Бесплатный фрагмент - Прах и шёпот

Глава 1: Первая рана

В разгар сражения, когда над полем боя висел густой дым, смешанный с запахом пороха и горелой травы, Вирена двигалась словно тень — лёгкая, гибкая, наполненная Силой. Королева Вальгрии. Неуловимая, как пепел в вихре.

Взмывая в воздух, женщины её отряда швыряли в британцев огненные всполохи и ураганы ветра, вздымали землю и камни, а их сверкающие, как молнии, чары сеяли в рядах противника хаос и ужас, заставляя его отступать.

Эти ведьмы с их огнём и воздушными волнами могли запугать кого угодно, но не меня.

Я знал запах их крови. Знал, как ломаются их тела. Знал, что их магию можно перетерпеть.

И вдруг, сквозь чад и звон клинков, Вирена увидела его.

Воплощение аристократического хищника — высокий, стройный, с лицом, будто высеченным из мрамора. Тёмные волосы были гладко зачесаны, но прядь, выбившаяся на лоб, и запачканный порохом воротник мундира выдавали часы, проведённые в этом аду. И от этого его идеальная выправка и ледяной взгляд были ещё более пугающими. Абсолютная выверенность движений, за которой угадывалась абсолютная же ярость.

Глаза Вирены сверкнули. Из её ладоней вырвался жгучий язык пламени и впился в его тело. Огонь прожёг мундир, опалил кожу, прошёлся по рёбрам — с хрустом, с треском, с запахом обугленного мяса.

Он вздрогнул. Лицо исказилось — на миг. Но звук он удержал. Умирать — можно. Кричать — нет.

Удар пришёл неожиданно.

Пламя, жгучее и острое, вонзилось в бок, пробралось под кожу, словно яд. Мышцы на боку дёрнулись, кожа вздулась багровым пузырём, и кровь хлынула поверх обожжённой плоти — тёмная, густая, запекшаяся по краям. Но я не замедлил шаг.

Я знал: если замедлюсь — упаду. А если упаду, ведьмы сожрут, как стая.

Он свернул к лагерю — единственному убежищу в этом хаосе, а кровь текла всё быстрее с каждый шагом. Вирена посмотрела вслед его уходящему силуэту, и в груди закипела смесь гнева и странной жажды.

Как тень она последовала за ним, пробираясь сквозь крики, пыль и грохот.

В лагере звуки стихли — будто ткань палаток впитывала шум сражения, создавая островок глухой тишины. Он исчез в одной из палаток. Она вошла следом.

Внутри пахло потом, кровью и металлом. Он сидел, полусогнувшись на низком диване, одной рукой упираясь в край, словно только это удерживало его в сознании.

Сначала — взгляд. Как нож в позвоночник.

Потом — шаги. Плавные, как движения хищника. Я обернулся, пальцы уже на эфесе — и тут же остался без оружия. Чёртова ведьма. Магия щёлкнула в воздухе, и клинок соскользнул с пальцев, будто стал чужим.

— А кто у нас тут? — её голос был мягок, но сквозил тлеющей страстью. — Голубоглазый полковник… неужели сам Тавингтон?

Это имя знали все. Он был лицом террора на южных границах — элегантный, хищный, безжалостный. Ему не нужна была магия — только сталь, подчинение и выверенное превосходство. Он не просто убивал. Он приводил в исполнение волю собственного закона.

Он поднял глаза. Стальные. Холодные. Без страха. Без раскаяния. Даже сейчас, истекая кровью.

От этого алого потока пахнущего, как запрет — горький, возбуждающий — голова Вирены закружилась, зрачки расширились, и в них снова заблестели янтарные искры — магия отозвалась на запах боли.

А потом она подошла. Словно бы не торопясь, но каждый шаг — контролировал пространство. Я почувствовал, как дрогнуло тело. Не от страха. От чего-то другого. Власть. У неё она была. В голосе. В движениях. В том, как она села сверху, не спрашивая, не предупреждая. Подол приподнят — кожа почти касалась.

Их лица были так близко, что дыхание смешалось, как перед поцелуем. Но вместо поцелуя её пальцы скользнули к ране.

Она коснулась плоти, мягко — а потом глубже, намеренно. Рана была горячей, влажной, и отдающей лёгкой пульсацией — словно отзывалась на прикосновение. Его челюсть напряглась, но стон он сдержал. Взгляд оставался столь же надменным, даже когда лоб покрылся испариной, а губы побелели.

На мгновенье у Вирены мелькнула мысль, что пора остановить это. Но сознание уже тонуло в нарастающем приливе, оставляя лишь огонь желания, стиравшего все границы. Последние островки контроля один за другим скрывались под накатывающей волной, а её пальцы с новой силой вжались в его плоть, словно проверяя, сколько он может выдержать.

Тавингтон дёрнулся — и она раздвинула колени шире, прижимая его бедрами. Он запрокинул голову, и в полумраке его глаза блеснули лихорадочным блеском. Дыхание свистело в груди, окрашивая слова в хриплые тона:

— Наслаждайся… пока можешь.

Вирена вцепилась в его волосы и почти коснулась губ, вбирая в себя его дыхание, вытягивая боль, как жизненную нить.

Всё было слишком ярким: пульсация в висках, грубость ткани под коленями, вкус воздуха. Зрачки пылали янтарём, магия внутри дрожала, как натянутая струна.

Внезапно Вирена почувствовала движение — его пальцы проникли в нее тоже.

Не мысль. Рефлекс. Ответ раны на рану.

Она сжалась на моих пальцах мгновенно, будто ждала этого. Глубина. Тепло. Влажность.

Её бедра начали двигаться — резко, настойчиво, требовательно.

Она больше не контролировала себя. Или делала вид, что не контролирует. Выгнулась — и я понял: она кончает. Сильно, жестко.

— Если мы будем играть дальше, ты, чего доброго, умрёшь, — бросила Вирена, поднимаясь с него.

Без лишних движений она сделала шаг в сторону, подняла ладонь и провела ею в воздухе. Замерцали нити магии — зов. Через мгновение в проеме появились три воительницы.

— Он не должен умереть, — жёстко сказала Вирена, не оставляя пространства для вопросов. — Это полковник. Мы вытянем из него всё, что он знает. Ухаживайте за ним так, чтобы был в состоянии отвечать.

Она повернулась, окинув взглядом Тавингтона: кожа побледнела, дыхание стало рваным, кровь пропитывала ткань под ним, образуя тёмное пятно. Он погружался в забытье, но в глазах еще тлела ярость — хищная, неукротимая.

Я ненавидел её. Желал. Хотел убить. Хотел снова войти в неё — глубже. Жестче. До конца.

Слишком опасен, чтобы оставлять живым. Но она спасла. Для пыток? Для другого? Она сама не знала.

Кровь, запекшаяся на её бедре и животе, осталась незамеченной. Это была война. И она только начиналась.

Глава 2: Первое «после»

Утро едва касалось лагеря, когда в сознании Вирены раздались голоса Совета — старейшин рода фей, хранительниц традиций. Их слова, привычно вежливые и уважительные, несли с собой невидимую стальную нить власти и непоколебимый авторитет.

— Вирена, — прозвучало в голове, — пленный полковник под твоей охраной. Его судьба — дело Совета. Война близка к завершению, но народ и Совет требуют справедливости. Его обвиняют в тяжких преступлениях против фей — жестокость к пленным, нарушение законов войны.

Голос не был угрозой, скорее напоминанием, что даже королева не может пренебрегать мнением Совета. Но Вирена почувствовала, как грудь сдавило, а в горле пересохло.

— Ты поступила правильно, взяв его в плен, — продолжали старейшины, — но теперь нужно подготовиться к поездке во дворец. Там решения принимаются не только мечом, но и законом. Уважай волю Совета — в единстве наша сила.

Вирена понимала: конфликт с Советом грозит обескровленному королевству расколом, а нестабильность была роскошью, которую оно больше не могло себе позволить.

Единство становилось вопросом выживания.

— Я доставлю его во дворец, — прошептала она себе, — и буду готова к тому, что предстоит.

Прошло два дня с момента их прибытия во дворец.

Вирена почти не покидала покоев — лишь появлялась на совещаниях, выслушивая старейшин с холодной невозмутимостью.

Совет медлил с решением. Обсуждения шли за закрытыми дверями — в шёпотах и взглядах, где каждое слово имело политический вес.

Атмосфера сгущалась: народ требовал расправы, и старейшины склонялись к самому очевидному исходу — казни.

Если бы она не вмешалась, он уже был бы мёртв.

Но Вирена нашла нужные слова. Не просила, не умоляла — убедила. Напомнила, что его казнь даст народу кровь, но не пользу. Что живой он ценнее. Что есть вещи, которые он может рассказать. Что показать силу — значит, уметь её сдерживать. Совет не сразу уступил, но уступил. С условием: он будет наказан публично. Без поблажек. Без снисхождения. Тридцать ударов плетью — достаточно, чтобы напомнить, кто он, и где оказался. Достаточно, чтобы спина превратилась в кровавое месиво, а кожа сошла лоскутами вместе с остатками гордости.

Когда ей сообщили о решении, она не ответила сразу. Только кивнула, коротко. Это был её компромисс. Её выбор.

Глава 3: Пауза перед ударом

Вирена вошла в камеру вместе с одной из представительниц Совета, чьё молчаливое присутствие служило напоминанием: даже королева не свободна от контроля.

Особенно там, где граница между властью и личным становилась опасно тонкой.

Медные волосы Вирены, собранные в безупречно гладкий узел, казались единственным источником тепла в этом промозглом полумраке. А строгое платье из серебристо-серого шелка, с высоким воротом, закрывающим шею, и струящимся силуэтом, выглядело чужеродным пятном в царстве грязи и цепей.

Тавингтон стоял, его запястья были закованы в кандалы и притянуты к потолочным цепям. Ноги упирались в холодный каменный пол, удерживая равновесие, но каждое движение отзывалось болью. Рубашка на боку была порвана, и сквозь разорванную ткань проступала свежая, ещё не зажившая рана — глубокая, с тёмно-красными прожилками крови, подсыхающей и местами блестящей от влаги. Дыхание сбивалось, переходя в хрип, кожа вокруг раны воспалилась, а мышцы сводило судорогой от усталости и жара.

Цепи. Боль. Её театр.

— Ах, королева, — произнёс он тоном, в котором сочилась ирония, — пришли убедиться, что я ещё дышу?

— Ты по-прежнему полковник британской армии. — холодно сказала Вирена. — Я пришла поговорить. Совету нужна информация, и ты её дашь.

Он откинулся к стене, насколько позволяли цепи, уголки губ дернулись в ленивой полуулыбке.

— Разумеется. Я просто сгораю от желания быть полезным. Особенно когда собеседник столь… непредвзят. Только, прошу, начнём с чая и какого-нибудь фрукта. Или это не входит в ваш протокол?

Вирена обошла его по кругу — бесшумно, точно, удерживая взгляд. Тавингтон наблюдал за ней с вниманием и какой-то ленивой надменностью. Как будто играл в игру, правила которой знал с рождения.

— Где дислокация северных резервов? — спросила она спокойно.

Начинается. Первый ход.

— Очаровательный вопрос. Особенно учитывая, что я нахожусь в цепях. Знаете, в моей культуре это не считается… началом разговора. — Губы его дрогнули в едкой усмешке.

— Хотя, в вашем обществе, возможно, цепи — это способ установить доверие.

Советница стояла чуть в стороне, как тень. Ни один жест не ускользал от её взгляда.

Всё фиксировалось — слова, интонации, паузы. Она была здесь не только свидетелем, а напоминанием: власть — не личная игрушка.

— Сколько резервных войск Британия может поднять в течение трёх дней? — продолжила Вирена, не позволяя себе ни раздражения, ни паузы.

Второй ход. Прямой. Скучно.

Он чуть прищурился.

— Количество войск — вещь капризная: зависит от воли властей, погоды… или от степени жестокости. Что из этого вас волнует?

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я, — отрезала она.

— О, безусловно. Я просто наслаждаюсь вашей методикой. Ваш допрос вызывает восхищение: столько изящества и контроля. На поле боя всё выглядело иначе… куда более инстинктивно, помните?

Дрогни. Сделай хоть одно лишнее движение.

Вирена не ответила. Её глаза оставались холодными, но дыхание стало на тон глубже.

— Совет постановил: ты приговорён к наказанию — тридцать ударов плетью. Оно состоится через три дня.

Он чуть приподнял бровь.

— Тридцать? Как щедро. Почти как признание заслуг. Надеюсь, вы подберете палача с крепкой рукой.

Их взгляды встретились, что-то звенящее повисло в воздухе, словно магия сжалась в комок меж ними.

Вирена задержала взгляд, затем отступила.

Она не обернулась, выходя из камеры. Только шаг стал чуть быстрее, чем обычно.

Глава 4: Право не отводить глаз

Площадь была наполнена плотным гулом. Толпа собралась задолго до полудня — феи всех сословий пришли увидеть исполнение приговора. Воздух был густым, пропитанным запахом крови и холодным металлическим привкусом страха.

На помосте в центре площади стоял Тавингтон, его руки опять были подняты и прикреплены к горизонтальной балке. Воздух холодными струями обтекал обнажённый торс, и на бледной после темницы коже особенно ярко проступал свежий кровавый рисунок — рана вновь задышала, напоминая о своем существовании.

Но даже скованный и окровавленный, он заставлял толпу пятиться: под кожей играла стальная мускулатура, а в глазах стоял тот же холодный расчет, что и на поле боя перед решающей атакой. Словно боги создали его как идеальное оружие и забыли вложить инструкцию по смирению. Палач уже поднимал плеть.

Вирена сидела в королевской ложе. Отсюда было отлично видно всё — и дрожащие лица в толпе, и фигуру палача, и главное — лицо Тавингтона. Каждое движение, каждый спазм боли был ей доступен в мельчайших деталях.

Вот ты где. На самом лучшем месте. Устройся поудобнее.

Её лицо оставалось спокойным, почти непроницаемым. Рядом стояли члены Совета — гордые, молчаливые, уверенные в справедливости происходящего. Но внутри Вирены бушевала буря.

«Он слишком слаб. После ранения, после дней в цепях… он может не выдержать…» И всё же… она не могла отвести взгляда.

Первый удар разрезал воздух. Тавингтон вздрогнул, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, мышцы под кожей дернулись, а глубокий вдох, но не крик, вырвался из груди.

Свист плети — чистый, почти музыкальный.

Второй. Третий. С каждым ударом его спина покрывалась новыми багровыми полосами, но поза оставалась неизменной — гордой, почти вызывающей.

Толпа затаила дыхание.

К восьмому удару его лоб покрылся испариной, а по напряженной спине струились алые дорожки, смешиваясь с потом. Но во взгляде не было мольбы — только ледяная ярость и все та же невыносимая, магнетическая воля.

Вирена вцепилась пальцами в подлокотник трона. Она знала, что тридцать — это не просто боль. Это — край. Другие падали здесь, теряли сознание, не выдерживая. Но он продолжал стоять.

«Ещё двадцать два…» — подумала Вирена. И вдруг поймала себя на том, что чувствует не страх, а восхищение.

И одновременно — жажду. Видеть, как он ломается. Или — как не ломается.

Глава 5: Патологическая красота

По окончании акта правосудия Вирена настояла на переводе Тавингтона из темницы в отдельные покои во дворце. Совет не стал возражать — пленник был не просто солдатом, а аристократом, важным заложником для будущих переговоров. Достойные условия содержат не только заботу о здоровье, но и служат демонстрацией силы и уважения к статусу пленника.

Комната, куда его поместили, дышала сдержанной роскошью Вальгрии: стены из светлого дерева, гобелены с вытканными сценами охоты, у камина — кресла с высокими спинками, обитые плотным бархатом. Высокие арочные окна, обрамленные струящимся шелком, были распахнуты, наполняя пространство светом. В воздухе витал тонкий аромат жасмина, смешанный с запахом лечебных трав.

Вирена вошла, сопровождаемая советницей. Солнечные лучи, пронизывающие комнату, осветили волосы Вирены золотым светом, оттеняя тонкие черты лица и заставляя белизну её одежд мягко светиться изнутри, отчего она казалась неземным видением, на миг воплотившимся в мире смертных.

Несколько фей-служанок суетились вокруг, аккуратно перевязывая и устраивая Тавингтона.

Пленник лежал на широкой кровати — бледный, изможденный, но глаза его оставались острыми и пронзительными.

Резко подавшись вперёд, он впился пальцами в край матраса, и по лицу пробежала судорога.

— Ну что, — с вызовом спросил он, — понравилось ли вам зрелище?

Словно это усилие стоило ему последних сил, пальцы его внезапно разжались, тело дрогнуло, и он без сознания опрокинулся на подушки. Служанки поспешили подхватить его. Советница же оставалась недвижимым стражем при королеве, её взгляд-кинжал был прикован к Вирене.

Неспешными, беззвучными шагами Вирена приблизилась к изголовью. Её лицо в этот миг было лишено всякого выражения — ни торжества, ни жалости. Но в глубине глаз плясали золотые искры — как отблеск того самого пожара, что она разожгла на поле боя.

Медленно, будто совершая тайный обряд, Вирена наклонилась. И лишь когда её губы оказались в сантиметре от его виска, её шёпот, горячий и влажный, прозвучал как самое искреннее и оттого самое страшное признание:

— Понравилось.

Глава 6: Аромат жасмина

Жив. Забавно.

Не ожидал. Но всё-таки — жив. Не в цепях. Не в сырой яме.

Комната — шелк, мрамор, феи с бинтами. Аромат жасмина, чёрт бы его…

Выдержал. Они это видели. Она — особенно.

Смотрела так, будто считает удары. Не отвела глаз. Ни разу.

Но ни торжества. Ни жалости.

Только спокойствие. Холод, как сталь. Это… интригует…

Чего она от меня хочет?

А главное — когда начнет хотеть по-настоящему?

Глава 7: Дипломатичный способ сдать позиции

Мирный договор между Вальгрией и Британией был делом хрупким — как лёд на весенней реке. Недели переговоров, изысканных угроз и притворной вежливости

завершились тонким компромиссом. Британия уступала: один из ее представителей оставался при дворе Вальгрии. Не дипломат — заложник, завернутый в обертку формальностей.

Тавингтон подходил идеально. Достаточно знатен, чтобы произвести впечатление, но не настолько влиятелен, чтобы быть незаменимым.

Это решение не было спонтанным. Формально — жест доброй воли со стороны

Британии. Неофициально — ход Вирены. Именно она, почти незаметно, раз за разом, подталкивала диалог в нужное русло. Тонкими намеками, нужными паузами, уместной уступкой.

Его новая роль была тонкой, почти хрупкой. Он представлял интересы Британии, но без формальной власти. Присутствовать, слушать, улыбаться. Быть удобным.

Осторожным. Говорить, когда нужно, и молчать, когда требуется.

Совет не был в восторге. Когда решение объявили, несколько старейшин обменялись взглядами. Слишком красивый пленник, слишком ловко говорит. Но Вирена спокойно отразила сомнение: «Мёртвый трофей гниёт. Живой — напоминает британцам об их позоре каждый день. Он нужен здесь.»

Глава 8: Подводные течения

Я знал: ей я обязан тем, что дышу.

Совет требовал виселицы — она настояла на плетях. Тридцать ударов вместо последнего вздоха.

И снова её воля распорядилась моей судьбой. Теперь я был здесь. При её дворе. Зачем? Ни выгода, ни расчёт, ни политическая игра не объясняли этого выбора.

Благодарности она не ждала. Не требовала покорности. Просто вмешалась. Просто ушла.

Будто вытерла кровь и забыла…

Я быстро понял, как играть.

Не как военачальник, не как заложник, и уж точно не как покорённый. А как наблюдатель: холодный, терпеливый, невидимый.

У меня не было ни людей, ни влияния, ни свободы. Только глаза. Уши. И память. Я не задавал вопросов — слушал, запоминал, связывал, выявлял закономерности.

В военных кругах отмечал тех, кто произносил имя Совета без почтения. Немного, но достаточно. Я не говорил им прямо — просто давал почувствовать, что вижу больше, чем они думают.

При дворе наблюдал за теми, кто слишком часто шептался за спиной Вирены, кто бросал взгляды, полные зависти или страха. Отделял честолюбцев от мстительных фанатиков.

С купцами и торговцами — встречался как бы случайно. На приёмах, в коридорах, в

залах, где все улыбались. Их интересовали выгоды. Меня — те, кто не боялся Совета. Таких я запоминал.

Я не вмешивался. Не торопился. Не делал резких движений. Моё присутствие ощущалось — тихо, но отчётливо.

Я оставлял за собой следы. Намёки. Возможности.

Это ещё не была власть. Пока нет.

Это была сеть — тонкая, как паутина. Но я уже чувствовал, как в ней шевелятся нити.

И держал их в пальцах — будто случайно.

Глава 9: Вечность под сводами

Зал Совета был залит светом — высокий, с окнами от пола до потолка. Свет, проходя через высокие окна, мягко отражался в мраморном полу, создавая игру бликов и теней, которая подчеркивала древность и значимость происходящего.

Взгляд, скользнув по полу, неизбежно неизбежно притягивался к торцу зала. Трон — из светлого дерева, гладкий, сдержанный, созданный не для показного величия, а для памяти и достоинства. В нём чувствовалась рука мастера — точная, уважительная.

В этих стенах царила не просто власть — здесь царили традиции, догмы и ответственность.

Именно отсюда Вирена вела свои тихие, но весомые беседы, иногда слегка склоняя голову — как будто слышала в разговоре не только слова, но и паузы между ними.

Всегда в светлых тканях — голубых, молочно-белых, мягких серых. Никаких корон, только тонкий обруч — как напоминание: это не власть украшает её, а она — власть.

Заседания Совета проходили почти по ритуалу — размеренно и строго. Женщины в тяжёлых тканях, украшенных вышивкой с символами древних домов, сидели, будто скованные веками. Их голоса были сдержанными, но каждый оттенок произнесённого слова ложился как глыба камня. Никто не перебивал, не спешил — каждое решение здесь рождалось в тишине и взглядах, которые словно оценивали каждую фразу, проверяя на прочность и искренность.

Они носили традиционные одеяния — темно-синие с серебряными или золотыми вставками, напоминающими о статусе и возрасте. Лица были морщинисты и серьёзны, осанка — твёрдой и непоколебимой. Среди них легко угадывались годы, проведённые в борьбе за власть, и молодость Вирены казалась чужой, почти бунтарской искрой в этом холодном собрании.

Присутствовать здесь Тавингтона теперь обязывали полномочия, но по факту он был просто лишним. Молчал. Наблюдал, как она удерживает равновесие — между Советом, командирами и посланницами из торговых домов.

Она не могла приказывать Совету. Но умела так выстроить разговор, что спорить с ней казалось неуместным.

Когда сталкивались интересы, она не давила. Переводила — с языка конфликта на язык пользы. Показывала выгоду, давала повод для согласия. Никому не позволяла проиграть — и за счёт этого выигрывала сама.

За стенами дворца народ видел в ней не только королеву — но и светлый символ надежды. Говорили о ней с теплом, как о той, кто не забывает лица простых людей, кто слышит их страхи и стремления. В каждом уголке страны её имя шептали с любовью и верой.

Он видел, как её слушают. Он ловил взгляды окружающих — и видел в них уважение. Не страх. Не подчинение. Именно уважение.

Она не боролась за власть. Она смиряла хаос. В стране, уставшей от крови, это значило больше, чем победа.

Однажды, проходя мимо его места в зале, Вирена услышала:

— Если вас интересуют утечки, взгляните на переписку советницы по договорам с западной гильдией. Там не только торговые сделки.

Он не пояснил. Лишь вновь отвёл взгляд к бокалу, как будто ничего не говорил.

Три дня — и всё было сделано. Советница ушла «по состоянию здоровья». Только сухая официальная формулировка и пустота в кресле. Работа была выполнена. Чисто. Без следов. Как он и предполагал.

Глава 10: Тщательно выверенная дистанция

После того, как Тавингтон раскрыл заговор, Вирена начала посещать его покои через потайной ход. Сначала — по необходимости. Или она сама так себе объясняла.

Советоваться. Слушать. Он умел подмечать мелкие трещины в системе, говорил коротко, но точно.

Эти встречи происходили поздно вечером, когда коридоры затихали. В комнате горел мягкий свет, стояли два бокала, вино. Он встречал её сдержанно, с неизменной галантностью. Вставал, когда она входила. Отодвигал кресло, прикрывал ей плечи пледом, если становилось прохладно. Никогда не позволял себе фамильярности — даже взгляд его был подчеркнуто сдержанным.

Разговоры — осторожные. Иногда обостренно вежливые. Иногда — почти дружеские. Но каждый вечер держал в себе что-то на грани. Грань, которую никто не переходил. До того вечера.

В тот вечер Вирена зашла в комнату и не нашла Тавингтона. Только звук воды в ванной. Она не ушла. Села на диван, положила перчатки на край стола и осталась ждать.

Когда дверь ванной приоткрылась, она невольно затаила дыхание.

Тавингтон вышел, не торопясь. На нём было лишь полотенце, плотно обернутое вокруг бедер. Его торс блестел от воды, по коже стекали капли. Волосы влажные, спина — рельефная, широкая.

Он выглядел иначе, чем обычно: лишённый всех слоев одежды, ритуалов, титулов. Мощный, живой, почти дразняще беззащитный.

И именно этот контраст сломал в ней что-то.

— Сними полотенце.

Он знал, что она возбуждена. Это было видно по её зрачкам, по дыханию.

Но когда она говорила, в голосе не было ни любопытства, ни желания, ни иронии.

Приказ. Как собаке.

— Сними, — повторила Вирена — я хочу увидеть, ради чего приложила столько дипломатии.

Он медленно разворачивал полотенце. Мышцы на его руках играли от напряжения, выдавая ярость, которую так старательно скрывало бесстрастное лицо.

Взгляд Вирены скользнул по его мощному торсу, упругим мышцам живота, втянутым от напряжения, а потом её глаза застигло то, что она не ожидала — уже стоячий член, чётко очерченный и близкий, почти у её лица. Сердце забилось быстрее, разум пытался вернуть контроль, но ее тело дрожало от неожиданности.

Сама напросилась.

Он резко шагнул вперёд, и его пальцы впились в её бёдра, грубо раздвигая их. Жест был почти нападением — без предупреждения, без приглашения.

Она замерла, глаза широко раскрыты, сердце билось так громко, что казалось, его услышит весь дворец. Он навис над ней, и она почувствовала исходящий от его тела жар, а его член, твёрдый и пульсирующий, почти касался её кожи, обещая и пугая своей близостью.

Дрожишь, Королева? Но не сдаёшься…

На мгновение Вирене показалось, что он войдёт в неё прямо так, без слов, без игры, просто — возьмёт. И она не была уверена, боится ли этого… или хочет.

А потом — шаги в коридоре.

Секунда — и он отпустил. Она поднялась быстро, почти бесшумно, и скрылась за панелью в стене, не оглянувшись.

…Этот миг остался с ними куда дольше, чем если бы всё закончилось проникновением — ведь остановка на пороге пробуждает чувства сильнее, чем их полное проявление.

Глава 11: Триста тридцать шесть часов

После того вечера Вирена больше не появлялась.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Раньше я считал трупы, расстояния, залпы, теперь — часы её отсутствия.

И от этого счёта не было пользы — только тихая, тупая ломка под рёбрами, будто тело ждало сигнала, который не приходит.

Я привык владеть ситуацией. Привык, что другие ждут моего внимания, моего приказа, моей милости.

А теперь — ждал я.

И чем дольше тянулось ожидание, тем навязчивее становилась потребность. Не просто обладать ею. Заставить признать.

Словами. Действиями. Силой — неважно.

Чтобы она, наконец, сказала вслух, что между нами не просто политика и условности. Что она приходит не только за советами.

Я бы предпочёл боль.

С болью всё ясно: выдержал — победил.

А здесь — нет правил, нет меры, только эта жажда, которая выедает, как кислота. Я говорил себе: всё это — лишь следствие неопределённости.

Я в чужой стране, отрезан от связей. Она — единственный путь к власти, к защите, к рычагам.

Привязанность объяснима. Рациональна.

Обычный эффект изоляции. Обычная реакция на одиночество. Убедительные доводы. Неоспоримые. Я почти верил.

Но в глубине оставалась тёмная, хрупкая мысль, которую хотелось не замечать: Если она вернётся и заговорит, я не смогу остаться спокойным.

Покажу слишком многое. И она это увидит.

Глава 12: Пируэты запрета

Наступил долгожданный бал — священная ночь Самайна.

В этот вечер среди огней и улыбок, вершилось тайное правление: заключались союзы, обновлялись клятвы, решались судьбы родов.

Новое поле боя. Иные правила. Суть та же.

Величественный зал дворца был украшен так, что казалось сама природа объединилась с магией: в воздухе витал тонкий аромат редких цветов, стены играли оттенками осенней листвы и перламутровых соцветий, кристаллы мерцали, словно звёзды, подвешенные к ветвям огромных деревьев, свисающих с потолка. Вместо привычных свечей — светлячки и волшебные сферы, мягко освещавшие пространство.

Мода фей резко отличалась от английской строгости — здесь царили прозрачные, переливчатые ткани, изящные узоры из блестящих нитей, тонкие серебряные паутинки, вплетённые в волосы и ткани. Платья казались сотканными из света и ветра, меняясь с каждым движением, словно их носительницы были порождением самой стихии.

Вирена появилась в платье из перламутрового шелка, отливавшего всеми оттенками замёрзшего озера — от молочно-белого до пронзительно-голубого. Крошечные кристаллы на ткани светились, как настоящие снежинки. Платье открывало изящный изгиб плеч, а тонкая диадема из серебристых ветвей и лунных камней подчёркивала королевскую строгость.

Сильна. Красивa. И опасна.

Тавингтон, приглашённый на бал как важный дипломат и гость, чувствовал себя в этом обществе словно рыба в воде. Его манеры, отточенные в английских дворцах, здесь работали безупречно — галантность, грациозность, умение завораживать слушателей. В танце он парил с редкой легкостью — плавные, выразительные движения, как у тех, кто привык быть в центре внимания.

За две недели, что он не видел Вирену, многое улеглось — на первый взгляд. Бал давал возможность проверить это. Он хотел понять, что почувствует, когда снова окажется рядом. Сможет ли держать себя в руках. Или всё окажется по-прежнему — раздражение, притяжение и потеря контроля.

Тонкая грань.

Для Вирены бал был не отдыхом, а частью политической рутины. Общение с главами родов, представительницами Совета и влиятельными феями из разных кланов требовало сосредоточенности. Каждая фраза должна попасть в цель, каждый намёк — быть распознанным.

Но именно с этим возникла проблема.

Вирена видела, как Тавингтон неспешно обходил гостей, оставляя за собой шлейф восхищенных взглядов, слушал и смотрел — не на неё. Она старалась не следить за ним, но взгляд всё равно цеплялся. И в самый неподходящий момент она ловила себя на том, что пропустила суть реплики собеседницы, и ей приходилось лихорадочно вспоминать, о чём только что шла речь.

Хуже того — каждый его успех у придворных фей отзывался в ней странным, щемящим чувством. На миг её губы непроизвольно сложились в обиженную гримасу, точно у девочки, у которой отняли самую блестящую игрушку, и ей пришлось с силой выпрямить их, вернув на место бесстрастный облик королевы.

О, это того стоило. Видеть, как она пытается сохранить маску — лучшее развлечение за все время моего плена.

Неожиданно движение в толпе замерло, и перед её троном образовалась свободная полоса. Тавингтон шёл через зал, не обращая внимания на любопытные взгляды.

Он остановился в трёх шагах от трона, склонив голову в почтительном, но отнюдь не подобострастном поклоне. В зале мгновенно смолкли все разговоры. Даже музыка затихла, будто и инструменты затаили дыхание.

Он выпрямился, не отводя взгляда, и протянул руку. Движение было безупречно вежливым, почти церемониальным, но в этой выверенной плавности чувствовалось не подчинение — притязание. Чистейшей воды дерзость, граничащая с оскорблением, учитывая разницу в их положении.

В зале пронесся легкий шорох — шелест платьев, перешептывания, вздохи. Члены Совета по обе стороны от трона застыли, словно изваяния. В их взглядах читалось возмущение, предостережение, холодное любопытство.

Сердце Вирены совершило один тяжелый, громкий удар где-то в основании горла. Логика, долг, политическая целесообразность — всё кричало «нет».

Вот оно — её «нет», замирающее между дыханием и словом. Стоит приблизиться — и оно станет «да».

И Вирена, чувствуя, как сотни глаз впиваются в неё, поднялась с трона. Её движение было плавным, исполненным невозмутимого достоинства, будто так и было задумано. Мгновение, показавшееся бесконечным, она смотрела на его протянутую руку. Затем, нарушая все условности, она медленно, почти небрежно опустила свою ладонь в его. Их руки встретились, и по её жилам вместо крови побежало чистое напряжение.

Ощущение было острым, как вспышка, и таким же кратким, оставляя после себя лишь нарастающий гул в ушах и дрожь в коленях.

Тишину разрезали первые ноты мелодии — томные, обволакивающие, словно шелковое прикосновение. Под чарующие переливы странных инструментов их тела плавно слились в танце. Казалось, этот танец давно уже жил в них где-то глубоко. И с каждым шагом, с каждым поворотом пространство между ними исчезало, рождая ту самую опасную, невыносимо притягательную близость, которую так легко назвать ошибкой и так невозможно отвергнуть.

Поддавшись внезапному порыву, Вирена, сама не понимая зачем, прошептала, и тут же закусила губу:

— Вы нравитесь присутствующим, Тавингтон. Многие из этих фей без сомнений согласились бы уединиться с вами прямо во время бала.

Он улыбнулся, слегка наклонив голову, глаза его блестели загадочно:

— Я лишь слушаю музыку и танцую с королевой.

Глава 13: Пульс в сумерках

Библиотека. Тихо.

Запах старых страниц и пыли.

Вирена стоит у окна. На ладони раскрытая книга, но глаза — не на тексте. Вечерний свет выцвел, в саду за стеклом всё заволокло серым.

Она здесь. Прячется. От меня. От себя. От этих новостей, что жгут мне душу. Стоит у окна, как призрак в сумерках.

И я, как проклятый, пришел сюда. Искать чего? Утешения? Нет. Ее.

Скрип двери. Шаги.

Она не оборачивается сразу. Тавингтон.

Плечи чуть опущены, лицо осунувшееся. Маска сильного, сдержанная и почти безучастная, но чуть дрогнувшие губы и лёгкая тень между бровями выдают, что внутри идет борьба.

Вирена (не оборачиваясь, ровно):

— В Британии — восстание. Аристократов судят, вешают. Парламент распущен.

У власти теперь радикалы.

Тавингтон (с горькой усмешкой):

— Прекрасно.

Мой народ сам себя казнит.

Тебе должно быть приятно это наблюдать.

Нет. Я не это хотел сказать. Я хотел спросить: «Понимаешь ли ты, что я теперь никто? Что у меня ничего не осталось?» Но вместо этого — ядовитая колкость. Защита. Всегда защита.

Он делает шаг вперёд, будто хочет продолжить, но замирает. Она чуть отстраняется. Почти незаметно. Но он видит.

Тавингтон (жёстче):

— Конечно.

Теперь ты вся — долг, нейтралитет, протоколы. Ты хочешь быть чистой перед Советом.

Безупречной. Несомненной.

Не женщиной, нет — функцией. Механизмом. (пауза, взгляд острый)

— Только вот они всё равно чувствуют. Кем ты можешь быть на самом деле.

Вирена (сухо):

— Кем?

Он подходит ближе. Почти вплотную. Между ними несколько сантиметров. Тишина давит.

Я чувствую тепло её кожи. Запах духов. Её дыхание. Сделай шаг навстречу, Вирена. Хотя бы не отходи.

Тавингтон (с нажимом):

— Женщиной, способной сделать выбор. Не одобряемый. Опасный. Своевольный. (тихо, почти шёпотом)

— Но ты боишься.

Прячешься за процедурой, титулом, за тонким льдом компромисса. Прячешься даже от себя.

(с усилием)

— Думаешь, если всё рассчитать, можно не чувствовать. Раствориться в правилах.

Притвориться, что всё под контролем.

Он резко берёт её за запястье.

Не больно — но достаточно, чтобы она ощутила. Её рука дрожит.

Бьётся. Как птица.

Вирена (срывающимся голосом, на пределе):

— Не смей.

Он смотрит ей в глаза, и его голос звучит глухо, с болью:

— Вот в чём твоя слабость, Вирена. Ты бы предпочла меня ненавидеть. Так было бы проще.

Но вместо этого — мечешься по ночам.

Выдумываешь схемы, плетешь интриги, играешь в холод.

Он делает резкий вдох, будто ему не хватает воздуха, и следующая фраза вырывается коротким, надломленным выдохом:

— А я тебе даже не друг. Я — напоминание.

О том, как легко ты теряешь контроль.

Скажи хоть что-нибудь. Прокляни. Ударь.

Вирена (едва слышно):

— Уходи.

Он замер, пытаясь прочесть в её тоне больше, чем сказано. Почти говорит что-то ещё, но голос застывает в груди.

Медленно разворачивается и уходит.

За ним — острое, пульсирующее молчание. Оно останется в комнате надолго.

Глава 14: На краю контроля

Ночь была тёмной и сырой. Вирена вошла в его комнату, как обычно, через тайный ход. Она была бледна, но держалась ровно, словно сама себе не давала сломаться.

— Новое британское правительство направило запрос. Они требуют твоей выдачи. Суд. Казнь. Всё по их новым законам. Совет… настаивает. Они хотят, чтобы ты был возвращен. — сказала она, и глаза её мелькали отчаянием.

Отчаяние. Наконец-то. Не королева. Женщина. Та, что боится меня потерять. Сладкая, горькая победа.

Тавингтон стоял неподвижно, глаза упрямо горели.

Когда Вирена замолчала, он произнёс:

— Пусть будет, если смерть неизбежна — я готов. Но дай мне эту ночь.

Миг молчания растянулся в вечность. А когда время снова пошло, ее согласие уже повисло в воздухе — безмолвное признание в невозможности иного выбора.

Ожидание боли сковало её, когда она легла на кровать, согнув ноги в коленях. Дыхание сбивалось, рёбра напряженно выгибались под тонкой кожей. Она была одновременно хрупкой — как перегретое стекло, готовое треснуть от одного неверного движения — и упрямо сильной.

Он стоял над ней на коленях, освещенный дрожащим светом свечи. Мышцы спины и плеч были напряжены, как у хищника, готового к прыжку, но в его пристальных глазах читалась не ярость, а сосредоточенная, почти хирургическая внимательность.

Его пальцы скользили по её бедрам, оставляя мурашки на вспотевшей коже, а губы приникали к шее, выискивая те точки, что заставляли ее вздрагивать и терять ритм дыхания. Он чувствовал, как под его ладонями её мышцы то напрягались, то расслаблялись, будто ее тело вело с ним немой диалог — сопротивление и приглашение, отторжение и мольба.

Его собственное тело отвечало жестким, неумолимым контуром мускулов. Он входил, чувствуя, как её лоно, уже горячее и влажное, на последнем рубеже судорожно сжалось, прежде чем сдаться и принять.

Смотри, Вирена. Тот, кого ты боишься. Тот, кого хочешь. Это одно и то же.

Его размер и сила ощущались каждой мышцей — будто внутри разливалось нечто тяжёлое и неудержимое. Каждый толчок вызывал в ней новую волну — то короткий спазм, зажигавший в крови золотые искры, то глубокое, обволакивающее принятие. Шрамы, старые и новые, тянулись по его торсу, будто карта былых сражений, и теперь ее ногти впивались в них, цепляясь за это живое свидетельство его прошлого, и её прикосновения были подобны электрическим разрядам, сводившим мышцы и стиравшим границы реальности.

Его дыхание сорвалось в хриплый стон, когда он, почти с яростью, перевернул её и поставил на четвереньки. Он видел, как под его руками её спина выгибается, и это сводило с ума. Пальцы впились в бедра с новой силой, и каждое движение было глубже, полнее, весомее, оставляя её телу лишь одну возможность — принять его целиком.

Ты — единственный враг, перед которым я не умею держать строй.

Волна магического жара прокатилась в ответ, и она уткнулась лицом в подушку, скрывая вспышки удовольствия, которое пульсировало внутри, — а её, побелевшие от напряжения, пальцы судорожно сжали простыни.

Он не останавливался. Минуты? Часы? Время слилось.