, подбирая каждое слово, начал он. — Проект «Сталкер» курируют на таком уровне, что любые запросы тонут в бюрократии еще на подлёте…

— Плевать я хотел на его кураторов! — рявкнул Генерал, и его голос, сорвавшись на бас, заставил задребезжать хрустальный графин на столе. — Пока трупы на моей земле, вопросы задаю я! Этот психиатр возомнил себя богом, решающим, кому жить, а кому вскрывать вены в его элитной богадельне. Но у каждого бога есть грехи. И у этого — их целый легион.

Он тяжело, по-медвежьи подошёл к своему столу, открыл ящик и небрежно бросил перед Михаилом на журнальный столик тонкую серую папку. Она шлёпнулась на полированное дерево с глухим, влажным звуком.

— Ты просил эксклюзив? Ты ныл, что хочешь вернуться в большую игру, выбраться из светской хроники? Вот твой шанс. Мне не нужны слезливые статьи о врачебных ошибках. Мне нужна грязь для суда, и для прессы, чтобы стало невозможным засекретить материалы. Настоящая, чёрная, липкая грязь. В федеральном архиве у меня есть должник. Она в твоем полном распоряжении.

Михаил потянулся к папке. Руки его предательски подрагивали — от животного страха перед этим человеком и от сладкого, пьянящего предвкушения больших денег. Он приоткрыл папку. Фотографии, выписки, фамилии.

— Цена не имеет значения. Ни что так не стимулирует, как комбинация страха и денег! — Отрезал он, нависая над столом, как скала. — Принеси мне его голову на блюде, Миша. И ты сможешь купить себе собственное, книжное издательство и писать там мемуары. Но запомни…

Он не договорил. Тяжёлая пауза повисла в воздухе, сгущаясь до состояния удушья. Генерал медленно отвернулся и снова подошёл к аквариуму. Мурена в этот момент широко, хищно раскрыла пасть, демонстрируя двойной ряд загнутых внутрь зубов, созданных, чтобы рвать плоть и не отпускать добычу.

— …Если облажаешься, ты позавидуешь мертвым. — тихо прошипел Воронов, обращаясь к рыбе. Развернувшись к Михаилу и сверкнув своим зловещим взглядом, он дополнил, — можешь не рассчитывать на свои прежние заслуги. Они с этого момента обнулены.

Михаил, быстро отвернув взгляд от собеседника, схватил папку, торопливо встал и молча кивнув генералу вышел из кабинета.

Игра началась.

Костры Варанаси

Алиса прилетела в Индию не за мистикой. Мистики, густой, как патока, ей хватало и в собственной жизни. Внутренняя тревога, накопившаяся до состояния физической тошноты, просто выплюнула её из привычного мира, как кость, к берегам Ганги.

Автобус до ашрама трясся по улочкам Варанаси. За окном мелькал город — натянутый, как нерв, узел мужского отчаяния, прикрытый гирляндами бархатцев. Она вдыхала этот воздух — смесь пряного шафрана, прогорклого масла с уличных жаровен, вездесущей пыли и сладковатого запаха тлена — и чувствовала, как город проникает в неё, становится частью её. Отвращение боролось с непонятным, почти болезненным чувством узнавания. Что-то внутри неё отзывалось на эту безысходность. Что-то родное.

«Оазис спокойствия и гармонии», — всплыли в памяти слова из буклета. Она не искала спокойствия. Она искала место, где её внутренний хаос не будет казаться чем-то чужеродным.

Ашрам встретил её тишиной, но это была тишина природы, а не покоя. Бросив сумку в аскетичной келье, она пошла обратно, в город. Узкие, как щели, улочки затянули её, всосали в себя. Музыка, обрывки фраз на хинди, английском, русском — всё смешалось в одно ритмичное, горячее дыхание. Она позволила этому дыханию укутать себя, словно в старое, пахнущее чужой жизнью сари.

И вот она на берегу. Ганг. Мутно-коричневая, живая вода. Люди чистят зубы, моются, пьют эту воду, и в их движениях — безропотное, тысячелетнее принятие. Алиса съёжилась. Выше по течению, на фоне пепельного неба, дымили костры. Погребальные костры. Они горели, как огромные, бесформенные свечи, и что-то внутри неё, тёмное и упрямое, потянулось к этому огню.

Лодочник гнал утлую лодку по глянцевой поверхности воды. Мимо проплывал мусор — обрывки сари, пластиковые бутылки, венки увядших цветов. Когда до ветхого причала оставалось несколько метров, из воды вынырнул мальчишка. Чёрные мокрые волосы, блестящие, как маслины, глаза. Он вцепился в борт, и вода стекала с его смуглого лица. Он улыбался, показывая ослепительно белые зубы, и что-то говорил, протягивая ладонь. Алиса достала мятую купюру. Её пальцы коснулись его мокрой головы. Она знала, что нельзя. Но рука не подчинилась. Словно не она, а что-то большее, живущее в ней, хотело прикоснуться к этой юной, бесхитростной жизни. Мальчишка что-то радостно прокричал и, зажав деньги в кулаке, оттолкнулся и поплыл дальше.

Лодка ткнулась в причал. Воздух стал гуще, тяжелее. Запах дыма, горелой плоти, сандала. Берег был усыпан брёвнами, щепками, и поверх серого пепла, как капли крови, алели лепестки ритуальных цветов. Она шагнула на берег.

Прямо перед ней пылал костёр. И жар его был не очищающим, а пожирающим. Все её философские мысли о цикличности бытия, о бренности тела рассыпались в прах перед этим первобытным, безжалостным огнём. Тело, знавшее любовь и боль, сгорало, как ненужная ветошь. Зачем? Этот вопрос больше не был интеллектуальным упражнением. Он кричал внутри неё, беззвучно и отчаянно.

И тут она увидела руку.

Она торчала из полыхающих дров. Смуглая, сморщенная, с пальцами, скрюченными в последнем, немом усилии — ухватиться, удержать, не отпустить. На какое-то мгновение, в бликах костра Алисе показалось, что она увидела копию своей татуировки, на запястье этой руки. Но безжалостный огонь, жадно слизал видение, вместе с контурами человеческой плоти. Горящая рука, как ритуальный факел, кричала громче любых слов. Кричала о том, что не успела. Не простила. Не долюбила.

Исполинское, нечеловеческое сострадание накрыло Алису, как волна. Оно смотрело её глазами на обугленную, словно её руку. Оно вдыхало её лёгкими сернистый запах горящих волос и сладковатый, тошнотворный смрад её тлеющей плоти. И это чувство, огромное и древнее, начало преображаться. Тонко, почти незаметно оно перетекало во что-то другое. В дикую, первобытную… Любовь. Любовь к этим мёртвым, чужим пяткам. Любовь к обугленным костям, которые с сухим стуком упали из костра и которые чья-то проворная палка-посох тут же вернула обратно в огонь.

Это больше не казалось ей ни диким, ни странным. Словно невидимый ластик стёр границу между ней, смотрящей, и тем, на что она смотрела. Её пульс стал биением пламени. Её дыхание смешалось с дымом. Её кожа впитывала жар. Голоса людей вокруг, плеск Ганга, запах Смерти и Жизни — всё слилось в одно целое. И это целое было Любовью!

Обессиленная, она опустилась на влажный, тёплый от пепла песок. Чёрные хлопья сажи, как траурные бабочки, кружили в воздухе и нежно садились на её одежду, на волосы, на кожу.

И тут в памяти, как ядовитый пузырь, всплыли слова из буклета: «Оазис спокойствия…». Она улыбнулась.

«Кто вообще знает, что такое истинный покой?» — пронеслось в голове.

Она не помнила, как вернулась в ашрам. Не помнила ни дороги, ни лиц. Тело двигалось на автопилоте, пока выжженный дотла разум молчал. Она рухнула на жёсткую кровать своей кельи и провалилась в тяжёлый, глубокий сон без сновидений.

На следующий день, в восемь утра, Алиса вошла в зал. Он уже был наполнен людьми, сидящими в молчаливом ожидании. На низком подиуме в глубине зала восседал седобородый гуру. Алиса не пошла в центр. Она нашла себе место у самого входа, на прохладных каменных ступенях.

Она попыталась погрузиться в себя, вслушиваясь в слова. Сначала — в ломаный, певучий английский гуру, но его произношение было преградой, которую её уставший ум не мог преодолеть. Тогда она переключилась на голос переводчика. Неспешная, плавная русская речь, обволакивающая, как тёплая вода. Деепричастные обороты вальсировали с отглагольными наречиями. И её разум, заворожённый этой фонетической магией, наконец сдался, затих. Тихая, бездумная улыбка тронула её губы.

Когда гуру закончил говорить, музыка, до этого едва слышная, полилась громче. Ритм вошёл в Алису, заставляя тело откликнуться. Она начала покачиваться, что-то беззвучно напевать. Это было неосознанно. Она не знала ни традиций, ни ритуалов, но её тело, казалось, помнило что-то древнее. Оно двигалось само, сливаясь с пульсирующей энергией зала.

Время остановилось.

Когда она открыла глаза, прямо перед ней, на коленях, сидел гуру. Его седая борода коснулась её щеки, он что-то шептал — или пел? — ей на ухо. Его рука легла на её левое запястье. Он внимательно посмотрел на татуировку. И в этот миг её рука стала той самой рукой из погребального костра. Она физически ощутила жар, увидела, как плавится и исчезает вытатуированный рисунок, её связь с прошлым.

Он поднял глаза от её запястья, посмотрел ей в лицо и что-то вдохновенно спросил. Она не поняла слов. Но ум уже не пытался. Он сдался этому вопросу, этому взгляду, этой обжигающей боли в запястье. По телу прошёл электрический разряд. Она подалась вперёд и, не осознавая, что делает, обняла его. И выдохнула. Глубоко, беззвучно, выдыхая из себя то ли боль, то ли своё перерождение.

Гуру мягко привстал продолжая держать ее за плечи. Он низко, почтительно поклонился ей, склонив голову. Алиса, склонившись в ответ, подняла на него глаза. Их взгляды встретились. Его чёрные зрачки, с белыми бликами света, светились праздником и вечностью. Не весельем — благословенным, всезнающим смехом того, кто увидел в этой вечности самого себя.

— Атма! — Произнес он с тихим, почти интимным, восхищением. Прикрыв свои бездонные глаза, он снова почтительно склонился перед Алисой.

Она прикрыла веки, и её швырнуло в торжествующее Небытие. Калейдоскоп чувств, как цветная арка над воротами в бесконечность, пронёсся вихрем: гнев, азарт, апатия, восторг, любовь. Тело забилось в сильной дрожи. Она догорала. Капли пота выступили на коже, охлаждая горящую плоть. Все её страхи, её неуверенность, её надежды — всё смешалось в безумном хороводе, стирая, смывая очертания той, кем она себя считала. Она начала падать назад, но чьи-то бережные руки подхватили её, уложили на пол у порога. Кто-то ласково коснулся её головы, напевая на хинди успокаивающую мантру.

Пространство вокруг распахнулось. Словно легко стало не ей, а самому миру, обнимавшему её тлеющее тело. Лёгкий ветерок с порога подхватил последнюю случайную мысль и унёс прочь.

Алиса открыла глаза. Привстала на колени, снова поклонилась пустоте. Старец в белых одеждах уже растворился в толпе.

Она выдохнула. События последних суток пронеслись перед глазами яркой, бессмысленной вспышкой. Углубляться в них больше не хотелось. И было уже некому.

Мама

Холодный, шершавый камень пола. Мокрая, пахнущая хлоркой и сыростью тряпка в руке. Алиса стояла на коленях посреди огромной, гулкой столовой. Воздух свободно гулял сквозь широкие проёмы без стёкол, принося с собой запахи тропических цветов и дыма далёких костров. Лень здесь считалась грехом, сродни гордыне, поэтому каждый день начинался со служения — монотонного, очищающего труда. Мыть и без того чистый пол.

После встречи с гуру она осталась. Не потому, что приняла решение. Просто исчезла та, кто мог бы его принять. Она двигалась, ела, работала, но внутри была тишина. Вчера на кухне её окружала суета — взрослые европейские женщины, приехавшие за просветлением, спорили из-за рецепта чечевичной похлёбки. Их городская нервозность казалась здесь нелепой, как смокинг на пляже.

В нескольких метрах от неё, так же на коленях, двигалась ещё одна женщина. Лет пятидесяти. Бритая голова туго обтянута шёлковым платком с ярким, почти психоделическим орнаментом. Её сгорбленная спина была воплощением какой-то застарелой, молчаливой скорби… и не земного принятия. Она мыла пол, словно кистью рисовала облака на полу.

Заметив Алису, она остановилась. Положила тряпку на мокрый камень, сложила ладони в намасте. Её глаза — глубокие, тёмные, с сеточкой морщинок в уголках — устало, но дружелюбно улыбнулись.

— Я вижу, вы только недавно из дома добрались? — голос был низким, бархатным.

— Да. Недавно прилетела. — Алиса выдавила из себя подобие улыбки, и затем представилась, — Меня Алисой зовут.

— Приятно! Меня здесь называют Маан. — Ласково улыбнулась женщина, — А я отсюда словно никуда и не уезжала. Здесь дни прозрачные.

Она снова улыбнулась и вернулась к своему занятию.

Алиса водила своей тряпкой по полу, глядя на тёмные, расползающиеся разводы. «Прозрачные дни» — безмолвно повторила она.

— Наверное, это хорошо — настолько забыться, — тихо произнесла Алиса.

Женщина снова замерла, посмотрела на задумчивый профиль Алисы.

— Забыться — это как убежать? — тихо спросила собеседница, по доброму и нежно заглядывая в глаза Алисы.

Алиса немного подумала и не уверенно ответила, — Наверное.

Маан улыбнулась, своей приветливой и открытой улыбкой, — Значит, терять уже не страшно.

— Я даже не знаю, от чего убегаю. Скорее, застряла, — призналась Алиса, глядя на то, как под её тряпкой исчезает мокрый след.

— Иногда «застряла» — это не когда не знаешь, куда идти. Это когда всё, что ты знала, уже не двигает, — женщина глубоко вздохнула. — Думала, что знаешь, а ты только оценивала. Думала, что имеешь, а ты только взвешивала то, чем начинала обладать. Вопрос не в том, что делать. А в том, что боишься потерять.

Немного задумавшись о чем-то своем и потаенном. она дополнила, — знаете как важно чувствовать то, что ещё живое?!

Алиса удивлённо посмотрела на неё. Эта женщина, произнося свою странную проповедь, не прекращала методично водить тряпкой по полу. В этот момент в кармане её бирюзового сальвара запел телефон. Маан взглянула на экран, и её лицо преобразилось — усталость исчезла, в глазах зажглось тепло.

— Привет, доченька!

Её голос изменился, стал мягче, интимнее. Она слушала, и её лицо светилось.

— У меня всё хорошо. Температуры нет, и одышка почти прошла. Сегодня почти не пользовалась инголятором… Нет, не переживай. Здесь за мной ухаживают… Спасибо! Я сейчас на служении. Созвонимся немного позже. Хорошо? Обнимаю, родная!

Алиса не сводила с неё взгляда. Она не слышала голоса в трубке, но что-то в этом коротком монологе коснулось её, как прохладный вечерний бриз. Что-то до боли знакомое.

Женщина, заметив её пристальный взгляд, виновато пожала плечами.

— Доченька. Волнуется.

Она убрала телефон, снова взяла тряпку. Задумалась.

— А я учусь здесь быть мамой, — сказала она тихо, глядя перед собой в пустоту.

— Здравствуйте! — Раздался голос за спиной — знакомый, с мягкими бархатными обертонами. Алиса обернулась. Перед ней стоял он — переводчик с сатсанга. Светлые вьющиеся волосы, эспаньолка, пронзительные голубые глаза. В руках он держал грубую метлу из пальмовых листьев, и этот контраст был настолько разительным, что Алиса невольно улыбнулась.

— Меня зовут Кирилл, — сказал он, отвечая на её улыбку своей.

— А я вас знаю, — кивнула она.

— Я заметил, как вы слушали. Не так, как остальные. В вас было нечто иное.

Она пожала плечами.

— А как по-другому?

— С кем вы говорили? — спросил он, обводя взглядом пустую столовую.

Алиса в ответ растерянно посмотрела на то место, где только что была женщина. Пусто. Лишь на камне медленно испарялся тёмный, влажный след от её тряпки. Алиса приподнялась на коленях, вглядываясь в дверные проёмы. Никого.

Кирилл, видя её смятение, присел рядом с ней на корточки. Его метла легла на пол между ними.

Алиса растерянно и тихо, словно говоря самой себе:

— Здесь только что была женщина. У нее побритая голова и ее зовут Маан.

— В этом ашраме когда-то жила женщина по имени Маан. Но она умерла от онкологии месяц назад.

— Умерла?! Я с ней только что разговаривала. — Настойчиво сказала Алиса.

— Вы не могли с ней разговаривать. Её кремировали здесь на берегах Ганги, а прах передали дочери, которая приехала на церемонию. — Кирил, заглянул куда-то в свои воспоминания и с каким-то благоговением добавил, — Мы все любили Маан.

Алиса опустила голову и глубоко задумалась, стараясь вспомнить подробности диалога с женщиной. Но ее память странным образом скользнула куда-то вглубь того, к чему она не была готова… и того, что ждала.

В ее восприятии проявилась Тьма, которая не пугала. Тьма! Тёплая, живая, пульсирующая в такт глухим ударам, где-то совсем близко. Это первая вселенная. Её единственный обитатель. «Это мое первое соприкосновение с моей Мамой», — что-то Воскликнуло в сознании Алисы, Оживляя пределы Восприятия и привнося с собой Голос!

Здесь нет верха и низа, нет прошлого и будущего. Есть только сейчас, растворённое в тёплой, ласковой воде, похожей на невесомость. Потому что никого не было на поверхности. Невесомость, которая и есть я, и есть весь мой мир.

И в этом мире есть Бог. Вернее, только Он и Есть!

И это не образ. Это чувство! Вернее, Живое Ощущение Самого Чувства. Чувства словно были на ладошке воспринимающего.

Кирил, ее неожиданный, новый собеседник, что-то продолжал говорить о Маан. Но она слышала об этой женщине через какую-то другую призму своего собственного, Сущностного опыта. Чувствовала непрерывное, всеобъемлющее тепло, которое окутывает ее в этой невесомости, которое защищает ее, питает. Бог — это ритм сердца, который она слышала не ушами, а всем своим существом. Он — моя первая музыка.

Сначала это была лишь вибрация, проходящая сквозь воду, сквозь растущее присутствие тела. Мягкая, глубокая дрожь, от которой всё внутри замирает в блаженстве. Это говорит Бог. Его Голос — это продолжение Её тепла, Её Любви. «Моя девочка… Моя хорошая… Я тебя никому не отдам… Я тебя защищу…» Эти слова — не просто звуки. Они — физическая сила, возводящая вокруг меня невидимый, несокрушимый купол, придающий смысл росту.

Извне доносятся другие голоса. Резкие, холодные, колючие. Они бьются о стенки моего хрупкого мира, как град о стекло. «Риск… Патология… Прервать… Беременность опасна для твоей жизни… Вам необходимо сделать аборт, иначе вы умрете!» Эти слова-иглы пытаются проникнуть в мой кокон, но Голос Бога становится громче, теплее. Он поёт мне колыбельные, он рассказывает о прекрасной Жизни, в которой уже Есть Я. Он рассказывает мне о солнце, которого я ещё не видела, он говорит о теплоте Ждущего меня Мира.

Я не знаю, кто эти чужие, холодные голоса. Я чувствую только одно: они хотят разрушить мой мир. А Бог не позволяет. Она — мой единственный, абсолютный, любящий Бог. И я Учусь Любить в ответ, ещё не зная этого слова. Я просто отвечаю на Её тепло своим теплом, на Её пульс — своим едва заметным движением. Мы — одно Целое. Две ноты в одной бесконечной песне, звучащей в тёплой. В первозданной сияющей тьме.

Сквозь обнаженные, как свежая рана, воспоминания, состоящие из влажного воздуха, послышался голос Кирила и ощущение мокрой тряпки в руке. Другой Мир снова наполнил ее восприятие плотными и логичными как боль событиями. Мужчина, сидевший напротив нее, словно пытаясь вывести свою собеседницу из молчаливого, как ему показалось ступора, робко спросил:

— Знаете, чем Индия так манит таких как мы? — Он не сводил с Алисы внимательного взгляда.

— Чем? — её голос прозвучал глухо. Мысли всё ещё воспроизводили, через пуповину восприятия, тонкий диалог с мамой.

— Надеждой. Надеждой на то, что здесь можно быть искренними. Не прятать то светлое и доброе в себе, что там принято считать слабостью.

Алиса молча опустила тряпку в ведро с мутной водой, прополоскала.

— Почему мы это прячем? — На каком-то автоматическом уровне спросила она, стараясь снова проникнуть в живую невесомость воспоминаний.

— Наверное, потому, что умеем любить. По-настоящему, широко. А такая любовь делает нас уязвимыми. Сектантами в глазах своих соседей, — он усмехнулся.

— Думаете, это патология? — она всё ещё была где-то далеко.

— Не патология. Непроявленность. В нас столько любви, что она давит изнутри, заставляя натягивать привычные маски. Мы стесняемся собственного счастья! — С какой-то не здешней грустью произнес Кирил.

— Как много в вас «мы», — прошептала улыбнувшись Алиса. — В вас есть, что-то свое?

Он рассмеялся.

— Меня зовут «Вечно ищущий»! Я из тех, кто похож на бременских музыкантов, — он протянул ей руку.

— Алиса. — Она вытерла мокрую ладонь о штаны и робко пожала его руку. Обернувшись на место где сидела женщина.

— Почему «Вечно Ищущий»?

— Наверное потому что, ищу просто для того, чтобы скрасить свое унылое состояние. — С печалью в голосе, ответил он.

— Давно вы здесь? — спросила она, с внимание посмотрев на собеседника.

— Здесь — месяца три. До этого — Катманду. Здесь проще быть юродивым, — он снова улыбнулся. — А вы что ищете?

Алиса поджала губы, вспоминая слова женщины: «Важнее почувствовать то, что ещё живое».

Он, словно прочитав её молчание, продолжил:

— Я тоже сначала искал. А потом устал от самого себя. От того, кто ищет.

Она впервые по-настоящему посмотрела на него. И словно очнулась.

— Мне кажется, — сказал он, поймав её взгляд, — духовность — это портал в зазеркалье. Мир там такой же, как наш, только всё наоборот. Там ты, изначально счастливый, ищешь способ забыть себя. А потом, наигравшись, видишь, что и не терялся вовсе. Просто скучно не играть.

— Интересная гипотеза, — улыбнулась она и почему-то снова вспомнила слова своей недавней собеседницы — «здесь дни не считаются. Они здесь, словно прозрачные».

Алиса поддалась чуть ближе к своему новому собеседнику, словно боялась, что и он тоже исчезнет. Словно от этого движения, его голос стал ниже, а взгляд внимательнее.

— Иногда на границе этих двух миров можно найти то, что не отражается. То, что само является отражением.

Неожиданно в кармане её платья резко, оглушительно зазвонил телефон. Алиса вздрогнула, словно её вырвали из глубокого сна, и достала смартфон.

Кирилл тут же поднялся. Словно почувствовав вторжение чужой реальности, он деликатно отошёл в сторону, взяв свою метлу, и принялся подметать порог. Шуршание пальмовых листьев по камню стало единственным звуком в огромном зале.

— Алексей, привет!

— Привет, родная! Как ты? Всё в порядке? — его голос в трубке был полон тревожной нежности.

— Всё хорошо, — она почувствовала, как щёки заливает горячая краска. — Прости, не предупредила, что задержусь.

— Я скучаю. Когда обратно?

— Я тоже, — эта ложь была лёгкой, почти невесомой.

— Так когда в Москву? — он не унимался.

— Пока не знаю. — Алиса закусила губу, обвела взглядом гулкую пустоту столовой. — Надеюсь, к Индии ревновать не будешь.

— Отдыхай. Береги себя, Родная! Обнимаю.

— Обнимаю.

Она нажала отбой. На мгновение прикрыла глаза, пытаясь удержать хрупкое равновесие, которое только что нащупала. Убрала телефон. Рядом с ведром стоял её маленький термос. Она открутила крышку и сделала глоток тёплого, горьковатого настоя. Травы пахли солнцем и пылью.

Кирилл, с виноватым видом встал с пола, взяв метлу в правую руку, как посох.

— Это ваш парень?

— Можно и так сказать, — она опустила взгляд.

Телефон в кармане снова завибрировал — коротко, требовательно. Она вздрогнула. СМС. Она достала смартфон. На экране светилось имя: «Виктор».

«Привет, Алиса».

Её пальцы забегали по клавиатуре.

«Привет!»

«Как ты? Алексей тяжело болен. Он не звонил?»

Кровь отхлынула от лица. Болен? Только что… Его голос…

«Насколько серьёзно?»

«Тяжело. Неделю не встаёт».

«Неделю? Дома? Что-то новое». — Она отправила сообщение, и кривая, злая усмешка тронула её губы.

«Ты же знаешь, он не может без тебя».

Алиса замерла. Её взгляд бессмысленно скользил по каменному полу. Она видела трещины, пятна, но не осознавала их. Мир снова терял резкость. Она побледнела так, что веснушки на носу проступили яркими точками.

Телефон завибрировал снова.

«Алиса, почему молчишь?»

Она смотрела на вопрос, и в голове была пустота. Потом, медленно, словно каждый символ весил тонну, она набрала:

«Я устала. Устала быть зажатой между вами».

Ответ пришёл мгновенно.

«И это ты пишешь, когда он болен?!»

Кирилл видел, как изменилось её лицо, как оно стало вымученным, пергаментным. Он невольно шагнул к ней, словно пытаясь заслонить от невидимого удара. Она по прежнему сидела на полу, уставившись в погасший экран, и её фигура казалась хрупкой и беззащитной.

— Что-то случилось? — тихо спросил он.

Алиса не обернулась. Она смотрела сквозь него, сквозь стены ашрама, сквозь тысячи километров, прямо в сердце своей собственной запутанной жизни.

— Параллельный мир, — произнесла она глухо. — Снова зовёт в свою игру.

Неожиданно, после этих слов, в ее восприятии снова завибрировало, как сигнал телефона, потустороннее Воспоминание. Она неожиданно, отчетливо и ярко вспомнила Мир, который уже сходил с ума. Он сжался, также как и Тогда став тесным и не уютным. Он давил, выталкивал, рвал на части маленькое тело, которое кричало гравитационными личными местоимениями, страшась разделения и новизны новых опытов.

Тёплая, питающая, ласковая вода ушла, оставив после себя боль, холод и слепящий, безжалостный свет. Первый крик — не мой, а всего мира, который обрушился на меня. Это был не крик рождения. Это был крик изгнания.

Тело Бога, которое было моим домом, содрогалось в агонии. Её боль, на какое-то время, стала моей болью. Я чувствовала, как медленно уходит Её величавая и добрая сила, как затихает Мамино сердце, передавая мне свои последние импульсы Жизни. Она выталкивала меня в этот холодный, кричащий мир ценой своей собственной жизни.

Потом всё стихло. На мгновение.

И я увидела Её.

Она стояла у изножья белой, казённой кровати. Она больше не была телом. Она была Светом! Мягким, золотистым, обладающий какой-то инаковой теплотой. Мерцающий силуэт, сотканный из доброты и знакомой, родной мелодии. Она улыбалась мне, и в этой улыбке не было боли. Только бесконечная, сакральная Нежность.

Чужие, холодные руки в белых перчатках подняли меня, завернули в грубую ткань. Они были холодными, чужими. А я смотрела только на Неё, на мой единственный маяк в этом ревущем океане хаоса. Она протянула ко мне свою призрачную, светящуюся руку, и я почувствовала её Прикосновение — не на коже, а где-то глубоко внутри, тем что было по настоящему Живым! «Я здесь, моя девочка. Я всегда буду здесь». Её Голос больше не вибрировал сквозь воду. Он звучал прямо в моем восприятии, чистый и ясный, первозданный.

Мамы не стало. Но Она осталась. Мой живой, мой единственный ангел-хранитель, видимый только мне.

Глава вторая

Возвращение

Запах погребального костра, сладковатый и жирный, казалось, въелся под её кожу. Никакой дорогой парфюм из дьюти-фри, никакой кондиционированный воздух бизнес-класса не могли его перебить. Он стоял в носоглотке, напоминая о бренности всего сущего громче, чем любые проповеди.

Алиса сидела в глубоком, обтянутом бежевой кожей кресле, глядя на безупречно чистую, накрахмаленную салфетку под стаканом. Ей казалось, что если она сейчас проведёт по ней пальцем, то оставит чёрный, сажный, маслянистый след той самой сгоревшей руки, тянущейся к небу. Но салфетка оставалась издевательски белой.

Стюардесса с улыбкой, приклеенной к лицу так же прочно, как макияж, убрала пустой бокал. Мир вокруг снова стал стерильным, безопасным и абсолютно мёртвым. Алиса чувствовала, как с каждым километром, приближающим её к Москве, на неё снова нарастает старая, привычная броня — слой за слоем, чешуйка за чешуйкой. Она возвращалась в игру, правила которой ей никогда не были понятны, но без которой уже не умела двигаться.

За иллюминатором плыли облака — пухлые, нелепые, похожие на оторвавшиеся от великанов мысли. Они меняли форму, таяли, превращаясь из ватных замков в седую дымку. И вместе с ними меняли форму её собственные воспоминания, такие же бесплотные и навязчивые.

Алиса откинулась в глубоком кресле бизнес-класса. Прохладный, кондиционированный воздух овевал кожу — долгожданное облегчение после липкой жары Дели. На плечах лежал кашемировый плед, в руке — тяжёлый стакан с виски. Всё было безупречно, стерильно, правильно. И от этой правильности ей было тошно.

Самолёт летел навстречу перспективам, а её мысли упрямо цеплялись за прошлое, вплетая в белоснежную вату облаков серые нити тревоги. Она сделала глоток. Янтарная жидкость обожгла горло, но не принесла тепла.

Она взяла книгу.

— Что будете заказывать на обед? — бархатный голос стюардессы, склонившейся над ней. Безупречная улыбка, идеальная форма.

— Виски со льдом повторите, — улыбнулась Алиса в ответ.

Стюардесса кротко кивнула и исчезла за шторкой. Алиса, пытаясь чужой болью заглушить свою, снова погрузилась в книгу. «Сивилла».

Семь часов спустя она вышла из ВИП-зала аэропорта. Воздух Москвы после Индии показался безвкусным, выхолощенным. Она сразу увидела его. Виктор. Идеальный костюм, идеальный узел галстука, прическа. Он шёл ей навстречу, рассекая толпу, как ледокол.

— Здравствуй. Хорошо, что ты прилетела. Алексею всё хуже. Практически сразу, после того как ты уехала он слег, — его голос был расстроенным и искренно озабоченным. Он попытался её обнять.

— Привет. — Она увернулась, её тело инстинктивно отшатнулось от его прикосновения.

Она прошла мимо, бросив короткий кивок водителю, застывшему в тени. Виктор подхватил её чемодан, тут же передал его невидимому помощнику.

— Что не так? — он шёл рядом, его шаг был выверенным, контролируемым.

Она молчала. Перед тем как сесть в машину, она остановилась и посмотрела на него. Долго, пристально, словно пытаясь разглядеть что-то за безупречным фасадом. Затем молча скользнула в полумрак салона.

Виктор на миг замешкался. Затем сел рядом.

В машине пахло дорогой кожей и его парфюмом. Алиса откинулась на сиденье, закрыв глаза. Её тело было расслаблено, но это была расслабленность струны, готовой в любой момент лопнуть. Она не спала. Она ушла в себя, выстроив вокруг непроницаемую стену.

— Он дома, — сказал Виктор в тишину.

Она не ответила. Только ресницы едва заметно дрогнули.

Её пальцы дрожали. Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину. Наконец щелчок. Она шагнула в квартиру, в знакомый запах пыли, остывшего кофе и одиночества. Сбросив босоножки, прошла в спальню.

На кровати, поперёк, под тяжелым зимним пледом лежал Алексей. Его лицо в полумраке казалось восковым. Она подошла ближе. На полу валялась какая-то книга.

— «Беспокойный разум» Кей Редфилд — голос Виктора за спиной был ровным, констатирующим. Он следовал за ней, как тень.

Алиса повела плечом, словно отгоняя комара. Села на край кровати, не сводя взгляда с неподвижного лица Алексея. Она смотрела на его ресницы, на едва заметное движение груди. Потом медленно перевела взгляд на Виктора. И просто смотрела. В её взгляде не было вопроса. Было знание.

Она встала и вышла. Он — за ней. Прикрыл дверь в спальню.

— Давно? — спросила она глухо, глядя в окно.

— Почти сразу, как ты уехала. Нетипичная симптоматика. Возможно, ревматическая лихорадка.

— Что с тобой случилось? — его голос был осторожен.

Она медленно опустилась в кресло.

— Надоело, — слова вышли из неё с выдохом, лишённые всякой силы.

— Индия… там легко попасть под влияние. Секты.

— Мне не угрожает, — она повернулась и посмотрела ему в глаза.

— Алиса, что с тобой?

— Зачем ты это делаешь? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — За что ты играешь со мной в эту игру?

— Мы любим тебя, — он выпрямился, его голос обрёл силу и пафос. — Ты делаешь нас обоих сильнее.

Она подалась вперёд, её взгляд впился в него.

— Тогда давай уедем. Только ты и я. Нам будет хорошо. — Голос стал вкрадчивым и с нотками надежды.

— Ты знаешь, что никто отсюда не уйдёт. Это невозможно! — он вскочил, начал мерить шагами комнату.

— Неужели ты боишься? — в её голосе появилась язвительная нотка. — А вот я — боюсь. Я тебя ужасно боюсь. И устала. — Голос сорвался, задрожал. Она закрыла глаза.

— Может, в клинику? — предложил он тихо. — Отдохнёшь. Витамины.

— Ты ведь несерьёзно? — она распахнула глаза.

— Вполне. — Он подошёл, его ладони легли ей на плечи. Тяжёлые, властные. — Ты устала. Ты знаешь, как я к тебе отношусь.

И тут она заплакала. Беззвучно, отчаянно. Слёзы, которые она сдерживала всю жизнь в детдомовских коридорах, прорвались. Он притянул её к себе. Она обмякла в его руках, её тело сотрясалось от рыданий.

— Мы ведь любим тебя.

— Кто — «мы»? — прошептала она ему в плечо. — Ты сейчас просто тень.

— Я не тень. Я — настоящий. Я первый! — его голос неожиданно стал жёстким.

Она попыталась вырваться из его объятия.

— Отпусти!

— Нет. Я люблю тебя.

— Так не любят, — крика не было, только хрип.

— Ты бросила его ради сектанта. Я всё про него узнал, — он выплёвывал слова. Его глаза превратились в щели. — Этот твой гуру…

Она забилась в его руках, как птица.

— Ты сам такой!

— Нет. Здесь только я.

— Отпусти! — Её ногти впились в его кисть, вкладывая в этот жест всю свою боль, ярость и бессилие.

Потолок качнулся и исчез.

Она очнулась на другой кровати, в тёмной спальне. Тело было чужим, ватным. Даже слёзы высохли, оставив на лице горячие, опухшие дорожки.

Он сидел рядом. И смотрел. Таким взглядом она его ещё не видела. Холодным, голодным, злым. Она заметила, что её платье разорвано на плече. Он подался к ней, толкнул на кровать и начал молча, методично рвать на ней ткань.

Она не понимала. Или не хотела понимать.

— Не надо, — шептала она, глядя в сторону. — Пожалуйста…

— Кричи, — его голос был хриплым, безразличным. — Никто не услышит. Все спят!

Он навалился на неё. Она чувствовала его вес, запах его кожи, слышала его тяжёлое дыхание.

— Нет… прошу… — редкие всхлипы тонули в дорогих шёлковых подушках.

— Все спят, — повторил он, как заклинание.

Он вышел из спальни, на ходу застёгивая белую рубашку.

— Я здесь. Только я, — бормотал он себе под нос, накидывая пиджак, обуваясь в коридоре. — Только я здесь.

Дверь хлопнула. И он исчез в подъезде собственных мыслей.

Через вечность или несколько минут — время сжалось в тугой, больной комок — она вышла в коридор. Рваные края платья цеплялись за кожу. Она прислонилась к холодной стене, чувствуя её твёрдость, её реальность. Подняла голову. Вздохнула, глядя на входную дверь. Захотела заплакать, но из горла вырвался лишь глухой, животный стон. Она разучилась плакать. Слёзы были роскошью, доступной тем, у кого ещё осталась надежда.

Её тело медленно сползло по стене. Она обхватила колени, уткнулась в них лицом. Ей хотелось сжаться до точки, до атома, исчезнуть. Не родиться вовсе. Этот мир был слишком холодным, слишком опасным местом.

Она заставила себя встать. Двигаться. Ей хотелось смыть с себя его запах, его прикосновения, его реальность, этот день: который еще начинался с Индии. Проходя мимо комнаты с Алексеем, она толкнула дверь. Пусто. Кровать аккуратно заправлена. Только тяжёлый зимний плед зеленого цвета, тот самый, лежал идеально сложенным. А на полу, на том же месте лежала книга — с надписью на обложке: «Беспокойный разум».

Она отвернулась.

В ванной она стояла под струями горячей воды, не двигаясь. Вода хлестала по плечам, по спине, но не могла смыть чувство осквернения. Она смотрела, как вода, смешавшись с её грязью, её болью, закручивается в воронку и с всасывающим хлюпаньем уходит вниз, в темноту. Она тёрла кожу докрасна, до боли, пытаясь содрать с себя память.

С мокрыми, спутанными волосами она вышла в гостиную. Надела первое, что выпало из раскрытого чемодана. Двигалась, как во сне. Подошла к серванту. Её рука сама потянулась и вынула прозрачную стеклянную матрёшку — подарок Алексея. Она посмотрела в окно. Небо было безликим, серым. Вчерашний день стёрся. Завтрашний — пугал своей неизвестностью.

Но что-то внутри, какой-то упрямый, животный инстинкт, заставляло её двигаться. Подальше от этого места. От этой боли, которую она ещё не успела до конца осознать.

Она тяжело выдохнула, расправила плечи. Положила матрёшку в сумку и вышла из квартиры, не оборачиваясь.

Инкубатор

В салоне представительского «Мерседеса», припаркованного в подземном гараже «Москва Сити», пахло дорогой кожей, сыростью, дешёвым табаком и липким, животным страхом.

Михаил сидел на водительском месте, вцепившись в руль так, что побелели костяшки. Он нервно кусал губу, глядя в зеркало заднего вида. Рядом с ним, вжавшись в пассажирское кресло, сидела женщина лет пятидесяти. Её лицо было серым, а выцветшие глаза метались по салону, не находя покоя.

Сотрудница, централизованного Федерального архива пациентов с психическими расстройствами, выглядела как человек, за которым гонятся призраки. Она судорожно прижимала к груди старую, потёртую сумку из кожзама, словно это был щит.

— Вы обещали… — её голос срывался на шёпот, заглушаемый шумом дождя. — Вы клялись, что моё имя нигде не всплывёт. Если они узнают… У меня внуки…

— Нигде, — жестко, с нескрываемым раздражением перебил Михаил. Ему было плевать на её внуков. Ему нужен был компромат. — Ваше имя мне без надобности. Давайте то, что принесли.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил пухлый белый конверт. Деньги. Много денег для человека, живущего на зарплату государственного чиновника и страх.

Женщина выхватила конверт хищным, судорожным движением. Её дрожащие пальцы на секунду замерли, оценивая толщину пачки, и, немного успокоившись, она расстегнула молнию сумки. Из недр, пахнущих корвалолом, она извлекла маленькую чёрную флешку.

— Это сканы. Копии старых карт, за последние двадцать лет.

— Что в них? — Михаил вставил флешку в ноутбук. Экран осветил салон призрачным голубым светом, сделав их лица похожими на маски мертвецов.

— Дети, — выдохнула она, и в этом слове было столько горечи, что Михаил на секунду оторвался от экрана. — Это всё дети из интернатов. Отказники. Сироты. Аутисты, шизофреники, дети с тяжёлыми органическими поражениями. Я отобрала все материалы, что связанны с вашим человеком.

На экране замелькали документы. Сканированные пожелтевшие страницы, печати, диагнозы. Практически на каждом — знакомая размашистая подпись: В. А. Евсеев. И штамп: «Засекречено. Группа А».

— Команда Евсеева… они уже тогда ездили по всей России, по самым глухим дырам, — продолжала женщина, глядя в темноту за окном. — Они не лечили их. Они их отбирали. Искали редкие, специфические отклонения.

— А родителям, если те объявлялись, говорили, что ребёнок умер от осложнений или несчастного случая, — добавила она дрожащим голосом. — Выдавали справки о кремации. Но, как видите, не все следы стираются.

Михаил листал электронные файлы.

— Селекция, — прошептал он, чувствуя, как ледяной холодок бежит по позвоночнику, и это было не от сырости. — Он не лечил их. Он выращивал их. Как бойцовых собак.

Вдруг палец Михаила замер над тачпадом. В одном из старых актов, датированном двадцать лет назад, в графе «Родители» стояла знакомая до боли фамилия: Воронов В. П. А рядом — фото той самой светловолосой девочки, что стояла в рамке у Генерала.

Михаил почувствовал, как сердце пропустило удар. Пазл сложился. Генерал ненавидел Виктора не из-за карьеры. Виктор когда-то «лечил» его дочь. И «похоронил» её. Но судя по этим файлам, девочка не умерла. Она была переведена в статус спецконтингента. Она могла быть всё ещё там, в клинике. Живая. Выросшая. Забывшая своё настоящее имя.

— Посмотрите на последние две фамилии в списке, — сказала женщина, и её палец, с обкусанным ногтем, ткнул в монитор, оставив жирный след на стекле. — Петров и Синицына. Я сканировала их лица и сверила через искусственный интеллект.

Михаил вгляделся. Черно-белые фотографии пятилетних детей. Мальчик с пустым взглядом и девочка, сжимающая плюшевого зайца. Рядом была размещена фотография с газетной статьи. С бледных рамок на него смотрели лица парня и девушки.

— Это они! Те двое, что покончили с собой в его элитной клинике три месяца назад, — тихо закончила архивариус. — Один перегрыз себе вены, другая повесилась в своей палате.

Михаил сверил даты рождения. Математика ужаса сложилась точным пазлом. Выражения во взгляде повзрослевших детей, со временем не изменились. Михаил от этого инсайта тяжело и не уютно заерзал на своем месте.

— Им здесь по пять лет, — кивнула женщина на старые фотографии. — Евсеев вёл их с самого детства. Это его «выпускники». Продукты его инкубатора. Он забрал их из интернатов, он оплачивал их содержание, он «лечил» их много лет.

Михаил откинулся на спинку сиденья и продолжил разглядывать на экране информацию:

— Почему в большинстве случаев, он отбирал детей в возрасте от двух до шести лет?

Женщина внимательно посмотрела на Михаила, словно старалась понять границы его разума. Затем робко, впечатывая свои слова в собеседника, начала говорить:

— В нейрофизиологии считается, что в головном мозге ребенка, с двух до шести лет, формируются вторичные, гностические поля. Именно, в этот период, ребенок становится «почемучкой».

— Гностические поля?!

— Да. Это такие ассоциативные зоны, в которых нейронные связи прописывают информационно-речевую модель мира.

Она сдвинула брови, понимая что собеседник ничего не понял, и добавила, — это, для человеческого мышления, как бы фундамент. Основа формирования, последующих, глубинных убеждений.

Михаил не сводил своего взгляда с фотографий. Женщина еще раз пристально посмотрела на него и продолжила, — В этот промежуток времени в психику ребенка можно загружать все, что угодно. Это база, для дальнейшего восприятия всего происходящего.

— Он выращивает в них безумие? — медленно проговорил Михаил, осознавая масштаб схемы.

Женщина с горькой усмешкой, тихо и загадочно промолвила, — этим занимаются Все и Повсюду. Вырабатывать рефлексы существования, это древняя забава человечества, со времен бога Молоха!

— А что такое — «Церебральный Майндчек»? — Спросил Михаил, ткнув пальцем в надпись на экране.

— Это и есть название подобной селекции.

Женщина закрыла глаза и тяжело вздохнув добавила:

— Я пойду. Я больше ничего не хочу знать. Я и так сильно устала.

Она дёрнула ручку двери и вывалилась наружу, в бетонную пасть подземного паркинга, растворившись во мгле человеческой суеты. Как будто её и не было.

Михаил остался один. Он захлопнул крышку ноутбука. В его глазах, отражающих свет уличного фонаря, зажегся не страх, не жалость, а алчный, хищный огонь. Это была не просто статья о халатности. Это была ядерная бомба. Доказательство того, что хвалёная клиника Виктора — это не лечебница. Это ферма. Ферма по выращиванию смертников с заданными параметрами психики.

Если он докажет Воронову, что его дочь жива и находится в рабстве у Виктора, тот снесёт эту клинику танками. Мотор взревел, заглушая шум дождя. — А Виктор… Виктор заплатит за этот детский сад. Втройне.

Машина сорвалась с места, разбрызгивая грязные лужи, увозя в своём чреве тайну, способную разрушить империю.

Кроличья нора

Летний ветер вяло шевелил листву в парке. Солнечные блики, жгучие своей яркостью проливались на гравийные дорожки, рассыпаясь мелкими брызгами света. Несмотря на будний день, в парке было много людей. Где-то вдалеке, белым шумом, были слышны беспорядочный щебет птиц. Этот шум смешивался с гулом человеческих голосов, смехом детей, шуршанием шин по асфальту. Мир жил своей обычной жизнью, и эта безмятежность казалась Алисе кощунством, почти оскорблением.

Она сидела одна за шатким пластиковым столиком уличного кафе, как остров в этом море беззаботности. На ней было платье из индийского хлопка, бежевое, бесформенное, со сливочным оттенком — одежда-кокон, одежда-убежище, в которой можно было исчезнуть, как в чужую мантру. Перед ней на столе стоял бумажный стаканчик с кофе, который давно остыл, превратившись в горькую, чёрную жижу.

Дыхание Алисы было редким, поверхностным, почти незаметным. Её блуждающий, расфокусированный взгляд скользил по зелени деревьев, по узорам гравия на дорожках, по лицам прохожих, но ничего не видел, не задерживался. Она была роботом, чья программа дала фатальный сбой. Механизм, который с холодной точностью фиксирует окружающую реальность, но не способен её обработать, проанализировать, почувствовать.

Все мысли, все обрывки чувств, как железные опилки к магниту, безудержно сводились к одному — к воспоминанию, которое она хотела бы вырезать из своей памяти раскалённым хирургическим ножом. Полы её странного, привезённого из другого мира платья, колыхались на ветру, заигрывая с сухими листьями и мелким мусором у её ног.

Она сделала маленький глоток остывшего кофе. Горький, кислый вкус на языке. Воспоминание, от которого она бежала, было не просто картинкой. Оно было физическим ощущением. Она чувствовала на своей коже его пальцы, на своем животе его вес, слышала его хриплый шёпот в ушах. И от этого мир вокруг — этот солнечный, беззаботный парк — казался ещё более нереальным, картонной декорацией, на фоне которой разыгрывалась её личная, беззвучная трагедия.

Он возник из ниоткуда. Просто материализовался на стуле напротив, не нарушив тишины, не потревожив воздуха. Алексей.

— Привет, Алиса! — его улыбка была такой же мягкой и светлой, как этот летний день.

Она не ответила. Её взгляд зацепился за то, что стояло поодаль, у обочины. Чёрный, хищный силуэт «Бентли» Виктора. Он стоял там, молчаливый, угрожающий, лениво моргая оранжевым глазом поворотника.

Алексей огляделся вокруг, на эту пасторальную зелень, словно пытался вспомнить что-то важное, что-то, что связывало его с этим местом. Затем он откинулся на спинку стула и начал разглядывать Алису. Её волосы шевелились на ветру, её взгляд блуждал по поверхности этого мира, никого и ничего не задевая.

— Как ты себя чувствуешь? — его голос был полон тревожной, почти отцовской нежности.

Она медленно повернула к нему голову. Посмотрела. Секунду. Две. И тут же отвела взгляд, устремив его сквозь трепещущую на ветру листву, в пустоту. Поднесла к губам стаканчик, сделала глоток ледяного, безвкусного кофе. На её лице не дрогнул ни один мускул.

Он проследил за её взглядом, замер на несколько мгновений, затем глубоко вздохнул.

— Помню, как год назад мы с тобой за похожим столиком познакомились. Только тогда ты чай пила и читала книгу Германа Гессе «Сиддхартха».

— Это был особый день для меня! Ты помнишь? — задумчиво, почти про себя, добавил он.

Алиса едва заметно качнула плечами. Сглотнула. В горле стоял ком, твёрдый и острый, как кусок чёрствой корки. Она прикрыла глаза. Веки намокли, но слёз не было. Слёзы, казалось, кончились навсегда.

Его слова о прошлом, о том «особом дне», «особых подробностях» были как соль на открытую рану. Он говорил о том мире, которого больше не существовало. Мира, где она пила чай и читала книгу, где ещё была надежда в поиске. Он говорил, а она видела перед собой не его заботливое лицо, а лицо Виктора. И эти два лица начали накладываться друг на друга, сливаться в одну чудовищную, усмехающуюся маску. Она поняла, что больше не может им верить. Ни одному из них. Их забота, их нежность, их любовь — всё это было частью одной большой, жестокой игры, правила которой, она когда-то сама же предательски приняла. И от этого осознания горечь во рту стала ещё сильнее.

Алексей внимательно, с тревогой, присмотрелся к ней.

— Что случилось?

Она снова открыла глаза. Посмотрела на него — на его лицо, на его руки, на его одежду. И с какой-то глубокой, тихой, вселенской скорбью, словно вынося окончательный приговор, произнесла:

— Это был ты?

— Что значит, я? О чём ты? — он подался вперёд, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Алиса, я не пойму. Меня Виктор вызвал. Говорит, что ты прилетела. Что происходит?

Она не ответила. Залпом допила остатки омерзительного холодного кофе, поставила стакан. И снова подняла на него свой пустой, выжженный взгляд. Её губы были сжаты в тонкую, бескровную линию.

Алексей придвинулся ближе. Она не шелохнулась. Он выдохнул и переставил свой стул вплотную к ней. Он попробовал обнять её, коснуться плеча. Она отпрянула, её спина инстинктивно выпрямилась, как у зверя, к которому подкрались слишком близко. И в её глазах на миг вспыхнул огонёк. Холодный. Злой.

— Мне Виктор сказал, чтобы я заехал за тобой. Он хочет встретиться, — говорил он, держа руку на спинке её стула, но не решаясь коснуться. — Почему ты молчишь?

— Никто отсюда не уйдёт! — произнесла она медленно, чеканя каждое слово. Она смотрела на дно пустого стакана, и её собственный голос отдавался внутри неё гулким, могильным эхом.

Она взяла стакан и перевернула его. Тёмно-коричневая кофейная гуща медленно, как лава, поползла по белому пластику стола, рисуя уродливые, бесформенные, пророческие узоры.

— Знаешь, почему на кофейной гуще надо гадать в стакане, а не на столе? — её голос был ровным, безжизненным. — Потому что на столе перспектив будет гораздо больше.

Она смотрела на эту расползающуюся по белому пластику кляксу. Это было уродливое, бесформенное пятно. Как её собственная жизнь. Как её будущее. В нём не было ни узоров, ни знаков, ни подсказок. Только чёрная, вязкая безысходность. Она вдруг почувствовала острое, почти физическое желание растереть эту гущу пальцем, вмешаться, попытаться придать ей хоть какой-то смысл. Но её руки не двигались. Она была лишь зрителем. Зрителем распада своего собственного мира.

Она перевела свой пустой взгляд на него, встала, взяла свою дамскую сумочку и, не глядя, пошла к машине.

Алексей торопливо вскочил, догнал её у самого «Бентли» и распахнул перед ней заднюю дверь. Она рухнула на холодное, безразличное кожаное сиденье, как падают в обморок. Алексей быстро сел на переднее сиденье, рядом с водителем.

Машина тронулась плавно, беззвучно, словно отталкиваясь от земли, а не катясь по ней. Алиса откинула голову на прохладную кожу подголовника и сомкнула веки. Город за тонированным стеклом превратился в смазанное, бесцветное пятно. Она погрузилась в серое, вязкое небытие — не сон, но и не бодрствование. Состояние, когда тело ещё здесь, а душа уже где-то очень далеко, в холодной, звенящей пустоте.

Голос Алексея доносился откуда-то издалека, словно фоновый шум, как гул холодильника в пустой квартире. Он что-то говорил, повернувшись к ней вполоборота.

Она слышала слова. Слышала заботу в его голосе. Но они не проникали внутрь. Они разбивались о глухую, ледяную стену её отчуждения. Она лежала, вжавшись в сиденье, с закрытыми глазами, и её лицо было похоже на посмертную маску — ни единой морщинки, ни тени эмоции.

«Бентли», чёрный и беззвучный, как катафалк, плавно замер у подножия трёхэтажного монстра из стекла и бетона. Алиса сидела в коконе своей пустоты — спасительном, анестезирующем поле, которое не пропускало внутрь ни тревожных мыслей, ни боли, ни острой, как осколок стекла, брезгливости. Мир застыл.

Она вздрогнула от звука открывающейся двери. Заглянув в тёмные, непроницаемые стёкла очков водителя она вдруг с ледяной ясностью поняла, что никогда не видела его глаз. Кто он? Этот простой, почти детский вопрос полоснул по её сознанию, как старое лезвие по запястью. Она поняла: ей снова придётся играть. Говорить, улыбаться, притворяться живой, чтобы замаскировать эту зияющую, кровоточащую рану внутри. Водитель, почувствовав тяжесть её взгляда, опустил голову и быстро отступил в тень машины.

Она вышла и подняла голову.

Клиника Виктора. Холодная, высокомерная, как и её создатель. Первый этаж — сплошное, натянутое до предела стекло, похожее на хирургическую нить, готовую лопнуть от напряжения. Второй — забракованный в изящную, почти готическую кованую решётку, словно капризная, безумная драгоценность, которую боятся украсть. А над всем этим нависал третий этаж — глухая, монолитная серая панель без единого окна, похожая на солдатскую каску или крышку саркофага. Тёмные, пустые бойницы вентиляции смотрели в никуда, молчаливо храня тайну того, что происходит внутри.

Она опустила голову и медленно, как во сне, пошла к ступеням. Вдруг остановилась, обернулась. Алексей стоял за её спиной, молчаливая, сочувствующая тень.

— Кажется, я нашла то самое место, — её голос был ровным, без всякого выражения.

— Какое место? — спросил он.

— Пойди туда — не знаю куда.

Она отвернулась и начала подниматься. Под ногами — строгая, безупречная мозаика крыльца, отполированная до зеркального блеска, от которой остро, до рези в глазах, пахло спиртом и стерильностью. Мраморные плиты стен источали холод показной, мёртвой роскоши и вызывали подкатывающую к горлу тошноту. Она толкнула тяжёлую, массивную дверь и провалилась внутрь.

Холл. Высокие потолки, безжалостный дневной свет, льющийся сквозь панорамные окна, холодный блеск стекла, стали и кожи. За стойкой ресепшена, выполненной в виде прозрачного стеклянного куба, на неё взирала высокая брюнетка с идеальной, приклеенной, как у манекена, улыбкой. Огромные зеркала на стенах дробили и умножали пространство, создавая ощущение бесконечного, стерильного, сводящего с ума лабиринта. Ад перфекциониста.

Алексей мягко, почти невесомо, коснулся её плеча, подводя к кожаному креслу. Она позволила ему увлечь себя, её тело двигалось безвольно, как кукла. Мягкая, холодная кожа приняла её в свои объятия. Он присел перед ней на корточки, заглядывая в глаза.

— Звони мне. Я сразу приеду. Ты ведь знаешь. — Прошептал Алексей.

Она не смотрела на него. Её взгляд был прикован к мужчине в соседнем кресле, который, сгорбившись, одержимо стучал по клавиатуре ноутбука, лежавшего на его коленях. Алексей потянулся, чтобы поцеловать её на прощание. Она медленно, почти незаметно, покачала головой, не отводя взгляда от незнакомца.

— Сейчас он за тобой подойдёт, — с нескрываемой горечью в голосе сказал Алексей. Он поднялся, окинул взглядом холл и бесшумно растворился в одном из длинных коридоров первого этажа.

Алиса устало откинулась на спинку кресла. Её взгляд упёрся во входную дверь. Люди — тени, скользящие туда-сюда. Входили. Выходили. Безликие, беззвучные. Её глаза ни на чём не задерживались. Она снова и снова пыталась мысленно вернуться туда, к погребальному костру Варанаси, ухватиться за то чувство всепоглощающей любви, но память была выжжена, пуста.

Она бессознательно встряхнула головой, словно пытаясь сопоставить два мира — тот, огненный, и этот, ледяной. Её взгляд упал на чёрную сумочку на коленях. Рука сама потянулась, достала телефон.

— Алло. Здравствуйте! Это турагентство «Пилигрим»? — спросила она, глядя прямо перед собой, в мельтешение теней за дверью.

— Да.

— Передайте, пожалуйста, трубочку Алине.

— Сейчас.

Лёгкая, безвкусная, как дистиллированная вода, музыка ожидания.

— Да, здравствуйте.

— Аля, здравствуй! Это Алиса, — она улыбнулась сама себе, своему отражению в тёмном экране телефона.

— Привет, дорогая! Как ты? — голос в трубке был живым, брызжущим энергией, и этот контраст с окружающей её мертвенной тишиной был почти физически болезненным.

— Потом поговорим, — устало проговорила Алиса. — Есть сегодня прямой рейс в Дели?

— Ты ведь только вернулась оттуда?! — в голосе подруги прозвучало искреннее удивление.

— Потом всё объясню.

— Да… — протяжный, задумчивый ответ. — Да, есть. И даже билет кто-то забронировал, но не выкупил. Только об этом с девчонками разговаривали.

— Оформи на меня, пожалуйста, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала живая, отчаянная нотка. Она вцепилась в эту возможность, как утопающий в соломинку.

— Хорошо. Сейчас. Ну ты, подруга, крутишься! Челночный бизнес реанимируешь? — весёлый, беззаботный смех в трубке.

— Я потом тебе всё объясню.

— Та-а-ак… — растянула Алина. — У тебя остаток средств ещё есть. Сейчас, как билет оформлю, сразу перезвоню тебе.

Алиса удовлетворённо кивнула пустоте и убрала телефон. Она по-прежнему смотрела на входную дверь. Люди всё сновали и сновали, сменяя друг друга в этом бесконечном калейдоскопе теней.

Напротив, на небольшом диванчике, развалился парень лет двадцати. Всё это время он не сводил с неё наглого, оценивающего взгляда, скользя по её платью с этническим узором. Заметив, что она смотрит на него, он выпрямился и слегка присвистнул.

— Чё, хиппи? — кивнул он. Она безучастно, бегло осмотрела его. — Времена нью-эйджа давно закончились. Все ЛСД-гуру в дурках состарились.

Алиса молчала.

— Никому из них не удалось стать директором психиатрической клиники, — ухмыльнулся парень, довольный своей шуткой.

Алиса молча отвела взгляд, возвращая его к единственной стабильной точке в этом хаосе — входной двери. Парень продолжал тихо давиться смехом. Его каштановые вихры подрагивали, но глаза, карие и прищуренные, оставались холодными, как речная галька.

— Беги, пока не поздно, — бросил он ей в спину, откидываясь на диванчик. — Здесь за такой прикид срок дают!

Его смех стал громче, заливистым, но в нём не было веселья — только злость и горечь. Алиса не смотрела, но чувствовала его спиной — его вальяжность, его презрение, его собственную боль, которую он пытался утопить в яде, предназначенном для других.

Входная дверь снова вздохнула, впуская в стерильный холл новую порцию уличной суеты. На пороге появилась женщина лет шестидесяти, нагруженная авоськами, из которых, как зелёные языки, торчали перья лука. Невысокая, полноватая, с лицом, которое жизнь лепила без особой симметрии, она тяжело прошла к свободному креслу и с выдохом, похожим на стон, опустила на пол свои сумки.

— Таксисты! — запричитала она в пространство, едва её тело коснулось холодной кожи кресла. — Ну откуда они могут что-то знать? Зарабатывают на нас и ещё про геополитику рассуждают. Говорят, говорят, не умолкая! А в салоне воняет… То ли чебуреками, то ли самсой. И сигаретами. Ужас!

Она говорила со всеми и ни с кем, её голос заполнял вакуум холла. Из сумки она извлекла помятую пачку влажных салфеток, протёрла ими лоб и щёки, оставляя на коже влажные, блестящие разводы. Затем, кряхтя, наклонилась и принялась той же самой салфеткой остервенело драить носы своих стоптанных туфель.

— На экономе катаетесь? — ухмылка так и не сошла с лица парня. Он задрал подбородок, глядя на женщину свысока.

— Да. И чё? — рыкнула та, сверкнув на него глазами из-под лба.

— Да ничё. Мы сами выбираем, что нам нюхать, — он улыбнулся своему внезапному озарению и, обведя взглядом притихший холл, торжественно изрёк, подняв указательный палец: — Сначала выбираем, потом нюхаем!

Женщина, проигнорировав его, подошла к терминалу, выбила талончик и снова рухнула в кресло.

В это время в холл робко вошёл ещё один мужчина, тёмноволосый, плотный. Взял талончик, опасливо оглядел сидящих и неуверенно примостился на краешек кресла. Почувствовав на себе несколько безразличных взглядов, он тут же потупился в пол.

— Вся одежда едой пропахла, — продолжила причитать, со своего места полноватая женщина.

Она снова достала салфетку и принялась тереть рукав своей блузки. Сидевшая рядом с ней худая дама лет сорока пяти, с короткой стрижкой и длинными, качающимися, как маятники, серьгами, вся напряглась. Уголки её губ мелко-мелко задрожали.

— У вас из сумок пахнет не лучше, — её голос был тонким и дребезжащим. — Не могли бы вы их отодвинуть от меня?

— Вот ещё! — вскинулась полная женщина, её голос подскочил до визгливых нот. — Раскомандовалась тут!

— Не кричите на меня! Я нервная! — зашипела дама с серьгами, почти подпрыгивая в кресле. Она начала махать руками, её дыхание стало частым, прерывистым. — Я ещё миртазапин не принимала! Я вам сейчас всё здесь разнесу! И вас, и вашу вонючую одежду!

Полная женщина мгновенно сдулась и втянула свои сумки под кресло. Парень всё это время наблюдал за перепалкой с весёлым прищуром.

— Звучит как-то матерно… то, что вы не принимали, — протянул он.

Истеричка впилась в него взглядом. Её правое веко бешено задёргалось.

— Это нейролептик? — уже тише, на всякий случай, спросил он.

— Не твоё дело!

В этот момент Алиса почувствовала, как кто-то наклонился к ней с соседнего кресла. Это был невысокий мужчина в поношенном сером пиджаке, из-под которого, как пожар, кричала оранжевая футболка. Его щербатое лицо было совсем близко, от него пахло пылью и чем-то кислым.

— Вы когда-нибудь ночевали в голове Стивена Кинга? — вкрадчиво прошептал он, словно доверяя ей великую тайну.

Алиса молча посмотрела на него.

— А я вот на свою голову попробовал, — продолжил он настойчиво. — Странная, знаете ли, затея… оказаться там без осиновой зубочистки.

Он подождал ответа, не дождался, вздохнул, откинулся в кресле и уставился в угол потолка, скрываясь в объятиях своей собственной вселенной.

Тишину, плотную и вязкую, нарушил приятный, с тёплой хрипотцой голос. По другую сторону журнального столика, ссутулившись над тростью, сидел пожилой мужчина лет семидесяти.

— А мне вот с таксистами как-то везёт, — сказал он добродушно, и его голос, как тёплое одеяло, окутал напряжённый холл. — Я ведь тоже на работу только экономом. Всегда сажусь на переднее сиденье, с ними так интересно беседовать.

Обстановка неуловимо разрядилась. Словно кто-то убавил громкость общего безумия, и одновременно прибавил света.

— Мне всё больше отзывчивые попадались. И неглупые, — старик улыбнулся каким-то своим воспоминаниям. — Один рассказывал, как сильно маму любил. Она ему последнее отдавала. А другой водитель о брате говорил, который ему почку отдал для пересадки. Но сам умер от анестезии. «Брат со мной всегда теперь здесь», — говорил он и ладонь к сердцу прижимал. Он ведь всю семью своего брата к себе забрал, заботится теперь о них. Наверное, это не подвиг, но так редко…

— А однажды, в сильный дождь, — продолжал старик, — таксист всю дорогу говорил, как сына своего единственного любит, хоть у него ещё три дочери. А когда приехали, он вышел из машины с зонтом и под дождём меня до самого подъезда проводил.

— Чё, и в этой истории кто-то умер? — не выдержал парень, ёрничая.

— Да, — тихо, с печалью в голосе ответил старик. — Его старшая дочь. В пятнадцать лет, от лейкемии. — Он добродушно улыбнулся. — Нельзя, видимо, любить кого-то отдельно.

Он хотел сказать что-то ещё, но в холле появилась медсестра.

— Здесь есть Смирнов? Николаевич? — нараспев спросила она, оглядывая присутствующих.

Пожилой мужчина медленно, с усилием, поднял руку, в которой была зажата трость.

— Мы здесь.

— Вас врач ожидает, — медсестра кивнула, её голос был ровным и безразличным. — Пойдёмте, я вас провожу.

В этот момент мужчина с ноутбуком, до сих пор молчаливый и погружённый в свой мир месенджеров и отчетов, оторвал взгляд от монитора. Его лицо выразило изумление. Он смотрел на старика так, словно увидел призрака.

— Вас зовут Николай Николаевич? — его голос прозвучал с неожиданным трепетом.

Старик, опираясь на трость, медленно поднимался. Каждый сустав, казалось, протестовал.

— Да, когда-то меня так звали, — он выпрямился, и в его глазах блеснула тёплая, всё понимающая улыбка. — Сейчас я больше Николаич.

— Вы меня не помните, наверное, — мужчина с ноутбуком почтительно поднялся, прижимая к себе лэптоп. — Я у вас учился. На кафедре филологии. Вы ей руководили.

Старик прищурился, вглядываясь сквозь толстые линзы очков.

— Извините, — сказал он виновато. — Не могу вспомнить. Вы так быстро меняетесь. — Затем подумав о чем-то своем сокровенном, он еле слышно добавил, глядя перед собой в пол. — Все студенты меняются, когда в глазах пропадает огонек прекрасного любопытства.

— Где вы сейчас, Николай Николаевич? — вопрос прозвучал почти благоговейно.

Пожилой мужчина не ответил сразу. Он медленно обвёл взглядом всех, кто застыл в этом приёмном покое, — циничного парня, нервную даму, женщину с авоськами. Его жест был широк, словно он обнимал их всех.

— Я вот здесь сейчас… как-то. — Промолвил он с тихой, светлой улыбкой, — амбулаторно лечусь

Алиса впервые за этот бесконечный день улыбнулась. Не криво, не зло. Просто улыбнулась.

— Я на городском кладбище теперь работаю, — виновато добавил старик. — Работа несложная.

Он двинулся за медсестрой, но через пару шагов остановился. Обернулся, и его взгляд, полный глубокой, невыразимой нежности, нашёл бывшего студента.

— Зато я теперь каждый день вижу свою любимую.

Он снова повернулся, чтобы уйти, но опять замер. Он смотрел уже не на кого-то конкретно, а на всех них, на этот маленький ковчег потерянных людей.

— Если бы не дети… Они думают, что я хочу от этого исцелиться, — он снова виновато улыбнулся. — Что тут поделаешь. Я ведь их тоже люблю, как и их маму.

Старик медленно ушёл, и его шаркающие шаги затихли в глубине коридора.

В холле воцарилась тишина. Плотная, тяжёлая тишина, в которой слова старика продолжали жить, оседать, проникать под кожу каждого человека. Молодой парень, ещё минуту назад брызгавший сарказмом, молча съёжился в своём кресле, и поджав ноги задумчиво уставился в пол. Женщина, ругавшая таксистов, застыла, сжимая в руке влажную салфетку.

Мужчина, что вошёл последним, медленно, с какой-то ритуальной торжественностью и возникшей от куда-то смелостью, достал свой талончик и разорвал его на мелкие кусочки. Он бросил их на журнальный столик, как в ритуальный огонь, решительно встал с гордой осанкой и, не проронив ни слова, вышел на улицу.

В это время Алиса увидела, как вслед за ним через двери парадного входа выходили двое мужчин в буддийских одеяниях. Их багрово-желтые одежды и медитативные улыбки никак не вписывались в академическую атмосферу клиники. Прежде чем за ними захлопнулись двери возле самого порога, один из них обернулся и, продолжая тепло улыбаться посмотрел на Алису. Когда люди скрылись за дверью, она слегка потрясла головой, словно пытаясь избавиться от этого наваждения.

В это время дама с длинными серьгами поднялась со своего места. Молча подошла к кофейному автомату. Когда она повернулась, прижимая к себе бумажный стаканчик, её глаза были красными и мокрыми, и она старательно, не желая быть уязвимой, избегала чужих взглядов.

Алиса смотрела на них — на этих сломленных, растерянных, уставших людей в приёмном покое большого, жестокого мира. И вдруг она почувствовала не отчуждение, а пронзительную, болезненную связь с каждым из них. Она не заметила, как её рука сама достала из сумочки альбом, как пальцы взяли карандаш. Он начал двигаться сам, почти без её участия, выводя на бумаге лёгкий набросок портрета, только что ушедшего Николая Николаевича.

В ней, не помнящей своего начала, не знающей своих корней, проснулось нечто огромное. Желание прикоснуться к каждому из них, вдохнуть в них что-то живое, искреннее. Что-то, чему она сама ещё не знала имени.

Её взгляд, теперь уже живой, осмысленный, в очередной раз обратился к входной двери.

Неожиданно, воспоминания тонким касанием приоткрыли эту дверь, и в восприятии Алисы снова всплыла невесомая белая комната.

Это была её белая комната. Это не было видением. Стены белые, потолок белый, халаты — белые. Белый цвет должен успокаивать, но этот — холодный, как снег, как саван. Он пахнет хлоркой и отчаянием маленького тела ребенка.

Мама сидит на краю моей кровати, и от её света комната ощущается теплее. Она рассказывает мне сказки о звёздах, которые на самом деле — души ушедших мам, смотрящие на своих детей. Мы играем. Она прячется за занавеской, и её сияние пробивается сквозь ткань, а я смеюсь и показываю на неё пальцем.

В комнату входят люди в белом. Они смотрят на меня, потом на пустой угол, куда я показываю. Они говорят слова, которые я не понимаю: «галлюцинации… бред… шизоаффективное расстройство…». Они говорят, что Её нет. Нет того, кого я отчетливо вижу. Что я больна.

— С кем ты разговариваешь, Алиса? — спрашивает женщина с усталыми глазами и блокнотом.

— С мамой, — отвечаю я.

Женщина печально вздыхает, но что-то подробно записывает.

Мне дают таблетки. Маленькие, горькие, белые. После них мир становится тусклым, серым. Её светящийся силуэт начинает бледнеть, таять. Её Голос в голове становится тише, прерывается помехами, как старое радио.

— Не пей их, моя хорошая, — шепчет Она, когда они уходят. — Они хотят забрать меня у тебя.

Я прячу таблетки под язык, а потом выплёвываю. Но они находят. И делают уколы. Холодная игла впивается в моё маленькое тело, и по венам расползается вязкая, сонная пустота.

Они «лечат» меня от Неё. От искренних видений моей мамы. Они пытаются вытравить из меня единственную любовь, которую я знала. Они говорят, что так мне будет лучше. Что я стану «нормальной».

Но что такое «нормально», если это значит — остаться одной в этом белом, холодном, безмолвном мире?

В глубине сумки зазвонил, завибрировал телефон. Рычащий, безжалостный звук словно выбросил ее в параллельный мир, другого, тихого отчаяния. Она достала его. На экране светилось: «Пилигрим». Голос из другой реальности. Голос бегства с пряным вкусом кари и цитрусовым ароматом.

Алиса посмотрела на вибрирующий, поющий телефон. Потом перевела взгляд на входную дверь, в которую продолжали входить и выходить люди. На мгновение она застыла. Затем решительно сбросила звонок, бросила телефон обратно в сумку. И снова уставилась на дверь.

Внезапно кто-то легко коснулся её плеча

— Здравствуйте! Вы Алиса?

— Вас ожидает Виктор Анатольевич, — тихо и вежливо произнесла медсестра. Это была совсем юная, почти девочка-интерн. Лет восемнадцати. Миловидная блондинка с огромными, добрыми карими глазами. — Пройдите, пожалуйста, за мной.

Алиса молча положила альбом и карандаш в сумку. Встала. Осмотрела людей в фойе. Ещё раз, долгим, прощальным взглядом посмотрела на входную дверь. Дверь, в которую она только что входила, к своим обрывочным, разорванным воспоминаниям. И пошла за медсестрой.

В это время, из густой тени, за стойкой ресепшена за ней пристально, не отрываясь, смотрел Алексей.

Раздвоение личности

Алиса безмолвно шла за медсестрой отрешенно глядя на накрахмаленную белизну её халата. Они прошли через пластиковую, такую же белоснежную дверь отгораживающую серый коридор клиники от праздного убранства фойе. По другую сторону двери, рядом с декоративным, искусственным деревом, безмолвно стоял охранник, в синей униформе. Алиса ощущала липкий холод серых стен коридора. Серыми тенями по нему не спеша передвигались люди в больничных пижамах.

Неожиданно за ее спиной раздался чей-то картавый голос. Он звучал приглушенно, хрипловато и по библейски пугающе и назидательно:

— Входите тесными вратами, потому что широки врата, ведущие в погибель. И многие идут ими.

Алиса обернулась. Пожилой лысоватый мужчина, прислонившись к стене говорил, чуть ли не касаясь её губами. На нём был красный потертый халат в широкую бардовую клетку. Он, разглядывая стену, с каким-то нездоровым благоговением, словно обнимая свою последнюю любовь, продолжал что-то шептать.

Медсестра осторожно дотронулась до плеча Алисы, выведя её из небольшого ступора и улыбнувшись, снова повела её за собой. Через минуту она приоткрыла тяжёлую дверь главного кабинета клиники.

— Можно войти? Она здесь.

Пять голов в белых халатах, сидевших вокруг стола Виктора, одновременно повернулись. Он поднялся.

— Здравствуй, Алиса. Проходи, присаживайся, — его голос был властным и резким.

Она тихо прошла в кабинет и села на стул у самой двери. Виктор снова погрузился в прерванный разговор.

Алиса огляделась. Кабинет — храм холодной логики. Серые стены, стальной пол, стол из матового стекла. Она была здесь раньше, но тогда это был просто офис. Сегодня это была операционная. Её потухшие, но обострившиеся до предела чувства сканировали пространство. С портретов на стенах на неё взирали отцы-основатели психиатрии — бородатые, строгие, осуждающие. Вся эта безупречная эстетика давила, вызывала желание бежать.

Голос Виктора стал громче, резче.

— Биомаркеры — это не приговор! Первопричина — в оценке спектральных рисков социальных предписаний. Игровые модели поведения человека — вот что необходимо рассматривать под микроскопом!

Пожилой врач напротив него привстал.

— Виктор Анатольевич, но нейродегенеративные процессы у него уже необратимы…

— Неужели мне до сих пор необходимо объяснять, что-такое нейропластичность?! — резко перебил Виктор. — Это вам не гены Ван Гога! Наш подход — интегральный. А ваш диплом, Аркадьевич, как я понимаю, даёт вам право лишь торговать рецептами в аптеке.

Он говорил сухо и зло, не выражая больше никаких внешних эмоций. Врачам за столом от этого становилось тревожно, и не удобно. Собеседник Виктора вжал свои плечи и застыл на своем месте. Виктор не сводил с него пронзительного взгляда.

— Аркадьевич, вы хорошо знаете, что наша клиника скоро получит статус научно-исследовательского института. Тот уровень секретности, который у нас есть на сегодняшний день, также значительно повысит свою категорию. И я не допущу никаких отклонений от норм наших внутренних предписаний, под которыми вы расписывались.

В кабинете возникла напряжённая тишина. Виктор не сводил своего хладнокровного и хищнического взгляда с собеседника. В памяти Алисы отчётливо всплыли его последние слова в квартире. Острым, как лезвие ножа, раздался его злобный рык:

— Здесь никого нет! Все спят!

Через минуту, длившуюся вечность, Виктор перевел злой взгляд на женщину, сидевшую за столом и обратился к ней, — Алевтина, что за сигнал с Нижнего Новгорода?