Бесплатный фрагмент - Принцесса и гоблин

Часть 1: С чего началась эта история

Жила-была маленькая принцесса. Её отец был королём большой страны, полной гор и долин. Его дворец стоял на одной из таких гор и был очень величественным и красивым. Принцессу, которую назвали Айрин, родили там же. А поскольку матушка её была не очень здорова, то вскоре Айрин отослали прочь — на воспитание к простым людям, в большой дом, наполовину замок, наполовину ферму, на склоне другой горы, примерно на полпути от подножия до вершины.

Принцесса была милым маленьким созданием, и в то время, когда начинается моя история, ей было, кажется, около восьми лет — но она взрослела очень быстро. Лицо у неё было светлое и хорошенькое, а глаза — словно два кусочка ночного неба, и в каждом растворилось по звёздочке в синеве. Глядя на эти глаза, можно было подумать, что они помнят, откуда явились, — так часто они обращались ввысь. Потолок в её детской был синим, со звёздами — его сделали таким, чтобы он походил на небо. Но сомневаюсь, видела ли она когда-нибудь настоящее небо со звёздами, — по причине, о которой мне лучше рассказать сразу.

Эти горы были полны пустот в глубине: огромных пещер и извилистых ходов, по одним из которых бежала вода, а другие сверкали всеми цветами радуги, когда туда вносили свет. О них знали бы немного, если бы там не было рудников — глубочайших ям с длинными галереями и проходами, которые прорыли, чтобы добывать руду, которой горы были полны. Копая, рудокопы натыкались на многие из этих природных пещер. У некоторых из них были далёкие выходы наружу — на склон горы или в ущелье.

Так вот, в этих подземных пещерах обитал странный народец, которого одни называли гномами, другие — кобольдами, а третьи — гоблинами. В тех краях ходило предание, что некогда они жили наверху, под солнцем, и были очень похожи на обычных людей. Но по той или иной причине — тут легенды расходились — король то ли обложил их, как им казалось, слишком тяжёлыми податями, то ли потребовал соблюдать обычаи, которые им пришлись не по нраву, то ли стал обращаться с ними суровее и навязывать более строгие законы, — и в итоге они все до одного исчезли с лица земли. Согласно преданию, однако, ушли они не в иную страну, а нашли убежище в подземных пещерах, откуда выходили наружу лишь по ночам, да и тогда редко показывались в большом числе и уж никогда — многим людям сразу. Говорили, что даже по ночам собираются они под открытым небом только в самых глухих и труднодоступных местах гор.

Те, кому доводилось увидеть кого-то из них, рассказывали, что за многие поколения они сильно изменились; да и немудрено — живя вдали от солнца, в сырости, холоде и темноте. Теперь они были не просто некрасивы — они стали либо отвратительно безобразны, либо до смешного уродливы и лицом и телом. Говорили, что никакая самая разнузданная фантазия, выраженная пером или кистью, не сможет превзойти причудливость их облика. Но я подозреваю, что те, кто так говорил, порой принимали за гоблинов их животных спутников — о чём речь впереди. Сами же гоблины были не так далеки от людей, как можно подумать из таких описаний.

И по мере того как тела их становились уродливыми, умы их делались острее и изворотливее, и теперь они умели делать такие вещи, о возможности которых ни один смертный и не догадывался. Но вместе с хитростью росло в них и озорство, и величайшее удовольствие находили они во всяческой докуке людям, жившим в верхнем, надземном этаже. Друг к другу они питали довольно привязанности, чтобы не стать совсем уж жестокими ради самой жестокости к тем, кто попадался им на пути; однако же они так свято хранили в сердцах старинную обиду на тех, кто занял их прежние владения — и особенно на потомков короля, который изгнал их, — что искали любой возможности досадить им способами, столь же странными, сколь и сами выдумщики. И хоть были они малорослы и уродливы, силой они не уступали своей хитрости.

Со временем у них появились собственные король и правительство, главной заботой которых, помимо их собственных нехитрых дел, было измышлять пакости соседям.

Теперь довольно легко понять, почему маленькая принцесса никогда не видела ночного неба. Слишком уж боялись гоблинов, чтобы выпускать её из дому в тёмное время, даже в сопровождении сколь угодно многочисленной свиты; и у них были на то веские причины, как мы увидим позже.

Часть 2: Как принцесса заблудилась

Я уже говорил, что принцессе Айрин было около восьми лет, когда начинается моя история. И вот как она начинается.

В один очень дождливый день, когда гору окутал туман, который то и дело собирался в дождевые капли и обрушивался на крыши большого старого дома, а с карнизов вокруг всего здания стекала сплошная бахрома воды, принцесса, конечно же, не могла выйти наружу. Ей стало очень скучно, так скучно, что даже игрушки больше не радовали. Вы бы удивились, если бы у меня было время описать хотя бы половину её игрушек. Но ведь у вас нет самих игрушек, а это меняет дело: нельзя заскучать по тому, чего у тебя нет. Однако стоило посмотреть на эту картину: принцесса сидит в детской под небесным потолком за большим столом, заваленным её игрушками. Если бы какой-нибудь художник захотел это нарисовать, я бы посоветовал ему не связываться с игрушками. Я и сам боюсь даже пытаться их описывать, и думаю, ему тоже лучше не пробовать их рисовать. Право, не стоит. Он может сделать тысячу вещей, которые мне не под силу, но игрушки эти ему не нарисовать. А вот принцессу он бы изобразил лучше некуда — как сидит она, откинувшись на спинку стула, свесив голову и сложив руки на коленях, чувствуя себя, как она сама сказала бы, прескверно и даже не зная, чего бы ей захотеть, — разве что выйти наружу, вымокнуть до нитки, подхватить знатную простуду, чтобы потом лежать в постели и глотать микстуру. И в тот самый миг, когда вы на неё смотрите, няня выходит из комнаты.

Даже такая перемена оживляет принцессу, она приободряется и оглядывается по сторонам. Потом соскальзывает со стула и выбегает в дверь — не в ту, куда вышла няня, а в другую, что открывалась у подножия старинной витой лестницы из поеденного червями дуба, такой, словно на неё никто никогда не ступал. Однажды она уже поднималась по этой лестнице на шесть ступенек, и этого было довольно, чтобы в такой вот день попытаться выяснить, что же там, наверху.

Всё выше и выше бежала она — таким долгим показался ей путь! — пока не добралась до верха третьего пролёта. Там оказалась площадка, откуда начинался длинный коридор. Она побежала по нему. Коридор был полон дверей с обеих сторон. Их было так много, что ей не хотелось открывать ни одну, и она побежала дальше, до самого конца, где свернула в другой коридор, тоже полный дверей. Когда она повернула ещё два раза и по-прежнему видела вокруг только двери и двери, ей стало страшно. Вокруг стояла такая тишина! А за каждой дверью наверняка пустые комнаты! Это было ужасно. К тому же дождь громко топотал по крыше. Она развернулась и со всех ног бросилась назад, и маленькие шажки её звонко отдавались под шум дождя — назад, к лестнице и своей безопасной детской. Так она думала, но на самом деле она уже давно потеряла дорогу. Впрочем, это не значит, что она пропала только потому, что потеряла дорогу.

Она пробежала немного, свернула несколько раз и тут по-настоящему испугалась. Очень скоро она уверилась, что не найдёт обратного пути. Повсюду комнаты и ни одной лестницы! Сердечко её билось так же быстро, как бежали маленькие ножки, и в горле рос горький комок слёз. Но она слишком спешила и, может быть, слишком боялась, чтобы сразу расплакаться. Наконец надежда покинула её. Везде только коридоры и двери! Она бросилась на пол и залилась горьким плачем, прерываемым рыданиями.

Впрочем, плакала она недолго, ибо была храбра настолько, насколько можно ожидать от принцессы её лет. Вдоволь наплакавшись, она встала и отряхнула пыль с платья. Ах, какая же это была старая пыль! Потом вытерла глаза руками — у принцесс, как и у некоторых других знакомых мне маленьких девочек, не всегда в кармане найдётся носовой платок. Затем, как истинная принцесса, она решила действовать разумно и найти дорогу назад: она пойдёт по коридорам и будет заглядывать во все стороны в поисках лестницы. Так она и сделала, но без успеха. Она снова и снова бродила по одним и тем же местам, сама того не зная, потому что все коридоры и двери были одинаковы. Наконец в углу, сквозь полуоткрытую дверь, она и вправду увидела лестницу. Но увы! Она вела не туда: вместо того чтобы спускаться вниз, она поднималась вверх. Однако, как ни страшно ей было, она не могла удержаться от желания узнать, куда же дальше ведёт эта лестница. Она была очень узкая и такая крутая, что принцесса полезла наверх на четвереньках.

Часть 3: Принцесса и — увидим, кто…

Когда она добралась до верха, то оказалась на маленькой квадратной площадке с тремя дверями: две напротив друг друга и одна прямо напротив верха лестницы. Она постояла мгновение, не имея в своей маленькой головке ни малейшего понятия, что делать дальше. Но пока она стояла, ей начал слышаться странный жужжащий звук. Неужели дождь? Нет. Он был куда нежнее и даже однообразнее, чем шум дождя, которого она теперь почти не слышала. Тихий сладкий жужжащий звук продолжался, иногда замолкая ненадолго и затем начинаясь снова. Он больше всего походил на жужжание очень довольной пчелы, отыскавшей обильный медонос в каком-нибудь круглом цветке, — ничего другого я сейчас и придумать не могу. Откуда же он мог доноситься? Она приложила ухо сперва к одной двери, прислушиваясь, не оттуда ли, — потом к другой. Когда же она прижалась ухом к третьей двери, сомнений не осталось: звук шёл именно оттуда, из-за этой двери. Что бы это могло быть? Ей было довольно страшно, но любопытство оказалось сильнее страха, и она очень осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Как вы думаете, что она увидела? Очень старую даму, которая сидела за прялкой.

Возможно, вы удивитесь, как принцесса могла понять, что дама старая, если я скажу вам, что она была не только красива, но и кожа у неё была гладкая и белая. Я скажу вам больше. Волосы её были зачёсаны назад со лба и лица и свободно свисали далеко вниз, покрывая всю спину. Это не очень похоже на старую даму, не правда ли? Ах, но они были белы почти как снег. И хотя лицо её было так гладко, глаза выглядели такими мудрыми, что вы бы непременно поняли: она должна быть старой. Принцесса, хоть и не могла бы объяснить почему, сочла её и вправду очень старой — пожалуй, даже целых пятьдесят лет, решила она про себя. Но она была несколько старше, как вы ещё услышите.

Пока принцесса стояла в замешательстве, просунув голову в дверь, старушка подняла голову и сказала сладким, но старческим и чуть дрожащим голосом, который приятно сливался с непрерывным жужжанием её прялки:

— Войди, дитя моё, войди. Я рада тебя видеть.

Что принцесса была истинной принцессой, теперь можно было увидеть совершенно ясно; ибо она не повисла на дверной ручке и не стояла, уставясь неподвижно, как, я знаю, делают иные, кто должен был бы быть принцессами, но на деле лишь довольно вульгарные маленькие девочки. Она сделала, как ей велели, тотчас шагнула внутрь и тихо притворила за собой дверь.

— Подойди ко мне, дитя моё, — сказала старушка.

И снова принцесса послушалась. Она приблизилась к старушке — довольно медленно, признаюсь, — но не остановилась, пока не очутилась подле неё и не взглянула в её лицо своими синими глазами и двумя растаявшими в них звёздами.

— Что это ты сделала со своими глазами, дитя? — спросила старушка.

— Плакала, — ответила принцесса.

— Отчего, дитя?

— Потому что не могла найти дорогу вниз.

— Но ты же нашла дорогу наверх.

— Не сразу — очень нескоро.

— Но лицо у тебя всё в полоску, словно спина у зебры. Разве у тебя не было носового платка, чтобы вытереть глаза?

— Не было.

— Так почему же ты не пришла ко мне, чтобы я вытерла их тебе?

— Пожалуйста, я не знала, что вы здесь. В следующий раз приду.

— Вот умница! — сказала старушка.

Затем она остановила прялку, поднялась и, выйдя из комнаты, вернулась с маленьким серебряным тазиком и мягким белым полотенцем, которым омыла и вытерла сияющее личико. И принцесса подумала, какие у неё гладкие и приятные руки!

Когда она унесла тазик и полотенце, маленькая принцесса подивилась тому, какая она прямая и высокая, ибо, хоть и была так стара, ничуть не горбилась. Одета она была в чёрный бархат с тяжёлыми на вид белыми кружевами поверх него; и на чёрном платье волосы её сияли, как серебро. В комнате едва ли было больше мебели, чем могло бы быть у самой бедной старухи, что добывает себе хлеб прядением. Ни ковра на полу, ни стола нигде — только прялка и стул подле неё. Когда она вернулась, то села и без единого слова снова принялась прясть, а Айрин, никогда не видавшая прялки, стояла подле и смотрела. Когда старушка снова выровняла нить, она сказала принцессе, но не глядя на неё:

— Знаешь ли ты моё имя, дитя?

— Нет, не знаю, — ответила принцесса.

— Меня зовут Айрин.

— Это же моё имя! — воскликнула принцесса.

— Я знаю. Я позволила тебе носить моё имя. Твоего же имени у меня нет. Это ты носишь моё.

— Как же так? — спросила принцесса в недоумении. — У меня всегда было моё имя.

— Твой папа, король, спросил меня, не буду ли я против, чтобы ты его носила; и я, конечно, не была против. Я с удовольствием позволила тебе его взять.

— Это было очень любезно с вашей стороны — подарить мне ваше имя, да ещё такое красивое, — сказала принцесса.

— О, не столь уж любезно! — ответила старушка. — Имя — одна из тех вещей, которые можно отдать и всё равно оставить у себя. У меня много таких вещей. Не хочешь ли узнать, кто я, дитя?

— Да, очень хочу.

— Я твоя прапрабабушка, — сказала дама.

— Это кто? — спросила принцесса.

— Я мать матери твоего отца.

— Ах, батюшки! Я этого не понимаю, — сказала принцесса.

— Ещё бы, не понимаешь. Я и не ждала, что поймёшь. Но это не причина, чтобы не сказать.

— О, конечно! — ответила принцесса.

— Я всё объясню тебе, когда ты подрастёшь, — продолжала дама. — Но сейчас ты и так сможешь понять вот что: я пришла сюда заботиться о тебе.

— А вы давно пришли? Вчера? Или сегодня, потому что было так сыро, что я не могла выйти?

— Я здесь с тех самых пор, как ты сама здесь появилась.

— Как давно! — сказала принцесса. — Я совсем этого не помню.

— Нет. Полагаю, что нет.

— Но я никогда вас раньше не видела.

— Нет. Но ты ещё меня увидишь.

— Вы всегда живёте в этой комнате?

— Я здесь не сплю. Я сплю на противоположной стороне площадки. А сижу здесь большую часть дня.

— Мне бы здесь не понравилось. Моя детская куда красивее. Вы, должно быть, тоже королева, раз вы моя прапрабабушка.

— Да, я королева.

— А где же ваша корона?

— В моей спальне.

— Я бы хотела на неё посмотреть.

— Когда-нибудь увидишь — только не сегодня.

— Интересно, почему нянюшка никогда мне не рассказывала.

— Нянюшка не знает. Она меня никогда не видела.

— Но кто-нибудь в доме знает, что вы здесь?

— Нет, никто.

— А как же вы тогда получаете обед?

— Я держу птицу — кое-какую.

— Где же вы её держите?

— Я тебе покажу.

— А кто варит вам куриный бульон?

— Я никогда не убиваю своих кур.

— Тогда я не понимаю.

— Что ты ела сегодня на завтрак? — спросила дама.

— О! Я ела хлеб с молоком и яйцо. — Должно быть, вы едите их яйца.

— Да, именно так. Я ем их яйца.

— Это оттого у вас такие белые волосы?

— Нет, дитя моё. Это от старости. Я очень стара.

— Я так и думала. Вам пятьдесят?

— Да — и больше.

— Вам сто?

— Да — и больше. Я слишком стара, чтобы ты угадала. Пойдём посмотрим на моих кур.

Она снова остановила прялку. Поднялась, взяла принцессу за руку, вывела из комнаты и открыла дверь напротив лестницы. Принцесса ожидала увидеть множество кур и цыплят, но вместо того увидела сперва голубое небо, а потом крыши дома с множеством прекраснейших голубей, по большей части белых, но всех цветов, которые расхаживали, раскланиваясь друг с другом и разговаривая на непонятном ей языке. Она захлопала в ладоши от восторга — и поднялось такое хлопанье крыльев, что теперь уже она сама испугалась.

— Ты испугала мою птицу, — сказала старушка, улыбаясь.

— А они испугали меня, — ответила принцесса, тоже улыбаясь. — Но какие славные у вас куры! А яйца у них вкусные?

— Да, очень вкусные.

— Какая же у вас должна быть крошечная ложечка для яиц! Не лучше ли держать кур, чтобы яйца были покрупнее?

— Но чем бы я их кормила?

— Понимаю, — сказала принцесса. — Голуби кормятся сами. У них есть крылья.

— Вот именно. Если бы они не умели летать, я бы не могла есть их яйца.

— Но как же вы добираетесь до яиц? Где их гнёзда?

Дама взялась за маленькую петельку из бечёвки в стене у двери, приподняла ставень и показала множество голубиных гнёзд — в одних были птенцы, в других яйца. Птицы влетали с другой стороны, а она вынимала яйца с этой. Она быстро закрыла ставень обратно, чтобы не испугать птенцов.

— Ах, как хорошо! — воскликнула принцесса. — Дайте мне яичко съесть? Я проголодалась.

— Когда-нибудь дам, а сейчас тебе пора возвращаться, не то нянюшка будет за тебя тревожиться. Держу пари, она уже ищет тебя повсюду.

— Только не здесь, — ответила принцесса. — О, как же она удивится, когда я расскажу ей о моей прапрабабушке!

— Да, удивится! — сказала старушка со странной улыбкой. — Смотри же, расскажи ей всё в точности.

— Непременно расскажу. А вы проводите меня к ней?

— Я не могу пройти всю дорогу, но доведу тебя до верха лестницы, а дальше ты должна быстро сбежать вниз, прямо в свою комнату.

Маленькая принцесса вложила свою руку в руку старушки, и та, поглядывая то туда, то сюда, довела её до верха первой лестницы, а оттуда до низа второй и не покинула, пока не увидела, что та спускается до половины третьей. Услышав радостный крик няни, нашедшей её, она повернулась и пошла вверх по лестнице — очень быстро для такой старой прабабушки — и села за свою прялку снова с той же странной улыбкой на милом старом лице.

Об этом её прядении я расскажу вам в другой раз.

Угадайте, что она пряла?

Часть 4: Что подумала няня

— Где же ты пропадала, принцесса? — спросила няня, беря её на руки. — Очень нехорошо с твоей стороны прятаться так долго. Я уж начала бояться… — Тут она прикусила язык.

— Чего ты боялась, нянюшка? — спросила принцесса.

— Неважно, — ответила та. — Может быть, расскажу в другой раз. А теперь скажи мне, где ты была.

— Я поднималась далеко-далеко наверх и навестила мою очень-очень старенькую, пребольшую прабабушку, — сказала принцесса.

— Что это значит? — спросила няня, решив, что та выдумывает.

— Я хочу сказать, что поднималась всё выше и выше и видела мою прапрабабушку. Ах, нянюшка, ты не знаешь, какая у меня наверху живёт красавица бабушкина мать. Она такая старенькая, с такими чудесными белыми волосами — белыми, как моя серебряная чашка. А теперь, когда я думаю об этом, мне кажется, что волосы у неё должны быть серебряные.

— Какую ты чепуху говоришь, принцесса! — сказала няня.

— Я не говорю чепухи, — ответила Айрин, немного обидевшись. — Я расскажу тебе всё про неё. Она гораздо выше тебя и гораздо красивее.

— Ах, вот как! — заметила няня.

— И она питается голубиными яйцами.

— Весьма вероятно, — сказала няня.

— И сидит в пустой комнате и всё прядёт-прядёт целыми днями.

— Ни капли не сомневаюсь, — сказала няня.

— И она держит свою корону в спальне.

— Конечно — самое подходящее место для короны. Держу пари, она её и в постели носит.

— Она этого не говорила. И я не думаю, что она так делает. Это ведь неудобно, правда? Не думаю, чтобы мой папа носил корону вместо ночного колпака. Он ведь так не делает, нянюшка?

— Я его не спрашивала. Держу пари, что делает.

— И она там живёт с тех пор, как я сюда приехала — уже много-много лет.

— Кто угодно мог бы тебе это сказать, — ответила няня, которая не верила ни единому слову Айрин.

— Почему же ты мне не сказала?

— Не было нужды. Ты ведь сама умеешь сочинять.

— Ты мне, значит, не веришь! — воскликнула принцесса, изумлённая и рассерженная, и имела на то полное право.

— А ты ждала, что я тебе поверю, принцесса? — холодно спросила няня. — Я знаю, что принцессы имеют обыкновение рассказывать небылицы, но ты первая, кто, как я слышала, ждёт, чтобы им верили, — добавила она, видя, что ребёнок странным образом говорит всерьёз.

Принцесса залилась слезами.

— Что ж, должна сказать, — заметила няня, теперь уже окончательно рассерженная её слезами, — совсем не пристало принцессе выдумывать истории и ждать, что ей поверят только потому, что она принцесса.

— Но это чистая правда, говорю тебе.

— Значит, тебе это приснилось, дитя.

— Нет, мне не снилось. Я пошла наверх, заблудилась, и если бы не нашла ту прекрасную даму, то никогда бы не нашлась.

— Ах, конечно!

— Ну так пойдём со мной наверх и сама увидишь, правду ли я говорю.

— Право же, у меня есть другие дела. Время твоего обеда, и я не желаю больше слушать эту чепуху.

Принцесса вытерла глаза, и лицо её стало таким горячим, что слёзы быстро высохли. Она села обедать, но почти ничего не съела. Когда тебе не верят, это очень не по нутру принцессам: потому что настоящая принцесса не умеет лгать. И весь остаток дня она не проронила ни слова. Только когда няня обращалась к ней, она отвечала, ибо настоящая принцесса никогда не грубит — даже когда у неё есть все основания обижаться.

Няне, конечно, было не по себе — не то чтобы она хоть сколько-нибудь подозревала, что в рассказе Айрин есть хоть доля правды, но она очень любила девочку и досадовала на себя за то, что была с ней резка. Она думала, что причина огорчения принцессы — в её собственной резкости, и понятия не имела, что та глубоко уязвлена именно неверием. Но чем дальше шёл вечер, тем яснее становилось по каждому движению и взгляду девочки, что, хоть она и пытается играть со своими игрушками, сердце её слишком огорчено и встревожено, чтобы радоваться им. Беспокойство няни росло. Когда пришло время ложиться, она раздела девочку и уложила, но та, вместо того чтобы подставить губки для поцелуя, отвернулась и замерла. Тут уж сердце няни не выдержало, и она заплакала. При первом же всхлипе принцесса повернулась обратно и подставила личико для поцелуя, как обычно. Но няня прижимала платок к глазам и не видела этого движения.

— Нянюшка, — сказала принцесса, — почему ты мне не веришь?

— Потому что не могу поверить, — ответила няня, снова начиная сердиться.

— Ах, тогда ты ничего не можешь поделать, — сказала Айрин, — и я не буду на тебя больше сердиться. Я поцелую тебя и пойду спать.

— Ты маленький ангел! — воскликнула няня и, схватив её с постели, заходила с ней по комнате, целуя и обнимая.

— Ты позволишь мне отвести тебя к моей милой старенькой, большущей прабабушке, правда ведь? — спросила принцесса, когда та снова уложила её.

— И ты больше не будешь говорить, что я некрасивая, — да, принцесса?

— Нянюшка, я никогда не говорила, что ты некрасивая. Что ты хочешь сказать?

— Ну, если не говорила, то подразумевала.

— Честное слово, нет.

— Ты сказала, что я не такая красивая, как та…

— Как моя прекрасная бабушка — да, это я сказала; и повторяю снова, потому что это правда.

— Тогда я думаю, что ты жестокая! — сказала няня и снова прижала платок к глазам.

— Нянюшка, милая, не все же могут быть одинаково красивы, сама понимаешь. Ты очень миленькая, но если бы ты была такая же красивая, как моя бабушка…

— К чёрту твою бабушку! — сказала няня.

— Няня, это очень грубо. С тобой не стоит разговаривать, пока ты не научишься вести себя прилично.

Принцесса снова отвернулась, и няня опять устыдилась.

— Я прошу прощения, принцесса, — сказала она, правда всё ещё обиженным тоном. Но принцесса пропустила тон мимо ушей и обратила внимание только на слова.

— Ты больше не будешь так говорить, я уверена, — ответила она, поворачиваясь к няне. — Я только хотела сказать, что если бы ты была вдвое красивее, чем ты есть, какой-нибудь король непременно женился бы на тебе, и что тогда бы со мной стало?

— Ты ангел! — повторила няня, снова обнимая её.

— Так вот, — настаивала Айрин, — ты пойдёшь со мной к моей бабушке, правда?

— Я пойду с тобой куда угодно, мой херувимчик, — ответила та; и через две минуты усталая маленькая принцесса уже крепко спала.

Часть 5: Принцесса не искушает судьбу

Проснувшись на следующее утро, первое, что она услышала, был всё тот же дождь. Право же, этот день до того походил на вчерашний, что трудно было сказать, зачем он вообще понадобился. Однако первое, о чём она подумала, был не дождь, а дама в башне; и первый вопрос, который занимал её мысли, был: не попросить ли няню исполнить своё обещание сегодня же утром и пойти с нею искать бабушку, как только кончится завтрак. Но она пришла к заключению, что даме, пожалуй, будет неприятно, если она приведёт кого-то без спросу; тем более что было довольно очевидно — раз уж она живёт на голубиных яйцах и сама их себе готовит, — что она не желает, чтобы в доме знали о её присутствии. И принцесса решила улучить первую возможность и взбегать наверх одной, чтобы спросить, можно ли привести няню. Она полагала, что тот факт, что иначе ей не убедить няню в своей правоте, будет иметь вес в глазах бабушки.

Всё время, пока одевались, принцесса и её няня были лучшими друзьями, и принцесса вследствие этого съела преогромный маленький завтрак.

— Интересно, Лути, — так она по-домашнему звала свою няню, — какой вкус у голубиных яиц? — спросила она, поедая своё яйцо — совсем не обычное, для неё всегда выбирали розоватые.

— Мы добудем тебе голубиное яйцо, и ты сама рассудишь, — сказала няня.

— О нет, нет! — возразила Айрин, внезапно подумав, что, добывая яйцо, они могут потревожить старую даму и что, даже если и не потревожат, у той станет одним яйцом меньше.

— Что же ты за странный ребёнок, — сказала няня, — сперва хочешь чего-то, а потом отказываешься!

Но сказала она это беззлобно, а принцесса никогда не обращала внимания на замечания, если в них не было недоброжелательности.

— Понимаешь, Лути, на то есть причины, — ответила она и замолчала, не желая поднимать тему их недавней ссоры, чтобы няня снова не вызвалась идти, прежде чем она получит от бабушки позволение её привести. Конечно, она могла бы отказаться взять её с собой, но тогда няня поверила бы ей ещё меньше.

Няня, как она сама потом говорила, не могла же ежеминутно находиться в комнате; а поскольку до вчерашнего дня принцесса ни разу не давала ей ни малейшего повода для беспокойства, ей и в голову не приходило следить за ней строже. Так что вскоре случай представился, и при первом же удобном моменте Айрин улизнула и снова побежала наверх.

Однако на этот раз приключение вышло не таким, как вчера, хоть и начиналось так же; да и вообще нынешний день редко походит на вчерашний, если люди умеют замечать различия — даже когда идёт дождь. Принцесса бегала по одним коридорам за другими и никак не могла отыскать лестницу в башню. Подозреваю, что она поднялась недостаточно высоко и искала не на третьем, а на втором этаже. Когда же она повернула назад, то и спуск отыскать не сумела. Она снова заблудилась.

На этот раз всё было как-то даже хуже, и немудрено, что она опять расплакалась. Вдруг ей пришло в голову, что в прошлый раз она отыскала бабушкину лестницу именно после того, как наплакалась. Она тотчас встала, вытерла глаза и пустилась на новые поиски.

На этот раз, хоть она и не нашла того, на что надеялась, она нашла кое-что почти столь же хорошее: она наткнулась не на лестницу, ведущую вверх, а на лестницу, ведущую вниз. Ясно было, что это не та лестница, по которой она поднималась, но и это было куда лучше, чем ничего; так что она спустилась и ещё до того, как достигла низа, весело напевала. Там, к своему удивлению, она очутилась в кухне. Хотя ей не разрешалось ходить туда одной, няня часто водила её, и прислуга очень её любила. Поэтому, как только она появилась, все к ней кинулись — каждая хотела понянчить её; и весть о том, где она, скоро достигла ушей няни. Та тотчас пришла за ней; но ей и в голову не пришло спросить, как та сюда попала, а принцесса держала свои мысли при себе.

То, что ей не удалось отыскать старую даму, не только огорчило её, но и заставило призадуматься. Порой она почти соглашалась с няней, что всё это ей приснилось; но это чувство никогда не длилось долго. Она много размышляла о том, увидит ли её когда-нибудь снова, и считала очень печальным, что не смогла отыскать её именно тогда, когда особенно нуждалась в ней. Она решила больше не заговаривать с няней на эту тему, раз уж у неё так мало возможности доказать свои слова.

Часть 6: Маленький рудокоп

На следующий день огромная туча всё ещё висела над горой, и дождь лил, словно вода из переполненной губки. Принцесса очень любила гулять и чуть не заплакала, увидев, что погода ничуть не улучшилась. Но туман был уже не такого тёмного, уныло-серого цвета — в нём появился свет; и с течением часов он становился всё ярче и ярче, пока на него почти нельзя стало смотреть; а ближе к вечеру солнце прорвалось так великолепно, что Айрин захлопала в ладоши, восклицая:

— Смотри, смотри, Лути! Солнышко умылось. Погляди, какое оно яркое! Принеси мне шляпку, пойдём гулять. Ах, как я счастлива!

Лути была очень рада угодить принцессе. Она принесла ей шляпку и плащ, и они отправились гулять вверх по горе; дорога была такая твёрдая и крутая, что вода на ней не задерживалась, и уже через несколько минут после того, как дождь прекращался, по ней можно было идти. Облака уносились прочь разорванными клочьями, похожие на огромных, слишком пушистых овец, чью шерсть солнце отбелило до такой белизны, что глазам было больно смотреть. Между ними небо сияло той глубокой и чистой синевой, какая бывает только после дождя. Придорожные деревья были увешаны каплями, сверкавшими на солнце, как драгоценные камни. Единственное, что не стало ярче от дождя, — это ручьи, бежавшие с горы; они переменились с прозрачно-хрустальных на мутно-коричневые; но что они теряли в цвете, то навёрстывали в звуке — или по крайней мере в шуме, ибо разбухший ручей не так музыкален, как прежде. Айрин пришла в восторг от больших коричневых потоков, низвергавшихся повсюду; и Лути разделяла её радость, потому что тоже три дня просидела взаперти.

Наконец она заметила, что солнце садится, и сказала, что пора возвращаться. Она повторяла это раз за разом, но принцесса всякий раз упрашивала её пройти ещё чуть-чуть, напоминая, что спускаться с горы гораздо легче и что, когда они повернут назад, они мигом очутятся дома. Так они шли и шли — то поглядеть на папоротники, над которыми поток перекинулся водяной аркой, то подобрать блестящий камешек у дороги, то посмотреть, как летит какая-то птица. Вдруг тень от большой горной вершины надвинулась сзади и упала прямо перед ними. Увидев это, няня вздрогнула и затряслась и, схватив принцессу за руку, повернула и побежала вниз с горы.

— К чему такая спешка, нянюшка? — спросила Айрин, бежа рядом.

— Нельзя оставаться ни минуты дольше.

— Но мы не можем не оставаться ещё много минут.

Это было слишком верно. Няня чуть не плакала. Они были слишком далеко от дома. Ей было строго-настрого запрещено выходить с принцессой хотя бы на минуту после захода солнца; а они были почти в миле от дома! Если Его Величество, папа Айрин, узнает об этом, Лути непременно уволят; а расстаться с принцессой значило разбить ей сердце. Неудивительно, что она бежала. Но Айрин ничуть не испугалась, потому что не знала, чего бояться. Она болтала без умолку, как могла, но это было нелегко.

— Лути! Лути! Что ты бежишь так быстро? У меня зубки стучат, когда я говорю.

— Тогда не говори, — сказала Лути.

Но принцесса продолжала говорить. Она то и дело восклицала: «Смотри, смотри, Лути!» — но Лути не обращала внимания ни на что, только бежала вперёд.

— Смотри, смотри, Лути! Видишь того смешного человечка, который выглядывает из-за скалы?

Лути побежала ещё быстрее. Им нужно было миновать эту скалу, и когда они подошли ближе, принцесса увидела, что это просто выступ самой скалы, который она приняла за человека.

— Смотри, смотри, Лути! Вон там, у подножия того старого дерева, такое странное существо. Погляди на него, Лути! По-моему, оно строит нам рожи.

Лути подавила крик и побежала ещё быстрее — так быстро, что маленькие ножки Айрин не поспевали за ней, и она со всего размаху шлёпнулась. Дорога была твёрдая, под гору, и она бежала очень быстро — так что немудрено, что она расплакалась. Это привело няню почти в исступление; но всё, что она могла, — это бежать дальше, как только подняла принцессу на ноги.

— Кто это смеётся надо мной? — спросила принцесса, пытаясь сдержать рыдания и тоже бежа, хотя у неё были сбиты коленки.

— Никто, дитя, — ответила няня почти сердито.

Но в то же мгновение откуда-то поблизости раздался взрыв грубого хихиканья и хриплый невнятный голос, который, казалось, говорил: «Врёшь! врёшь! врёшь!»

— Ах! — выдохнула няня со вздохом, похожим на крик, и побежала ещё быстрее.

— Нянюшка! Лути! Я больше не могу бежать. Давай пойдём шагом.

— Что же мне делать? — сказала няня. — Давай я понесу тебя.

Она подхватила её, но оказалось, что с ней на руках бежать слишком тяжело, и пришлось снова опустить на землю. Тогда она дико огляделась, вскрикнула и сказала:

— Мы где-то свернули не туда, и я не знаю, где мы. Мы заблудились, заблудились!

Страх совсем лишил её рассудка. Правда была в том, что они сбились с пути. Они сбежали в маленькую долину, где не видно было ни одного дома.

Айрин не знала, почему её няня так напугана, — прислуге было строго-настрого приказано никогда не упоминать при ней о гоблинах, — но было очень неприятно видеть няню в таком страхе. Однако, не успела она сама как следует испугаться, как услышала звуки свиста, и это её приободрило. Вскоре она увидела мальчика, который поднимался по дороге из долины им навстречу. Это он свистел; но прежде чем они поравнялись, его свист перешёл в пение. И вот примерно что он пел:

Дзынь! додон! бум!

Молотков гул и шум!

Бей, верти, сверли!

Жужжи, пыхти, дуй, жги!

Снова все туда

Там блестит руда!

Раз, два, три —

Бери факел и свети

Четыре, пять, шесть —

А силёнки еще есть

Семь, восемь, девять —

А силёнки не измерять

— Замолчишь ли ты! — грубо сказала няня, потому что само слово «ГОБЛИН» в такое время и в таком месте заставило её дрожать. Она думала, что дразнить их таким образом — это наверняка навлечь их на них. Но слышал ли её мальчик или нет, он не прекращал петь.

Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать —

Тут есть что промыть и просеять постараться;

Шестнадцать, семнадцать, восемнадцать —

Вот спичка, клади её, братец.

Девятнадцать, двадцать —

Гоблинов тьма подкрасться.

— Замолчи же! — вскрикнула няня придушенным шёпотом. Но мальчик, который был уже совсем рядом, продолжал:

Тише! шибче! прочь!

Гоблин спешит в ночь!

Гоблин-гоблинок,

Кривоног и широк!

Хобот-хоботок —

Кобель-коболёк!

Гоблин-гоблинок, —

У-у-у!

— Вот! — сказал мальчик, остановившись прямо перед ними. — Вот! это их проняло. Они терпеть не могут пения, а уж эту песню — просто вынести не в силах. Сами-то они петь не умеют, голосу у них не больше, чем у вороны; и не любят, когда другие поют.

Мальчик был одет в рудокопа, с забавной шапочкой на голове. Он был очень славный мальчик, с глазами тёмными, как те рудники, где он работал, и сверкающими, как кристаллы в тамошних скалах. Ему было около двенадцати лет. Лицо его было пожалуй что бледновато для красоты — оттого что он редко бывал на открытом воздухе и солнце; даже овощи, выращенные в темноте, бывают белыми; но выглядел он счастливым, даже весёлым — быть может, от мысли, что прогнал гоблинов; и в его облике, когда он стоял перед ними, не было ничего грубого или неотёсанного.

— Я видел их, — продолжал он, — когда поднимался; и очень рад, что увидел. Я понял, что они за кем-то охотятся, но не мог разобрать, за кем. Они не тронут вас, пока я с вами.

— А кто ты такой? — спросила няня, оскорблённая той вольностью, с какой он с ними разговаривал.

— Я сын Питера.

— Кто такой Питер?

— Рудокоп Питер.

— Я его не знаю.

— А я всё равно его сын.

— И почему же, позволь спросить, гоблины должны тебя слушаться?

— Потому что я их не слушаюсь. Я к ним привык.

— А какая разница?

— Если ты их не боишься, они тебя боятся. Я их не боюсь. Вот и всё. Но этого и довольно — здесь, наверху, то есть. А там, внизу, дело другое. Там они даже на эту песню не всегда обращают внимание, стоят себе и ухмыляются прескверно; а если кто испугается и пропустит слово или скажет не то — о! уж тогда они ему задают!

— Что же они с ним делают? — спросила Айрин дрожащим голосом.

— Не пугайте принцессу, — сказала няня.

— Принцессу! — повторил маленький рудокоп, снимая свою забавную шапочку. — Прошу прощения; но вам не следовало бы выходить так поздно. Всякий знает, что это запрещено.

— Да, да, запрещено! — сказала няня, снова начиная плакать. — И мне придётся за это пострадать.

— А какое это имеет значение? — сказал мальчик. — Это, верно, ваша вина. Пострадать-то ведь придётся принцессе. Надеюсь, они не слышали, как вы назвали её принцессой. Если слышали, они теперь непременно её узнают: они ужасно проницательные.

— Лути! Лути! — закричала принцесса. — Отведи меня домой.

— Не причитайте вы так, — сказал няне мальчик почти свирепо. — Чем же я могу помочь? Я сбилась с дороги.

— Вам не следовало выходить так поздно. Вы бы и не сбились, если бы не испугались, — сказал мальчик. — Пойдёмте. Я вас сейчас выведу. Не понести ли мне Её Высочество?

— Нахал! — пробормотала няня, но вслух не сказала, подумав, что если она его рассердит, он может отомстить и рассказать кому-нибудь из домашних, и тогда всё непременно дойдёт до короля. — Нет, спасибо, — сказала Айрин. — Я хорошо хожу, хоть и не могу бежать так быстро, как нянюшка. Если вы дадите мне одну руку, а Лути даст другую, я пойду очень хорошо.

Они скоро взяли её в середину, и она держала каждого за руку.

— Ну, побежали, — сказала няня.

— Нет, нет! — сказал маленький рудокоп. — Это самое худшее, что можно сделать. Если бы вы не бежали раньше, вы бы не сбились. А если побежите теперь, они мигом за вами погонятся.

— Я не хочу бежать, — сказала Айрин.

— Ты обо мне не думаешь, — сказала няня.

— Нет, думаю, Лути. Мальчик говорит, они нас не тронут, если мы не побежим.

— Да, но если в доме узнают, что я продержала тебя так поздно, меня прогонят, а это разобьёт мне сердце.

— Прогонят, Лути! Кто же тебя прогонит?

— Твой папа, дитя.

— Но я скажу ему, что это я виновата. И ты же знаешь, Лути, что это я виновата.

— Ему всё равно. Я уверена, ему всё равно.

— Тогда я заплачу, упаду перед ним на колени и буду умолять не прогонять мою дорогую Лути.

Няня утешилась, услышав это, и больше не говорила. Они пошли дальше довольно быстро, но старались не бежать.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказала Айрин маленькому рудокопу. — Но это так неудобно! Я не знаю, как тебя зовут.

— Меня зовут Кёрди, маленькая принцесса.

— Какое смешное имя! Кёрди! А дальше?

— Кёрди Петерсон. А вас, позвольте узнать, как зовут?

— Айрин.

— А дальше?

— А дальше я не знаю. Какое у меня ещё имя, Лути?

— У принцесс не бывает больше одного имени. Им больше не нужно.

— Ах, так, Кёрди, ты должен звать меня просто Айрин, и всё.

— Ну уж нет, — возмущённо сказала няня. — Он не посмеет.

— А как же ему меня называть, Лути?

— Ваше Королевское Высочество.

— Моё Королевское Высочество! Это что такое? Нет, нет, Лути. Не хочу, чтоб меня обзывали. Я не люблю этого. Ты сама мне говорила, что только грубые дети дразнятся; а я уверена, Кёрди не грубый. Кёрди, меня зовут Айрин.

— Хорошо, Айрин, — сказал Кёрди, бросив на няню взгляд, который показывал, что ему доставляет удовольствие её дразнить. — Очень мило с твоей стороны позволить мне называть тебя как-нибудь. Мне твоё имя очень нравится.

Он ожидал, что няня снова вмешается; но скоро увидел, что ей не до того — она слишком испугалась. Она пристально смотрела на что-то в нескольких ярдах впереди, посреди дороги, где та сужалась между скал так, что только одному можно было пройти.

— Это гораздо любезнее с твоей стороны — свернуть с пути, чтобы проводить нас домой, — сказала Айрин.

— Я ещё не сворачивал, — сказал Кёрди. — Вон за теми скалами дорога поворачивает к моему отцу.

— Надеюсь, ты не думаешь покинуть нас, пока мы не доберёмся благополучно до дому, — выдохнула няня.

— Конечно, нет, — сказал Кёрди.

— Ты милый, добрый, славный Кёрди! Я поцелую тебя, когда мы придём домой, — сказала принцесса.

Няня сильно дёрнула её за руку. Но в это мгновение то, что было посреди дороги и походило на большую глыбу земли, смытую дождём, зашевелилось. Одно за другим из неё высунулись четыре длинных отростка, похожие на две руки и две ноги, но теперь было уже слишком темно, чтобы разобрать, что это такое. Няню затрясло с головы до ног. Айрин стиснула руку Кёрди ещё крепче, а Кёрди снова запел:

Раз, два —

Бей, руби!

Три, четыре —

Рви, круши!

Пять, шесть —

Что тут есть!

С последними словами Кёрди выпустил руку своей спутницы и бросился на то, что было на дороге, словно собираясь растоптать его ногами. То огромным прыжком вскочило и побежало прямо вверх по скале, словно огромный паук. Кёрди вернулся смеясь и снова взял Айрин за руку. Она сжала его руку очень крепко, но ничего не говорила, пока они не миновали скалы. Ещё несколько ярдов — и она оказалась на знакомой части дороги и смогла снова заговорить.

— Знаешь, Кёрди, мне не совсем нравится твоя песня: она какая-то грубая, — сказала она.

— Может быть, — ответил Кёрди. — Я никогда об этом не думал; у нас так принято. Мы поём её, потому что они её не любят.

— Кто «они»?

— Коболды, как мы их называем.

— Не надо! — сказала няня.

— Почему не надо? — спросил Кёрди.

— Ах, если вы так просите, конечно, не буду; хоть я и не понимаю почему. Глядите! вон огни вашего большого дома внизу. Через пять минут вы будете дома.

Больше ничего не случилось. Они благополучно добрались до дома. Их никто не хватился и даже не знал, что они уходили; и они подошли к двери, ведущей в их часть дома, так что никто их не видел. Няня уже спешила войти, торопливо и не слишком любезно пожелав Кёрди спокойной ночи; но принцесса вырвала свою руку из её руки и уже собиралась обвить руками шею Кёрди, как та снова схватила её и потащила прочь.

— Лути! Лути! Я обещала поцелуй, — закричала Айрин.

— Принцессе не подобает дарить поцелуи. Это совсем неприлично, — сказала Лути.

— Но я обещала, — сказала принцесса.

— Ничего не поделаешь; он всего лишь рудокопский сын.

— Он хороший мальчик, и храбрый, и был так добр к нам. Лути! Лути! Я обещала.

— Тогда не надо было обещать.

— Лути, я обещала ему поцелуй.

— Ваше Королевское Высочество, — сказала Лути, вдруг сделавшись почтительной, — должны немедленно идти в дом.

— Няня, принцесса не должна нарушать своё слово, — сказала Айрин, выпрямляясь и останавливаясь как вкопанная.

Лути не знала, что король счёл бы худшим — позволить принцессе гулять после заката или позволить ей поцеловать рудокопского сына. Она не знала, что, будучи джентльменом, какими были многие короли, он не счёл бы худшим ни то, ни другое. Как бы ему ни было неприятно, чтобы его дочь целовала рудокопского сына, он бы не захотел, чтобы она нарушила своё слово ради всех гоблинов на свете. Но, как я уже сказал, няня была недостаточно благородна, чтобы это понять, и потому оказалась в большом затруднении: если бы она стала настаивать, кто-нибудь мог услышать, как принцесса плачет, прибежать на шум, и тогда всё открылось бы. Но тут Кёрди снова пришёл на выручку.

— Ничего, принцесса Айрин, — сказал он. — Ты не должна целовать меня сегодня. Но ты не нарушишь своего слова. Я приду в другой раз. Можешь быть уверена, приду.

— Ах, спасибо, Кёрди! — сказала принцесса и перестала плакать.

— Спокойной ночи, Айрин; спокойной ночи, Лути, — сказал Кёрди, повернулся и мигом исчез из виду.

— Хотела бы я на него посмотреть! — пробормотала няня, унося принцессу в детскую.

— Ты его увидишь, — сказала Айрин. — Можешь быть уверена, Кёрди сдержит своё слово. Он непременно придёт снова.

— Хотела бы я на него посмотреть! — повторила няня и больше ничего не сказала. Она не хотела начинать новую ссору с принцессой, говоря более определённо, что имеет в виду. Довольная уже тем, что ей удалось незаметно добраться до дому и удержать принцессу от поцелуя с рудокопским сыном, она решила впредь следить за ней гораздо внимательнее. Её небрежность уже вдвое увеличила опасность, в которой находилась принцесса. Прежде гоблины были её единственным страхом; теперь она должна была оберегать свою подопечную ещё и от Кёрди.

Часть 7: Рудники

Кёрди пошёл домой, насвистывая. Он решил ничего не рассказывать о принцессе, чтобы не навлечь беду на няню, — ему нравилось дразнить её за глупость, но вреда он ей причинять не хотел. Больше он не видел гоблинов и вскоре крепко уснул в своей постели.

Среди ночи он проснулся, и ему показалось, что снаружи доносятся странные звуки. Он сел, прислушался; потом встал, тихонько отворил дверь и вышел. Заглянув за угол, он увидел под своим окном группу коренастых существ, которых сразу узнал по очертаниям. Но едва он начал: «Раз, два, три!» — как они рассыпались, кинулись прочь и скрылись из виду. Он вернулся в дом смеясь, снова забрался в постель и мигом уснул.

Утром, поразмыслив немного, он пришёл к выводу, что, поскольку ничего подобного раньше не случалось, они, должно быть, рассердились на него за то, что он вмешался и защитил принцессу. Однако, пока он одевался, мысли его приняли совсем другое направление, ибо он нисколько не дорожил враждой гоблинов. Как только позавтракали, он отправился с отцом в рудник.

Они вошли в гору через естественный вход под огромной скалой, откуда выбегал маленький ручей. Несколько ярдов они шли вдоль него, затем проход повернул и круто ушёл вниз, в самое сердце горы. Со многими изгибами, поворотами и ответвлениями, а кое-где со ступенями там, где путь пересекал естественную расселину, они углублялись всё дальше, пока не добрались до места, где сейчас добывали драгоценную руду. Руда здесь попадалась разная, ибо гора была очень богата ценными металлами. С помощью огнива, кремня и трута они зажгли лампы, укрепили их на головах и скоро уже усердно работали кирками, лопатами и молотами. Отец и сын трудились неподалёку друг от друга, но не в одном забое — так они называли проходы, где добывали руду, — потому что, когда жила была тонкой, рудокопу приходилось работать одному в проходе не шире его самого, а иногда и в очень неудобных, стеснённых положениях. Если они останавливались хоть на миг, то слышали вокруг себя, то ближе, то дальше, звуки работы товарищей, вгрызавшихся в толщу великой горы во всех направлениях — кто бурил отверстия в скале, чтобы взорвать её порохом, кто сгребал отбитую руду в корзины, чтобы вынести к устью рудника, кто долбил киркой. Если рудокоп находился в очень уединённом месте, он слышал лишь стук-постук, не громче, чем у дятла, ибо звук доносился сквозь толщу горной породы издалека.

Работа и в лучшие времена была тяжёлой — под землёй всегда жарко; но особых неприятностей не доставляла, и некоторые рудокопы, желая заработать лишние деньги на какую-нибудь надобность, оставались после всех и работали всю ночь. Но внизу нельзя было отличить ночь ото дня, разве что по чувству усталости и желанию спать; ибо солнечный свет никогда не проникал в эти мрачные области. Некоторые из тех, кто оставался работать по ночам, хотя точно знали, что никого из товарищей поблизости нет, наутро рассказывали, что каждый раз, когда они останавливались перевести дух, слышали вокруг себя стук-постук, словно гора была полна рудокопов ещё больше, чем днём; и некоторые после этого ни за что не оставались на ночь, ибо все знали, что это звуки гоблинов. Они работали только по ночам — ночь рудокопов была днём гоблинов. Большая часть рудокопов боялась гоблинов; среди них ходили странные истории о том, что случалось с теми, кого гоблины заставали за работой ночью. Однако более смелые, в том числе Питер Петерсон и Кёрди, который в этом пошёл в отца, оставались в руднике ночевать много раз, и хотя несколько раз встречали отдельных гоблинов, всегда успешно прогоняли их. Как я уже говорил, главной защитой против них были стихи, ибо они ненавидели стихи всякого рода, а некоторые просто не выносили. Подозреваю, что сами они сочинять стихов не умели, потому так их и не любили. Во всяком случае, больше всех боялись те, кто не умел слагать стихи сам или запоминать стихи, сложенные другими; а те, кто никогда не боялся, умели слагать стихи сами; и хотя существовали старые, очень действенные рифмовки, было хорошо известно, что новые стихи, если они правильного склада, ещё противнее гоблинам и потому ещё лучше обращают их в бегство.

Быть может, читатели мои недоумевают, что это гоблины могли делать всю ночь напролёт, если они никогда не выносят руду наверх и не продают её; но когда я расскажу о том, что узнал Кёрди в следующую же ночь, они смогут понять.

Ибо Кёрди решил, если отец позволит, остаться в руднике этой ночью одному — и по двум причинам: во-первых, он хотел заработать лишние деньги, чтобы купить матери тёплую красную юбку — она в эту осень раньше обычного начала жаловаться на холод горного воздуха; а во-вторых, у него была слабая надежда разузнать, что это гоблины делали под его окном прошлой ночью.

Когда он сказал отцу, тот не стал возражать — он очень верил в смелость и находчивость своего мальчика.

— Жаль, что я не могу остаться с тобой, — сказал Питер. — Но мне нужно навестить пастора сегодня вечером, к тому же у меня весь день немного болит голова.

— Мне жаль, отец, — сказал Кёрди.

— О, пустяки. Ты уж непременно береги себя, ладно?

— Да, отец, буду. Буду смотреть в оба, обещаю тебе.

Кёрди был единственным, кто остался в руднике. Около шести часов остальные ушли, всякий желал ему спокойной ночи и наказывал беречь себя; потому что все его очень любили.

— Не забудь свои стихи, — сказал один.

— Нет, нет, — ответил Кёрди.

— Ничего, если и забудет, — сказал другой, — ему только и дел, что новые сочинить.

— Да, но он может не успеть сочинить достаточно быстро, — сказал третий. — Пока у него в голове стих сварится, они, поди, воспользуются и нападут на него.

— Я сделаю всё, что смогу, — сказал Кёрди. — Я не боюсь.

— Мы все это знаем, — ответили они и оставили его.

Часть 8: Гоблины

Некоторое время Кёрди усердно работал, отбрасывая добытую руду в сторону, чтобы утром удобнее было выносить. Он слышал немало гоблинского стука, но всё доносилось откуда-то издалека, из глубины горы, и он не обращал на это внимания. Около полуночи ему захотелось есть; он опустил кирку, достал краюху хлеба, которую с утра спрятал в сырой расщелине скалы, уселся на кучу руды и поужинал. Потом откинулся назад, чтобы передохнуть пять минут перед работой, и прислонился головой к скале. Не прошло и минуты, как он услышал нечто, заставившее его навострить уши. Звук шёл как будто изнутри скалы. Немного погодя он раздался снова. Это был гоблинский голос — сомнений быть не могло — и на этот раз он разобрал слова.

— Не пора ли нам трогаться? — спросил голос.

Другой, погрубее и поглубже, ответил:

— Не к спеху. Этот паршивый крот и за всю ночь не проберётся, сколько бы ни старался. Он и до самого тонкого места ещё не дошёл.

— Но ты всё же думаешь, что жила ведёт прямо в наш дом? — спросил первый голос.

— Да, только подальше, чем он сейчас добрался. Если бы он ударил чуть в сторону вот здесь, — сказал гоблин, постучав по тому самому камню, к которому, как казалось Кёрди, была прижата его голова, — он бы уже пробился; но он теперь на пару ярдов дальше, и если пойдёт по жиле, пройдёт неделя, прежде чем она заведёт его к нам. Видишь, вон там она далеко. Но всё же, на всякий случай, пожалуй, стоит отсюда выбираться. Хельфер, ты возьмёшь большой сундук. Это твоё дело, понял?

— Да, папа, — сказал третий голос. — Но ты должен помочь мне взвалить его на спину. Он ужасно тяжёлый, знаешь.

— Ну, не мешок с дымом, согласен. Но ты силён, как гора, Хельфер.

— Ты так говоришь, папа. Я и сам считаю, что я ничего. Но я бы таскал вдесятеро больше, если бы не мои ноги.

— Это твоё слабое место, признаю, сынок.

— А у тебя разве нет, отец?

— Ну, если честно, это слабость всех гоблинов. Почему они такие мягкие, понятия не имею.

— Особенно когда голова у тебя такая твёрдая, а, отец?

— Да, сынок. Гордость гоблина — его голова. Подумать только, тем, наверху, приходится надевать шлемы и всё такое, когда они идут воевать! Ха-ха!

— А почему мы не носим башмаки, как они, отец? Я бы хотел — особенно когда у меня такой сундук на голове.

— Видишь ли, это не принято. Король никогда не носит башмаков.

— Королева носит.

— Да, но это для отличия. Первая королева, понимаешь — я имею в виду первую жену короля — носила башмаки, конечно, потому что была сверху; и вот, когда она умерла, следующая королева не захотела быть хуже, как она говорила, и тоже стала носить башмаки. Всё из гордости. Она строже всех запрещает их остальным женщинам.

— А я бы ни за что не стала их носить — ни за что на свете! — сказал первый голос, явно принадлежавший матери семейства. — И не понимаю, зачем им это.

— Разве я не говорил тебе, что первая была сверху? — сказал другой. — Это единственная глупость, какую я знаю за Его Величеством. Зачем ему было жениться на такой чужеземке, да ещё на нашем природном враге?

— Наверное, он влюбился в неё.

— Пустое! Пустое! Он теперь так же счастлив с женщиной из своего народа.

— Она что, очень скоро умерла? Они не замучили её до смерти?

— О, боже упаси! Король боготворил следы её ног.

— Отчего же она умерла? Воздух, что ли, не подходил?

— Она умерла, когда родился молодой принц.

— Какая глупость! У нас такого не бывает. Должно быть, оттого, что носила башмаки.

— Не знаю.

— А зачем они вообще носят башмаки там, наверху?

— Ах, это разумный вопрос, и я на него отвечу. Но для этого я должен сперва рассказать тебе один секрет. Однажды я видел ноги королевы.

— Без башмаков?

— Да, без башмаков.

— Неужели? Ты видел? Как же это?

— Неважно как. Она не знала, что я их видел. И представь себе! — у неё были пальцы!

— Пальцы! Это что такое?

— Есть о чём спросить! Я бы и сам не знал, если бы не видел ног королевы. Вообрази только! концы её ног были расщеплены на пять или шесть тонких кусочков!

— Ах, какая гадость! И как король мог влюбиться в неё?

— Ты забываешь, что она носила башмаки. Вот зачем она их носила. Вот почему все мужчины и женщины наверху носят башмаки. Они не выносят вида собственных ног без них.

— Ах, теперь я понимаю. Если ты ещё хоть раз заикнёшься о башмаках, Хельфер, я так отобью тебе ноги! — пригрозила мать.

— Нет, нет, матушка, пожалуйста, не надо.

— Тогда не заикайся.

— Но с таким большим ящиком на голове…

Последовал ужасный вопль, который Кёрди истолковал как ответ на удар матери по ногам её старшего гоблина.

— Ну и ну! Я столько всего не знала до сих пор! — заметил четвёртый голос.

— Твои знания ещё не совсем всеобъемлющи, — сказал отец. — Тебе только пятьдесят исполнилось в прошлом месяце. Смотри, не забудь про кровать и постель. Как поужинаем, так и тронемся. Ха-ха-ха!

— Чему ты смеёшься, муженёк?

— Смеюсь, представляя, в каком переплёте очутятся рудокопы — лет через десять, никак не раньше.

— Это почему же?

— А, ничего.

— Нет, ты что-то имеешь в виду. Ты всегда что-то имеешь в виду.

— Это больше, чем можно сказать о тебе, жена.

— Может быть, но я всегда это разузнаю, имей в виду.

— Ха-ха! Ну и проницательная же ты! Ну и мать у тебя, Хельфер!

— Да, отец.

— Ладно, пожалуй, скажу. Они все сейчас во дворце совещаются об этом; и как только мы выберемся из этого тонкого места, я пойду туда узнать, на какую ночь назначат. Хотел бы я посмотреть на этого наглеца по ту сторону, как он будет корчиться в муках…

Он понизил голос до такого шёпота, что Кёрди слышал только бормотание. Бормотание продолжалось довольно долго, низким басом, столь же нечленораздельное, словно язык у гоблина был сосиской; и только когда жена снова заговорила, голос его поднялся до прежней высоты.

— Но что нам делать, пока ты будешь во дворце? — спросила она.

— Я провожу вас в новый дом, который я для вас копал последние два месяца. Подж, ты отвечаешь за стол и стулья. Поручаю их твоим заботам. У стола семь ножек — у каждого стула по три. Я спрошу их с тебя.

После этого начался беспорядочный разговор о разных домашних вещах и о том, как их перевозить; и Кёрди больше не услышал ничего важного.

Теперь он знал по крайней мере одну из причин постоянного стука гоблинских молотков и кирок по ночам. Они строили себе новые жилища, куда могли бы отступить, когда рудокопы грозили проломиться к ним. Но он узнал две вещи гораздо более важные. Во-первых, что готовится какое-то ужасное бедствие, которое вот-вот обрушится на головы рудокопов; во-вторых — слабое место гоблинского тела: он не знал, что у них такие нежные ноги. Он слышал, будто у них нет пальцев на ногах; но ему ещё ни разу не доводилось в сумерках, в каких они всегда появлялись, рассмотреть их достаточно близко, чтобы удостовериться, правда ли это. Он даже не мог понять, есть ли у них пальцы на руках, хотя тоже поговаривали, что нет. Один рудокоп, более учёный, чем прочие, говаривал, что такое, должно быть, было исконное состояние человечества, и лишь образование и ремёсла развили и пальцы на руках, и на ногах, — с каким утверждением Кёрди слышал однажды, как его отец язвительно соглашался, приводя в подтверждение вероятность того, что младенческие перчатки — традиционный пережиток древнего состояния вещей; а чулки всех времён, в которых на пальцы ног не обращают никакого внимания, указывают в том же направлении. Но важным было открытие насчёт мягкости гоблинских ног, которое, он предвидел, могло пригодиться всем рудокопам. Однако покуда ему нужно было, если возможно, разузнать, какой именно злой умысел затевают теперь гоблины.

Хотя он знал все забои и все естественные галереи, соединявшие их в разработанной части горы, он понятия не имел, где находится дворец короля гномов; иначе он тотчас отправился бы на поиски этого самого замысла. Он справедливо рассудил, что дворец должен находиться в более отдалённой части горы, между которой и рудником пока нет сообщения. Однако такое сообщение, должно быть, почти готово; ибо теперь их разделяла лишь тонкая перегородка. Если бы только ему успеть пробиться и последовать за гоблинами, когда они отступят! Нескольких ударов, несомненно, хватило бы — как раз там, где лежало его ухо; но если бы он попытался ударить туда киркой, он только ускорил бы уход семейства, насторожил бы их и, быть может, лишился бы их невольного руководства. Поэтому он начал ощупывать стену руками и вскоре обнаружил, что некоторые камни сидят настолько неплотно, что их можно вынуть почти без шума.

Ухватившись за большой камень обеими руками, он осторожно вытащил его и бесшумно опустил на землю.

— Что это за шум? — спросил гоблин-отец.

Кёрди задул лампу, чтобы свет не проник в щель.

— Должно быть, тот рудокоп, что остался после всех, — сказала мать.

— Нет, он ушёл уже давно. Я уже час не слышу ударов. И звук был не такой.

— Тогда, наверное, это камень унесло ручьём внутри.

— Может быть. Скоро ему будет попросторнее.

Кёрди замер. Немного погодя, не слыша ничего, кроме звуков сборов, изредка перемежаемых короткими указаниями, и желая узнать, образовалось ли отверстие в жилище гоблинов после того, как он вынул камень, он просунул руку внутрь. Рука прошла довольно далеко и наткнулась на что-то мягкое. Он успел ощупать это лишь мгновение — так быстро оно отдёрнулось: это была одна из безпалых гоблинских ног. Её обладатель вскрикнул от испуга.

— Что случилось, Хельфер? — спросила мать.

— Зверь высунулся из стены и лизнул меня в ногу.

— Глупости! В наших краях нет диких зверей, — сказал отец.

— Но это был зверь, отец. Я чувствовал.

— Глупости, говорю. Не смей порочить нашу родную землю и сравнивать её с верхними краями. Там полно диких зверей всех видов.

— Но я чувствовал, отец.

— Замолчи, тебе говорят. Ты не патриот.

Кёрди подавил смех и лежал тихо, как мышь, — но не тише, ибо всё время понемногу обдирал пальцами края отверстия. Он потихоньку расширял его, потому что здесь скала была сильно раздроблена взрывами.

Судя по массе сбивчивых разговоров, которые то и дело доносились из отверстия, семейство было немалое; но когда все говорили разом, да ещё словно с ёршиками для бутылок — у каждого по крайней мере с одним — в глотке, разобрать что-либо было трудно. Наконец он снова услышал голос гоблина-отца.

— Ну, — сказал он, — берите свои узлы на спину. А ну, Хельфер, я помогу тебе взвалить сундук.

— Хорошо бы он был мой, отец.

— Придёт и твой черёд, никуда не денется! Поторапливайся. Мне надо сегодня в собрание во дворец. Когда оно кончится, мы сможем вернуться и вынести остальное, пока наши враги не вернулись утром. Зажигайте факелы и пойдём. Какое отличие — самим производить себе свет, а не зависеть от штуки, подвешенной в воздухе — весьма неприятное изобретение, предназначенное, без сомнения, ослеплять нас, когда мы отваживаемся выходить под его пагубное влияние! Совершенно кричащее и вульгарное, я считаю, хотя, без сомнения, полезное для бедных созданий, у которых не хватает ума самим добывать свет.

Кёрди едва удержался, чтобы не крикнуть, не из огня ли они зажигают факелы. Но минуту спустя сообразил, что они бы ответили, что из огня, ибо ударяют два камня друг о друга, и является огонь.

Часть 9: Зал гоблинского дворца

Вскоре послышался звук множества мягких шагов, но вскоре затих. Тогда Кёрди бросился к отверстию, как тигр, и принялся рвать и тянуть. Края поддавались, и скоро дыра стала достаточно большой, чтобы он мог пролезть. Он не стал зажигать лампу, чтобы не выдать себя, но факелы удалявшейся процессии, которая, как он заметил, уходила по прямой длинной галерее от дверей их пещеры, отбрасывали достаточно света, чтобы он мог окинуть взглядом покинутое жилище гоблинов. К своему удивлению, он не обнаружил ничего, что отличало бы его от обычной природной пещеры в скале, на какие он не раз натыкался вместе с другими рудокопами во время раскопок. Гоблины говорили, что вернутся за остатками домашнего скарба: он не видел ничего, что заставило бы заподозрить, будто здесь хоть одну ночь укрывалось семейство. Пол был неровный, каменистый; стены усеяны выступающими углами; потолок то поднимался на двадцать футов, то опускался так, что можно было удариться головой; а с одной стороны по стене стекал ручей, правда, не толще иглы, но всё же достаточно широкой полосой сырости покрывавший скалу. Однако процессия впереди него тяжело трудилась под ношей. Он мог различить Хельфера в мелькающем свете и тенях: тот сгибался под тяжёлым сундуком, а второй брат был почти погребён под чем-то, похожим на большую перину. «Где же они берут перья?» — подумал Кёрди; но вскоре процессия скрылась за поворотом, и ему стало необходимо и безопасно следовать за ними, чтобы не потерять их из виду за следующим поворотом. Он бросился за ними, как борзая. Достигнув угла и осторожно выглянув, он снова увидел их вдалеке, в другом длинном проходе. Ни одна из галерей, которые он видел этой ночью, не носила следов работы человека — или гоблина. Сталактиты, гораздо более древние, чем рудники, свисали с потолков; пол был усеян валунами и крупными округлыми камнями, показывая, что когда-то здесь текла вода. Он снова ждал у этого угла, пока они не скрылись за следующим, и так следовал за ними через один проход за другим. Проходы становились всё выше, и потолки их были всё более покрыты сверкающими сталактитами.

Странное же это было шествие. Но самой странной его частью были домашние животные, толпившиеся между ног гоблинов. Правда, диких зверей у них внизу не водилось — по крайней мере они о таковых не знали; но у них было удивительное множество ручных. Однако я должен приберечь вклад в естественную историю этих созданий для более позднего места в моём повествовании.

Наконец, завернув за угол слишком круто, он едва не врезался в середину гоблинского семейства; ибо там они уже сгрузили всю свою поклажу на пол пещеры, значительно большей, чем та, которую покинули. Они ещё запыхались и не могли говорить, иначе он бы услышал предупреждение об их остановке. Однако он отпрянул назад, прежде чем кто-либо его заметил, и, отступив довольно далеко, стоял и ждал, когда отец выйдет, чтобы отправиться во дворец.

Немного погодя и он, и его сын Хельфер появились и двинулись дальше в том же направлении, а Кёрди снова последовал за ними, соблюдая все предосторожности. Долгое время он не слышал ничего, кроме какого-то шума, похожего на шум реки внутри скалы; но наконец до него донёсся далёкий шум, похожий на громкие крики, которые, однако, вскоре прекратились. Пройдя ещё немного, он, кажется, услышал один голос. По мере того как он шёл, он звучал всё яснее, пока наконец он не смог почти разобрать слова. Минуту-другую спустя, следуя за гоблинами за очередным углом, он снова отпрянул — на этот раз в изумлении.