Бесплатный фрагмент - Последний маг полуночи: Пепел рассвета. Том II

Моей маме.

И всем тем, кто сделал все,

что мог, — и все равно потерял

Глава 18. Траур

Марк сидел в грязи, в самом сердце того, что еще недавно было битвой. Боль отступила, стерлась, исчезла за той гранью, где тело еще имеет значение. Он не чувствовал, как кровь неторопливо ползет по виску, не замечал, как ноет каждая кость после ударов. Его пальцы, дрожащие и черные от сажи, снова и снова погружались в пепел, который еще хранил выстывающее тепло.

Это было все, что осталось от Сарида. Ни тела, ни даже тени костей — лишь горсть серого пепла, который просачивался сквозь пальцы, будто сама жизнь решила рассыпаться в прах, не оставив даже зацепки для прощания. Магия сожгла его дотла, стерла, выплеснула в этот мир горькой щепотью пепла. Марк смотрел на свои ладони и не узнавал их. Чьи-то чужие руки собирали то, что когда-то было человеком.

Где-то вдалеке, за пеленой помутневшего сознания, раздался треск сухой норы. Затем еще один, и еще. Шаги. Марк не обернулся. Силы, желание, воля — все осталось там, в этом пепле. Если это магримы, псы Яго или сама смерть пришла за ним — плевать. Пусть забирают. Пусть здесь все и закончится. Он закрыл глаза, вбирая в себя тишину.

— Они должны быть здесь, — донеслось сквозь вату в ушах.

Голос. Знакомый. Слишком знакомый. Мягкий, но сейчас спрессованный до звона. Тина.

Мысль ударила под дых, выбивая остатки воздуха. Что теперь будет с ней? Как она будет смотреть на него? На того, кто позволил этому случиться. На убийцу. На предателя.

Шаги рванули к нему. Быстрые, неровные. Он даже не мог поднять голову. Шея стала чужой, налитой свинцом.

— Марк? — ее голос сорвался в пропасть, когда она увидела его. — Боже мой, Марк!

Она упала на колени прямо в грязь, в перемешанный со снегом песок, схватила его за плечи. Ее пальцы впились в него, будто она пыталась вырвать его из лап смерти.

— Что случилось? — голос дрожал, срывался на хрип, но она держалась. Цеплялась за остатки самообладания, как за обломки тонущего корабля. — Ты снова весь в крови.

Слабый, едва теплый зеленый огонек вспыхнул на кончиках ее пальцев. Она коснулась его виска, затягивая рану, но Марк даже не вздрогнул. Его взгляд был прикован к пеплу. Пальцы продолжали слепое, бессмысленное движение — перебирали, гладили, пытались удержать ускользающее.

Тина замерла. Ее руки на мгновение остановились, повиснув в воздухе.

— Где Сарид? — спросила она тихо, но в этом вопросе уже звенело предчувствие беды.

Молчание. Марк не ответил. Не мог.

Она отстранилась, медленно обводя взглядом место побоища. Развороченные деревья, вырванные с корнями, будто здесь прошлась сама буря. Песок, превратившийся в месиво из грязи и снега. Странные следы, оставленные потоками неведомой воды. И тела. Черные, безжизненные тела магримов, разбросанные так, словно на них рухнула скала.

— Следов больше нет, — раздался голос со стороны, куда магрим утащил Эдарию.

Мужчина с собранными в тугой узел черными волосами, смуглый, с резкими чертами лица, в темно-сером плаще без нашивок, подошел ближе. За ним — еще несколько теней в таких же одеждах. Их глаза, холодные и цепкие, обшаривали тропу, сканировали, впитывали каждую деталь.

Тина повернулась к Марку. В ее голосе появилась сталь, за которой плескался ужас.

— Где Сарид, Марк?

Он молчал. Тогда ее взгляд упал на его руки. На пепел, который струился между пальцами, падая обратно в общую серую груду.

— Где Сарид? — повторила она, и ее голос надломился, как сухая ветка под тяжестью снега.

Марк медленно поднял на нее глаза. В них не было страха. Только вина. Густая, черная, она давила сильнее, чем любая рана. Слезы, которые он не мог больше сдерживать, покатились по щекам, прочерчивая светлые дорожки на грязной коже.

— Здесь… — голос сел, превратился в хриплый шепот. Он коснулся рукой груды пепла. — Все, что было… здесь.

— Нет… — Тина вцепилась в его плечи, рванула на себя, заставляя смотреть в глаза. — Скажи, что это неправда, Марк! Скажи!

В этот миг над поляной пролетела птица. Маленькая, цвета темного песка, она описала круг и опустилась на плечо черноволосому мужчине. Короткая трель — несколько нот, которые сложились в рассказ. Лицо мужчины окаменело.

Тина перевела взгляд на птицу. На цвет ее перьев. На тонкие лапки, вцепившиеся в ткань плаща. И в этот момент что-то внутри нее оборвалось.

Она не закричала. Слезы хлынули сами, беззвучно, яростно, заливая лицо. Тина отвернулась от Марка, от всех, и рухнула на колени перед пеплом. Ее руки, еще мгновение назад такие сильные, дрожащими пальцами коснулись серой массы. Она пыталась собрать его. Сгребала, сгребла, будто это могло вернуть Сарида. Будто из этого праха можно было слепить его заново.

Тишина повисла над выжженной землей. Тяжелая, холодная, она давила на плечи, проникала под кожу, замораживала кровь. Никто не смел пошевелиться. Марк сидел, уронив голову на грудь, закрыв глаза. Слезы все еще текли, но он их уже не замечал.

Тина рыдала беззвучно, сотрясаясь всем телом, ее слезы падали на пепел, оставляя темные пятна, которые тут же высыхали, будто даже влага не могла задержаться там, где осталась лишь пустота.

Это был уже не песок, не остатки магии, которой так горел и жил Сарид. Это был пепел — хрупкое, горькое «ничего». Все, что от него осталось. И огромная, кровоточащая дыра в груди Тины. Ее никто не видел, но холод, исходящий от нее, чувствовали все.

Мужчина шагнул вперед, и его голос упал в тишину тяжелым, не терпящим возражений камнем:

— Тина, нужно уходить.

Птица на его плече вздрогнула, вспорхнула, и рассыпалась песком. Тонкие серые струйки стекли по ткани плаща, впитались, исчезли, будто их и не было. Только легкий шелест остался напоминанием.

— В канцелярии уже знают. Скоро здесь будет Белая Стража.

Тина всхлипнула. Резко, судорожно, будто только что вынырнула из воды, в которой тонула все эти минуты. Короткий кивок — скорее спазма, чем согласие. Она понимала. Нужно уходить. Нужно бежать. Оставлять здесь эту выжженную землю, этот пепел, эту боль.

Она поднялась медленно, не оборачиваясь. Рука, грязная, в разводах сажи и слез, провела по лицу, стирая влагу. На щеках остались темные полосы — следы, которые не смыть.

Пепел дрогнул. Тонкие струйки, еще недавно безжизненно лежавшие на земле, потянулись друг к другу, свиваясь в жгуты. Они текли медленно, покорно, будто сама боль нашла способ собрать себя воедино. Горшок появился из пустоты — глиняный, грубый, обыденный до жути. Ни вспышки магии, ни следа силы. Просто возник и принял в себя то, что осталось от Сарида.

Тина смотрела, как последние песчинки втягиваются внутрь. Горшок завис в воздухе перед ней, наполненный прахом и тишиной.

— Кто это сделал? — спросила она.

Голос стал другим. Ледяным и ровным. Таким, каким говорят, когда внутри уже все сгорело, а снаружи осталась только корка.

Марк молчал. Слова застряли в глотке, царапая горло изнутри.

— Кто. Это. Сделал?!

Она обернулась.

Марк поднял глаза. Красные, опухшие, полные такого отчаяния, что его можно было бы черпать пригоршнями. Он смотрел на нее и не просил прощения — он молил о нем. О том, чтобы она ударила. Чтобы выплеснула всю боль на него. Чтобы убила — если это сможет ее спасти.

— Эдария… — имя вышло хрипом, осколком стекла, порезавшим губы.

— Как?

Мужчина шагнул к ним:

— Тина, нам правда нужно…

Она даже не обернулась. Только подняла руку — резкий, властный жест, отсекающий все лишнее. Сейчас имел значение только ответ.

— Она… магрим… — выдохнул Марк и опустил взгляд, не в силах больше видеть этот свет в ее глазах, который он только что убил.

Он ждал удара. Ждал проклятий. Ждал, что она возненавидит его так же сильно, как он ненавидел себя сам.

Но Тина… изменилась.

Глаза, в которых только что плескалась ледяная решимость, дрогнули. Расширились — сначала от удивления, потом от боли. И вся злость, вся сталь, вся собранность — стекла, осыпалась, обнажив то, что было под ней. Ее настоящие глаза. Теплые и живые. Те самые, которые Марк помнил всегда.

Только тени, глубокие и едва уловимые, залегли в их глубине.

Тина медленно опустилась перед ним на колени. Ее рука легла на его плечо без тяжести и упреков. Просто прикосновение. Так касаются только тогда, когда хотят разделить горе пополам, чтобы оно не раздавило одного.

— Идем в штаб, Марк, — ее голос стал прежним. Тем, что согревал. — Здесь не место даже для таких рассказов.

Марк кивнул. Дернулся, будто только и ждал, когда кто-то другой примет решение. Когда снимут с него эту проклятую свободу выбора, которую он больше не хотел. Скажут — куда идти. Что делать. Кого… убивать.

Он готов был отказаться от всего. От силы, от воли, от себя. Лишь бы не чувствовать.

Тина бесшумно, одними пальцами, сплела нору. Помогла ему подняться — ноги не слушались, подкашивались, но она держала. Надежно. А потом, осторожно, будто самое хрупкое сокровище в мире, взяла в свободную руку глиняный горшок. Тот самый. С пеплом. С Саридом. С частью себя, которая только что умерла.

И, не отпуская Марка, шагнула в нору.

Прошел день. За ним еще один. И еще.

Марк потерял им счет. Время спрессовалось в тяжелый, липкий ком, который висел под потолком комнаты и давил на грудь. Он не выходил. Почти не ел — только переворачивал пищу на тарелке, размазывал, делал вид, что пытается, пока Малик не уходил. Лежал, отвернувшись к стене, чтобы не видеть.

Не видеть пустующую кровать.

Сарид даже не успел на ней поспать. Ни разу. Аккуратно заправленное покрывало, подушка, которую никто не мял — все ждало. Его вещи лежали нетронутыми: походная сумка у изножья, сменный жилет с песком на спинке стула, записная книжка на столе. Все замерло в ожидании. Казалось, стоит моргнуть, и Сарид войдет, сядет за стол, своим педантичным движением переложит вещи из сумки в тумбочку, сменит песок в жилете, откроет книжку и начнет записывать что-то своим мелким, убористым почерком.

Но никто не приходил.

И это было тяжелее всего. Не смерть — ожидание. Пустота, которая не заполнялась.

Малик заходил дважды в день. Утром приносил завтрак, вечером — ужин. Забирал нетронутое, вздыхал и уходил. Он ни разу не поднял глаз на Марка. Тяжелые вздохи, сгорбленные плечи — будто вместе с Саридом умерла и часть его самого. Каждый раз, когда шаги затихали в коридоре, Марк вспоминал. Его слова. О гордости. О том, что не нужно сидеть допоздна, что лучше лечь спать.

Надо было тогда послушать. Надо было отправить его спать. Или сказать дежурным. Или пойти самому. Или…

«Или» теперь жгло каленым железом.

Но больше всего — больше смерти, больше пустоты, больше этой проклятой кровати — Марк переживал за Тину.

Он должен быть рядом. Должен поддерживать, должен держать за руку, должен разделить эту боль. Но не мог. Он чувствовал вину такой густой, что она запечатала рот, сковала руки, прибила к постели. Самый сильный Маг Полуночи, который вечно не успевает. Не успевает защитить. Не успевает спасти.

Отомстить?

Мысль приходила и уходила, оставляя горький привкус на языке. Краас. Эдария. Он мог бы найти их. Стереть в порошок. В тот самый пепел, который они оставили от Сарида. Месть поднималась изнутри горячей, обжигающей волной, обещала облегчение, сулила покой.

Но что потом?

Сарида это не вернет. Ничто не вернет. Никто.

Марк сглатывал эту мысль, но она возвращалась снова. И снова. Месть текла по языку горьким, но теплым ядом. Звала. Манила. Обещала, что хотя бы это он сможет сделать правильно.

Дверь скрипнула. Марк не дернулся. Малик. Очередной ужин, который он не съест. Он прикрыл глаза, делая дыхание ровнее — притвориться спящим, чтобы Малик ушел быстрее. Чтобы снова остаться одному.

— Ты спишь? — голос упал в тишину, и Марка будто током ударило.

Тина.

Она вошла неслышно — дверь даже не скрипнула под ее рукой. Тень скользнула в комнату, остановилась. Марк не оборачивался, но краем глаза видел, как ее взгляд скользнул по стулу. По жилетке с песком. По записной книжке. По всему тому, что кричало о пустоте.

— Снова ничего не съел, — Тина посмотрела на тумбочку. Завтрак, принесенный утром, давно остыл, покрылся заветренной коркой. — Кирус скоро прибудет.

Марк повернулся. Не к ней — просто сменил позу, перевел взгляд с одной пустой стены на потолок. Смотреть на нее он не смел.

— Сарида нужно похоронить, — тихо добавила Тина и присела на край его кровати.

Марк отвернулся обратно к стене. Глаза защипало. Снова.

— Ты должен знать, — выдохнула Тина. В этом выдохе было больше боли, чем решимости. Будто она репетировала эти слова всю дорогу, но сейчас они все равно рвали горло. — У меня нет ненависти к тебе. Нет злобы. Нет желания отомстить.

Марк беззвучно утер слезу. Стыд жег щеки сильнее, чем если бы она ударила.

— Тебе, наверное, кажется, что я никогда не прощу, — продолжала Тина. — Что я буду ненавидеть… — она запнулась. — Ее. Их всех. Но если бы я позволила себе это — они бы победили. Все, во что верил Сарид, стало бы прахом. Таким же гнилым, как их мысли.

Она отвернулась, и Марк увидел, как дрогнули ее плечи. Слезы — он знал это чувство, когда глаза уже болят от сырости, а они все текут.

— Я даже хотела, — выдохнула Тина. — Хотела злиться. Хотела ненавидеть тебя сильнее всех на свете. Но не чувствую ничего этого. Не злюсь. Не хочу мести. Не хочу смерти. И ты этого не заслужил, — ее рука легла ему на ногу, и Марка дернуло, будто от ожога. — Слышишь, Марк? Я не злюсь. Но я переживаю. За тебя.

Голос сорвался, но она справилась.

— Я хотела прийти вчера. Не нашла сил. А сейчас хочу, чтобы ты знал: ты не виноват. Не виноват, что любил… — поправилась быстро, — любишь Эдарию. И будь на ее месте я — ты точно так же пошел бы за Саридом.

Тепло разлилось от ее руки по ноге, поднималось выше, растекалось по груди. То, чего Марк не чувствовал уже много дней. Спокойствие. Что-то, чему он уже не верил, что может вернуться.

Марк повернулся.

Робко. Будто это не Тина, а морок, призрак, сотканный из его боли и вины. Но на него смотрели живые глаза. Зеленые и теплые. Полные боли — но и принятия. Столько принятия, будто Тина за эти дни прожила десяток лет и вышла из них другой.

— Я себя сам еще не простил, — прошептал Марк. Он все еще не решался смотреть прямо, но тяжесть от ее присутствия исчезла.

— Тебе с этим жить, — Тина мягко похлопала его по ноге. — И тебе решать, как это на тебя повлияет.

— Я не хотел, Тина, — слова вырвались вместе со слезами, хлынули, потекли по щекам, заливая подушку. — Не хотел ее отпускать. Не хотел ссориться с Марадеем. Не хотел тогда идти за ней.

Он всхлипнул громко, не стесняясь, не сдерживаясь.

— Я даже подумать не мог, что она… магрим. И я потерял все. Марадея. Эдарию. Сарида. — Голос сорвался в хрип. — Погибнуть там должен был я. Не он.

Тина подсела ближе. Ее рука коснулась его плеча — с той же бережностью, с той же теплотой. Будто она могла забрать его горечь себе. Перелить или выпить. Оставить его пустым, но чистым.

— Когда мы с тобой тогда сбежали, — заговорила она тихо, — я тоже не хотела, чтобы Сестры Ночи тебя убили. Думать не могла, что так обернется. Мне казалось — погуляем по лесу, поживем немного, вернемся. А все закончилось… — она вздохнула глубоко, до самого дна. — Видимо, всему свое время.

— Лучше бы тогда, в Талласарионе, умер я. А не Камиран.

— Нет. — Тина перебила резко, будто боялась, что он договорит что-то страшное. — Ты защитил Талласарион. Ты защищал всех нас. И пусть мне сейчас невыносимо больно — я все еще верю в тебя. Что бы ты ни сделал.

Тишина. Только дыхание — его сбитое, ее ровное, успокаивающее.

— Помнишь?

Марк сглотнул. Ком в горле не проходил, но слова нашлись сами.

— Если нашему миру суждено сгореть от моих рук, ты не станешь его тушить…

Тина усмехнулась. Коротко, почти неслышно.

Марк повернулся к ней. Впервые за долгие дни в нем шевельнулось что-то, похожее на силу. На надежду, на прощение — пусть пока чужое, не свое.

— Думаешь, нужно сжечь этот мир? — спросил он осторожно.

— Думаю, нужно сжечь те мысли, которые тебя давят, — улыбнулась Тина. Слабо, но искренне. — Я не могу измерить глубину твоей потери. Ты не можешь измерить глубину моей. Но мы еще живы. Где-то Марадей договаривается со скрытыми поселениями. Кирус ведет песчаников. Яго собирает магов как живой щит. А магримы… — она запнулась, но договорила твердо. — Они забрали ее. И привели к тому, что она сделала.

Марк выдохнул. Хрипло и тяжело.

— Уничтожить мир проще, — добавила Тина. — Но Сарид хотел жить не в пепле. Не в руинах. Он хотел спокойной жизни. После войны. Значит, войну нужно закончить, Марк.

Он приподнялся на локтях. Слова Тины втекали в него вместе с воздухом, вместе с кровью, вместе с жизнью, которую он уже готов был выплюнуть. И вместе с ними пришло чувство, которого он не ждал.

Голод. Настоящий. До дрожи в руках. До холодного пота на спине. Будто он только что очнулся от долгого, тяжелого сна, в котором забывал дышать.

— Никто больше не должен умереть, — сказал он. Тверже, чем думал. — Кроме тех, кто сам на это решится.

Тина закивала. Слезы все еще текли по ее щекам — тихо, беззвучно, но глаза… глаза светились. Уже не печалью, а теплом.

Марк облегченно выдохнул и потянулся к ней. Обнял. Крепко. Так, как брат обнимает сестру после долгой разлуки. После тяжести, которую они несли порознь — и, наконец, смогли отпустить вместе.

Она обняла в ответ. И в этом объятии не было боли. Только жизнь. Та самая, ради которой стоило просыпаться.

Глава 19. Похороны

Кирус вошел в комнату тенью — бесшумно, тяжело, будто сама ночь шагнула через порог. Его не смутили объятия Тины и Марка, не смутила темнота, не смутила пустота, которая висела в углах липкой паутиной. Он все знал. Его лицо кричало об этом громче любых слов.

Печаль легла на морщины новой глубиной, прорезала их острее, чем годы. Глаза — те самые, что когда-то горели огнем наставника, что искрились гордостью за учеников, — теперь потухли. Свет ушел. Осталась только тяжесть.

Сарид.

Для Кируса он был больше, чем просто ученик. Почти сын. Тот самый, которого он всегда хотел, но никогда не решался назвать этим словом. Кирус помнил каждую их стычку, каждое резкое слово, которое бросал ему во время тренировок, требуя идеала, требуя совершенства. Он был строг — о, как же он был строг! — но в глубине души, в той самой глубине, куда он никому не позволял заглядывать, Кирус всегда знал: Сарид оправдает надежды. Сарид станет тем, кем должен был стать сам Кирус, если бы судьба однажды не свернула не туда.

— А я ведь хотел приехать раньше, — голос Кируса упал в тишину с надломом. — Но это ведь ничего бы не изменило?

Тина поджала губы, опуская взгляд. Ответа не было. Да и какой ответ мог бы прозвучать правдиво?

— Как вы? — спросил Кирус мягче, и в этом «вы» было столько отеческой боли, столько невысказанного «простите, не уберег», что Марку стало трудно дышать.

— Паршиво, — выдохнул он.

— А ты? — Кирус перевел взгляд на Тину.

— Тоже, — она пожала плечами, будто пыталась сбросить с себя тяжесть, которая въелась в кожу. — Ты привел песчаников?

— Они будут позже. — Кирус тяжелым шагом прошел к кровати Сарида. Осторожно, будто боялся потревожить, сел на край. Рука сама потянулась к подушке, поправила, разгладила складку.

В слабом свете масляной лампы его лицо казалось вырезанным из старого, потрескавшегося пергамента. Каждая морщина — строка непрожитой жизни, каждая тень — сожаление. Он выглядел таким усталым, таким старым, таким… разбитым. Будто тоже хотел расплакаться, но не мог себе позволить. Будто забыл, как это делается. Будто годы, проведенные в строгости, отняли у него право на слабость.

И теперь он сидел здесь, на кровати того, кого называл учеником, и не знал, как поддержать этих двоих. Совсем забыл, как сочувствовать.

— Мы похороним Сарида завтра, — голос Тины дрогнул, но она справилась. — Развеем прах над морем. Пусть дышит свободой, которую он так любил…

Кирус поднял на нее взгляд. Тяжелый, но понимающий. Такой, от которого невозможно спрятаться.

— Но ты ведь не хочешь этого.

Тина дернулась, будто он ударил ее по лицу. Слезы, которые она так старательно сдерживала, снова потекли по щекам — горячие, злые, бесконечные.

— У него не было ни дома, ни места, где он мог бы покоиться… — прошептала она. — А его родители…

Она не договорила. Ком встал в горле, перекрыл дыхание.

— Они уже знают, — Кирус отвел взгляд, уставился в стену невидящими глазами. — Сабир совсем плох. Они не смогут приехать.

— Им и не стоит приезжать сейчас, — подал голос Марк. — Багр-Ран только выпустил их, не хотелось бы, чтобы они снова туда угодили…

— Не стоит, — эхом повторил Кирус. — Но они захотят приехать позже. Когда все закончится.

Пауза повисла в воздухе густым, тяжелым маревом.

— Ты думаешь, все закончится… — Тина запнулась, подбирая слово, — хорошо?

Кирус медленно перевел на нее взгляд. В глубине его глаз что-то шевельнулось. Не свет — нет, света больше не было. Но решимость. Холодная, спокойная, как сталь.

— Слишком многие погибли, чтобы положить этому конец, — его голос звучал ровно, без дрожи. — Мы либо погибнем, либо закончим.

— Никто больше не должен погибнуть, — Марк повторил свои слова, будто заклинание. Будто если сказать достаточно громко и достаточно уверенно, это станет правдой. — Никто.

Кирус медленно поднялся. Расправил плечи, будто сбрасывал тяжесть, которую уже не сбросить. Он подошел к стулу. Коснулся жилетки Сарида. Пальцы — грубые, узловатые, с въевшейся песчаной пылью — легли на ткань бережно, будто касались самого дорогого, что у него было в жизни. Будто это не просто вещь, а последняя ниточка, связывающая с тем, кого больше нет.

Кирус стоял так долго. Слишком долго. Марк видел, как дрогнули его пальцы. Как сжались — и разжались. Как он вбирал в себя этот момент, эту боль, эту потерю.

А потом Кирус убрал руку и повернулся к ним.

— Не нужно развеивать прах, — он выдавил эти слова, будто выплюнул осколки стекла. — Мы похороним его. С могилой. С памятником.

— Но… — Тина начала, но Кирус поднял руку останавливая.

— Я знаю место, — он смотрел на нее, и в этом взгляде было столько уверенности, что спорить стало невозможно. — И мы пойдем сейчас. Чем быстрее мы придадим его земле, тем быстрее сможем вернуться к тому, что грядет.

— Нам нельзя выходить… — тихо возразил Марк, но в голосе не было силы. Только усталость.

Кирус посмотрел на него. И в этом взгляде мелькнуло что-то, от чего Марку стало не по себе. Он не злился, не упрекал. Это было понимание — такое глубокое, будто Кирус сам прошел через это. Или готовился пройти.

— Со мной можно. — Выдохнул он коротко и твердо. — Собирайтесь. Сделаем это сейчас.

Нора выпустила их осторожно, будто нехотя, словно сама магия понимала, куда и зачем они идут, и давала последнюю возможность повернуть назад.

Чаща леса встретила их холодом. Закатное солнце пробивалось сквозь густые кроны сосен жидкими, больными лучами, которые ложились на мох бледными полосами, не грея, не светя, а лишь обозначая границу между жизнью и тем, что ждало впереди. Мох скрипнул под ногами сухо, надломлено, будто лес не радовался незваным гостям, будто каждая травинка здесь помнила, сколько боли уже впитала эта земля, и не хотела новой. Где-то вдали, за стеной стволов, дышал океан — спокойно, тяжело, мерно, и в этот раз море не ревело, не билось о скалы, оно засыпало вместе с закатом, убаюкивало само себя, или понимало, зачем они пришли, и молчало в знак уважения.

Кирус ступил на мох первым, остановился и медленно обвел взглядом деревья — от корней, опутанных седым лишайником, до крон, где уже зарождались первые звезды. Глаза его метались, цеплялись за стволы, за тени, за каждый шорох, будто искали что-то, что могло бы спасти его от этой тяжести, что-то, что вернуло бы время назад, но не нашли.

Тина шла следом, в руках — глиняный горшок, который она держала так, будто внутри не пепел, а спящий ребенок, боясь тряхнуть, боясь сжать сильнее, боясь дышать в его сторону. Пальцы побелели от напряжения, но она не ослабляла хватку. Марк ступал рядом, прижимая к груди жилетку Сарида и записную книжку — ту самую, которую никто так и не решился открыть, и кожа обложки холодила ладони даже через ткань рубашки, а страницы молчали, но давили тяжелее камня.

— Что это за место? — тихо спросила Тина оглянувшись. Деревья сзади сходились стеной, плотной, неприступной, живой. Они сплетались ветвями, переплетались корнями, будто хотели навсегда скрыть их от того мира, от войны, от смерти, от всего, что ждало снаружи.

— Сейчас узнаете, — Кирус попытался улыбнуться, но челюсть дрогнула, уголки губ дернулись и застыли в болезненной гримасе, которая не имела ничего общего с улыбкой. Затем он сделал шаг вперед и пропал. Воздух дрогнул, качнулся и сомкнулся за его спиной, будто проглотил мага без остатка.

Тина вздохнула глубоко, до самого дна, посмотрела на Марка, и тот увидел в ее глазах ту же боль, что жила в нем, ту же попытку держаться и то же тепло, которое она отчаянно пыталась сохранить для него. Она шагнула следом и исчезла бесшумно, как тень.

Марк остался один. Он смотрел на мох под ногами — седой, сухой, мертвый, на корни, что вылезали из земли узловатыми пальцами, впивались в камни, цеплялись за жизнь. На стволы, которые встали вокруг ровной стеной, отгораживая этот клочок земли от всего мира. На небо, где ночь уже проступала сквозь закат густой синевой, разбавляла оранжевый холодным, выстывающим фиолетом. Скоро должна была взойти луна, он чувствовал ее зов где-то под ребрами, в самой глубине, где спала его сила. Луна звала, манила, обещала мощь, ради которой другие убивали, но он больше не хотел ее взгляда, не хотел и силы. Только вот отказаться от нее было нельзя, она въелась в кровь, вросла в кости, стала частью его — такая же неотъемлемая, как проклятая память, от которой не спрятаться.

Марк шагнул вперед и замер, потому что воздух перед ним колыхнулся, едва заметно, будто невидимая рука провела по ткани мира, создавая складку. Пелена — тонкая, почти неразличимая — скрывала то, что было за ней. Но Марк видел, чувствовал эту магию, она была знакомой до дрожи, до боли в зубах, до сладкой горечи под ложечкой, будто кто-то из прошлого коснулся его теплой рукой. Будто Витария — живая, настоящая, с ее вечной улыбкой и заботливыми глазами — протянула ладонь сквозь время и прошептала: заходи, здесь безопасно.

Он шагнул, и пелена сомкнулась за спиной.

Опушка открылась перед ним вся сразу, без утайки и без пощады. Последние лучи заката, пробиваясь сквозь невидимый купол, падали сюда щедро, не скупясь, создавая причудливую игру света и тени на надгробиях. Марк моргнул, и сердце пропустило удар, потому что они стояли ровными рядами — старые, покрытые мхом, и новое, еще острое, не тронутое временем.

Тина и Кирус уже стояли у дальней могилы, земля на которой казалась свежей — темный, влажный холмик, еще не успевший просохнуть, не успевший срастись с остальным пейзажем, будто совсем недавно здесь похоронили кого-то.

Марк подошел ближе, и ноги двигались сами, тяжелые, будто налитые свинцом.

«Дарван Таргенид» — прочитал он на старом, потрескавшемся камне, и рядом — надгробие поменьше: «Тарвин Перейра». Взгляд упал на третью могилу, свежую, ту самую, и буквы горели в закатном свете, будто их выжгли каленым железом прямо в воздухе: «Витария Перейра». Надгробие украшал венок из лилий — белых, хрупких, невозможных, которые не вяли, не осыпались, будто сама смерть не смела к ним прикасаться.

Волна боли накрыла Марка с головой. Неострая — та уже отболела, оставив после себя гулкую пустоту. Эта была другой, тягучей, ноющей. Она поднималась откуда-то из самой груди, разливалась по телу горячей тяжестью, сдавливала горло. Марк закрыл глаза и увидел ее — живую, настоящую, ее смех, тот самый, заразительный, от которого хотелось улыбаться даже в самый поганый день, ее заботу, почти материнскую, теплую, обволакивающую, их первую встречу, когда она посмотрела на него и сказала что-то простое, обыденное, а ему показалось — впустила в свою жизнь.

Как же давно это было, и как же это болит до сих пор. Он думал, рана затянулась, думал, время притупило, стерло, смыло, но сейчас, стоя перед этим камнем, глядя на эти выжженные буквы, Марк понял: рана не зажила. Просто он научился не трогать ее, а она ждала, все это время ждала, чтобы открыться снова.

— Не просите рассказывать, — голос Кируса упал в тишину хриплым, надломленным шепотом. Он стоял на коленях перед могилой Витарии, опустив голову. Его пальцы гладили землю, будто через нее можно было дотянуться до той, кого уже нет. — Просто знайте, она похоронена здесь, — он положил букет на свежий холмик, руки дрожали. Марк видел это и понимал, что не имеет права смотреть, что это слишком личное, слишком болезненное. То, что Кирус никому не показывает. — И теперь здесь будет похоронен он.

Тина шагнула к Кирусу медленно, осторожно, будто подходила к раненому зверю, положила руку ему на плечо — легко, почти невесомо, и посмотрела на его лицо, искаженное болью. Той самой, которую Кирус не хотел показывать, которую прятал за строгостью, за резкими словами, за вечной занятостью, но сейчас, здесь, перед могилами той, кого он любил и потерял, прятаться стало некуда.

Марк подошел с другой стороны, неумело, но искренне коснулся плеча Кируса, вкладывая в это прикосновение все, что не мог сказать словами: поддержку, скорбь, понимание. Затем он чуть заметно шевельнул пальцем, и рядом с букетом Кируса возник еще один: свежие цветы — полевые, простые, те, что любила Витария, и Марк не знал, откуда он это знает, просто почувствовал.

Они стояли молча долго и тяжело, только ветер шелестел в кронах, только море дышало где-то далеко, только тени удлинялись, поглощая свет. Вскоре Кирус тряхнул головой резко, зло, будто отгонял наваждение, будто загонял память обратно — в тот темный угол, где хранилось все: боль, потери, прожитые годы, туда, где никто не увидит, туда, где можно спрятаться.

Он выпрямился, расправил плечи, и магия послушалась его даже без слов: земля рядом с могилой Витарии дрогнула, раздалась в стороны, формируя яму — ровную, глубокую, достаточную, чтобы укрыть то, что осталось от Сарида, чтобы ни снег, ни ветер, ни звери не смогли потревожить его сон.

Тина прижала горшок к груди сильнее, крепче, до боли в пальцах, до хруста в ребрах. Глаза закрылись сами, и слезы текли по щекам — медленные, тяжелые, бесконечные. Она не вытирала их, не пыталась спрятать — здесь, перед лицом смерти, притворяться было незачем. Тина поцеловала горшок долго, будто прощалась навсегда, будто через эту холодную глину могла передать Сариду все, что не успела сказать при жизни. Потом она опустила его на дно могилы осторожно, бережно, так, будто горшок мог треснуть, или будто она сама не хотела его отпускать. Пальцы разжимались медленно, нехотя, цеплялись за последнее, что от него осталось.

Марк шагнул вперед и положил жилетку с записной книжкой рядом с горшком. Ладонь задержалась на мгновение дольше, чем нужно, впитывая тепло ткани, гладя обложку, прощаясь с тем, что уже никогда не вернется.

— Пусть теперь он спит здесь спокойно, — прошептал Кирус. Его голос сорвался, превратился в хрип.

Тина всхлипнула громко, навзрыд, не сдерживаясь больше. Ее тело дрожало, подкашивалось, и она, не найдя опоры, прижалась к груди Кируса, уткнулась лицом в его жилетку, позволяя слезам литься свободно. Кирус замер, его рука неуклюже, будто он забыл, как это делается, поднялась и опустилась ей на спину. Он похлопал коротко, тяжело, — все, что он мог, все, что умел.

Марк опустился на колени у края могилы, руки сами зачерпнули холодную землю, пальцы сжались, чувствуя, как она крошится, как впитывает тепло его ладоней и не отдает ничего взамен. Второй рукой он утер слезы — зря, они текли снова, заливали щеки, капали на землю, траву, край могилы.

— Прощай, друг, — голос дрожал, ломался, превращался в хриплый шепот. — Прости… — всхлип вырвался из груди сам, без спроса. — Обещаю, я защищу этот мир. Ради тебя.

Он разжал пальцы, и земля упала, глухо ударилась о глиняный горшок. Осыпалась на жилетку, накрыла записную книжку серой, холодной массой. Марк смотрел, как последние частички Сарида исчезают под землей, как горшок темнеет, покрывается пылью, будто он в последний раз смотрит на них оттуда, из глубины, принимает землю, принимает прощание, принимает конец.

Через мгновенье могила скрыла все, земля вздрогнула, уплотнилась, срослась, и из нее медленно, будто прорастая, поднялось надгробие — твердый спрессованный песчаник цвета бронзы, теплый даже на вид. Такой, каким был сам Сарид при жизни. Тина шагнула к нему, рука ее дрожала, когда она выводила на камне буквы, медленно, тщательно, вкладывая в каждую линию всю свою боль, всю свою любовь, все свое прощание: «Сарид Марваджи — тот, кто верил в свет, когда все вокруг было в темноте».

Она отступила, слезы все еще текли, но в глазах появилось что-то новое, не надежда — нет, слишком рано — но принятие, тихое, горькое, взрослое. Море вздохнуло где-то за деревьями, ветер качнул кроны, закат догорал, уступая место ночи, а они стояли втроем у свежей могилы, и каждый прощался по-своему — с тем, кого больше нет, с тем, кто навсегда останется в их памяти живым.

Глава 20. Тропа сожалений

Марадей медленно брел по склону, почти не чувствуя холода. Промозглый ветер и мороз раздирали кожу, но усталость в его лице была больше внутренней, чем физической. В нем смешалось все: переживания за Марка и их недавняя ссора, невозможность исправить все здесь и сейчас, тревожные мысли об Эдарии. Он начал игру, в которой должно быть больше управляющих, но все его союзники либо погибли, либо предпочли не вмешиваться. И сейчас остался только он, эти бесконечные горы и скрывающиеся маги, которые точно не будут рады его видеть.

Марадей шагнул ближе к краю, грустно оценивая открывающийся пейзаж. Впереди, насколько хватало глаз, простирались бесконечные горы, их вершины уходили далеко вперед, сливаясь с серой полоской неба. Солнце почти не пробивалось из-за туч, потому все вокруг казалось серым — таким же, как и внутри у него самого.

Он поднял голову. Крутой склон тянулся высоко вверх, скрываясь в жидких облаках, которые, казалось, даже не боялись ветра. Они просто зацепились за горные выступы и торчали там, как куски заветренной ваты. Песок периодически скатывался по застывшему снегу, ветер тут же подхватывал его и уносил вперед, не забывая ударить Марадея в лицо.

— Ну здравствуй, Тибет, — выдохнул Марадей и шагнул в нору, ожидая самого негостеприимного приема.

Он вышел на ребристую поверхность. Казалось, вершину горы кто-то просто спилил, оставив просторное место для тех, кто здесь уже успел поселиться. Рыжий песок, чужой для этих мест, устилал склон, будто напоминая, кто именно скрывается здесь. Ветер почти не дул: облака или магия — что-то защищало это место, не давая песку разлететься. Само место будто не должно было существовать, но в то же время казалось продолжением ландшафта. Природа всегда умела удивлять, и такие песчаные ловушки в горах не были чем-то сверхъестественным.

— Посмотрим, что здесь скрыто, — Марадей поджал губы и слегка шевельнул пальцами правой руки.

В воздухе раздался нарастающий писк, похожий на треск огня. Из руки Марадея вылетели маленькие светящиеся частички, напоминающие миниатюрные звезды, и с быстротой света устремились вперед. Они не замечали препятствий — пролетали сквозь редкие горные выступы, встречающиеся на пути, проходили сквозь камень, как дробь сквозь бумагу, создавали причудливый танец геометрических фигур и летели вперед, пока не наткнулись на что-то невидимое.

Радужная пленка, напоминающая поверхность мыльного пузыря, встретила их слабым дрожанием, но не пропустила. Частички света впились в нее, пытаясь проложить путь вперед, но будто погрязли в бесцветной смоле.

— Пропустит ли он меня? — шепнул Марадей, оглядываясь по сторонам.

Он хотел шагнуть ближе к барьеру, но заметил небольшую мохнатую зверушку цвета бронзы, так сильно похожую на горностая. Цвет ее меха почти сливался с рыжим песком вокруг, и лишь два глаза — миниатюрные, почти человеческие, но дикие — смотрели на него с интересом. На мгновенье Марадею показалось, что это Яго, но как он мог оказаться здесь?

— Я тебя вижу, — выдохнул Марадей. — Кто ты?

Зверушка дернула носом, будто принюхивалась, моргнула и скрылась в песке так же незаметно, как и появилась. Марадей шагнул в сторону, где она только что сидела, но услышал рык за спиной. Это было уже что-то серьезное.

Он медленно обернулся, рука сама сжалась в кулак, готовая в любой момент призвать щит. На него смотрели два пепельно-рыжих волка. Они были чуть больше обычных, мощные лапы приготовились к прыжку, но их глаза выдавали: почти человеческие и, казалось, добрые. Они не хотели нападать?

— Он позвал вас, да? — усмехнулся Марадей.

Волк, стоявший ближе, спрятал клыки и чуть повернул голову, будто вслушивался в слова незваного гостя. Затем он фыркнул, выпустив из носа струи горячего пара, повернул голову и обратился в мужчину лет сорока.

Узкие глаза, желтоватая кожа, длинные рыжеватые волосы, собранные в тугой узел на затылке. Оржимжо — традиционная монашеская накидка цвета охры — скрывала его широкие плечи и тонкие жилистые руки. Второй волк, заметив, что напарник уже не боится показаться, так же обратился в мужчину чуть моложе, в такой же оранжевой накидке. Лицо молодое, глаза с огоньком. Немногим старше Марка, возможно, ученик или стажер.

— Галдурионец? — проговорил тот, что был старше, на китайском языке.

Марадей прищурился, доставая из памяти этот диалект, этот язык, который когда-то знал хорошо, но уже почти успел забыть.

— Можно сказать и так, — ответил он, наконец вспомнив нужные слова. — Меня зовут Марадей Мирай, и я пришел поговорить с главным в вашем поселении.

Он обернулся, указывая головой на то место, где недавно обнаружил барьер, показывая тем самым, что уже все знает. Мужчина смотрел на него с интересом, будто взвешивал: выслушать или атаковать.

— Я не хочу биться, — продолжил Марадей. — Я пришел не для уничтожения и не для пленения. Но и времени у меня совсем нет.

— Вы всегда так говорите, — ответил мужчина, чуть повернув голову. — Но не мне решать, что с тобой делать.

— Как тебя зовут? — спросил Марадей, сохраняя спокойствие.

— Шуэйцзинь, — с таким же спокойствием ответил мужчина. — Это мой ученик Саомин.

— Очень приятно, — Марадей шагнул ближе, протягивая руку для рукопожатия.

Саомин посмотрел на этот жест с нескрываемым непониманием, затем перевел взгляд на Шуэйцзиня, лицо которого, наоборот, выражало задумчивость.

— Слишком много провел времени среди архари? — спросил Шуэйцзинь, не торопясь пожать руку в ответ.

— Слишком много провел переговоров, — выдохнул Марадей, убирая руку.

— Пока тебя не приняли, мы не можем к тебе прикасаться, — Шуэйцзинь хмыкнул и прошел вперед, мимо Марадея, будто был частью ветра. Саомин шагнул за ним, так же беззвучно, почти неощутимо, не оставляя даже следов на песке, будто они оба были призраками.

— Это был солонгой, — Шуэйцзинь повернулся к Марадею. — Тот, кого ты видел. И, кажется, ты принял его за знакомого. Тибетская куница, если тебе будет легче понять. И да, — он выдавил улыбку, больше похожую на ухмылку, — это он нас привел.

Его пальцы принялись что-то вычерчивать в воздухе, будто он играл на невидимой арфе, и воздух вокруг затрещал. Радужная стена, в которую еще недавно упирались частички света Марадея, отозвалась оранжевым свечением и начала расходиться в стороны слоями, открывая узкую улицу, будто песчаная буря, наконец, закончилась.

Вперед вела тропа, выложенная каменными глыбами, которые утопали в рыжем песке. По обе стороны вытягивались узкие постройки, сложенные из серого камня и потемневшего дерева. Их крытые галереями переходили одна в другую, создавая запутанный лабиринт, где каждый поворот открывал что-то новое. Кое-где виднелись фонари из рисовой бумаги — не зажженные сейчас, но готовые вспыхнуть с наступлением темноты. Из труб тонкими струйками поднимался дымок: здесь жили, дышали, готовили еду.

Улица была настолько узкой, что двое едва могли разминуться. Каменные стены домов покрывал тонкий слой мха и лишайника, придавая им вид древности, будто они росли здесь вместе с горами. Крыши, покрытые темной черепицей, загибались кверху острыми углами, и на каждой сидели маленькие каменные стражи — драконы, львы, существа, которых Марадей не мог опознать. Они смотрели вниз на прохожих немигающими глазами, охраняя покой обитателей.

Воздух здесь пах иначе — не горной свежестью, а деревом, благовониями и чем-то еще, давно забытым, похожим на детство, которого у Марадея почти не было. Где-то в глубине улицы звякнул колокольчик, и этот звук пролетел над крышами, отразился от горных склонов и растаял в вышине.

— Добро пожаловать в Караш-Дор, — негромко произнес Шуэйцзинь, заметив взгляд Марадея. — Не пытайся запомнить это место. Если тебя не примут, ты все забудешь, — уголок его губ дернулся в ухмылке, — или ты просто умрешь.

Саомин молча кивнул, и они двинулись дальше вглубь, туда, где за поворотом уже виднелась площадь, окруженная древними строениями.

В центре площади находился небольшой фонтан. Вода беззвучно выливалась из узенькой чаши, заполняя каменистый резервуар и отсвечивая в редких лучах солнца. У фонтана стоял старик и вылавливал сачком песчаную пыль, которую ветер успевал все время приносить обратно, но старика, кажется, это нисколько не расстраивало. Он выглядел щупленьким, чуть сгорбленным, с серебристыми седыми волосами, убранными в такой же узел, как у Шуэйцзиня, жидкая борода, такая же серебристая, убрана за край оржимжо.

Марадей чуть заметно кивнул, будто хотел поздороваться, но старик, кажется, вовсе не видел его или не обращал внимания. Шуэйцзинь указал на каменную лавку, приставленную к фонтану, без слов давая понять, что нужно ждать здесь. Он шагнул вбок и скрылся в тени террасы. Саомин пристально посмотрел на Марадея, будто хотел запомнить его лицо, и тоже скрылся в том же проеме.

Старик подошел ближе, продолжая вылавливать пыль из воды. Когда его сачок собирал песчинки с поверхности, вода на время становилась чистой и безмятежной, в ней отражались величественные крыши их скромных построек. В этих притягивающих отражениях иногда проявлялись и другие картины: морское побережье, город в пустыне, синеватые ледники. Марадей тряхнул головой, сгоняя наваждение — скорее всего, ему уже все это кажется от усталости, стресса и переживаний.

— Пыль всегда возвращается. Но это не значит, что вода забывает, — тихо проговорил старик, будто больше себе, чем кому-то еще.

Марадей повернул к нему голову, посмотрел, как тот цепляет очередную порцию пыли с поверхности, и тяжело вздохнул. Что-то в этом старике его смущало — не просто так он находился здесь. Проверка?

— Нам тоже бывает трудно забыть некоторые вещи, — проговорил Марадей, уставившись на свои руки. В заживших шрамах, большие, но черствые, они казались уставшими еще больше, чем он сам.

— Но ты ведь пришел не за забвением? — старик подошел ближе, но не прекращал свое занятие.

— Я пришел за помощью, — выдохнул Марадей.

— Какая же беда с тобой случилась, что ты пришел просить помощи сюда, — старик обвел взглядом площадь, — в забытое всеми горное поселение.

— Долго рассказывать, — Марадей повернулся и выдавил улыбку. Вышла лишь грустная гримаса.

— А мы никуда и не торопимся, — старик прошел ближе, облокотился на сачок, упершись в него обеими руками.

Теперь его лицо можно было разглядеть полностью. Сухое, но живое, будто в нем еще осталось достаточно сил и для бесед, и для битв. Узкие глаза, в которых читалось что-то звериное, смотрели с добротой. Брови, такие же седые, отливали серебром и напоминали чем-то те самые облака, что Марадей видел до этого у склона. Одно стало понятно достаточно точно: перед ним не просто чистильщик фонтана, а кто-то, кто хотел скрываться за этим образом.

— Вы нимранг? — Марадей поднял на него глаза.

Старик кивнул.

— И вы не просто чистите этот фонтан?

Старик снова кивнул.

— Учитывая, что вы сами высыпаете песок, который собрали с поверхности, вы еще и песчаный маг, — добавил Марадей, не отпуская взгляда. — Кавирим?

Старик кивнул еще раз, и улыбка проступила сквозь его длинные усы.

— Ты весьма наблюдателен, Марадей Мирай, — проговорил он, чуть повернув голову.

— Вы меня знаете? — Марадей почему-то не удивился. Хотя сам факт поражал: еще несколько дней он не знал об этом месте, а здесь, оказалось, знают его. И по всей видимости, хорошо.

— Ты вершил историю, Марадей, — старик шагнул ближе и присел рядом на лавочку, отложив сачок. — И мы были свидетелями этих событий.

— Вы знаете про Галдурион?

— И про того, кто сейчас пытается удержать власть там, — кивнул старик. — Вода показывает все, ветер приносит воспоминания, песок хранит их лучше любых книг.

— Тогда вы знаете, какая помощь мне нужна… — Марадей проговорил это так тихо, будто сам боялся этого сказать.

— Ты должен был явиться сюда с Магом Полуночи, — продолжил старик. — И вы даже уже были там внизу, где слова били больнее любой магии.

Марадей даже не дрогнул, хотя этот факт поразил его. Казалось бы, он живет уже так долго, что мог бы привыкнуть ко всему. Но эта странная магия, незнакомая для него, все же вызывала изумление, которое он тщательно пытался скрыть.

— У вас есть имя? — спросил Марадей, повернувшись к старику.

— Кайрон, — ответил тот быстро, будто ждал этого вопроса или знал, что он прозвучит именно сейчас.

— Кто вы для Караш-Дора? — Марадей окинул взглядом пустынную площадь.

— Его наместник и хранитель, — последовал ответ. — Ты понял это сразу, как заметил меня, но почему не спросил сразу?

— Потому что это ваши земли. И здесь вам задавать вопросы.

— Но ты хочешь нашего ответа на вопрос: поможем ли мы тебе в той битве, которую ведешь и которая еще не началась.

— И вы… поможете? — Марадей резко повернулся, чтобы оценить реакцию Кайрона.

Но тот лишь закрыл глаза, подставив лицо проступившим лучам солнца. Будто вовсе забыл, что ведет беседу о грядущей войне.

— История переписывается тогда, когда кто-то решил из нее исчезнуть, — проговорил Кайрон, не открывая глаз. — И тогда, когда кто-то решил ее создавать.

Он открыл глаза и повернулся к Марадею. Взгляд — добрый, но изучающий, почти играющий, будто он был готов говорить так еще долго, но времени у Марадея почти не оставалось.

— Ты уже знаешь ответ, — проговорил Кайрон. — Но еще не знаешь цену.

— Я мог бы предложить вам официальный статус и торговые пути, если победим, — выдохнул Марадей, — но вы сами сказали, что история еще пишется и ее всегда можно переписать.

— Ты уловил суть времени, — улыбнулся Кайрон. — Я дам свой ответ сразу, как ты пройдешь тропу.

— Тропу? — Марадей не сумел скрыть удивления.

— Это место всегда дает ответы, даже если ты к ним не готов, — Кайрон похлопал его по плечу и встал. — Ты слишком много думаешь, а еще больше — сожалеешь. Твоя тропа будет наполнена ими, и, если ты пройдешь, я буду готов дать ответ.

— Но что я должен… — Марадей не успел договорить.

Фонтан, площадь, узкая улочка и постройки сменились темной пеленой, за которой слышался слабый ветер и царапающий звук — будто песок бился в брезент, пытаясь пробраться внутрь. Марадей обернулся. Черная ткань, настолько однотонная, что казалась самим пространством, чуть шевелилась у низа. Там, сквозь узкую щель, пробивался слабый свет и песок, и Марадей понял: нужно выходить и куда-то идти. Та самая тропа сожалений.

Он уверенно отодвинул край брезента. Песок ударил в лицо, но боли не было — он просто пролетал сквозь него, будто был чем-то призрачным. Или призраком стал сам Марадей?

Песок был повсюду. Он летел со скоростью, которую невозможно было отследить, завивался, выстраиваясь в причудливые формы, но не показывал ничего. Сплошная песчаная буря — неощутимая, но давящая, будто хотела выгнать отсюда того, кто явился сюда почти без разрешения. Марадей шагнул дальше.

Сначала неуверенно, будто проверял, устойчивая ли почва под ним. Нога наступила на что-то мягкое, но упругое. Тот самый песок. И никакого намека на тропу.

Слева промелькнула тень. Марадей резко повернулся и уже приготовился защищаться: на него бежала стая теней, напоминавших чем-то волков. Ни глаз, ни тел — только тени и глухой рык, который слышался повсюду. Марадей хотел было уже сложить кулак, призывая щит, но почему-то подумал, что не стоит этого делать. В конце концов, это всего лишь тени.

Стая приблизилась. Казалось, можно услышать их дыхание, их шаги, их рык, но ничего не происходило. Дуновение ветра — и тени рассыпались в тот самый песок. Марадей шагнул дальше, но в груди кольнуло: эти тени были здесь не случайно. Они были частью его страхов, тех, что он носил в себе годами, не позволяя себе признать их существование.

Вдалеке виднелась новая тень. Капюшон, вытянутый как клюв хищной птицы, выдавал в нем лишь одно — это был инквизитор. Рядом с ним проявились похожие тени, и они ровным строем шагнули к нему. Марадей замер, чувствуя, как внутри поднимается старая, почти забытая тяжесть — память о тех, кого он не смог спасти от их рук.

Яркий свет ударил в них сверху, заставив раствориться мгновенно. А за ним из песка спустилась она — Витария. Она шагала медленно, уверенно, будто это место было давно ей знакомым. И она смотрела на него так, будто давно уже знала его здесь.

— Он не виноват, — послышался ее голос, до боли знакомый, но отдаленный. — И ты тоже.

Мгновенье, и она уже стояла перед ним. Почти живая: те же непослушные волосы, те же зеленые глаза, отдающие теплом и безмятежностью, та же улыбка, чуть скрытная, будто она не хотела показывать всех эмоций сразу. Марадей смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то сжимается — тот самый узел, который он так и не смог развязать после ее гибели.

— Ты снова не следишь за шрамом, — проговорила она мягко. Голос звучал все яснее.

Ее рука, все еще призрачная, но уже не в виде тени, коснулась его лица, под глазом. Там, где еще недавно кровоточил шрам, залеченный Краасом. Кровь проступила вновь, но теперь она казалась черной, а неконтролируемая слеза выкатилась из глаза и смешалась с ней.

Тепло — мягкое, знакомое до боли, разлилось по лицу. Шрам кольнул изнутри и затянулся уже ровнее. Он больше не беспокоил, хоть Марадей и до этого не замечал ноющей боли в нем. Неужели магрим не до конца долечил его? Или эта боль была не в шраме, а в памяти о ней?

— Ты не мог спасти меня, — продолжила Витария. Она шагнула дальше, будто собиралась уже уходить. — Не цепляйся за мой образ. Отпусти его, отдай это место тем, кто еще жив, кто еще нуждается в тебе.

Последнее слово донеслось до него шепотом, и образ Витарии растворился в песке. Марадей повернулся за ней, смахнул слезы с глаз, коснулся шрама, который почти не чувствовался теперь, и закрыл глаза, вспоминая образ Витарии еще раз. Внутри что-то отпустило — не резко, не вдруг, а медленно, будто тугая пружина, наконец, перестала давить на ребра.

— Тебе стоило быть внимательнее, — послышался голос сзади. Снова знакомый, снова такой, что пробивал током по всему телу.

Марадей повернулся. Рядом с ним стоял Камиран. Черная водолазка, ухоженная борода, идеально уложенные волосы с сединой — такой же, каким он видел его тогда, в день его гибели. В тот день, когда он отдал свою жизнь за последнего единственного родного человека для Марадея.

— Я уже понял, что ты здесь появишься, — Марадей выдавил улыбку.

— Но я удивлен, — Камиран поднял руку и посмотрел на нее, будто сам не верил в реальность своего существования здесь.

— Чему? — Марадей тоже не сводил глаз с его руки, понимая, что это всего лишь видение.

— Тому, что являюсь твоим сожалением, — Камиран улыбнулся в своей манере: уголком губ, когда все остальное лицо осталось непроницаемым.

— Там погибнуть должен был я.

— Ты не мог, — Камиран шагнул к нему ближе и встал рядом, оглядывая бесконечные потоки песка. — У тебя нет той магии, что доступна мне. И в глубине души ты знал, что этим все закончится.

— Не знал, — Марадей мотнул головой, но где-то внутри понимал: Камиран прав.

— Но ты не знал, что делать со мной после того, как все закончится, — Камиран похлопал его по плечу. — И тебе не нравится, что он стал больше похож на меня, чем на тебя.

Марадей повернулся к нему. Камиран смотрел на него чуть свысока, слегка повернув голову вбок. Глаза — все такие же беспристрастные, но светящиеся. Будто он рад видеть старого врага, ставшего союзником. Марадей почувствовал, как внутри шевельнулось сожаление — не о том, что Камиран погиб, а о том, что они так и не успели стать тем, кем могли бы стать. Друзьями. Настоящими.

— Здесь я с тобой соглашусь, — выдохнул Марадей. — Он, действительно, стал… другим.

— Он все еще учится терять, — Камиран всматривался в потоки песка. Затем повернулся к Марадею, положил руку на его плечо. — Готов?

— К чему?

— К остальным сожалениям…

— А я могу отказаться? — Марадей окинул взглядом потоки песка, выискивая в них другие силуэты.

— Можешь, — Камиран кивнул. — Но тогда ты не получишь помощи.

Марадей выдохнул. Тяжело, со скрипом, будто отдавал последний воздух из легких этому странному месту.

— Тогда идем, — сказал он почти шепотом.

И они шагнули вперед. Вместе, как боевые товарищи, как друзья, которых разлучила не вражда, а судьба. Молча — с мыслями, что могли бы сказать, зная правду друг о друге, и о том, как политика победила их тогда, но это место дало им возможность увидеться еще раз.

Они шли будто по галерее, которую затянуло песком. Со всех сторон — справа, слева, сверху и под ногами — проявлялись события, которые Марадей никогда не выпускал из мыслей.

Вот их ссора с Марком. Недалеко от этого места — там, у подножия горы, он сказал лишнее, повелся на эти слова, в которых было больше правды, чем обвинений. Марадей смотрел на свое лицо, искаженное гневом, и чувствовал, как сожаление сдавливает горло. Сколько раз он хотел вернуться в тот момент и просто промолчать.

Затем он увидел ее — Мирану. Плачущую, обнимающую его самого, еще молодого и неопытного. Песок унес ее далеко — туда, где она навсегда забыла о магии. Марадей сглотнул ком в горле. Она не помнила его. Не помнила их. И в этом была его вина.

Камиран молчал. Он смотрел на эти кадры памяти и сожалений Марадея без осуждения, лишь изредка поджимая губы, будто высказывал понимание. Лишь слабое постукивание по плечу — призрачное, но ощутимое.

Вот Марадей стоит вдалеке от подъезда дома, где-то в городе архари. Он смотрит изредка на дверь, будто кто-то должен выйти оттуда. И дверь открылась. Мирана, уже с небольшим животиком, вышла, поправляя плащ. Она что-то поискала в карманах, проверила, закрыта ли сумка, и повернулась в его сторону. Она будто что-то почувствовала, но уже не могла увидеть: Марадей скрылся быстрее, чем ее взгляд успел за что-то зацепиться.

— Она красивая, — улыбнулся Камиран. — И так похожа на тебя.

Марадей не ответил. Он уже шел туда, где в середине больничной палаты лежала она, уже без дыхания, без следов жизни, бледная, будто вся сила ушла из нее. Это сожаление было самым тяжелым — он не успел. Не успел сказать, не успел проститься, не успел удержать.

Сверху мелькнула темнота — солнечный диск, вырванный из самого песка, закрывался чем-то темным, а следом послышался плач. Марадей шагнул ближе.

На пеленальном столе лежал ребенок, хватаясь маленькими ручонками за воздух. Его плач разносился по округе, отзываясь глухой болью, которая тут же заменялась теплым ощущением принятия. Марадей смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то давно забытое — нежность, смешанная с горечью.

— Ты был там в день родов? — задумчиво спросил Камиран. — Не боялся, что обнаружат?

— Я думал, что смогу спасти ее, — тихо ответил Марадей. — Но пришел позднее, чем хотел.

— У тебя бы все равно ничего не вышло.

— Тогда я еще этого не знал.

Песок закрыл всю эту картину плотной стеной, унося с собой плач младенца. Звук сменился на детский смех, разливающийся по округе все громче. Мальчик с русыми волосами, в ярко-красной пижаме разбирал подарки под елкой, больше всего радуясь большому набору конструктора, а рядом стоял мужчина — тот самый, из воспоминания ранее, но уже чуть более взрослый, более задумчивый.

— Опрометчиво было дарить такое, — Камиран усмехнулся. — Конструктор?

— Сергей тогда чуть не переехал с этого места, — ответил Марадей. — Он решил, что кто-то за ними следит, и что там небезопасно.

— И ведь он был прав, — проговорил Камиран. — Ты сожалеешь… что не вручил подарок лично?

— Я… не знаю, — проговорил Марадей. — Тогда я жалел о том, что не могу воспитывать его сам. Смотрю на это сейчас и понимаю: я жалею, что не видел, как он растет.

— О, тогда ты точно готов к следующему… — голос Камирана сменился. — Ты не стал его защищать?

Перед ними открылась сцена, где Марк медленно заходил в комнату, на полу которой в беспорядке лежал его отец. Без дыхания, с изувеченными руками и порезами на теле. Марадей почувствовал, как внутри все оборвалось. Это воспоминание он носил в себе все это время, но видеть его со стороны оказалось еще больнее.

— Я не успел его защитить, — поправил его Марадей. — Я знал, что Белогор приказал его убить, но не думал, что Стервятники успеют быстрее меня…

— Разрушители, — теперь поправил его Камиран. Затем снова хлопнул по плечу. — Ты бы все равно не смог.

— Почему? — Марадей повернул к нему голову.

— Потому что Марк тебе был важнее, — последовал ответ. — И потому что гибель его отца была нужна всем нам.

— Это не так. Он мог бы жить дальше, просто без памяти о сыне, жене, обо всем этом.

— И он бы сошел с ума, — Камиран выдавил улыбку. — Иногда смерть дает нам больше свободы, чем жизнь без памяти.

Марадей смотрел на безжизненное тело Сергея, на Марка, застывшего в дверях, и чувствовал, как сожаление смешивается с чем-то похожим на принятие. Камиран был прав. В который раз.

— Что будет дальше? — спросил Марадей. Казалось, ему самому неприятно смотреть на это бездыханное тело на полу, на беззвучные всхлипы Марка, на разрушенный кабинет.

— Дальше — будущее, — мягко ответил Камиран. — Здесь я оставлю тебя.

Он шагнул назад. Песок обхватил его тонкими струйками, готовясь утащить обратно в пустоту, из которой он прибыл.

— Почему… ты? — внезапно спросил Марадей.

— Я единственный, кто мог показать тебе правду, — последовал глухой ответ. — И последний, кто был равен тебе.

— Что делать дальше?

— Биться, — голос почти пропадал. — За себя, за мир, за него…

— Спасибо… — прошептал Марадей, наблюдая, как песок скрывает Камирана внутри себя.

Буря утихла. Вдалеке что-то блеснуло. Вода?

Марадей шагнул ближе. Он уже знал, откуда эта вода, знал, куда идет, и впервые за все это время он понимал, что сожалений осталось намного меньше. Он впервые поделился всем этим с тем, кого уже нет в живых, и это принесло необычайное облегчение. Понимание, что это всего лишь его мысли, что это в его голове, и в реальности он сидит там, у фонтана, приходило все яснее.

Но самое главное — он почувствовал, как внутри что-то отпустило. Не резко, не вдруг, а медленно, будто он прожил все это в последний раз. Каждое сожаление, каждую потерю, каждую боль — он пропустил их через себя снова, но теперь они не давили, не рвали изнутри, не заставляли задыхаться. Они просто были. Частью его, но не всей его сутью. Он помнил все — каждое лицо, каждое слово, каждую минуту, когда мог поступить иначе, — но эта память больше не жгла. Она грела. Тихо, ровно, как дальний свет в холодной комнате.

— Ты прошел тропу быстрее, чем кто-либо, — послышался мягкий голос Кайрона. — Так мало сожалений или так много сил отпустить их?

Марадей открыл глаза и увидел над собой все то же серое небо, те же крыши, тот же фонтан. Кайрон сидел рядом, и в его глазах читалось что-то, похожее на уважение.

— Слишком старый, чтобы помнить о них всех, — ответил Марадей, ощущая собственное тело. Он провел рукой по лицу — шрам под глазом почти не чувствовался, но память о Витарии осталась. Светлая, чистая, без боли.

— Не тебе, сынок, говорить о старости, — Кайрон усмехнулся, потирая бороду. — Ну что, готов услышать мой ответ?

Марадей медленно кивнул. Внутри было пусто и спокойно, как после долгой дороги, когда, наконец, понимаешь — ты пришел именно туда, куда должен был.

— Восемьдесят восемь, — проговорил Кайрон. Его голос прозвучал бодрее, чем прежде.

Марадей вопросительно посмотрел на него.

— Столько придут туда, где ты будешь их ждать, — продолжил Кайрон, и в его глазах мелькнул отблеск той древней мудрости, что видела больше, чем мог сказать любой пророк. — К исходу третьей недели. Но раньше на один день.

Марадей все понял. Он уже не спрашивал, откуда старик это знает — вода ли показала, ветер ли принес его собственные слова, сказанные тогда Яромиру в Ладосе, или песок прошептал, что грядет. Он просто принимал это как данность, как принимал дыхание гор или течение времени.

— К исходу третьей недели… — повторил Марадей, пробуя слова на вкус. — Но на день раньше.

Кайрон кивнул, коротко и веско, будто ставил печать на свитке судьбы. Похлопал его по плечу — сухой ладонью, пахнущей песком и древностью — и поднялся. Он снова взял свой сачок, привычным движением потянулся к воде, которая уже успела покрыться тонкой пленкой песчаной пыли. Размеренно, почти ритуально, он продолжал свое дело — вылавливал то, что ветер приносил снова и снова.

Марадей смотрел на него и понимал: нужно идти дальше. Где-то там, за этими горами, за этим временем, его ждала другая магия — незнакомая, чужая, но он уже был к ней готов. Он поднялся, ощущая, как силы возвращаются в тело вместе с этим простым пониманием: ответ получен, путь определен.

Он шагнул прочь от фонтана, но на мгновение задержался, обернувшись. Кайрон даже не взглянул на него — он смотрел в воду, где в отражении, быть может, уже складывались новые узоры грядущего.

Глава 21. Царство леса

Очередное морское перемещение — в этот раз с легкостью внутри, но с тяжестью снаружи. Океан оказался суровее, чем прежде: то ли из-за длительности перехода, то ли от накопившейся усталости, но Марадей шагнул из воды на пустующий берег почти без сил. Он рухнул на песок, оглянулся и, убедившись, что в округе ничего подозрительного нет, откинулся на спину, позволяя себе просто лежать.

Солнце уже почти коснулось горизонта, погружаясь в жаркое марево, словно кусок масла, тающий на раскаленной сковороде. Море дышало спокойствием, но в этом спокойствии чувствовалось предупреждение: здесь, на этом берегу, покой бывает только обманчивым. Волны устало лизали песок, едва не доставая до ног, а где-то вдалеке кричали чайки, будто перекликались перед сном, созывая своих птенцов в гнезда. День подходил к концу, и Марадей понял, что хочет только одного — спать. Провалиться в темноту и не думать ни о чем.

Он заставил себя подняться, достал из рюкзака вяленое мясо, засохший хлеб и фляжку с чаем — тем самым, который Татьяна заварила ему еще в Ладосе, словно знала, что этот вкус будет греть его в самых дальних краях. Ужин вышел простым, но на удивление сытным: то ли хлеб, то ли мясо, то ли само это место насытили его быстрее, чем он ожидал. Здесь, вдалеке от всех известных ему земель, возможности раздобыть что-то иное не было — все-таки другой материк, где магии, по слухам, не должно существовать вовсе.

Марадей перебрался ближе к джунглям, выбирая место, где с моря его не увидят, а из леса никто не сможет подобраться незаметно. Он развел небольшой костер — скорее для отпугивания диких зверей, чем для тепла. Воздух здесь был плотным от жары и влаги, он оседал на коже липкой пленкой, заставляя мечтать о прохладе, а не о согревании.

— Видел бы ты это место, Марк, — тихо проговорил Марадей, окидывая взглядом берег. — Тебе бы понравилось.

Слова упали в тишину и не нашли ответа. Только волны шуршали песком, только ветер шевелил листву на границе джунглей. Марадей вдруг остро ощутил, как он здесь один. Не просто один на один с дикой природой, а по-настоящему, глубоко один. Впервые за долгое время рядом не было никого, кто знал бы его имя, кто помнил бы, кем он был и чем дышит. Этот берег, эти волны, эти джунгли существовали задолго до него и будут существовать после — равнодушные, чужие, вечные. А он здесь всего лишь гость, который задержится на миг и исчезнет, не оставив следа.

Марадей смотрел на волны и песок, на то, как море неспешно перебирает свои богатства, не замечая его присутствия. Оно могло бы существовать и дальше — без него, без его проблем, без этой войны, которую он нес на своих плечах. И от этого одиночество становилось почти осязаемым, тяжелым, как намокшая одежда.

Он резко поднялся, скинул с себя все, будто пытаясь сбросить вместе с тканью и эти мысли, и медленно пошел к воде. Океан — теплый, обволакивающий, но чужой — коснулся ступней, обжег контрастом с нагретым за день песком. Марадей шагнул дальше, позволяя воде добраться до колен, оглянулся на свой небольшой лагерь — костер горел ровно, вещи лежали на месте — и нырнул с головой.

Под водой мир исчез. Осталась только темнота, только тяжесть, давящая на уши, только тишина, которая была громче любого шума. Марадей замер на мгновение, позволяя океану принять его в свои объятия, а потом вынырнул, жадно глотая воздух. Он пытался смыть с себя не только пот и усталость от долгой дороги, но и мысли, которые давили тяжелее морской пучины. Мысли о тех, кого он потерял, о тех, кого еще мог потерять, о Марке, который остался там с мыслями об их ссоре.

Одиночество не ушло. Оно осталось ждать на берегу вместе с его одеждой и костром. Но сейчас, в воде, среди волн и наступающей темноты, Марадей хотя бы мог дышать. И этого пока было достаточно.

Марадей выбрался из океана, отряхнулся и устроился на лежанке, готовясь ко сну.

— Что-то никаких новостей, — проговорил он в тишину, будто надеялся, что она ответит.

Пальцы чуть шевельнулись, и из кармана вылетело сизое перо, отливающее темнотой плотнее, чем надвигающиеся сумерки. Оно взметнулось вверх, разрезая воздух, и обратилось в ястреба. Тот резкими движениями головы осмотрелся, увидел хозяина и пригнул к нему на выставленный локоть.

Марадей погладил его по клюву, голове, ощущая не тепло птицы, а собственную магию, пульсирующую в кончиках пальцев. Затем окинул взглядом горизонт, где последние отблески заката боролись с наступающей тьмой.

— Жду новостей с Галдуриона, — прошептал Марадей ястребу, и в этом шепоте было столько надежды, сколько он редко позволял себе показывать.

Птица расправила крылья, наклонила голову, будто поняла его сразу, и стремительно, почти без взмахов, скрылась в темнеющей синеве неба, не оставив после себя даже звука. Только рассеченный воздух еще мгновение хранил память о ее полете.

Марадей еще немного посмотрел ястребу вслед, будто знал, куда именно он полетит, а потом устроился на лежанке спиной к морю. Джунгли, которые уже заволакивал туман, казались опаснее океана, с которым он будто успел познакомиться за этот вечер.

Сон пришел быстро — усталость накрыла его раньше, чем тревожные мысли успели разгореться в полноценный пожар. Но проспал Марадей недолго: незнакомый шепот, переходящий в песни на странном, гортанном языке, заставил его открыть глаза.

Туман уже сползал из джунглей к воде, растворяясь в касании волн, но весь берег был затянут им плотной пеленой. Марадей поднялся. Один взмах руки — и все вещи собрались в сумку, костер погас, рассыпавшись в пепел, будто его и не было. Туман звал вглубь леса, и Марадей понимал достаточно ясно: это могло быть ловушкой, могло быть защитой, но ему точно нужно отозваться.

Он шагнул в белую мглу, и та приняла его, сомкнувшись за спиной.

Туман кусался. Он щипал кожу тысячами невидимых игл, заставлял глаза слезиться, пробовал на вкус каждую открытую часть тела. Марадей не спешил прикрываться щитом — это могло напугать тех, к кому он шел. Вместо этого он заставил воздух вокруг себя нагреться чуть сильнее, создавая едва уловимые вихри, которые отталкивали влажную мглу, не давая ей прикасаться вплотную.

Джунгли встретили его стеной зелени. Марадей пробирался сквозь заросли, которые смыкались за его спиной так плотно, будто здесь вообще никто не проходил. Корни, толщиной с человеческую руку, выползали из земли, цеплялись за ноги, пытались задержать. Лианы свисали с ветвей тяжелыми гирляндами и шевелились — не от ветра, а сами по себе, будто пробовали воздух в поисках добычи. Где-то над головой ухали незнакомые птицы, в чаще ухал и перекликался звериный голос, а может, это сам лес дышал, втягивая и выпуская воздух вместе с туманом.

Марадей шел медленно, осторожно, убирая с пути особо непроходимые заросли легким движением руки. Туман цеплялся за его одежду, за кожу, пытался просочиться внутрь, найти лазейку к легким. И находил. Дышать становилось все труднее — каждый вдох отдавался жжением в груди, будто он надышался горячим паром от костра. Легкие горели, но продолжали работать, заставляя тело двигаться дальше.

Марадей прикрыл рот рукавом — так дышалось чуть легче, туман оседал на ткани, не добираясь до губ. Затем одним движением оторвал край футболки и туго завязал ее на затылке, прикрывая рот и нос импровизированной повязкой. Стало лучше. Ненамного, но достаточно, чтобы продолжать путь.

Чем глубже он уходил, тем гуще становился туман. Он уже не просто висел в воздухе — он тек, двигался, жил своей жизнью, обтекал стволы, завивался вокруг лиан, создавал причудливые фигуры, которые распадались при попытке разглядеть их. Голоса впереди звучали то громче, то тише, маня за собой, обещая если не ответы, то хотя бы встречу.

Марадей споткнулся о корень, едва не упал, выровнялся и замер. Прямо перед ним, в нескольких шагах, туман расступился, открывая узкую тропу, выложенную грубо обработанными бревнами. Они уходили вглубь джунглей, теряясь в белой мгле, и казались такими неуместными здесь, среди дикой природы, что Марадей на мгновение засомневался — не мираж ли это, не обман ли уставшего сознания.

Он шагнул на бревна. Те скрипнули под ногами, но выдержали. Дерево было старым, покрытым мхом и лишайником, но чувствовалось, что по нему ходят — и ходят часто. Тропа вела вперед, поднимаясь чуть вверх, огибая особо крупные деревья и перетекая через небольшие ручьи, где вместо бревен были перекинуты целые мостки.

Марадей шел по этой тропе, и туман постепенно отступал, редел, открывая взгляду сначала силуэты деревьев, потом их ветви, а потом и небо — все еще темное, но уже с прогалинами, где угадывались звезды. Голоса стали громче, отчетливее, и в них больше не было угрозы — только ритм, только древняя песня, которую пели здесь веками.

Тропа вывела его к краю поселения. Марадей остановился на мгновение, втягивая воздух сквозь повязку, и шагнул вперед, туда, где в свете костров уже угадывались фигуры людей, где пахло дымом и травой, где его, возможно, уже ждали.

Почти детский восторг загорелся в груди: он дошел. Но почему этот путь оказался таким простым? Всего лишь туман и непроходимые джунгли, которые не доставили почти никаких проблем опытному магу. Если скрытое поселение Амазонии защищается лишь этим, почему их не обнаружили другие? Или туман пускает не всех? Или он сам чего-то не замечает, слишком уставший, слишком старый, слишком уверенный в своей силе.

Марадей шагнул вперед, проговаривая про себя речь, которую скажет главному здесь. Слова складывались в ровные линии, он чувствовал, как они выстраиваются в голове, готовые сорваться с языка в нужный момент.

Но ноги подкосились.

Он не понял, что произошло — просто мир качнулся, и земля оказалась ближе, чем должна была быть. Марадей повалился на колени, потом вперед, упираясь руками в мокрую от тумана траву. Он попытался встать, но тело больше не слушалось. Совсем. Будто кто-то перерезал нити, соединяющие разум с мышцами.

А потом пришла боль. Она вспыхнула в легких одновременно с очередным вдохом — не просто жжение, не просто усталость, а что-то гораздо хуже. Огонь, который он чувствовал раньше, разгорелся в полноценное пламя. Каждое дыхание теперь давалось с усилием, каждое движение грудной клетки отзывалось такой болью, будто по ребрам били тупым камнем. Воздух входил в легкие, но не приносил облегчения — только новую порцию агонии.

Марадей попытался вдохнуть глубже и захлебнулся спазмом. Легкие отказывались работать. Они сжимались, не желая принимать этот проклятый туман, эту влагу, этот воздух, пропитанный чем-то, чего не должно быть в обычном мире. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, но толку было не больше. Темнота на периферии зрения начала сгущаться, подбираясь все ближе к центру.

Прежде чем потерять сознание окончательно, он увидел несколько фигур, возникших из тумана. Они двигались бесшумно, будто были частью этого леса, этой мглы, этого ядовитого воздуха. Кто-то подхватил его за плечи, и Марадей почувствовал, как его тащат вперед. Где-то впереди запах костра ощущался ближе, но теперь этот запах казался болезненным, почти невыносимым — каждый вдох приносил с собой новую порцию дыма, который только усиливал агонию в груди.

Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в темноту — лица. Незнакомые, темные, с глазами, в которых не было страха. Только настороженность и, кажется, понимание. Они знали, что с ним случилось. Знали — и, возможно, знали, как это исправить.

Или нет.

Марадей пришел в себя в светлом помещении. Казалось, это была комната, выдолбленная прямо в стволе высокого дерева — стены уходили высоко вверх, чуть сужаясь к потолку, и в этом сужении чувствовалась естественная плавность роста, будто дерево само решило однажды стать домом. Большое панорамное окно справа удивляло больше всего: почти без рам, просто сплошная прозрачная пленка, больше похожая на застывшую воду, чем на стекло. Она чуть заметно колебалась, когда ветер касался ее снаружи, пропуская свет, но не холод, не влагу, не звуки джунглей.

Кровать — мягкая, удобная, широкая — была сделана из резного дерева, на котором все еще росли живые листья. Тонкие ветви оплетали изголовье, создавая естественный балдахин, а в изножье кто-то заботливо повесил плетеное покрывало, пахнущее травами. Вся комната казалась чем-то древним, будто существовала здесь задолго до того, как люди научились строить города, но вместе с этим в ней чувствовалось продуманное удобство — современные вещи вплетались в природную основу так гармонично, что не резали глаз.

На столе у окна стоял глиняный чайник с дымящимся напитком, рядом — несколько чашек тонкой работы, почти прозрачных. У стены висели одежда и сумка Марадея — чистые, высушенные, аккуратно разложенные, будто кто-то заботился о нем все то время, пока он был без сознания.

Вид за окном поражал до глубины души. Марадей ожидал увидеть небольшую деревню среди лесов — такую, какие были в Калансангане, доминионе лесных магов в Галдурионе. Он думал, дома будут напоминать птичьи гнезда, а лес внизу не подаст признаков того, что здесь вообще кто-то живет. Но перед ним открылся целый город. Настоящий, живой, дышащий город, спрятанный в самом сердце джунглей.

Высокие и толстые стволы уходили в небо на десятки метров, и в каждом из них проглядывались такие же широкие окна, как в его комнате. Деревья здесь стали не просто домами — они стали небоскребами, уходящими этажами вверх, соединенными между собой изящными деревянными мостиками. Эти переходы украшали цветущие лианы, гроздья винограда и мелкие огоньки, которые горели даже при дневном свете, будто впитывали солнце, чтобы отдавать его ночью.

Внизу, там, где в обычном лесу должна была быть только подлесок и папоротники, растянулась широкая площадь, вымощенная грубым, но искусно обработанным камнем. Постройки из дерева, камня и спрессованной земли поднимались на несколько этажей, создавая невероятные лабиринты улиц, по которым текли люди. Они были высокими, чуть худощавыми, с кожей, впитавшей зелень листвы и золото солнца. Все они носили легкие плащи зеленых и небесных оттенков, развевающиеся на ветру так, будто были сотканы из самого воздуха.

Это было не просто затерянное поселение, забытое временем. Это был полноценный город, со своими каналами, по которым скользили лодки, с акведуками, подающими воду к самым высоким этажам, с мостами, перекинутыми между кронами, с площадями, где кипела жизнь. Где-то вдалеке Марадей разглядел рынок — разноцветные навесы, скопления людей, крики торговцев, смешивающиеся с пением птиц. Рядом с ним, выше по склону, виднелись строения, напоминающие мастерские — из труб поднимался легкий дымок, пахнущий не гарью, а травами и деревом.

Город будто построил себя сам, соединив дикую природу и прогресс, который добрался сюда даже через этот ядовитый туман. В нем чувствовалась цивилизация, развивавшаяся по своим законам, не похожая ни на что. Здесь не было нужды выбирать между удобством и природой — они существовали вместе, дополняя друг друга, создавая нечто совершенно новое.

Марадей задержал дыхание, вглядываясь в этот мир за окном, и впервые за долгое время почувствовал не боль, не усталость, не одиночество, а тихое, глубокое удивление. Он нашел то, что искал. Оставалось только понять, готовы ли они принять его.

Но в легких снова кольнуло. Не так больно, как в первые минуты после пробуждения, но достаточно ощутимо, чтобы напомнить: яд еще не выветрился до конца. Марадей скорчился от боли, прижимая руку к груди, и не заметил, как в комнату кто-то вошел.

— Не стоит дышать во всю силу, — проговорил кто-то негромко, и в этом голосе чувствовалась такая уверенность, будто его обладатель знал о боли все и давно привык к чужой.

Марадей повернулся, приподнимаясь в кровати. Боль все еще пульсировала в груди, но он заставил себя дышать ровнее, мельче, как советовал незнакомец.

Мужчина стоял в проеме двери, и первое, что бросалось в глаза — его невесомость. Он не вошел, а скорее втек в комнату, будто был частью утреннего света, просочившегося сквозь окно. В его движениях чувствовалась та особая плавность, которая бывает только у людей, выросших среди деревьев, научившихся ступать так, чтобы ни одна ветка не хрустнула под ногой.

Он выглядел молодо, но седина на висках выдавала возраст — измеряемый не годами измеряемый. Лицо оставалось светлым, чистым, будто он никогда не знал ни усталости, ни тревог, но в уголках глаз прятались тонкие морщины — следы улыбок или долгих всматриваний в горизонт. Зеленые глаза казались почти бесцветными — не насыщенная зелень лесных магов Галдуриона, а что-то иное, будто небо встретилось с лесом и породило новый оттенок, прозрачный и глубокий одновременно.

Русая борода с такими же вкраплениями седины выглядела так, будто кто-то небрежно мазнул по ней известью — не скрывая возраста, а подчеркивая его достоинство. Острые плечи, подтянутая фигура — в нем чувствовалась сила, но не грубая, не выпяченная, а та, что приходит с годами жизни в месте, где каждый день требует быть готовым. Сила древесного ствола, который гнется под ветром, но не ломается.

Он был одет в небесный плащ-накидку — простую, но в то же время изысканную. Ткань струилась при каждом движении, меняя оттенки от голубого до серебристого, и Марадей не мог понять, то ли это игра света, то ли магия. Под плащом угадывалась простая одежда изо льна и кожи — удобная, не сковывающая, но сшитая так, что каждый шов сидел идеально. Никаких украшений, кроме тонкого обруча на запястье — темного дерева с едва заметной резьбой.

В этом мужчине не было никакой слащавой красивости, никакой манерной утонченности. Он был просто человеком, который жил в лесу так долго, что лес стал частью его. От него пахло дымом, травами и еще чем-то неуловимым — может быть, самой жизнью, которую он впитывал здесь десятилетиями.

Мужчина сделал еще шаг вперед и остановился у кровати, глядя на Марадея с любопытством, в котором не было ни враждебности, ни подобострастия. Только спокойное внимание человека, привыкшего оценивать, прежде чем доверять.

— Ты прошел туман, но он сильно тебя потрепал, — проговорил мужчина. В его голосе слышалось не столько удивление, сколько профессиональный интерес врача к редкому случаю. — Но и это удивительно. Обычно никто не проходит сквозь него.

— Меня зовут, — начал Марадей, пытаясь вложить в голос привычную дружелюбную твердость, но легкие не позволили сделать достаточно глубокий вдох, и вместо уверенной речи из горла вырвался только хрип. — Марадей… Мирай. И я пришел…

Он не смог договорить. Холод и онемение поползли по рукам и ногам, забираясь под кожу ледяными пальцами, погружая его обратно в тот болезненный сон, из которого он только что с таким трудом выбрался. Марадей попытался удержаться на поверхности, вцепиться взглядом в лицо незнакомца, но темнота уже затягивала его, мягко и неумолимо.

Он снова проснулся в той же кровати. Сколько времени прошло — час, день, неделя? — Марадей не знал. Вокруг, словно разноцветные бабочки, порхали девушки в таких же небесных плащах, их кудрявые волосы были собраны в высокие хвосты, открывающие сосредоточенные лица. На мгновение сердце пропустило удар: показалось, что перед ним Витария. Они были похожи на нее — не столько внешностью, сколько самой манерой, тем особенным вниманием к чужой боли, той мягкостью движений, с которой они касались его тела.

Его самого окутывала слабая зеленая дымка, которую поддерживала одна из девушек, сидевшая на низком стульчике у изголовья. В этой дымке дышалось иначе — не полной грудью, но хотя бы без боли и без того удушливого хрипа, который рвал горло при пробуждении.

— Все хуже, чем ожидалось, — в проеме двери снова появился тот мужчина, которого Марадей успел заметить перед тем, как провалиться в беспамятство.

— Что со мной? — почти шепотом проговорил Марадей, стараясь дышать реже, мельче, экономя каждый глоток воздуха.

— Наши лираты говорят, что твои легкие умирают, — ответил мужчина с той пугающей прямотой, с которой говорят только те, кто давно привык смотреть смерти в лицо. — Они делают все возможное, но, кажется, туман уже сделал свое дело.

— Я… умру? — Марадей проговорил это так, будто больше ждал подтверждения, чем опровержения. В его голосе не было страха — только усталое принятие, смешанное с отчаянием человека, который не имеет права умереть прямо сейчас.

— Чужаки часто умирают в наших лесах, — отозвался мужчина, внимательно глядя на него. — Но ты уже прошел сквозь туман. Это чего-то стоит.

— И все же?

— Туман коварен, — мужчина поправил складку плаща и шагнул ближе к кровати. — Он существовал здесь задолго до нас, и только маги леса смогли научиться жить с ним. Для остальных он — приговор.

— У меня нет времени, — выдохнул Марадей, закрывая глаза. Говорить становилось все труднее, каждое слово приходилось выцарапывать из груди вместе с остатками воздуха. — Слишком многое… требуется от меня именно сейчас.

— Скорее всего, поэтому туман решил не убивать тебя сразу, — в глазах мужчины мелькнуло что-то, похожее на мрачную иронию. — Он решил наблюдать за тем, как ты страдаешь от своей беспомощности.

— Как вас зовут? — Марадей повернул голову, с отчаянием цепляясь за возможность продолжить разговор, пока сознание снова не угасло.

— Тьягу, — последовал короткий ответ.

— Кто у вас главный? — Марадей говорил быстро, будто боялся, что снова потеряет сознание. Или умрет прямо сейчас, недоговорив самого важного.

— В Талмире нет одного главного, — Тьягу отвечал мягко, его голос тек, как лесной ручей, обволакивая, успокаивая, но не давая ложных надежд. — Решения принимает Совет Леса, и я один из тех, кто в него входит.

— Значит, Талмира… — прошептал Марадей, пробуя имя на вкус. — Так называется ваше поселение?

— Откуда ты узнал про нас? — голос Тьягу стал серьезнее, в нем появились стальные нотки. — Ты шел так, будто знал, куда идешь. Будто кто-то вел тебя.

— Георгий Орлов, губернатор Дорсета, намекнул, что я смогу найти вас здесь, — проговорил Марадей, и легкие снова отозвались болью, будто напоминая, что каждая минута разговора может стать последней.

— Дорсет все так же сует свой нос в чужие дела, — усмехнулся Тьягу, но в усмешке не было злости. Только усталое понимание политических игр большого мира. — Как и Галдурион.

— Как именно Галдурион вмешивался в ваши дела?

— Совсем недавно туман съел отряд нимрангов в лесу, — ответил Тьягу, и его глаза потемнели. — В зеленых мундирах с горностаем на груди. Они точно шли не для разговоров.

— Значит, вы уже знаете о войне, которая вот-вот начнется там? — Марадей повернулся, в его глазах вспыхнула надежда: слабая, но отчаянная.

— Ветер доносит до нас и этот пепел, — тихо ответил Тьягу. В его голосе послышалась горечь.

— Вы нужны нам, — Марадей заговорил быстрее, торопясь, пока сознание держало его на поверхности. — Чтобы покончить с этим пеплом. Чтобы ваши… — он сделал паузу, пытаясь вздохнуть, и перед глазами снова всплыл образ Витарии: живой, улыбающейся, настоящей. — Чтобы никто больше не погибал. Никто не сгорал, оставляя лишь пепел.

— Почему мы должны поверить тебе? — Тьягу подсел на край кровати, сложив пальцы вместе, и теперь его лицо оказалось совсем близко — спокойное, внимательное, изучающее.

— Меня зовут Марадей Мирай, и на моих глазах от рук канцлера погибла Витария Перейра, — выпалил Марадей, чувствуя, как силы оставляют его с каждым словом. — Она была сильнейшим и светлейшим лесным магом. Той, чьи корни ведут сюда.

Тьягу задумался — всего на мгновение, но в этом коротком молчании Марадей успел увидеть, как меняется его лицо. В глазах промелькнула не тень сомнения, а тень узнавания, будто он знал не столько саму Витарию, сколько ту боль, которую носит в себе каждый, кто теряет своих.

— Имена не станут для нас поводом для войны, которая нас не касается, — последовал ответ, твердый, но не жестокий.

— Тогда война ступит сюда, если там все закончится плохо, — Марадей почти задыхался, но продолжал говорить. — Тот отряд нимрангов — только начало. Сначала разведка, потом армия.

— Этот вопрос требует обсуждения, — Тьягу отвел взгляд, и в этом движении чувствовалась тяжесть ответственности, которую он нес. — И требует большего, чем слова Марадея Мирая, который решил в одиночку остановить войну.

— Чуть больше двух недель осталось до того, как все начнется, — Марадей задышал чаще, ощущая, как немеет тело, как разум уже поглощает подступающая тьма. — И я должен быть там. С вами или без…

Он недоговорил. Веки налились свинцом, легкие, казалось, перестали существовать — они просто отказались работать, превратились в два комка боли, неспособные впустить воздух. Марадей попытался ухватиться за уходящий свет — мысленно вцепиться в этот лучик из окна, в эти белоснежные простыни, в этот воздух, которым он уже забыл, как дышать.

Но темнота оказалась сильнее. Она принимала его как старого знакомого, как того, с кем уже встречалась ранее и кого всегда забирала с собой. Марадей проваливался в нее с последней мыслью, острой, как лезвие: «Я еще не закончил. Я не имею права».

Тьма не слушала доводов. Она просто сомкнулась над ним, тихая и бесконечная.

Глава 22. В напряжении

Ночь уже полностью опустилась на пустыню, накрыв бескрайние пески тяжелым пологом темноты, сквозь который с трудом пробивался холодный свет луны. Серебристые лучи струились по барханам, высвечивая причудливые узоры, нанесенные ветром, и превращая пустыню в бескрайнее море застывших волн. В этом призрачном сиянии, словно тени из древних легенд, медленно двигался караван.

Верблюды шли длинной цепочкой от ворот Таргинора на восток, их груз был так тяжел, что каждое движение давалось с трудом — ноги животных увязали в песке, оставляя глубокие следы, которые тут же начинало заметать пустынным ветром. Они везли не специи, не зерно, не ткани — ничего из того, что обычно составляло торговые караваны этих мест. В воздухе стоял густой, тяжелый запах темного масла, настолько едкий и насыщенный, что даже верблюды, привыкшие ко многим тяготам пустыни, шли медленнее обычного, будто сам груз давил на них не только физически, но и магически.

Сопровождающие караван двигались бесшумными тенями вдоль вереницы животных. Одетые в черные бурнусы, поверх которых были наброшены арафатки, скрывающие не только головы, но и лица до самых глаз, они оставляли лишь узкие прорези для взгляда. В свете луны эти прорези казались провалами в пустоту — глаза горели в них холодным, расчетливым огнем. Каждый из сопровождающих понимал важность того, что они везут. Каждый уже давно смирился с тем, что этот груз нельзя перемещать магией — хватило нескольких катастроф в прошлом, нескольких неприятностей, из-за которых пострадали целые деревни, чтобы усвоить этот урок навсегда. Потому сейчас все проводилось таким длительным, тяжелым, но единственно действенным способом — шаг за шагом, миля за милей, через всю пустыню.

Сопровождающие здесь были больше для защиты каравана от случайных глаз и возможных нападений, чем для управления животными. Они несли с собой особую магию — иллюзий, такую мощную, что любой смотрящий, будь то маг или архари, видел бы только обычных верблюдов, идущих по своим делам.

Для постороннего взгляда караван оставался просто караваном, одним из многих, что пересекают пустыню каждый день. Второй волной защиты служили адарги, блокирующие любую магию извне, позволяя ей существовать лишь внутри этого движения. Они создавали невидимую зону, внутри которой магия работала бесперебойно, но снаружи не ощущалось даже ее дыхания.

Таргинор в это время уже полностью погрузился в ночной покой. Огни на улицах были потушены, в окнах домов стояла темнота — маги впервые за долгое время спали мирно, без тревоги и необходимости выставлять дополнительные дозоры. Они понимали, что угроза со стороны юга устранена, что торговля с архари продолжается в привычном русле, и никто более не отнимет у них их дома, не выгонит на пепелища, не заставит бежать в чужие земли. Город спал, и его сон был глубок и спокоен, как дыхание пустыни в безветренную ночь.

Только в кабинете Надира Халида — бывшего губернатора, но уже ставшего канцлером освобожденного Талласариона — шла поспешная подготовка. Свет горел в окнах его резиденции, и тени метались по стенам, выдавая лихорадочную активность. Всюду ходила стража, выгоняя почти всех из дворца губернатора — чиновников, работников и обслуживателей. Они проверяли каждый уголок, каждое окно, каждую колонну, каждый темный закуток, где мог бы укрыться незваный гость. Воздух в коридорах звенел от напряжения, и даже старые стены, видевшие многое, казалось, затаили дыхание в ожидании.

Это напряжение было вызвано процессией черных автомобилей, которая приближалась к Таргинору с севера. Они неслись прямо по песку, почти не разбирая дороги, будто зная, что кто-то — невидимая сила, древняя магия или просто хорошо продуманный план — прокладывает для них путь через барханы, дюны и песчаные ловушки. Автомобили шли плотной группой, их фары рассекали темноту двумя ровными линиями света, и в этом свете песок казался золотым, почти живым.

Визит шейха в закрытый для архари Таргинор обещал навести шороху в это песчаное царство безмятежности. Он никогда не приезжал сюда прежде, всегда выбирая местом переговоров один из городов архари, где чувствовал себя увереннее и безопаснее. Но сейчас сама ситуация требовала его присутствия — не только из-за срочности вопроса, который нельзя было решить через посредников и гонцов, но и для личного убеждения.

Ему нужно было увидеть своими глазами: не собираются ли маги на войну, и если собираются, то против кого. Слишком много слухов бродило по пустыне в последние недели, слишком много теней появилось там, где раньше было только солнце и песок. И шейх, старый лис, переживший не одну смену власти, предпочитал видеть все лично, прежде чем делать ставки.

Автомобили приближались к воротам Таргинора, и город за их стенами просыпался — не весь, не сразу, но те, кому положено было знать, уже получали сигналы, уже поднимались с постелей, уже накидывали на плечи плащи и выходили встречать нежданного гостя. Ночь в пустыне переставала быть спокойной, и даже луна, казалось, смотрела пристальнее, чем обычно, на то, что происходило внизу.

Грузноватый мужчина с лицом, хранящим уже не только следы власти и возраста, но и глубокую озабоченность, вышел из автомобиля, даже не оглянувшись на тех, кто остался внутри. Лунный свет упал на него, высвечивая каждую морщину, каждую складку усталости, которую он обычно умело скрывал за улыбками и дипломатичными фразами. Его борода, как всегда, оставалась безупречно ухоженной — ни одного седого волоска не выбивалось из общего ряда, будто время над ним не имело власти. Та же ослепительно-белая гутра с черным агалем на голове, та же белая джубба с золотыми вышивками, те же дорогие кожаные туфли, на которые песок ложился, не смея задержаться. Но вопросы, которые он вез с собой через всю пустыню, были уже совсем другими.

Он остановился на мгновение, окидывая взглядом высокие стены Таргинора. Они возвышались перед ним темной громадой, хранящей в себе тайны, которые архари не суждено было узнать. Где-то там, за этими стенами, спали маги, даже не подозревая, кто стоит сейчас у их ворот.

Шейх перевел взгляд вдаль, туда, где на горизонте, едва различимая в лунном свете, виднелась вереница уходящих верблюдов. Тонкая нить каравана тянулась на восток, растворяясь в ночи, и шейх поджал губы, словно убедился в чем-то, что все еще работало, все еще существовало, все еще приносило плоды. Короткий кивок самому себе — и он уверенно шагнул в ворота.

Несколько мужчин в черном двинулись за ним, готовые в любой момент закрыть его своими телами, принять на себя удар, пулю, магию — что угодно. Их задача была простой и ясной: защитить его любой ценой. Но здесь, под этими стенами, в этом городе, где каждый камень дышал магией, их защита казалась почти бесполезной. Что могли сделать обычные телохранители против сил, которые могли испепелить их одним движением пальца?

Шейх, будто прочитав их мысли, лишь махнул рукой — короткий, властный жест, не терпящий возражений. Он заставил их остановиться на месте, у самых ворот. Дальше он пойдет один. В полной уверенности, что с ним ничего не случится. Что здесь, в стенах этого города, он защищен намного надежнее, чем в любом городе архари. Потому что маги, какими бы они ни были, умели ценить союзников. И потому что он знал то, чего не знали они.

Шейх шел медленно, впитывая в себя каждый камень, каждую тень, каждый отблеск луны на окнах спящих домов. Он разглядывал улицы Таргинора без праздного любопытства туриста — с холодным, расчетливым интересом человека, который привык оценивать и взвешивать.

Все это он уже видел в магических устройствах, которые губернатор приносил с собой на переговоры — объемные изображения внутри хрустальных шаров, позволяющие рассмотреть город в деталях, не покидая своего кабинета. Но видеть изображение и стоять здесь, вдыхать воздух, пропитанный магией, слышать тишину, которая была совсем не такой, как в пустыне, — это были разные вещи. Сейчас он лишь убеждался в том, что все это существует на самом деле. Что Таргинор реален. Что магия реальна. Что ставки, которые он делал все эти годы, были верными.

— Господин шейх, — голос возник из темноты раньше, чем фигуры, и это было сделано намеренно: предупреждение, а не угроза.

Перед ним из тени выступили несколько человек в темных кандурах — длинных одеждах, скрывающих фигуры до пят. Их лица были открыты, но в глазах читалась та особая настороженность, с которой маги встречают чужаков даже тогда, когда те приходят с миром.

— Мы проводим вас в резиденцию.

Шейх окинул их взглядом с ног до головы — медленно, оценивающе, будто взвешивал каждую деталь их внешности, каждую складку одежды, каждое движение глаз. Он тяжело выдохнул, и в этом выдохе слышалось разочарование человека, который ожидал увидеть здесь кого-то другого. Кого-то более важного. Кого-то, кто имел бы право говорить от имени всего города.

— Он не выйдет встретить меня сам? — спросил шейх. В его голосе прозвучала та твердость, которая заставляла подчиненных трепетать, а равных уважать.

— Канцлер занят подготовкой, — последовал ровный ответ, в котором не было ни подобострастия, ни вызова. Только констатация факта.

— Надеюсь, не к войне? — хмыкнул шейх, и в этом коротком хмыканье смешались ирония, опасение и тонкий расчет.

Он кивнул — коротко, разрешающе, и сопровождающие мгновенно выстроились вокруг него плотным кольцом. Они двинулись вглубь города, туда, где в окнах резиденции горел свет, туда, где его уже ждали.

А где-то позади, у ворот, застыли черные автомобили и телохранители, которым не суждено было войти в этот город. Луна равнодушно освещала им путь, и песок тихо шелестел под ногами, будто предупреждая о чем-то, что должно было случиться этой ночью.

В мягком свете кабинета бывшего губернатора, но уже ставшего канцлером освобожденного Талласариона, шла напряженная беседа. Прохлада, хранившаяся здесь все это время за толстыми стенами, казалось, исчезла бесследно — испарилась под натиском горячих слов и нервных выдохов собеседников. Даже высокие арки, уходящие в полумрак потолка, даже древние барельефы на стенах, изображавшие сцены из жизни первых магов пустыни, словно притихли, вжались в камень, чтобы не испытывать на себе гнев присутствующих.

Надир Халид сидел все за тем же мраморным столом, за которым когда-то принимал послов, подписывал торговые соглашения и решал судьбы тех, кто оказывался в его власти. Теперь он был в новом бледно-песочном костюме-френче — ни тени прежней роскоши, только строгость и функциональность. Напротив него расположился шейх, все еще находившийся под впечатлением от магии, которую успел увидеть за те несколько минут, что шел по ночному городу. Но разговор сейчас шел совсем не об этом.

— И ты хочешь сказать, что не знал, как один из ваших решил явиться на самое обозримое миром событие в нашей стране? — голос шейха звучал с вызовом, который не смягчала даже дипломатическая многолетняя выучка.

— Полностью, — Надир слабо кивнул. В этом движении чувствовалась тяжесть признания собственного бессилия перед фактами. — Ты уже в курсе недавней битвы на западном побережье. И в курсе того, что мы более не подчиняемся никому, — он положил руку на стол, и этот жест должен был показать уверенность, стать ответом на вызов. — Ты ведь уже заметил это изменение в ценах на ресурсы?

Шейх задумался. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы Надир понял: его попытку увести разговор в сторону экономики оценили и сочли слишком очевидной.

— Сейчас мне кажется это отведением внимания, — наконец ответил шейх, и его голос стал жестче. — Чтобы мы больше доверяли вам, пока вы готовите нападение.

— С чего нам нападать на вас? — Надир позволил себе удивление, но лишь легкое, едва заметное, чтобы не выдать истинной глубины своего беспокойства.

— Вам? — шейх повторил это слово, будто пробуя его на вкус. Он задумался снова, и в этом молчании читалась целая гамма сомнений. — Потому что вы существовали до нас, — наконец произнес он, почти цитируя то, что тогда слышал от Яго. — Это как вызов. Ваша эта… магия против нашего оружия.

— Яго — всего лишь мальчишка, которому не хватило внимания, — выдохнул Надир. В этом выдохе смешались усталость, горечь и что-то похожее на вину.

— Но твоя правая рука теперь там? — шейх поднял бровь.

— Он более никто. Ни для меня, ни для народа Талласариона, — Надир сказал это почти с болью, почти признаваясь в том, что ему пришлось отрезать часть себя, чтобы сохранить целое. — И я более не в ответе за него.

— От человека легко отказаться, — начал шейх медленно, растягивая слова, будто пробуя их на прочность. — На словах.

Надир задумчиво смотрел перед собой, не решая, как ответить, а больше вспоминая. Вспоминая, как сильно он когда-то доверял Фуаду. Как воспитывал его буквально самостоятельно, рассматривая его не только как помощника и сильнейшего мага региона, но как будущую смену.

Сам факт того, что Яго проявил магов перед всеми архари, ввел его в ступор не столько дерзостью, сколько масштабом последствий. Этим поступком он поставил под удар почти все магическое сообщество, прекрасно понимая — или не понимая, что еще хуже, — что некоторые регионы просто не успеют защититься от гнева и страха архари.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Она висела между ними, густая и тяжелая, как песчаная буря.

— Весь мир на иголках сейчас, — наконец нарушил молчание шейх. Он говорил размеренно, будто обсуждал это не впервые, будто повторял хорошо отрепетированную речь, но в глазах его читалась настоящая усталость человека, которому приходится выбирать между плохим и очень плохим. — И мне не остается ничего, как выступить на его стороне, чем бесконечно защищать вас и делать вид, что мне ничего не известно.

— Это может дорого стоить, — Надир повернулся к нему, и в его взгляде не было угрозы: только констатация факта. — И вам, и нам.

— Мы и не такое переживали.

— Яго только этого и хочет, — Надир усмехнулся, но усмешка вышла горькой, почти болезненной. — Натравить вас на нас, чтобы уничтожить. Потому что у них этого не получилось.

Шейх молчал. Долго, очень долго. Он постучал пальцами по столу — три раза, размеренно, будто отсчитывая секунды до важного решения. Потом еще три. И только потом заговорил:

— Я больше верю тебе, чем сомневаюсь, — он сделал паузу, давая этим словам осесть в воздухе. — Но я часть того мира, которому он угрожает.

Надир встал. Тяжело, будто вес свалившихся проблем давил не только на разум, но и на тело, пригибал к земле, заставлял каждое движение даваться с усилием. Медленно, будто на ходу продумывая следующие слова, он прошел к карте, висящей на стене над столом.

Свежая, только что созданная карта из гипса, с барельефными неровностями, отражающими все вершины мира, все впадины, все моря и пустыни, будто ждала, когда кто-то обратит на нее внимание. Она была произведением искусства и магии одновременно — каждый хребет, каждое плато, каждая низменность проступали в объеме, позволяя не просто смотреть, а ощущать рельеф планеты.

— Мы действительно появились здесь раньше вас, — Надир остановился, рассматривая карту, но не касаясь ее. — Тебе никогда не была интересна наша история, но ты должен знать, что место, где магия зародилась, давно заселено вами. В грязи, пыли, нищете и бесконечных войнах за то, что мы нашли в недрах задолго до вас.

Он повернулся. Шейх внимательно смотрел на карту, потирая бороду, и в этом жесте читалась не столько задумчивость, сколько попытка скрыть истинные эмоции.

— И все же за столько лет мы не вернулись за этими землями, — продолжил Надир. Его звучал ровно, но с какой-то внутренней дрожью, которую невозможно было скрыть. — Наоборот, мы отдали вам еще территории, лишь бы не вступать с вами в конфликты. Лишь бы сохранить то малое, что у нас осталось.

— Все еще не понимаю, к чему ты клонишь? — шейх чуть усмехнулся. В этом чувствовалось желание вернуть себе преимущество в разговоре, показать, что он все еще имеет здесь больше власти, чем новый канцлер.

— К тому, что мы никогда не были сторонниками ни обнаружения, ни сотрудничества со всем миром, ни войны с ним, — выдохнул Надир. Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. — Мои предки родились там, где сейчас стоят ваши заводы. Где вода отравлена, а песок считается не началом, а тяжестью, от которой устают.

— Ты говоришь так, будто готов примкнуть к вашему этому Яго.

— Я говорю так, потому что берегу народ, который спит там, за стенами, в своих домах, — ответил Надир. В его голосе прозвучала такая усталость, что шейх на мгновение отвел взгляд. — Который недавно вернулся с войны и который скоро снова в нее вернется.

Шейх выпрямился, чуть выше поднял голову, всем своим видом показывая статус, напоминая, кто здесь представляет мир архари. Но Надир не смотрел на него. Он смотрел на карту, на эти выпуклости и впадины, на эти границы, которые люди чертили веками, не понимая, что настоящие границы проходят не по земле.

— Не про войну с нами ли ты говоришь? — голос шейха прозвучал тише, чем прежде, но от этого не менее весомо.

— Про войну с ним, — ответил Надир тихо, почти шепотом. Он перевел взгляд с карты на шейха, и в этом взгляде было столько боли, что шейх невольно задержал дыхание. — Вся правда в том, что эта опухоль вырезана не до конца, и потому дала такие побочные эффекты.

Тишина, повисшая после этих слов, была тяжелее всех предыдущих. Она давила на плечи, на грудь, на стены кабинета, заставляя даже свет ламп казаться тусклее. Шейх медленно откинулся на спинку кресла, и пальцы его перестали барабанить по столу. Он смотрел на Надира и видел перед собой не политика, не губернатора, не канцлера — просто человека, который пытался спасти то, что еще можно было спасти. И это, пожалуй, было самым страшным.

— Вас никто не тронет, — сказал шейх чуть тише, давая словам время дойти до Надира, пробиться сквозь усталость и напряжение, скопившиеся за этот бесконечный день. Он выдержал паузу: ровно столько, сколько нужно, чтобы сказанное осело в воздухе, приобрело вес, стало не просто обещанием, а гарантией. — Здесь живут не только маги, но и люди.

Он подпер подбородок рукой, и в этом жесте читалась не усталость, а глубокая задумчивость человека, привыкшего взвешивать каждое слово перед тем, как выпустить его в мир.

— К тому же миру все еще нужно то, что вы успешно достаете из недр.

Надир медленно повернулся к нему. В глубине души он понимал, что шейх скажет именно так, что Талласарион вне угрозы — по крайней мере, с этой стороны. Слишком многое связывало их, слишком долго строились эти отношения, чтобы рушить их в одночасье. Но что будет потом? Что случится, если архари все же вступят в войну против магов? Их оружие было сильным, разрушительным, способным стирать города с лица земли. Но магия всегда была сильнее. Это все равно что песчинка против горы. Только горы тоже когда-то рассыпаются в песок.

— Ваши маги в Гренландии тоже вне угрозы, — продолжил шейх. Его голос звучал ровно, будто он зачитывал условия договора, в котором каждая запятая была выверена годами переговоров. — За них отвечают другие, и нам это не интересно.

Он потер бороду, будто искал в ней следующие слова, перебирал их, как четки, прежде чем произнести вслух. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы Надир понял: сейчас будет сказано самое важное.

— С Антарктидой все хуже. Нам нужно ударить куда-то, и это место подходит более чем для демонстрации силы.

— Это плохо закончится для вас, — устало проговорил Надир. Его голос звучал глухо, будто слова выходили не из горла, а из самой глубины уставшего тела. — Вы этого не помните, но мы уже воевали с архари. Много городов было уничтожено. Много мирных погибло… И магов, и архари.

Он замолчал, и в этом молчании ожили тени прошлого — те, что обычно не показываются при свете ламп, но всегда ждут в углах, готовые напомнить о себе.

— Если это уже было, — шейх медленно поднялся. Этот жест был красноречивее любых слов: разговор подходил к концу, решения приняты, отступать некуда. — Значит, может повториться. Миру нужна жертва, и пусть она будет такой, чем молчание.

Он выдержал паузу, глядя прямо в глаза Надиру. В этом взгляде не было торжества, не было злорадства — только холодная решимость человека, который принял неизбежное и теперь просто ждал, когда остальные с ним смирятся.

— Маги могут поработать с памятью, — предложил Надир. Это была последняя надежда, последняя попытка найти другой путь. — Убрать это… недоразумение из ваших мыслей.

Шейх покачал головой. Медленно, почти с сожалением.

— Сначала вам нужно разобраться с тем, кто это начал, — выдохнул он. — Ничто не помешает ему повторить свою выходку. В следующий раз первым свидетелем может стать не тот, кто знает о вас.

— Твои слова логичны, — улыбнулся Надир, и в этой улыбке было принятие. Принятие того, что пути назад нет, что война неизбежна, что все, что им остается — это встретить ее достойно. — И мы готовимся к тому, чтобы покончить с этим.

— Поторопитесь, — кивнул шейх.

Он еще раз окинул взглядом кабинет канцлера — высокие арки, барельефы на стенах, мраморный стол, карту мира, застывшую в гипсе. Все это могло исчезнуть. Все это могло стать пеплом и пылью. Но пока — пока это было здесь, живое, настоящее, дышащее.

— Сейчас хотя бы ты проводишь меня? — спросил шейх. В его голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то человеческое, не дипломатическое, не политическое, простая просьба человека к человеку.

— С удовольствием, — ответил Надир. В этот раз он улыбнулся искренне, без напряжения и скрытых мыслей. Он готовился проводить не шейха, не представителя враждебного мира и не политического оппонента. Он готовился проводить того, кого уважал вне зависимости от того, маг он или архари.

— Ты скажешь им? — шейх указал на карту.

— Пусть сами отвечают за то, что начали… — последовал тихий, почти тоскливый ответ.

Они вышли из кабинета вместе, и шаги их эхом разнеслись по пустынным коридорам дворца. Где-то за стенами уже занимался рассвет, окрашивая песок в мягкие золотистые тона. Ночь уходила, унося с собой тайны, договоренности и обещания, которым, возможно, не суждено было сбыться.

А в кабинете, на стене все так же висела карта мира. Гипсовая, холодная, равнодушная. И на ней все еще были отмечены границы, которые люди считали нерушимыми. И все еще тлели огоньки городов, которые не знали, что утро может не наступить.

Где-то в пустыне продолжал свой путь караван, везущий темное масло. Где-то в джунглях Амазонки Марадей боролся за жизнь в окружении чужих магов. Где-то во льдах Галдуриона Марк и Тина пытались пережить потерю. А над морем кружил ястреб, несущий вести, которые могли уже никого не застать.

Мир застыл на пороге. И только ветер, вечный, как сама пустыня, знал, что будет дальше. Но ветер молчал.

Глава 23. Империя страха

Нафаркон засыпал в неведении. Город погружался в ночь медленно, будто нехотя, позволяя последним отблескам заката задержаться на шпилях башен, на черепичных крышах, на пустеющих улицах. Тьма поднималась от земли, стелилась по камням, забиралась в щели между домами, и вместе с ней приходила тишина. Небо над городом распахнулось бесконечным пологом, усыпанным звездами, которые смотрели вниз с холодным равнодушием — они все уже знали, все видели, все понимали, но молчали, как молчат свидетели, не имеющие права голоса. Ветер, еще днем трепавший флаги и вывески, притих, улегся спать где-то в переулках. Улицы опустели: все шло своим чередом, своим порядком, своей чередой событий, которым суждено было случиться этой ночью.

У старой пристани, которую давно забросили и уже не использовали даже рыбаки, вода всколыхнулась. Из черной глади, не потревожив ее рябью, вышел Яго.

Он ступил на деревянные, подгнившие доски, его одежда была абсолютно сухой: ни капли, ни намека на влагу не задерживалось на темно-зеленом бархате. Его глаза все еще привыкали к обычному зрению — зрачки сужались медленно, перестраиваясь с подводного мрака на ночной воздух. Тело, наконец, расправилось, сбросив оковы чужой формы. Форма касатки всегда была ему тяжела — слишком громоздкой, слишком неуклюжей, слишком долгой. Но выбора не было: вода не прощает спешки, а он провел в ней больше времени, чем хотелось бы.

Сейчас, когда наконец можно было стать собой, Яго позволил себе маленькую слабость. Он хрустнул шеей — раз, другой, третий, наслаждаясь тем, как позвонки встают на место. Сжал пальцы в кулаки, разжал, ощущая собственное тело, собственную кожу, собственную силу, которая никуда не делась, только ждала своего часа. Он поднял руки к лицу, рассматривая ладони при свете звезд, и на мгновение задержал взгляд на отражении в темной воде у своих ног.

Темно-зеленый костюм из бархата сидел идеально — каждая складка, каждая вышивка на груди, каждый золотой пуговицы были на своем месте. Лицо, которое смотрело на него из воды, стало серьезным, почти серым от всего, что он успел пережить за последние недели. Даже белые волосы, его гордость, его знак отличия, будто посерели, лишились части жизненной силы. Но в глазах горел огонь — холодный, расчетливый, уверенный.

Он нравился себе таким. Нравилось то, как тени ложатся на скулы, как дорогая ткань облегает плечи, как в этом отражении читается не просто человек, не просто маг, а канцлер Галдуриона. Тот, кого боятся. Не потому, что он что-то сделал — пока сделал не так много, — а потому что у него теперь есть статус. А статус — это уже половина власти.

План, который возник в его голове после того самого неудачного турне по доминионам, наконец начал воплощаться. И теперь уже не важно, будет ли Маг Полуночи нападать, попытается ли забрать власть себе. Теперь весь Галдурион поймет, какое место они занимают в этом мире, который почти целиком принадлежал архари. Поймет, что магия — это не игрушка, не талант, не дар богов. Это оружие. И у этого оружия теперь есть хозяин.

Яго потоптался на месте, будто не решаясь шагнуть в город — но это была не неуверенность, а привычка проверять, все ли чисто. Он создал нору легким движением пальцев, оглянулся по сторонам в последний раз, чтобы удостовериться, что его никто не видел, и исчез так же беззвучно, как и появился здесь.

В кабинете канцлера уже установили прибор для отслеживания фракционных кулонов. Он стоял в углу, подсвечиваемый слабым светом масляных ламп, но даже этого освещения было много — конструкция сама по себе притягивала взгляд, заставляла рассматривать детали.

Множество зеркал, умело установленных на специальные подставки, окружало маленький стол. На самом столе расположились несколько проигрывателей, из которых доносился лишь белый шум — шипение старой пленки, ожидающей своего часа. Рядом лежали листы пергамента с карандашом, который то и дело подскакивал, будто прислушивался к звукам из проигрывателя, будто ждал сигнала, чтобы начать записывать.

Напротив этого странного сооружения, раскинувшись на диване, дремал Фуад. Он лежал так, будто вся эта суета его совершенно не касалась, будто он здесь случайно и вообще предпочел бы сейчас находиться в другом месте.

У зеркал, словно тень, ходил щупленький мальчишка лет двадцати — проверял, все ли настроено правильно, поправлял подставки, вслушивался в шипение проигрывателей. Его движения были быстрыми, но неуверенными — он явно нервничал, понимая, что сегодняшняя ночь может стать для него последней спокойной в жизни.

— Уже все готово? — громко спросил Яго, появляясь из норы прямо в центре комнаты.

Фуад резко открыл глаза, дернулся, но тут же взял себя в руки — не хватало еще показывать этому выскочке, что его появление способно кого-то напугать. Мальчишка же вздрогнул всем телом, едва не уронив одно из зеркал, и замер, боясь пошевелиться.

Яго улыбнулся про себя. Эта реакция ему нравилась больше всего: неожиданность всегда проявляет истинные страхи, всегда показывает, кто чего стоит на самом деле. И если Фуад хотя бы пытается держать лицо, то этот мальчишка — просто открытая книга, в которой написано только одно слово: «ужас».

— Ждем только тебя, — Фуад потянулся, поправил безупречную бороду и протер лицо рукой, старательно изображая, что его только что не разбудили среди ночи. — Какие вести от тебя?

— Ему можно доверять? — Яго мотнул головой в сторону мальчишки, даже не удостоив его взглядом.

Мальчишка сжался, вжал голову в плечи, понимая, что стал свидетелем разговора, который мог стоить ему жизни. Он смотрел в пол, на свои дрожащие руки, и молился всем богам, которых знал, чтобы его сейчас просто не заметили.

— Нет, — Фуад мотнул головой и зевнул, широко, почти демонстративно, показывая, как ему все это надоело. — Он лишь покажет, как все работает, и мы его отпустим. Если, конечно, ты не решишь иначе.

Последние слова он добавил с ленцой, с той особой интонацией, которая должна была показать Яго, что Фуад здесь не просто подчиненный, а как минимум равный. Но Яго пропустил это мимо ушей.

— Де Морген уже все проверила? — спросил он, шагая к устройству и невольно зацепившись взглядом за собственное отражение в одном из зеркал.

Он остановился на мгновение, рассматривая себя. Темно-зеленый костюм, вышивка, золотые пуговицы — все это выглядело именно так, как должно выглядеть одеяние канцлера. Лицо — серьезное, почти суровое, с тенью усталости под глазами, но в этой усталости чувствовалась не слабость, а груз принятых решений. Белые волосы, которые он так любил, действительно потускнели — но это можно было исправить, это было дело времени и заботы.

Он снова поймал себя на том, что любуется собой. На том, как свет падает на скулы, как тени подчеркивают линию челюсти, как дорогая ткань переливается при каждом движении. Хорошо. Очень хорошо. Именно так и должен выглядеть тот, кого боятся.

— Все работает как должно, — пропищал мальчишка, не поднимая глаз. Его голос дрожал, но он старался говорить уверенно: понимал, что от этого может зависеть его жизнь.

Яго перевел взгляд на Фуада. Тот лишь кивнул, лениво рассматривая собственные ногти — идеальные, отполированные, ухоженные. Казалось, его вообще ничего не волнует в этой комнате, кроме собственного комфорта.

— Тогда покажи мне, — Яго шагнул ближе к мальчишке. — И можешь идти.

Мальчишка поклонился быстрее, чем канцлер успел договорить — поклон получился почтительным, но испуганным, слишком резким, слишком дерганным. Он сел за небольшой стул у стола. Его руки заметно дрожали, когда он поправлял какие-то настройки.

Яго встал за ним, нависая тенью, наблюдая за каждым движением так, будто фотографировал взглядом, запоминал каждую деталь, каждое нажатие, каждое колебание воздуха вокруг устройства.

— Зеркала настроены так, чтобы показывать то, что видит обладатель кулона, — начал мальчишка, и его голос постепенно становился увереннее: дело помогало заглушить страх. — Так вы сможете понять место, где это происходит, и увидеть тех, с кем он беседует.

Он поднял взгляд на Яго, ожидая реакции. Тот лишь кивнул, сохраняя лицо непроницаемым, не давая ни одобрения, ни критики — просто ожидание.

— Проигрыватели донесут весь разговор, — продолжил мальчишка, облизнув пересохшие губы. — Вам нужно лишь коснуться того зеркала, которое вас интересует, и разговор будет доступен сразу с того момента, который происходит в зеркале.

— Я не смогу узнать, о чем они говорили до этого? — в голосе Яго появился интерес, почти живой, почти человеческий.

— Устройство настроено так, чтобы записывать все, что было сказано про вас, даже до того, как вы это увидели, — ответил мальчишка и, заметив тень сомнения на лице канцлера, поспешил добавить: — Если вас что-то заинтересует, можно просто отмотать.

Он нажал на кнопку перемотки на одном из проигрывателей. Шестеренки закрутились, отматывая старую пленку, которая могла хранить в себе записи всех разговоров, всех секретов, всех предательств, произнесенных шепотом в темных углах.

— Это очень хорошо, — Яго выдавил улыбку и повернулся к Фуаду, чтобы разделить с ним этот момент торжества технологии и магии.