Бесплатный фрагмент - Полли в роли охотницы за привидениями

ГЛАВА 1. РОЛЬ СТОРОЖА

Жизнь — это сцена. Я где-то это читала. Кажется, у какого-то древнего грека, который, наверное, тоже ходил по кастингам с потёртым портфолио и томиком трагедий подмышкой. Вот только моя личная сцена в последнее время напоминала не то подвал, не то чулан, куда складывают декорации от давно закрытого спектакля.

Семь кастингов за месяц. Семь! И везде одно: «Спасибо, мы вам перезвоним», «Вы очень интересны, но не подходите по типажу», «У вас есть опыт работы с лошадьми? Нет? А жаль, у нас роль кентавра». Кентавра! Я три дня училась ржать и стучать копытом об пол своей хрущёвки. Сосед снизу вызывал участкового.

Участковый пришёл. Серёга. С одноклассных времён знакомый, а теперь — воплощение земной, не театральной реальности в поношенной полицейской форме.

— Поля, — сказал он, не входя, с порога, с видом человека, который давно всё понял. — Опять кентавра репетируешь?

— Это система Станиславского! Этюд на преодоление! — парировала я, пытаясь придать своему халату и бигуди величие раненой амазонки.

— Ну, преодолевай потише, а то у Валентины Степановны давление скачет. Она думает, у тебя лошадь в квартире.

Он ушёл, оставив пакет с чебуреками «на всякий случай». Чувство унижения было жирным и липким, как этот чебурек. Даже он, Серёга, который в школе списывал у меня географию, смотрит на меня как на вечного ребёнка, вечную проблему. А я — Аполлинария Савинова! Я должна была блистать, а не отогревать за щекой холодную тушёнку из железной банки.

Телефон зазвонил, вырвав меня из порочного круга самосожаления. Незнакомый номер. Сердце ёкнуло — а вдруг кастинг? Я приняла позу, будто меня снимают скрытой камерой, и ответила низким, томным, «занятым» голосом:

— Аполлинария слушает.

В трубке вздохнули. Это был не агент.

— Поля? Витька зовёт. Дядя Витя.

Голос был сиплым, как будто его всю жизнь использовали вместо наждачки. «Дядя Витя» — не родственник, а состояние вселенной. Хозяин конторы «Грошик», последняя инстанция перед полной финансовой пропастью. Он находил подработки там, где другие видели только пустоту и отчаяние.

— Дядя Витя, — сказала я, уже без томности. — Я актриса. У меня творческий кризис. Я не могу…

— Творческий, — перебил он, и в трубке что-то хрустнуло, возможно, семечка. — В «Рассвете» ночной сторож срочно нужен. Вдохновение там искать не надо, надо охранять. Здание. Дворец культуры.

В его устах слова «дворец культуры» прозвучали как «бомбоубежище».

Но мой мозг, изголодавшийся по сюжетам, уже заскрипел, как старый проектор. Дворец культуры. Ночью. Одинокая девушка. Тени прошлого. Таинственные шорохи. Это же чистый готический роман! Это не работа — это роль! Роль стражника у врат забытой памяти!

— Что? — переспросил дядя Витя, услышав мой затаённый вздох.

— Я согласна! — выпалила я. — Когда выходить?

— С понедельника. С семи вечера до семи утра. Федору Игнатьичу ключи передашь, он дневной. Не шуми, свет лишний не жги, обходы делай. Заплатят, конечно, копейки, но атмосферно, — он почему-то крякнул, будто дав себе слово не смеяться. — Как в театре. И делать почти ничего не надо.

Он бросил трубку. Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке телефон. Отчаяние куда-то испарилось, уступив место сладкому, щекочущему предвкушению. Ночной сторож в заброшенном ДК. Это был не шаг назад. Это был вход в новое действо. Возможно, даже пролог к чему-то великому.

Я подошла к зеркалу. Высокая, худющая, с носом, который сама же в минуты тоски называла «горбатым мостом через реку Безнадёжность», и пылающими рыжими волосами — я выглядела не сторожем, а героиней какой-нибудь декадентской пьесы. Идеально.

«Жизнь — это сцена, — повторила я себе, глядя в свои широко распахнутые серые глаза. — И вот-вот занавес поднимется». Я уже чувствовала запах пыльных кулис и слышала тихий шёпот истории. Мой творческий кризис был официально отменён. Начиналась новая роль.

ГЛАВА 2. ИНСТРУКТАЖ ОТ ФЁДОРА ИГНАТЬЕВИЧА

Если жизнь — сцена, то Фёдор Игнатьевич был суфлёром, которого ненавидят все актёры без исключения. Он не подсказывал текст — он диктовал его. Монотонно, без единой эмоции, как будто зачитывал устав гарнизонной службы 1943 года.

Мы стояли в его «каптёрке» — крошечной комнатке у самого входа в ДК «Рассвет», пропахшей махоркой, варёной картошкой, салом, чесноком и пылью. Он был невысок, коренаст, с лицом, вырубленным из старого дуба. Его глаза, цвета мутного янтаря, изучали меня с таким выражением, будто я был не новым сотрудником, а особенно наглым видом плесени, появившейся на его стенах. Я чихнула.

— Ключи, — произнёс он, и это прозвучало как «К оружию».

Он снял с гвоздя чугунную связку, от которой, мне показалось, пахнуло железным веком. Ключи были всех форм и размеров: от ржавых гигантов до маленьких, похожих на зубки.

— Главный вход. Чёрный ход со двора. Бойлерная. Подсобки на втором этаже. Кабинет директора — он заколочен, но ключ есть. Кладовка с реквизитом. Не потеряйте.

Он бросил связку на стол между нами. Звон был такой, словно упали доспехи.

— Обход. Каждые два часа. Отсюда, — он ткнул толстым пальцем в самодельную схему на стене, испещрённую крестиками и кружочками, — и до чердака. Чердак не открывать. Там голуби. И стройматериалы.

Я кивала, стараясь придать лицу выражение внимательной серьёзности, какое бывает у разведчиков перед заданием. Внутри же всё ликовало. «Чердак не открывать» — это же прямая отсылка к готике! Там наверняка пыльные сундуки, портреты с выколотыми глазами или, на худой конец, скелет того самого бухгалтера, который исчез в семидесятых!

— Освещение, — продолжил Фёдор Игнатьевич, его голос прорезал мои фантазии как тупой нож. — На ночь — только дежурные лампы в коридоре. В зале не включать. В кабинетах не включать. Экономьте. Муниципальное имущество.

— Но как же… видеть? — выдавила я, представив себя блуждающей в кромешной тьме с единственной свечой (это было бы идеально, но практичность взяла верх).

— Фонарь вам выдали, — он кивнул на здоровенный советский аккумуляторный «Луч», похожий на миниатюрную бомбу. — Заряжен. Хватит. Если шумите — слышно. Если светите где не надо — видно. Я живу через дорогу.

Последняя фраза прозвучала не как информация, а как приговор. Его жёлтые глаза вперились в меня. В них читалась вековая усталость от всего живого, и особенно — от молодого, глупого и полного энтузиазма.

— Основная задача, — он сделал паузу, давая словам нужный вес, — никого не впускать. И ничего не выпускать. Крадут. По мелочи. Гвозди, шурупы, старые тряпки. Бомжи, алкаши, подростки. Увидели чужого — не геройствуйте. Звоните. Вот номер.

Он швырнул мне обрывок календаря с написанным шариковой ручкой номером.

— А в милицию? — спросила я, представив себя отважно задерживающей злоумышленника с помощью фонаря-бомбы.

Фёдор Игнатьевич фыркнул. Это был короткий, сухой звук, полный презрения ко всей правоохранительной системе.

— До них дозвонишься? У них дела. А мне потом убирать. Лучше позвоните мне.

Он тяжело поднялся.

— Смена с семи. Я приду в семь утра. Сдадите ключи, доложите об обходах. Если что-то сломалось, утекло или пропало — пишите в журнал. Вот.

Он ткнул рукой толстую, заляпанную кляксами тетрадь на столе.

— Всё.

Это было не вопрос. Это был приговор. Инструктаж окончен. Я — принята в должность ночного стража Забвения.

— Спасибо, Фёдор Игнатьевич, — сказала я почтительно, беря в руки холодную тяжесть ключей. — Я исполню свой долг.

Он взглянул на меня так, словно я только что объявила, что буду охранять ДК, читая сонеты Шекспира голубям на чердаке. Пожав плечами, он надел телогрейку.

— Главное — не навредите, — буркнул он и вышел, хлопнув дверью.

Я осталась одна. В тишине каптёрки, нарушаемой лишь тиканьем огромных настенных часов с отвалившейся секундной стрелкой. Связка клюшей лежала в моей ладони, холодная и многообещающая. Я сжала её. Звон был уже не грузным, а мелодичным. Звоном власти. Звоном тайны.

«Ничего не выпускать», — повторила я про себя. Он, конечно, имел в виду гвозди и бомжей. Но я-то знала: в таких местах всегда есть что-то большее. Какая-то энергия. Память. Призрак.

Я вздохнула, полной грудью вдохнув запах старой пыли и махорки. Это был запах истории. МОЕЙ истории. Фёдор Игнатьевич думал, что дал мне инструкцию. А на деле он вручил мне первый акт пьесы. И я была готова сыграть свою роль безупречно.

Тиканье часов теперь казалось не просто звуком, а отсчётом времени до начала действия. До моей первой ночи в роли Хранителя Тайн.

ГЛАВА 3. ПЕРВАЯ НОЧЬ

Семь часов вечера. Я переступила порог «Рассвета» одна. Фёдор Игнатьевич, бросив последний каменный взгляд, ушёл, хлопнув тяжелой дверью. Звук защелкивающегося замка прозвучал для меня как удар в гонг, открывающий спектакль. Тишина, которая опустилась вслед за этим, была не пустой. Она была густой, тягучей, словно застоявшийся театральный занавес.

Мой «Луч» вырезал во тьме коридора дрожащий конус света. Пыль кружилась в нем, как загипнотизированные мотыльки. Я сделала первый шаг. Скрип паркета под ногой прозвучал так громко, будто я раздавила хрустальный бокал. Я замерла, прислушиваясь к эху. Здание дышало. Оно было живым. Я это чувствовала.

«Работа актёра начинается с магического „если бы“», — процитировала я про себя Станиславского, чья книга торчала у меня из кармана телогрейки, выданной Фёдором Игнатьевичем (пахла она, кстати, нафталином и безнадёгой). Если бы я была не Полли Савиновой, ночным сторожем, а Хранителем Тайн этого места? Если бы эти стены помнили не собрания парткома, а страстные монологи и роковые страсти?

С этим священным «если бы» в душе я начала первый обход. Каждый шаг был этюдом на одиночество и бдительность. Мой фонарь выхватывал из мрака призрачные очертания: гипсовую голову пионера-горниста с отбитым носом, плакат «Слава КПСС!», пожелтевший от времени, дверь в буфет с заколоченной форточкой. Воздух был холодным и пах старыми книгами, влажной штукатуркой и чем-то ещё — сладковатым, призрачным, как аромат увядших цветов.

Я добралась до зрительного зала. Толкнула высокую, покрытую потёртым дерматином дверь. Она отворилась с протяжным, душераздирающим стоном. Я зажмурилась от наслаждения. Идеальный звуковой эффект!

Зал предстал передо мной — огромный, тёмный, погружённый в молчание. Лучик моего фонаря, скользнув по бархату кресел, выхватывал лишь клочья выцветшей пурпурной ткани. Казалось, это не кресла, а замершая, дремлющая толпа. А там, в конце, — сцена. Занавес, некогда великолепный, с уродливым бурым пятном протечки посередине, напоминал застывшую волну. Я стояла на последнем ряду, и мне вдруг страшно захотелось прочесть с этого места монолог. Любой. Чтобы звук моего голоса оживил эту спящую громаду.

Но я сдержалась. Вместо этого я прислушалась. И здание заговорило со мной на своём языке. Где-то далеко, в глубинах котельной, ударно застучали трубы — размеренно, как сердце исполина. С потолка упала капля воды в ведро — звонко, как удар камертона. А потом… потом я услышала шорох. Лёгкий, стремительный, где-то справа, на балконе.

Вся кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно, ударив горячей волной в виски. Я медленно, очень медленно повернула луч фонаря в ту сторону. На балконе, среди густых теней, ничего не было. Только ряды таких же тёмных кресел. Но шорох повторился. Теперь уже слева. Я резко развернулась. Свет метнулся, тени заплясали дикий, сумасшедший танец. Это была всего лишь игра теней от ветки старого тополя за окном, качающейся на ветру. Просто ветка…

Но разве может ветка шуршать так? Словно шёлковая юбка касается пола? Словно кто-то крадётся на цыпочках?

«Не геройствуйте», — вспомнился мне грубый голос Фёдора Игнатьевича. Я схватилась за связку ключей в кармане. Их холодный металл успокоил. Нет, это не геройство. Это… исследование. Научный подход к паранормальному.

Я двинулась дальше, к сцене. Поднялась по боковой лестнице. Мои шаги гулко отдавались в пустоте. Занавес был рядом. Я протянула руку и коснулась грубой ткани. Она была холодной и пыльной. И в этот момент где-то прямо за ним, на самой сцене, раздался ТОТ САМЫЙ ЗВУК. Не шорох. А тихий, протяжный… вздох. Женский вздох, полный такой тоски и печали, что у меня по спине пробежали мурашки — не от страха, а от восторга.

Это был он! Голос самого места! Дух «Рассвета»!

Я отпрыгнула назад, прижав руку с фонарём к груди. Сердце колотилось, выбивая ритм танго. Я стояла в полной темноте, потому что выронила «Луч», и он, глухо стукнувшись о пол, погас. Но я не испугалась. Напротив. В кромешной тьме, в этом леденящем безмолвии, прорезанном лишь тиканьем старых часов где-то в далёкой каптёрке, я улыбнулась.

«Спасибо, что ответили», — прошептала я в темноту.

Моя первая ночь. Мой первый диалог с Домом. Фёдор Игнатьевич думал, что я здесь, чтобы сторожить гвозди. А я вышла на связь с Историей. Я была не просто сторожем. Я была медиумом. Приёмником.

С трудом найдя на ощупь фонарь, я постучала им по ладони. Он моргнул и загорелся снова. Свет теперь казался мне не просто лучом, а лучом прожектора, освещающего величайшую тайну.

Я закончила обход уже с совершенно другим чувством. Я не бродила по заброшенному зданию. Я знакомилась с соавтором своей будущей пьесы. Каждый скрип, каждый шорох был репликой в нашем ночном диалоге.

Когда в шестом часу утра в окна начал пробиваться сизый предрассветный свет, я сидела в каптёрке и вела записи не в унылом журнале, а в своём блокноте, на первой странице которого было выведено: «Наблюдения Хранителя. Ночь первая».

Под записью «03:15 — звук с балкона (шепот?)» я добавила: «Контакта пока нет. Но он ищет выход. И я его найду».

Я была ужасно уставшей, продрогшей и счастливой. Потому что нашла не работу. Нашла Сюжет. И это было гениальнее любой роли кентавра.

ГЛАВА 4. УТРЕННИЙ РАЗБОР

Синий, безжалостный свет зимнего утра врывался в грязные окна каптёрки, вытравляя всю ночную таинственность. Пыль на столе была просто пылью, скрип паркета — просто скрипом. А я была просто уставшей девушкой с кислым вкусом бессонницы во рту и тетрадкой бредовых записей в руках.

В семь ноль-ноль дверь распахнулась, впустив вместе с порывом ледяного воздуха Фёдора Игнатьевича. Он вошел не как человек, а как явление природы — низкое, давящее, предвещающее шторм. Его глаза, едва взглянув на меня, сузились.

— Всё нормально? — спросил он, не здороваясь, снимая шапку и вешая её на гвоздь с таким видом, будто пригвождал к стене чей-то приговор.

— О, Фёдор Игнатьевич! — воскликнула я, пытаясь вдохнуть в свой голос энергию первооткрывателя. — Ночью было невероятно! Здание… оно дышит! А на балконе…

— Журнал, — отрезал он, протягивая руку.

Я поспешно сунула ему унылую тетрадь, где за ночь вывела всего одну строчку: «22:00 — 07:00. Обходы по графику. Замечаний нет.» Про шёпот и вздохи писать не стала. Это было не для служебного пользования.

Он пробежал глазами, крякнул и бросил тетрадь обратно на стол.

— Ладно. Ключи. Идём.

— Куда? — удивилась я.

— На место происшествия, — произнёс он мрачно и вышел в коридор.

Сердце ёкнуло. Происшествие! Значит, я была права! Ночная активность, шорохи… что-то случилось! Я, захлёбываясь от предвкушения, поплелась за ним, едва переставляя ватные ноги.

Мы спустились в полуподвал, в длинное, сырое помещение, называемое «ремонтной кладовкой». Фёдор Игнатьевич щёлкнул выключателем. Лампочка Ильича, висящая на проводе, озарила печальную картину: груды старых обоев, ржавых батарей, несколько банок с засохшей краской. И явно нарушенный порядок в углу. От аккуратной стопки мешков с цементом осталось лишь воспоминание и рассыпанная по грязному полу серая дорожка.

— Один мешок, — сказал Фёдор Игнатьевич, словно следователь, констатирующий факт убийства. — Сорок килограмм. Новый. Для штукатурки фойе к юбилею (юбилей был, как выяснилось, пять лет назад). Пропал.

Я замерла, осмысливая масштаб события. Пропажа! Таинственная, ночная пропажа! Моя рука сама потянулась к подбородку, приняв «позу мыслителя».

— И… вы считаете, это бомжи? — осторожно спросила я.

— Кто же ещё? — он фыркнул, разглядывая грязный след, тянувшийся к запасному выходу. — Соседние старики дачу себе достраивают. Им и гвозди наши, и доски, и цемент в самый раз. Подогнали, наверное, тачку, пока ты тут по балконам с фонарём лазила.

Его слова были как ушат ледяной воды. Но я не сдавалась. Нет, это слишком просто! Слишком… бытово!

— Фёдор Игнатьевич, — заговорила я таинственно, понизив голос. — А вы не думали… Ночью здесь были звуки. Странные. Не такие, как от тачки. А… эфемерные. Как будто кто-то не материальный…

Он медленно повернулся ко мне. Его лицо было красноречивее любой тирады. На нём читалось полное, почти физическое отвращение к полёту мысли как к явлению.

— Призраки, значит, цемент стащили? — спросил он с ледяной вежливостью. — На том свете ремонт объявили? Фундамент для чистилища, может, заливают?

Я покраснела.

— Ну, я не это имела в виду… Но если подумать, разве материальная пропажа не первый знак присутствия потусторонних сил? Они же могут двигать предметы! Полтергейсты!

Фёдор Игнатьевич вздохнул так, что, казалось, выдохнул всю свою душу, и она испарилась в холодном воздухе подвала.

— Вот что, девица, — сказал он, уже без злобы, с какой-то бесконечной усталостью. — Пишите в журнал: «За ночь с… на… похищен один мешок цемента. Причина — недостаточная бдительность ночного сторожа». А про полтергейстов напишите себе в личный дневник. Для истории.

Он развернулся и пошёл прочь, тяжёлые сапоги гулко стучали по бетону.

— А что теперь делать? — крикнула я ему вдогонку.

— Что делать? — он обернулся на полпути. — Смотреть в оба. Крепче. И не выдумывать. Реальность, — он ткнул пальцем в грязный пол, — она всегда прозаичнее.

Я осталась одна в кладовке, глядя на серый след. Разочарование сосало под ложечкой. Он был неправ. Не мог он быть прав! Моя ночная интуиция не могла меня обмануть. Да, старики с тачкой… это логично. Слишком логично. А в настоящей детективной истории, в готической драме, логика всегда лишь верхний, примитивный слой.

Я присела на корточки и внимательно, уже не как сторож, а как исследователь аномалий, осмотрела след. Да, это была твёрдая, грубая полоса. Но по краям… по краям я заметила несколько странных, почти невидимых в пыли вмятин. Не от колёс. Скорее… как от остроносых ботинок. Или от трости с тонким наконечником.

Моё сердце вновь забилось. Маленькая, но важная деталь! Несостыковка! Фёдор Игнатьевич её не заметил, потому что не искал ничего, кроме банального воровства. А я искала Истину.

Я достала блокнот и быстро зарисовала расположение вмятин. Потом аккуратно стёрла след ногой. Пусть это пока останется моей тайной. Моей уликой.

«Реальность прозаичнее», — проворчала я, поднимаясь по лестнице навстречу холодному утру. Может быть. Но я-то актриса. И моя реальность — это сцена. А на сцене пропажа мешка цемента никогда не бывает просто пропажей. Это — Первое Действие. Завязка.

И я уже видела, как опускается занавес этого действия, оставляя в воздухе один-единственный вопрос: если это были старики, то зачем им понадобилось ходить на цыпочках?

ГЛАВА 5. ЗНАКОМСТВО С ГАЛИНОЙ ПЕТРОВНОЙ

От разочаровывающей прозы утреннего разбора меня спас запах. Не призрачный аромат увядших цветов, а совершенно земной, властный и манящий запах крепкого чая и чёрного хлеба. Он вился из-под двери с табличкой «Обслуживающий персонал», которая находилась аккурат между туалетом и котельной.

Я, как зомби, поплёлась на этот запах. За дверью оказалась крошечная комнатка, совмещавшая в себе функции подсобки, раздевалки и чайной. Там, за столом, покрытым клеёнкой с выцветшими розами, сидела полная женщина в синем халате и платке. Перед ней дымилась кружка, а на блюдце горой лежали сухари. Это была Галина Петровна, уборщица.

— Заходи, родная, не стесняйся, — сказала она, не глядя, будто ждала меня. Голос у неё был густой, тёплый, как этот чай. — С ночной сдачи? Видок у тебя, как у того приведения, про которое вон старики в подъезде болтают.

Я авансом простила ей сравнение с призраком и рухнула на табурет напротив.

— Галина Петровна? Я Поля, новый ночной сторож.

— Знаю я, знаю, — она отхлебнула чаю и прищурилась. — Фёдор Игнатьич уже по всему зданию протрубил, что у нас теперь своя экстрасенс появилась. Цемент призраки увели, говоришь?

Я покраснела, но внутренне обрадовалась. Хоть кто-то отнёсся к моей теории не как к клиническому идиотизму!

— Я не утверждаю категорично, — сказала я, принимая из её рук стакан с чаем (горячий, сладкий, живительный). — Но ночью здесь действительно… неспокойно. Звуки. Шёпот на балконе.

Галина Петровна кивнула так мудро и многозначительно, будто я только что поведала ей великую тайну мироздания.

— На балконе, говоришь? Ну, конечно. Там она и есть.

Моё сердце замерло.

— Кто… она?

Уборщица обвела взглядом комнату, хотя кроме нас и фикуса с пыльными листьями тут никого не было, и наклонилась ко мне через стол.

— Алиса Витальевна. Воронцова. Актриса. Играла тут в шестидесятых. Красота — загляденье! Голос — как серебряный колокольчик. Все мужики за ней с повинной головой ходили.

Она говорила шёпотом, и в её глазах вспыхивали огоньки того самого азарта, с которым рассказывают самые сочные сплетни.

— И что… с ней случилось? — спросила я, замирая.

— А никто толком не знает, — смачно ответила Галина Петровна, отламывая кусок сухаря. — Погибла. Трагически. Тут, в «Рассвете». Говорят, вечером спектакль был, «Бесприданница», а утром… нашли. На том самом балконе.

У меня перехватило дыхание. Это было гениально! Это было совершеннее любой придуманной мной истории!

— Несчастный случай? — прошептала я.

Галина Петровна сделала многозначительную паузу, дав информации набрать вес.

— Кто его знает. Официально — да. Упала, ударилась. Но… — она снова оглянулась, хотя фикус явно не представлял угрозы, — но поговаривали, что несчастная любовь. Или зависть. Места ей, молодой, не давали. Тёмная история. Очень тёмная.

Она отпила чаю, удовлетворённая произведённым эффектом. Я сидела, вцепившись в стакан, и в голове у меня уже выстраивался целый фильм. Чёрно-белый. Камера медленно едет по пустому балкону, останавливается на бархате перил… Тень, крик, тишина.

— И… её дух до сих пор здесь? — выдавила я.

— А куда ему деваться-то? — философски заметила Галина Петровна. — Не упокоен. Правды не знает. Вот и бродит. Особенно на балконе. По ночам. Жалобно так… шепчет иногда. Монолог свой, из «Бесприданницы». Я сама не слышала, конечно, — она быстро добавила, заметив мой горящий взгляд, — но бабка Марфа, что раньше полы мыла, клялась, что слышала. Перед самой пенсией. У неё потом давление скакало.

Это было уже слишком. Это было подарком судьбы. Не просто «странные звуки». А конкретный призрак конкретной трагической актрисы! Моя роль из ночного сторожа мгновенно эволюционировала в роль исследователя паранормального и, возможно, избавителя от проклятия!

— Галина Петровна, а где можно про неё узнать подробнее? Может, фотографии есть? — засыпала я её вопросами.

— В музее городском, наверное, пылится что-то. Да кому оно сейчас надо-то? — она махнула рукой. — Все забыли. Только стены помнят. Да мы, старики.

Она взглянула на меня с внезапной жалостью.

— Ты, девонька, только умом не тронься тут. Одной ночевать-то страшновато, я понимаю. Воображение разыграется. Лучше радио включи, «Вести FM». Новости послушай. Оно и не так жутко будет.

Но её предостережение пролетело мимо моих ушей. Я уже не слышала ничего, кроме зова истории. Алиса Воронцова. Неупокоенный дух. Балкон. Всё сошлось идеально, как детали пазла.

— Спасибо вам, Галина Петровна, — сказала я искренне, вставая. — Вы не представляете, как это… важно.

— Важно-неважно, — пробурчала она, уже моя кружку. — Ты смотри, чайник не обесточь, уходя. И пол в фойе я сегодня мыла, не разлей ведро.

Я вышла из комнаты, но мир вокруг уже преобразился. Коридор «Рассвета» был теперь не просто коридором. Это были кулисы трагедии. Каждая тень хранила память. Каждый скрип мог быть её шагом. Я подняла глаза в сторону зрительного зала, к тёмному прямоугольнику входа на балкон.

Теперь у моих ночных звуков было имя. Алиса.

И я была твёрдо намерена с ней познакомиться поближе. Не для того, чтобы пугаться. А для того, чтобы помочь. Или, на худой конец, заполучить беспрецедентный материал для будущего моноспектакля «Диалог с призраком». Это же был бы фурор!

Следующая ночь не могла наступить достаточно быстро.

ГЛАВА 6. ЗВУКИ С БАЛКОНА

Вторая ночь была иной. Теперь я не просто сторож, а человек, посвящённый в тайну. Я знала, кого слушать. Моё ухо было настроено не на скрип половиц, а на шёпот души, застрявшей между мирами.

Первые часы прошли в напряжённом ожидании. Я делала обходы с неестественной торжественностью, задерживаясь у входа на балкон, узкой чёрной дверцы в стене зрительного зала. Она была заперта на маленький висячий замочек, который я, следуя инструкции, не открывала. «Там голуби», — сказал Фёдор Игнатьевич. Я же знала истинную причину. Там — она.

Я принесла с собой книгу — не Станиславского, а томик Островского, найденный на пыльной полке в кабинете завхоза. «Бесприданница». Я держала её наготове, как пароль.

Полночь. Тишина была густой и напряжённой, как струна перед щипком. Я сидела в каптёрке, пожирая сухари, оставленные Галиной Петровной, и вслушивалась. Трубы отстукивали свою монотонную песню. Капля в ведро — раз, два, три… И тут.

Не шорох. Не скрип. Это было похоже на долгий, печальный выдох. Он шёл откуда-то сверху, справа. Сразу с нескольких точек, будто эхо гуляло по пустому чердаку. Я замерла, перестав жевать. Выдох повторился. Теперь он был протяжнее, с лёгким вибрирующим звуком на конце, почти стоном.

«Сквозняк», — сказал бы Фёдор Игнатьевич. «Вентиляция», — зевнул бы Серёга. Но я-то знала истину. Это был вздох тоски. Тоски по сцене, по свету рампы, по несбывшемуся.

Я взяла фонарь и, стараясь дышать как можно тише, вышла в зрительный зал. Луч света, дрожа, пополз вверх, к барьеру балкона. Там было пусто и темно. Я стояла внизу, как зритель в пустом зале, а наверху, в царстве теней, происходило своё действо.

И тогда я услышала голос.

Нет, не слова. Пока не слова. Это был шёпот. Неразборчивый, шелестящий, как страницы старой книги, которые листает невидимая рука. Он исходил чётко с балкона. Не слева, не справа — по центру. Там, где должно быть лучшее место. Шёпот нарастал, превращался в тихое бормотание, в котором я отчаянно пыталась уловить знакомые интонации, ритм…

И я поймала. Обрывок. Два слога, вынесенных чуть громче других: «…не-на…»

Сердце заколотилось как сумасшедшее. «Не-на»? «Не могу»? «Не надо»? «Не надейся»? Мой мозг, опьянённый адреналином и томиком Островского, выдал мгновенную расшифровку. Это же из монолога Ларисы! «Не надо, не надо… обещаний…»

Это было оно. Неопровержимое доказательство. Призрак не просто вздыхал. Он повторял свою последнюю роль.

Я не помнила, как оказалась у самой сцены, в нескольких шагах от чёрной дверцы на балкон. Лоб был влажным, рука, держащая фонарь, дрожала.

— Алиса? — прошептала я в ледяную темноту зала. Голос сорвался, звучал жалко и глупо.

Шёпот прекратился. Воцарилась мёртвая, давящая тишина. Даже трубы затихли, будто прислушиваясь. Я боялась пошевелиться, боялась спугнуть этот хрупкий, только что установившийся контакт.

И тогда ответ пришёл. Но не в виде звука. Сверху, с самого края балкона, медленно, грациозно, как осенний лист, спустилась и закружилась в луче моего фонаря тончайшая серебристая нить паутины. Она опустилась прямо перед моим лицом, колеблясь от моего дыхания, и повисла, сверкая призрачным блеском.

Я отшатнулась. Рациональный ум кричал: «Паук! Старая паутина! Сквозняк!» Но всё остальное во мне — актриса, мечтательница, охотница за тайнами — видело другое. Это был знак. Эфемерная, почти невесомая нить связи. Привет с того света. Ответ на моё обращение.

— Я понимаю, — выдохнула я, глядя на трепещущую нить. — Ты не одна. Я здесь. Я услышала.

Больше в эту ночь ничего не произошло. Шёпот не возобновлялся. Но для меня его уже и не требовалось. Контакт был установлен. У меня теперь была не просто теория. У меня был свидетель. Вернее, свидетельница.

Вернувшись в каптёрку под утро, я сделала в блокноте новую запись. Не в журнале для Фёдора Игнатьевича. В своём, секретном.

«Ночь вторая. 00:47. Балкон. Шёпот. Удалось идентифицировать фрагмент — «…не-на…», предположительно из монолога Ларисы («Не надо обещаний»). Это подтверждает личность сущности (А. В. Воронцова). В 01:15 — визуальный контакт (опосредованный): нить паутины, спущенная с балкона. Интерпретирую как знак внимания, возможно, ответ на моё обращение. Сущность идёт на контакт. Необходимо подготовить более эффективный метод коммуникации.»

Я откинулась на стуле, закрыла глаза. Усталость валила с ног, но внутри пело ликование. Фёдор Игнатьевич со своим цементом, Серёга со своими чебуреками… Они жили в плоском, скучном мире. А я прорвалась за кулисы реальности. Я говорила с призраком. Вернее, начинала диалог.

И пока город за окном просыпался к очередному серому дню, я уже строила планы. Как развить этот контакт? Как задать вопросы? Блюдечко? Доска? Нужно посоветоваться с Галиной Петровной. Она в этих материях, должно быть, разбирается.

Я уснула прямо за столом, положив голову на раскрытый томик «Бесприданницы». Мне снился балкон, полный незримых зрителей, и одинокий голос, читающий про несчастную любовь. Это был самый прекрасный сон за последние годы.

ГЛАВА 7. ВИЗИТ СЕРЁГИ

Следующий день я встречала в состоянии приятной внутренней взвинченности. Мир обыденности — пыльные автобусы, очередь в «Пятёрочке», промозглый ветер с промзоны — казался теперь лишь декорацией, ширмой, за которой разворачивалась настоящая, полная тайны жизнь. Моя жизнь.

Я пыталась поделиться своим открытием с Валентиной Степановной, забежав за пельменями.

— Бабуль, представляешь, там дух актрисы! Шепчет! — выпалила я, едва переступив порог.

Она посмотрела на меня поверх очков, медленно помешивая ложкой в кастрюле.

— Это который цемент уволок? Хорош дух. Хозяйственный. На том свете, видать, ремонт.

Больше я не пыталась. Проклятие непонимания — обычный удел гениев и провидцев.

Вечером, перед сменой, я нарядилась. Не в телогрейку, а в свой самый драматичный чёрный свитер с высоким воротником, который делал меня похожей на юного готического поэта, слегка обветренного на подмосковных сквозняках. Сегодняшняя ночь была не просто работой. Это была встреча.

И встреча не заставила себя ждать. Только я разожгла в каптёрке маленькую, трещащую электроплитку, чтобы вскипятить чайник, как в дверь постучали. Не так, как стучит Фёдор Игнатьевич (удар грома), а робко, но настойчиво.

Сердце ёкнуло. Неужели она? Материализовалась?

— Войдите, — сказала я голосом, сорвавшимся на шепот, и поправила воротник.

Дверь открылась, и в проёме возник Серёга. В своей неизменной полицейской куртке, с уставшим, но тёплым лицом. В руке он держал бумажный пакет, от которого вкусно пахло жареным тестом.

— Привет, Поля. Проходил мимо, — сказал он просто и вошёл, будто так и было заведено последние лет десять.

Моё возвышенное настроение слегка обмякло, как воздушный шарик, но не лопнуло. Серёга был частью того другого, плоского мира, но он был свой. И пирожки он приносил всегда вовремя.

— О, Серёг! — воскликнула я, принимая пакет. Запах чебурека на мгновение перебил запах тайны. — Ты как раз к моему первому акту!

Он сел на табурет, заняв почти всё свободное пространство каптёрки, и огляделся. Его взгляд, привычный выискивать нарушение, скользнул по моему блокноту, раскрытому на странице с зарисовкой балкона и надписью «Алиса (?)», по томику Островского, по электроплитке, включенной в тройник через три удлинителя (нарушение правил пожарной безопасности).

— Охраняешь? — спросил он, снимая шапку и проводя рукой по коротко стриженым волосам.

— Не просто охраняю, — таинственно ответила я, откусывая чебурек. Горячий жир обжёг губу, но я сделала вид, что не замечаю, сохраняя многозначительное выражение. — Здесь, Серёг, творятся тёмные дела. Дела, уходящие корнями в прошлое.

Он медленно кивнул, не отрывая от меня взгляда. В его карих глазах читалась знакомая смесь терпения, усталости и лёгкой тревоги.

— Мешок цемента, значит, тоже в прошлое ушёл? — уточнил он практично.

— Цемент — это лишь верхушка айсберга! — парировала я, махнув рукой. — Это знак. Сигнал. Как первая нота в симфонии ужаса.

— Понятно, — сказал Серёга. Он никогда не спорил. Он принимал информацию к сведению, как принимал рапорты о разбитых фонарях или гуляющих без поводка собаках. — А конкретнее?

Я колебался секунду. Сказать ему про Алису? Он же практик. Материалист. Он начнёт говорить про сквозняк и голубей. Но мне вдруг страшно захотелось, чтобы хоть кто-то из его мира признал мою правду.

— Здесь… обитает сущность, — выдохнула я, понизив голос. — Дух актрисы. Трагически погибшей. Она не упокоена. И она… говорит со мной.

Я ждала смеха, скептической усмешки, отеческого похлопывания по плечу. Но Серёга просто внимательно смотрел на меня. Потом его взгляд скользнул к потолку, к старой трещине, пересекавшей угол, и обратно ко мне.

— И что она говорит, твоя… сущность? — спросил он нейтрально.

— Пока шепчет. Отрывки. Из классики. Но я чувствую — она хочет большего. Контакта. Она ищет помощи, — я проникновенно посмотрела на него. — Это же чистый водевиль! Только трагический!

Серёга вздохнул. Это был не раздражённый вздох Фёдора Игнатьевича, а какой-то очень глубокий, изношенный.

— Поля, — сказал он мягко. — Ты тут одна ночами. Старое здание. Скрипит всё, гудит. Бабка тебе наболтала, а ты впечатлительная. Лучше скажи — трубы текут? Плитка в туалете не отвалилась? Окна целы?

Он думал о её безопасности. Всегда думал о её безопасности, а не о тайнах мироздания. Это было трогательно и в высшей степени раздражающе.

— Всё цело! — с вызовом ответила я. — И это не бабкины сказки! Я сама слышала!

— Хорошо, слышала, — покорно согласился он. — Только… если что — не геройствуй, ладно? Не надо с призраками в рукопашную. Позвони. Мне. Даже если… послышится что. Окей?

В его голосе прозвучала такая незащищённая, глупая забота, что мне на миг стало стыдно за свой пафос. Но только на миг.

— Тёмные дела, Серёг, — повторила я загадочно, откусывая ещё кусок чебурека. — Не для участковых.

Он снова кивнул, поняв, что дискуссия закрыта. Потянулся за шапкой.

— Ладно. Я пойду. Будь осторожней. И… плитку эту выключай, когда докипятишь, а то спалить можешь не только чайник.

— Спасибо за еду, — сказала я уже обычным голосом.

— Не за что, — он уже был в дверях, но обернулся. — Поля… балкон там у вас, говорят, аварийный. Не лазай, а?

Дверь закрылась. Я осталась одна, доедая чебурек. Его визит внес диссонанс. Он принёс с собой запах улицы, простые заботы и этот невыносимо тёплый, практичный взгляд, который видел во мне не исследователя потустороннего, а вечно замерзающую, вечно голодную и вечно влипающую в истории Полю.

Я отряхнула крошки с чёрного свитера. Нет. Он не понимал. Не мог понять. Его мир был слишком тесен для таких открытий.

Но что-то в его последних словах засело в мозгу. «Балкон аварийный». И его взгляд, когда он это говорил… не просто забота. Была в нём тень чего-то ещё. Опасения? Неужели он, в своей полицейской простоте, тоже чувствовал, что с балконом что-то не так? Не мистически, а по-мужски, по-рабочему?

Я отбросила мысль. Нет, конечно. Он просто перестраховывался. Как всегда.

Допив чай, я бросила взгляд на чёрную дверцу в зале, едва видную из приоткрытой двери каптёрки. Там, наверху, ждала меня не упокоенная душа. А здесь, в мире живых, обо мне беспокоился участковый Ковальчук. Было даже немного приятно. Как в хорошем спектакле — трагическая героиня и её верный, но непонятливый оруженосец.

Теперь можно было выходить на сцену. Второй акт начинался.

ГЛАВА 8. ИССЛЕДОВАНИЕ

Следующий день был посвящён научному поиску. Интуиция и шёпоты духов — это, конечно, хорошо, но настоящему детективу нужны факты. Как Шерлоку Холмсу. Или, на худой конец, как мисс Марпл. Только у меня не было ни трубки, ни вязания, ни даже доступа в интернет — на моём древнем телефоне закончились деньги, а халявный вай-фай в «Пятёрочке» ловился только у входа, и то если стоять под вытяжкой от шаурмичной.

Поэтому мой путь лежал туда, где хранились знания в их аналоговой, вечной форме. В районную библиотеку имени какого-то космонавта, чьё имя всегда стиралось с вывески.

Библиотека пахла тем же, чем и ДК — пылью, бумагой и тихим отчаянием. За столом сидела женщина с вечно поднятой бровью и выражением лица, говорящим: «Я знаю, что вы ничего не знаете, и это меня печалит». Я подошла к ней с видом учёного, на пороге великого открытия.

— Здравствуйте. Мне нужны материалы по истории местной культуры. В частности, о Дворце культуры «Рассвет». И об актрисе Алисе Воронцовой.

Библиотекарь (табличка гласила «З. И. Моргунова») медленно подняла на меня глаза. Её взгляд оценил мой драматичный чёрный свитер, мои горящие глаза и, видимо, счёл это недостаточным основанием для нарушения покоя архивов.

— Читательский? — спросила она односложно.

— У меня… он просрочен, — призналась я. — Но это для исследования! Очень важного!

Она вздохнула так, будто я попросила поднять Титаник.

— Местная краеведческая папка — в зале, у окна. Подшивки газет «Луч» за 60-70-е — в хранилище. Доступ по записи. Во вторник. С четырёх до пяти.

— Но сегодня же четверг! — чуть не взвыла я.

— Значит, в следующий вторник, — невозмутимо ответила З. И. Моргунова и уткнулась в свой компьютер, на экране которого застыл пасьянс «Косынка».

Я пошла к окну, где на подоконнике действительно лежала потрёпанная папка с надписью «Наш край». Внутри были аккуратно подшитые вырезки: открытие детской площадки (1982), победа местного хора в областном смотре (1978), статья о передовом сталеваре (1965). Всё было прозаично, скучно и не имело ни малейшего отношения к трагедии.

Отчаяние начало подступать. Может, Галина Петровна всё выдумала? Нет, не могла! Я сама слышала! Вдруг мои глаза упали на жёлтую, полуистлевшую страничку, выпавшую из общей подшивки. Это была газетная полоса. «Луч», май 1968 года.

И там, в нижнем углу, в разделе «Происшествия», я увидела это. Небольшую заметку, всего в несколько строчек.

«Трагический инцидент.

Накануне в одном из учреждений культуры нашего района произошёл несчастный случай. При невыясненных обстоятельствах получила смертельную травму актриса местного коллектива А. В. Следственные органы проводят проверку. Подробности выясняются.»

Вот и всё. Ни имени полностью, ни названия учреждения, ни деталей. Но для меня это был ярчайший прожектор, выхватывающий истину из тьмы времени. Актриса. А. В. (Алиса Воронцова!). Несчастный случай. При невыясненных обстоятельствах!

Я вытащила блокнот и начала быстро, дрожащей от возбуждения рукой, конспектировать:

Май 1968. Газета «Луч». Скупое сообщение. Факт смерти подтверждён. Официальная версия — «несчастный случай». Ключевая фраза: «при невыясненных обстоятельствах». ВНИМАНИЕ: Следственные органы ПРОВОДИЛИ проверку. Значит, были сомнения! Возможно, дело ЗАКРЫЛИ, не доведя до конца. Причины? Чьё-то влияние? Заговор молчания?

Я перечитала заметку ещё раз. «Получила смертельную травму». Как это по-канцелярски, как бесчувственно! За этими словами скрывалось падение с высоты. С балкона. Балкона, с которого до сих пор доносятся шёпоты.

Мне нужно было больше. Я подошла к стойке с новой решимостью.

— Зоя Ивановна! — сказала я, прочитав имя на табличке. — Вот эта заметка! Мне срочно нужны следующие номера «Луча» за май и июнь 1968! Была ли продолжение? Судебная хроника?

Зоя Ивановна оторвалась от косынки с таким видом, будто я потребовала у неё пергаментные свитки из гробницы Тутанхамона.

— Подшивка за тот год неполная. Июньских номеров нет. Утрачены.

— Утрачены? — прошептала я. Моё воображение уже рисовало мрачные картины: кто-то специально изъял их, чтобы скрыть правду!

— Сгнили в подвале, когда трубу прорвало, — безжалостно прояснила библиотекарь. — Бывает. Что-то ещё?

Я покачала головой, прижимая к груди блокнот с бесценной записью. Мне было достаточно. Эта крошечная, выцветшая заметка была не документом. Она была уликой. Первым официальным признанием того, что что-то было не так.

Я вышла из библиотеки на промозглый ветер, но мне было жарко. В голове выстраивалась логическая цепочка, прекрасная в своей ясности:

1. Талантливая актриса Алиса Воронцова погибла в ДК «Рассвет» при загадочных обстоятельствах (факт, подтверждённый прессой!).

2. Расследование, возможно, было замято (иначе зачем скрывать подробности? Зачем «утрачивать» газеты?).

3. Её дух не обрёл покой и до сих пор бродит по месту своей гибели (личный опыт, подтверждённый акустически и визуально).

4. Недавние мелкие кражи (цемент) — могут быть либо знаками, либо… попыткой кого-то живого воспользоваться дурной славой места для прикрытия своих дел? Нет, слишком сложно. Версия с призраком элегантнее.

Я почти бежала домой, обдумывая следующий шаг. Заметка была важна, но этого мало. Нужны живые свидетели. Люди, которые помнили. Кто-то, кто мог пролить свет на «невыясненные обстоятельства».

И тут я вспомнила про Галину Петровну. Она говорила: «Все забыли. Только стены помнят. Да мы, старики.» Значит, другие старики тоже могут что-то знать. Нужно искать их. Расспрашивать. Но как? Стучать в квартиры с вопросом: «Здравствуйте, не расскажете ли вы про убийство актрисы в 68-м?»

Меня осенило. Паб! «Английский Слон»! Там всегда сидят местные мужики в возрасте. И среди них мог быть кто-то, кто помнит. Да и Тимофей, бармен, он наверняка что-то слышал. Он же всё слышит.

План действий был готов. Вечером, после сна, я направлюсь в «Слона». Не как Полли, ночной сторож, а как Полли, частный детектив, ищущий нити, ведущие в прошлое. Я чувствовала, как сюжет набирает обороты. Из тихого готического ужаса он начинал превращаться в остросюжетное расследование. И я была в его центре.

Эта маленькая, скупая заметка стала для меня не просто клочком бумаги. Она была пропуском в мир большой тайны. И я была намерена этим пропуском воспользоваться по полной программе.

ГЛАВА 9. РАЗГОВОР С БАРМЕНОМ ТИМОФЕЕМ

«Английский Слон» был оазисом искусственной, но тёплой реальности. Здесь пахло не пылью и тайной, а пивом, чипсами и влажной тряпкой. Название было самым ироничным в районе: внутри не было ничего английского, кроме выцветшей фотографии Биг-Бена над стойкой, да и слон если и был, то только в виде потёртой игрушки на полке с дешёвым виски. Но здесь собиралась своего рода агора, местный форум, где за столиками сидели мужики, чьи лица были картами местности со всеми её ямами и ухабами.

Я вошла с видом заговорщика, окинула взглядом полумрак. Сразу заметила знакомые спины, согнутые над кружками, но мне нужен был не просто свидетель. Мне нужен был оракул. Тимофей.

Он стоял за стойкой, вытирая бокал. Высокий, худой, с лицом, которое, казалось, было вырезано из очень старого, молчаливого дерева. Он никогда не говорил лишнего, но когда смотрел на тебя своими спокойными, тёмными глазами, возникало чувство, что он не просто слушает, а переводит твои слова на какой-то другой, более понятный ему язык.

— Тимофей, — сказала я, подсаживаясь к стойке на высокий табурет. — Мне нужен твой совет. Как философа.

Он кивнул, не переставая вытирать бокал, и поставил передо мной стакан с водой. Бесплатно. Это был его высший знак внимания.

— Я веду расследование, — начала я, понизив голос, хотя грохот из колонок и гомон вокруг заглушили бы и крик. — Историческое. О ДК «Рассвет». Об одной трагедии.

Тимофей поставил бокал на полку и медленно скрестил руки на груди. Его взгляд был направлен на меня, но казалось, что он смотрит сквозь, на что-то, стоящее за моей спиной. Возможно, на того самого выцветшего слона.

— Слушаю, — произнёс он. Это было не слово, а разрешение продолжить.

Я выложила ему всё. Не шепот духов и не паутину, а факты. Статью из «Луча». «Невыясненные обстоятельства». Исчезновение последующих номеров. Легенду об Алисе Воронцовой. Я говорила страстно, проводя параллели с классическими сюжетами о нераскрытых преступлениях и неприкаянных душах. Голос мой то взлетал драматически, то переходил на конспирологический шёпот.

Тимофей слушал. Не перебивал. Не морщился. Не улыбался. Он просто слушал, как слушают шум дождя за окном. Когда я закончила, выдохнув и сделав глоток воды, в воздухе повисла пауза. Её нарушил только крик пьяного сантехника дяди Васи у дальнего столика: «Да она тебя никогда не любила!»

— И что ты собираешься делать? — спросил Тимофей. Его голос был низким, ровным, без единой ноты осуждения или одобрения.

— Установить контакт! — выпалила я. — Узнать правду. Помочь ей обрести покой. Это же… это долг! Долг перед искусством, перед памятью!

— Контакт, — повторил он задумчиво. — С тем, что, возможно, просто хочет, чтобы его оставили в покое.

Я откинулась, поражённая. Это была точка зрения, которая мне в голову не приходила. Призрак как интроверт? Неупокоенная душа, которой надоело, что её беспокоят?

— Но она же шепчет! — возразила я. — Она ищет общения!

— Или это здание шепчет, — сказал Тимофей. — Дерево, кирпич, трубы. Они старые. У них есть своя память. Свои звуки. Не всегда нужно искать в них чужую душу. Иногда достаточно признать, что у места есть свой голос.

Его слова были как струя холодной воды. Они не отрицали мои ощущения, но предлагали иную, скучную, архитектурную интерпретацию. Мне это не нравилось.

— Ты не веришь в призраков? — спросила я почти с вызовом.

Тимофей наконец оторвал взгляд от пространства за моей спиной и посмотрел прямо на меня. В его глазах я прочитала не веру или неверие, а что-то вроде глубокой, древней усталости от всех человеческих категорий.

— Я верю, что прошлое оставляет следы, — сказал он. — И что мы часто видим в этих следах то, что хотим увидеть. Особенно если нам одиноко. Или скучно.

Он повернулся, взял с полки за стойкой книгу. Небольшую, в тёмно-синей обложке, без яркой надписи. Протёр её от пыли рукавом и положил на стойку передо мной. «Миф и реальность. Структуралистский подход к архетипам». Автора я не разглядела.

— Почитай, — сказал он просто. — Может, поможет отделить одно от другого.

Я взяла книгу. Она была тяжёлой, несмотря на небольшой формат. Я не была уверена, что смогу её одолеть — слова в аннотации были длиннее, чем некоторые мои монологи. Но сам жест… Это был жест не бармена, а жреца, передающего священный текст. Я прижала книгу к груди, ощутив шершавость обложки.

— Спасибо, — сказала я искренне. — Я… изучу.

Он кивнул и, словно считая разговор исчерпанным, принялся разливать пиво в три заказанные кружки. Я сидела, перелистывая тяжёлые страницы, усеянные мелким шрифтом и сложными схемами. Ничего не понимала. Но это и не было важно. Важен был символ. Тимофей не отмахнулся. Он дал инструмент. Правда, инструмент напоминал скорее логарифмическую линейку, а у меня в руках была детская лопатка, но намерение-то было!

Я спрыгнула с табурета, сунув книгу в сумку рядом с томиком Островского.

— Я найду правду, Тимофей, — заявила я. — И тогда… тогда я, наверное, куплю у тебя кофе. Настоящий.

Уголок его рта дрогнул. Возможно, это была улыбка. А может, просто нервный тик от вечной работы в шуме и табачном дыме.

— Удачи, Полли, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, что можно было принять за тёплую, печальную нотку.

Я вышла из «Слона» с чувством выполненного долга. Философ выслушал. Философ дал благословение в виде непонятной книги. Теперь я была не просто одержимой девушкой с фонариком. Я была вооружена знанием. Пусть даже это знание я была не в состоянии расшифровать.

Шагая по темнеющим улицам к «Рассвету», я уже планировала следующий шаг. Книга книгой, но для прямого контакта нужны более действенные методы. Нужно поговорить с Галиной Петровной о практической стороне общения с потусторонним. О блюдечках, о свечах, о… сеансах.

Тимофей говорил о следах и голосах здания. Но я-то знала лучше. Я слышала не голос кирпича. Я слышала монолог. А монолог всегда обращён к кому-то.

И сейчас, в сумке у меня лежали сразу два текста: драма Островского и трактат о мифах. Ирония ситуации меня не смущала. В конце концов, каждая хорошая детективная история — это тоже миф. А я была на пути к тому, чтобы стать его главной героиней.

Или, как минимум, самым активным участником.

ГЛАВА 10. ПОПЫТКА РАЦИОНАЛИЗАЦИИ

Встреча с Тимофеем оставила во рту лёгкий привкус мудрости, горьковатый, как тот кофе, который он никогда не готовил. Книга «Миф и реальность» лежала в моей сумке мёртвым, умным грузом. Я на всякий случай поставила её на полку в каптёрке рядом со Станиславским — для баланса. Пусть интеллектуальные энергии противоборствуют.

Мне нужно было действие. Ясное, решительное. И оно явилось в лице Серёги на следующее утро. Он пришёл не с чебуреками, а с двумя небольшими коробками в руках и выражением лица человека, решившего применить последнее, отчаянное средство.

— Привет, Поля. Принёс кое-что, — сказал он, ставя коробки на стол. В них лежали какие-то электронные пластмассовые штуки с батарейками и проводами.

— Это что? — настороженно спросила я.

— Датчики. Движения. И открытия. Беспроводные, — объяснил он просто, как инструкцию к огнетушителю. — Поставим на окна первого этажа, на чёрный ход, в ту самую кладовку. Если что-то шевельнётся или откроется — сигнал на пульт. Этот, — он потыкал в какую-то коробочку с антеннкой, — в каптёрке оставить. Пищать будет.

Я смотрела на эти штуковины, и внутри меня поднялась буря протеста. Это было хуже, чем скепсис. Это была техническая интервенция в моё тонкое, акустическое расследование! Он хотел превратить таинственное место в охраняемый объект, как гараж или склад стройматериалов!

— Не надо! — вырвалось у меня, резче, чем я планировала.

Серёга удивлённо поднял брови.

— Почему? Чего «не надо»? Тебе же спокойнее будет. Не придётся самой на каждый шорох кидаться. Я установлю, настрою…

— Он спугнёт её! — не выдержала я, и слова повисли в воздухе, глупые и неизбежные.

Серёга медленно опустил датчик, который уже начал распаковывать. Он не спросил «кого?». Он понял. По его лицу проползла знакомая тень — смесь заботы и того самого чувства, когда пытаешься объяснить коту, что нельзя есть комнатные растения.

— Поля, — начал он терпеливо, как с ребёнком, который боится монстра под кроватью. — Никто никого не спугнет. Эти штуки беззвучные. Они просто сигнализируют.

— Но они… они нарушат атмосферу! — нашлась я. — Они внесут чужеродный, техногенный элемент! Это как… как включить фен во время спиритического сеанса!

— Поля, там цемент воровали, — напомнил он, игнорируя сравнение с феном. — И, возможно, ещё что-то будут. Это не атмосфера, это правонарушение. Мелкое, но всё же.

— А я говорю о большем! — парировала я, чувствуя, как захлёбываюсь пафосом, но остановиться не могла. — О явлении, которое нельзя измерить датчиками движения! О голосе из прошлого! Ты хочешь заглушить его писком этой… этой электронной синицы!

Я ткнула пальцем в коробку. Серёга вздохнул. Его взгляд скользнул по моему блокноту, лежавшему раскрытым на странице с зарисовкой балкона и выпиской из газеты. Потом он посмотрел на моё лицо — вероятно, на нём читались фанатичная убеждённость и бессонные тени под глазами.

— Ладно, — неожиданно сдался он. — Не буду ставить.

Он начал аккуратно упаковывать датчики обратно в коробки.

— Но тогда хотя бы пообещай мне одно.

— Что? — спросила я, смягчаясь.

— Если услышишь эти… голоса… или ещё что-то странное, что покажется тебе реально опасным — не полезешь одна. Позвонишь. Мне. Сразу. Даже если будет три ночи. Окей?

В его голосе не было насмешки. Была усталая, твёрдая серьёзность. Он словно заключал со мной договор с единственным доступным ему пунктом: «Не лезь в беду одна».

— Окей, — кивнула я. Это было легко пообещать. Ведь я не собиралась лезть в опасность. Я собиралась вести расследование. Это разные вещи.

Он упаковал последний датчик, взял коробки подмышку.

— И плитку не забудь выключить, — бросил на прощание, уже зная, что это бесполезно.

— Не забуду.

Он ушёл. Я осталась одна в каптёрке, и чувство вины слегка пощипывало меня. Он хотел как лучше. Он заботился. Но он не понимал, что его забота, его практичные решения — это как пытаться починить скрипку кувалдой. Скрипка, может, и перестанет скрипеть, но и играть на ней будет уже нельзя.

Я подошла к полке и взяла книгу Тимофея. Полистала. «Архетип», «бинарные оппозиции», «трансцендентальная реальность»… Глаза слипались. Нет, это был не мой инструмент. Мой инструмент — это интуиция. Это слух. Это готовность поверить в чудо.

Я положила книгу на место и вместо этого взяла из угла старую, пыльную театральную тумбу для грима. Она была лёгкая, с трещиной на крышке. Я принесла её в зрительный зал и поставила прямо перед сценой, по центру. Потом притащила из подсобки старый, засаленный бархатный пуфик. Получилось некое подобие алтаря или места для медитации.

Я села на пуфик лицом к тёмному залу, спиной к сцене. Выключила фонарь. Сидела в темноте, слушая тиканье часов из далёкой каптёрки и далёкий гул трубы.

— Я не боюсь техники, Алиса, — прошептала я в темноту. — Я её отвергла. Ты можешь говорить. Я готова слушать. По-настоящему.

В ответ здание лишь глухо кашлянуло где-то в системе отопления. Но для меня это был знак. Знак того, что контакт возможен. Что я на правильном пути.

А коробки с датчиками, унесённые Серёгой, стали для меня символом победы. Победы романтики над прагматизмом, над безопасностью. Правда, где-то на задворках сознания шевелилась мысль: а что если он прав? Что если кражи продолжатся? Но я быстро её задавила. Нет. Здесь разворачивалась история куда более важная, чем кража строительных материалов. И я была её главной героиней и летописцем.

Теперь нужно было сделать следующий шаг. От пассивного слушания — к активному диалогу. Но для этого нужен был проводник. И я знала, к кому обратиться. К человеку, который не просто верил в призраков, а знал про них всё. К Галине Петровне. И не за чаем, а за конкретными инструкциями. Как вызвать дух? Как с ним говорить?

Я улыбнулась в темноте. Всё только начиналось. И самое интересное было впереди.

ГЛАВА 11. НОВАЯ ПРОПАЖА

Три ночи тишины. Не полной, конечно — здание дышало, вздыхало и периодически кашляло трубами, но голос с балкона больше не звучал. Я воспринимала это не как отсутствие контакта, а как паузу, глубокую и многозначительную. Дух, должно быть, обдумывал моё предложение о диалоге. Или копил силы. Или проверяла меня на верность, наблюдая, не поддамся ли я на уговоры Серёги с его датчиками. Я выдержала испытание.

На четвертую ночь пропали инструменты.

Это обнаружилось утром, когда Фёдор Игнатьевич, вместо того чтобы просто забрать ключи, молча взял меня за рукав и потащил в ту же ремонтную кладовку. Его лицо было красно-багровым, а глаза метали молнии, которые вот-вот должны были выжечь на мне клеймо «БЕЗДАРЬ».

В кладовке царил ещё больший хаос, чем в прошлый раз. Ящик, где хранился скарб ещё советского завхоза, был выворочен. И на полу, вместо аккуратных контуров пропавших вещей, зияла пустота.

— Перфоратор, — прошипел Фёдор Игнатьевич, и слово повисло в воздухе, тяжёлое, как сам инструмент. — «Бош». Старый, но рабочий. Болгарка. «Интерскол». Диски к ней. И кабель удлинительный. Тридцать метров.

Я замерла, ошеломлённая не столько фактом кражи, сколько её… масштабом и спецификой. Цемент — это ещё куда ни шло, стройматериал. Но инструменты? Это уже не прихоть стариков с дачей. Это был инструментарий. Для чего-то серьёзного.

— Это… это уже наглость, — вымолвила я.

— Это разгильдяйство! — грохнул Фёдор Игнатьевич, ударив ладонью по стене. Пыль посыпалась с потолка. — Где ты была? В своём призрачном трансе сидела? На балконе с потолками разговаривала?

Его слова меня обожгли. Во-первых, потому что были (частично) правдой. А во-вторых, потому что в них звучало не просто раздражение, а презрение. Презрение к моему «творчеству» как к прямой причине ущерба.

— Я делала обходы! По графику! — залепетала я. — Я ничего не слышала!

— Конечно, не слышала! Потому что воровали не призраки! Воровали живые люди! С тачкой, надо думать! Или с тележкой! А ты им, выходит, салютовала своим фонарём где-нибудь у сцены!

Он был прав. Чёрт возьми, он был прав. Ночью я действительно провела больше времени у своего импровизированного алтаря в зале, вслушиваясь в тишину, чем проверяя дальние углы и запасные выходы. Мысль об этом была горше, чем любое его оскорбление.

— Я… я напишу в журнал, — слабо сказала я.

— О, обязательно напиши! — передразнил он. — «Ночью явились духи, взяли перфоратор и болгарку, чтобы пробить ход в чистилище. Ночной сторон Савинова вела с ними душевные беседы и препятствий не чинила». Ты думаешь, мне смешно?

Он был страшен в своей ярости. Казалось, ещё немного, и он не просто уволит меня, а прибьёт гвоздями к одной из этих гнилых стен.

— Фёдор Игнатьевич, а если это… не просто воры? — вдруг вырвалось у меня. Отчаяние рождало новую, ещё более безумную гипотезу. — Если это… часть чего-то большего? Может, кто-то намеренно создаёт видимость бытовых краж, чтобы отвлечь внимание от настоящей тайны? Или… или сам призрак неупокоен, потому что не найден настоящий виновник её гибели, и он… материализует инструменты, чтобы мы, живые, наконец начали копать?!

Я произнесла это на одном дыхании, и по мере того как слова слетали с языка, теория обретала в моей голове кристальную, безупречную логику. Да! Ведь так часто бывает в детективах! Мелкие преступления маскируют одно большое!

Фёдор Игнатьевич смотрел на меня. Сначала с яростью. Потом с недоумением. А потом… с каким-то новым чувством. Не гневом, а почти что ужасом. Ужасом перед бездонной, неисправимой глупостью. Моей.

— Вон, — прохрипел он, указывая пальцем на дверь. Просто. Без эмоций. — Вон отсюда. Ключи на стол. И чтобы я тебя больше не видел. Иди к своему участковому. Пусть он с тобой разговаривает. Вы одного поля… призраки.

Я не стала больше спорить. Я вышла. На душе было гадко и пусто. Я положила тяжёлую связку ключей на стол в каптёрке, взяла свою сумку с блокнотом и Островским. Книгу Тимофея я оставила на полке — пусть остаётся здесь, как памятник моей неудачной попытке стать философом.

Выходя из «Рассвета» в унылое утро, я бросила последний взгляд на здание. Оно стояло, серое, облезлое, безмолвное. Никакого знака, никакого шёпота на прощание. Предатель.

Я шла домой, и чувство стыда медленно сменялось обидой, а обида — новой, лихорадочной решимостью. Меня выгнали. Значит, я стала опасна для кого-то. Для того, кто не хочет, чтобы тайна раскрылась. Фёдор Игнатьевич? Слишком простой. Он просто служитель порядка, пусть и злой. Нет, за этим стоит большее.

Пропавшие инструменты… Перфоратор. Им можно долбить стены. Искать тайники? Болгаркой — резать решётки или замки. Это инструменты не для мелкого воровства. Это инструменты для проникновения.

Я остановилась посреди двора, осенённая новой догадкой. А что если воры и призрак… не связаны? Что если есть две параллельные истории? Одна — мистическая, драматическая. Другая — криминальная, приземлённая. И я, своим присутствием, своим «расследованием», невольно помешала второй? Может, я была близка к тому, чтобы наткнуться на чью-то реальную, незаконную деятельность в этом заброшенном здании?

Эта мысль была одновременно пугающей и восхитительной. Это значило, что я была на правильном пути с обеих сторон! И духовной, и детективной!

Дома, заливая горесть пельменями от Валентины Степановны («Уволили? Ну, я же говорила — нормальной работой надо заниматься»), я уже строила новые планы. Меня выгнали с официального поста. Но кто сказал, что частный детектив должен иметь пропуск? Теперь я была свободным агентом. Вольной охотницей за правдой.

И первым делом нужно было найти того, кто видел. Кто мог заметить подозрительную активность у «Рассвета» ночью. Валентина Степановна с её поста у подъезда? Или… Галина Петровна? Она приходила утром, могла что-то видеть.

Я быстро доела пельмени. Увольнение — это не конец. Это начало нового акта. Более опасного, более захватывающего. И у меня теперь не было никаких правил, кроме тех, что диктовало мне моё актёрское чутьё и жажда справедливости. Для призрака — и для себя.

ГЛАВА 12. ЗНАКОМСТВО С ВИКТОРОМ ПАВЛОВИЧЕМ

Галина Петровна встретила меня у своего порога не с чаем, а с озабоченным лицом. Весть о моём увольнении и пропаже инструментов, видимо, уже облетела весь район в формате саги о «девчонке-экстрасенсе».

— Ну что, родная, допрыгалась? — спросила она, пропуская меня в крохотную, заставленную фикусами и фотографиями внуков квартиру. — Фёдор Игнатьич человек строгий. У него каждый гвоздь на счету.

— Это не просто гвозди, Галина Петровна! — воскликнула я, сбрасывая на пол сумку с блокнотом, который от удара раскрылся на странице с газетной вырезкой. — Это система! Сначала цемент — чтобы отвлечь, создать впечатление бытового воровства. Потом инструменты — уже для серьёзных работ. Кто-то что-то ищет в «Рассвете»! Или… или маскируется под эти кражи!

Она села в кресло, покачала головой.

— Кто ж там чего искать будет? Кроме голубей да крыс. Да твоей… Алиски.

— Вот-вот! — ухватилась я. — Может, ищут что-то, связанное с ней? Какие-то доказательства? Может, не все улики тогда нашли? Или кто-то боится, что правда всплывёт!

Галина Петровна задумалась, постукивая пальцами по подлокотнику. В её глазах мелькнул тот самый огонёк, который загорается, когда обыденная жизнь вдруг предлагает сюжет поинтереснее сериала.

— Доказательства… — протянула она. — Ну, кто ж теперь найдёт… Всё ж таки сколько лет…

— Нужен свидетель! — прошептала я, наклоняясь к ней. — Тот, кто помнит. Не по слухам, а по-настоящему. Кто видел её на сцене, кто знал, что там творилось за кулисами.

Она снова постучала пальцами, потом резко поднялась.

— Ладно. Одного мужика я знаю. Он тогда, в шестидесятых, в «Рассвете» осветителем работал. Виктор Павлович. Он всё про тот период рассказывать любит. Правда… — она сделала многозначительную паузу, — рассказывает он это обычно под рюмочку. И не одну.

— Это не важно! — я уже видела перед собой образ: седой, умудрённый опытом театральный служитель, хранитель тайн. — Где он?

— На автостоянке «Ночной дозор» сторожем. Рядом с тем самым ТЦ, где ты совой работаешь. Вечерами он там в будке сидит. Только, Поля, ты с ним осторожно. Мужик он… колючий. И выпить любит.

Час спустя я стояла перед будкой сторожа на полупустой ночной автостоянке. Моросил холодный дождь, превращавший асфальт в чёрное зеркало, в котором отражались жёлтые фонари и неоновая вывеска кафе «Чайка». В будке горел тусклый свет, и сквозь запотевшее стекло виднелась седая голова, склонённая над радиоприёмником.

Я постучала. Голова поднялась, и в стекле возникло лицо — не умудрённого старца, а усталого, обрюзгшего мужчины с красным, в сеточке лопнувших капилляров носом и мутными глазами. Он откинул засов, и дверь открылась, выпустив на меня волну тепла, пахнущую дешёвым портвейном, варёной колбасой и тоской.

— Чего? — буркнул Виктор Павлович, оглядывая меня с ног до головы. Его взгляд задержался на моём драматичном чёрном берете (я надела его для солидности).

— Виктор Павлович? Меня Галина Петровна направила. Я… исследую историю местной культуры. ДК «Рассвет».