Бесплатный фрагмент - Пропасть

Количество символов: 146731

Авторских листов: 3.7

ГЛАВА 1: ПОСЛЕДНИЙ СПОКОЙНЫЙ ДЕНЬ

Ветер с горы Пропасть всегда дул с востока, принося с собой запах хвои, сырого камня и чего-то ещё, необъяснимого, что жители Грэнтона называли «дыханьем старого леса». Шеф полиции Лиам Брок стоял на крыльце своего нового, вернее, старого дома — дома своего детства — и пытался убедить себя, что этот запах не вызывает у него беспокойства.

Дом был маленьким, деревянным, купленным за бесценок у семьи, спешно уехавшей в прошлом году. «Боли в спине», — сказали они. Но в их глазах Лиам, проработавший восемь лет в департаменте Сиэтла, увидел знакомый, липкий страх. Он видел его у людей, ставших свидетелями того, с чем психика отказывается мириться. Тогда он списал это на провинциальную замкнутость. Теперь, через три месяца жизни здесь, он начал сомневаться.

Город Грэнтон цеплялся за склон, как лишайник. Двести домов, церковь с покосившимся шпилем, одна улица с подслеповатыми фонарями и бескрайнее, почти чёрное море пихт и елей, упиравшееся в каменную гримасу Пропасти. Гора не была высокой, но в ней была неправильность, не геологическая, а почти что намеренная — глубокий, вертикальный разлом, похожий на открытый рот, чёрный даже в полдень.

Лиам закурил, делая первую затяжку с наслаждением, которое так и не смог искоренить. Сигаретный дым перебивал запах леса. Он смотрел, как внизу, на главной улице, открывалось лавка «У Мэй». Старуха Мэй, хозяйка, выставила на тротуар грифельную доску с ценами. Рядом с ценами на травы и лекарства всегда был нарисован маленький, почти невидимый символ — круг с точкой внутри. Лиам спросил как-то. «От сглаза, шериф, — ответила Мэй, вытирая руки об фартук. — Старая местная примета». Её глаза, тёмные, как чернослив, смотрели сквозь него, и в них не было ни капли простодушия.

Он потушил окурок, зашёл внутрь. Дом был почти пуст. Коробки с книгами и одеждой стояли нераспакованными в углу гостиной. На каминной полке — единственная фотография. Он, молодой, в полицейской форме, и Дэнни, его напарник, оба смеются, обнявшись. Снимок был сделан за месяц до того, как пуля, предназначавшаяся Лиаму, нашла Дэнни в переулке за дешёвой закусочной. Расследование признало его смерть «при исполнении», но Лиам знал правду. Он опоздал. Он не увидел движение в тени. Он выжил.

Грэнтон должен был стать лекарством. Тишина. Покой. Место, где ничего не происходит. Так ему обещали.

Рация на его поясе хрипло кашлянула. Голос Джека, ночного диспетчера, звучал неестественно громко в тишине дома.

— Шеф, у нас вызов. Старая Смайлер-роуд. Говард Финч. Он… он в истерике. Говорит, нашёл что-то в лесу.

Лиам вздохнул. Финч. Местный чудак, охотник-неудачник, вечно тонущий в долгах и дешёвом виски. Наверняка напился, увидел медведя или, что вероятнее, собственный страх в сумерках.

— Конкретнее, Джек? Что он нашёл? Бродягу? Тушу оленя?

Пауза на том конце была долгой, прерываемой шипением эфира. Потом Джек прошептал, будто боялся, что его услышат не только они двое:

Воздух в комнате стал вдруг густым и ледяным. Лора Клэй. Исчезнувшая десять лет назад. Девочка с плакатов, которые, Лиам теперь вспомнил, всё ещё висели кое-где в городе, выцветшие, но не снятые. Её улыбка, две косички, родинка у левого глаза — штамп в памяти каждого грэнтонца.

— Жива? — выдавил он, и его голос прозвучал хрипло.

— Дышит. Но не говорит. И… шеф, Финч говорит, что она… не изменилась. Совсем. Как с той фотографии.

Лиам бросился к двери, на ходу натягивая кобуру с табельным Glock. Разум лихорадочно искал логику: амнезия, похищение, побег. Десять лет — невозможно. Но что, если… Его профессиональный мозг отказывался думать дальше.

Машина рычала, вырываясь из спящего городка на грунтовку. Рассвет только-только начинал синить небо на востоке, окрашивая Пропасть в цвет сливы. Лес по сторонам дороги был непроницаемым частоколом стволов. Он включил дальний свет, и мир сузился до туннеля из грязи, корней и колыхающихся теней.

Он нашёл их на поляне у развилки: старенький пикап Финча, его самого — тучного, без шапки, с седыми волосами, торчащими дыбом, и двух парней из добровольной пожарной дружины. Они стояли полукругом, не решаясь приблизиться к центру поляны.

А в центре, на замшелом валуне, будто сошедшая со страниц учебника по фольклору, сидела девочка.

Лиам выключил двигатель. Тишина, навалившаяся на поляну, была физической, давящей на уши. Не было ни щебета птиц, ни стрекота насекомых. Только тяжёлое, свистящее дыхание Говарда Финча.

Шериф медленно вышел из машины. Фонарь в его руке вырезал из темноты фигурку. Лето, платье в цветочек, потрёпанная кукла с пуговицей вместо глаза. Косички. И лицо. Лицо десятилетнего ребёнка, застывшее во времени. Совершенное. Нетронутое. Пугающе знакомое.

— Она просто сидела, — забормотал Финч, не отрывая от неё круглых от ужаса глаз. — Сидела и смотрела в лес. Я… я сначала подумал, привидение. Но она дышит. Я узнал родинку. Господи, шериф, ей же должно быть двадцать!

— Сообщите в больницу, что привезу девочку, — тихо, но чётко приказал Лиам одному из пожарных. — И никому. Ни слова. Поняли?

Он приблизился, присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Свет фонаря скользнул по её коже. Она была бледной, почти фарфоровой, без единой царапины, без следов грязи или борьбы. Платье было чистым, лишь подол отсырел от утренней росы.

— Лора? Меня зовут Лиам. Я шериф. Ты в безопасности.

Девочка медленно повернула к нему голову. Её глаза были огромными, тёмными, как лесные озёра в безлунную ночь. В них не было ни страха, ни радости, ни узнавания. Только глубокая, бездонная пустота. Взгляд, который видел сквозь тебя, в какую-то другую, непостижимую даль.

Её губы шевельнулись. Она прошептала что-то. Не слово. Звук, похожий на шёпот ветра в кронах, на лёгкий шелест песка, сыплющегося в бездонный колодец. Лиам почувствовал резкую, короткую боль в виске, будто там лопнул крошечный сосуд.

Она не ответила. Её пальцы сжали куклу крепче. Он осторожно дотронулся до её запястья. Кожа была холодной. Не от утреннего воздуха, а внутренним, глубинным холодом, как у камня, пролежавшего в вечной тени. Пульс под пальцами был медленным, ровным, как тиканье старинных часов в пустом доме.

Он поднял её на руки. Она весила пугающе мало. Не обвила его за шею, не прижалась. Просто повисла, безвольно, кукла болталась в её ослабевшей руке.

Когда он нёс её к машине, её голова лежала у него на плече, а глаза смотрели поверх него, назад, в чёрную чащу леса, из которой она вышла.

И оттуда, из самых глубин зелёного мрака, в ответ донёсся крик ворона. Одинокий, рваный, полный немого предупреждения.

Он уложил её на заднее сиденье, укрыл своей же курткой. Перед тем как сесть за руль, он обернулся к Финчу.

— Говард. Ни слова. Даже жене. Это приказ.

Финч лишь кивнул, его лицо было серым от шока.

Дорога обратно казалась вдвое длиннее. В зеркало заднего вида Лиам видел, как Лора лежит неподвижно, уставившись в потолок машины. Его мозг пытался анализировать, цепляться за факты. Шок. Гипотермия. Длительная изоляция. Но факты разбивались о главное: десять лет. И её лицо. Её нерушимое, невозможное лицо.

Он въезжал в Грэнтон, когда первые лучи солнца коснулись вершины Пропасти, окрасив каменные зубы в кроваво-красный цвет. Город ещё спал, мирно, глухо. Но Лиам Брок, смотря на эти спящие окна, вдруг с абсолютной, холодной ясностью понял: тишина Грэнтона была обманчива. Это была тишина зверя, притаившегося в засаде. И что-то только что потревожило его сон. Что-то маленькое, холодное и безмолвное лежало у него на заднем сиденье, и теперь этот зверь, невидимый и древний, устремил свой взгляд прямо на него.

Его рука непроизвольно потянулась к зеркалу, чтобы ещё раз взглянуть на неё. И в этот миг их взгляды встретились в отражении. Её пустые глаза смотрели прямо на него. А в уголках её губ дрогнуло что-то, что никак не могло быть улыбкой. Это было движение, лишённое всякого человеческого тепла, простое растягивание кожи. Как пробная гримаса инопланетянина, изучающего новую форму жизни.

Лиам резко отвёл глаза, вжался в сиденье и нажал на газ, стараясь обогнать леденящий холод, подступавший из глубины собственной машины. Он вёз в город не спасённую девочку. Он вёз ящик Пандоры. И крышка была уже приоткрыта.

ГЛАВА 2: ДАННЫЕ И ПРЕДЧУВСТВИЯ

В кабинете доктора Эллисон Рэйес пахло не только антисептиком, но и страхом — кислым, металлическим, как запах батарейки, оставшейся на морозе. Лиам Брок сидел напротив, сжимая в руках бумажный стаканчик с кофе, который успел остыть ещё в коридоре. На столе между ними лежала стопка распечаток, и каждая из них была похожа на страницу из учебника по несуществующей физике.

— Начнём с очевидного. — Голос Эллисон звучал профессионально ровно, но в нём слышался подспудный, почти не уловимый трепет. — Пациентка женского пола, внешний вид соответствует возрасту десяти-одиннадцати лет. При поступлении: гипотермия средней степени, уровень сознания — ступор. Внешних повреждений нет. Признаков физического или сексуального насилия не выявлено.

Лиам кивнул, мысленно составляя список: похищение с целью удержания, возможно, психологический контроль, синдром Стокгольма. Его мозг, отточенный в Сиэтле, с жадностью цеплялся за любую рациональную щель.

— Теперь к странностям. — Эллисон взяла верхний лист. — Температура тела стабильно держится на отметке 34.2 градуса по Цельсию. Это не просто переохлаждение, Лиам. Это… установившееся состояние. Как если бы её термостат был перепрограммирован. Пульс — 44 удара в минуту. Ровно. Как метроном. Артериальное давление — 90 на 60. Для ребёнка её роста и… предполагаемого возраста… это нижняя граница нормы, но в контексте остального…

— В контексте чего? — спросил Лиам, отпивая холодную горечь кофе.

— В контексте этого. — Она протянула ему рентгеновский снимок черепа. — Обрати внимание на структуру лобной кости, здесь, над надбровными дугами.

Лиам прищурился. На монохромном изображении, среди привычных теней и светлых пятен, он различил тончайшую, почти изящную сетку из микроскопических белых точек и завитков. Они не были хаотичными. Они образовывали сложный, повторяющийся узор, напоминающий то ли спираль, то ли… снежинку, вмёрзшую в кость.

— Это что, болезнь? Опухоль?

— Нет. Это минеральные отложения. Кальция, кремния, ещё чего-то, чего наш спектрометр не смог идентифицировать с уверенностью. Они вросли в кость, Лиам. Не как результат травмы или инфекции. Как будто… кристаллизовались изнутри, следуя определённой схеме. Такого в медицинской литературе не описано. Я не знаю на сколько это опасно.

Лиам отложил снимок. Щель в его рациональной стене дала первую трещину.

— Анализы крови?

— Самые странные. — Эллисон взяла следующий лист, испещрённый графиками и цифрами. — Уровень гормона роста — практически нулевой. Как у глубокого старика. Кортизол, маркеры стресса — в норме, как у спящего младенца. Но вот эти белки… — Она обвела ногтём строку с незнакомыми аббревиатурами. — Это пептиды, которых нет в стандартных базах данных. Они… чужие. И клеточный возраст. Лиам, по длине теломер… её клеткам не более десяти-одиннадцати лет. Вообще. Нет признаков старения за последнее десятилетие. Время для её организма… остановилось.

Трещина стала шире.

— Гипотезы? Любые. Самые безумные.

Эллисон откинулась на стуле, сняла очки, протёрла переносицу.

— С медицинской точки зрения? Нет! Нет гипотез. Это как если бы она провела последние десять лет в криокамере, но без криокамеры. Это невозможно Лиам! Или… или она никогда и не покидала того леса. А то, что мы видим — это лишь… тень, отброшенная из прошлого.

Лиам резко встал, его стул с визгом отъехал назад.

— Нет. Нет никаких теней из прошлого. Есть факты. Кто-то её держал. Где-то. Возможно, под землёй, в условиях, замедляющих метаболизм. Возможно, применял неизвестные препараты. Это наша работа — найти этого человека.

— Лиам, — тихо сказала Эллисон. — Я провела с ней три часа. Я смотрела в её глаза. Там ничего нет. Ни страха, ни памяти, ни… души. Это пустота. И эта пустота… она леденит.

Он не ответил. Не мог. Вместо этого перешёл к следующему пункту:

— Её поведение?

Эллисон вздохнула и достала из папки лист бумаги. На нём, от края до края, была выведена одна непрерывная линия. Спираль. Идеально ровная, закрученная с геометрической точностью. В самом центре линия обрывалась, не сходясь в точку, создавая ощущение бесконечного падения внутрь.

— Она рисует это. Только это. На всём, что попадается под руку: бумаге, простыне, конденсате на стекле. Никакой другой активности. Кроме одного. — Доктор достала диктофон, нажала кнопку.

Сначала было слышно только тихое гудение аппаратуры. Потом — мерный звук: кап… кап… кап… вода из крана в раковине. И через ровно пять секунд после каждой капли — тихий, чёткий щелчок. Языком о нёбо. Кап — пауза — щелчок. Кап — пауза — щелчок.

— Она повторяет любой ритмичный звук, — прошептала Эллисон, выключая запись. — С идеальной, абсолютной задержкой. Как эхо в очень глубоком, очень пустом колодце.

Лиам почувствовал, как мурашки пробежали по его спине. Это уже сложно было списать на психоз или травму. Это был какой-то сбой в самой прошивке реальности. Но он подавил эту мысль, задвинул её в самый тёмный угол сознания.

«Синдром… Аутизм, усугублённый травмой. Надо найти объяснение. Надо поговорить с родителями».

ГЛАВА 3: ТЕНИ В ГЛАЗАХ ОТЦА

Родителей привели через боковой вход, чтобы избежать лишних глаз. Сара Клэй, когда-то цветущая женщина с каштановыми волосами, теперь напоминала высохший цветок не смотря на восьмой месяц беременности. Её пальцы, тонкие и нервные, всё время что-то теребили — край кофты, прядь волос, крестик на шее. Дэвид, её муж, был её полной противоположностью. Он вошёл, как входят в зал суда, — тяжело, негнущимися шагами, его широкие плечи были напряжены, а лицо застыло в каменной, непроницаемой маске. От него веяло не горем, а холодным, сковывающим ужасом.

Им показали Лору через зеркало Гезелла. Сара, увидев дочь, издала сдавленный крик, похожий на крик чайки, и прижала кулаки ко рту. Слёзы хлынули из её глаз, но по лицу расползлась улыбка — широкая, нелепая, болезненная улыбка абсолютного, безумного счастья.

— Лора… солнышко моё… — зашептала она, прилипнув лбом к стеклу.

Дэвид не плакал. Он стоял в двух шагах позади жены, и его глаза, серые и острые, как щебень, изучали девочку с методичной, почти клинической жестокостью. Он смотрел не на дочь, а на феномен. На невозможность.

— Дэвид, — тихо позвала Сара, оборачиваясь к нему с мольбой. — Это она. Это наша девочка. Смотри.

— Нет.

Сара замерла, улыбка сползла с её лица.

— Это не Лора, — продолжил Дэвид, его голос был хриплым от напряжения. — Лоре двадцать лет. Это… это её призрак. Или кукла. Где её годы, Сара? Где её жизнь? Кто нам это подбросил? И зачем?

Эллисон увела их в отдельную комнату. Лиам остался наблюдать за Лорой. Та, словно почувствовав взгляд, медленно повернула голову к зеркалу. Их взгляды встретились через стекло. И в её пустых, тёмных глазах Лиам вдруг увидел не отсутствие мысли, а её иную форму. Не человеческую. Холодную, расчётливую, изучающую. Как взгляд энтомолога на булавке. Он отшатнулся.

Из комнаты родителей донёсся приглушённый, яростный спор, прерываемый рыданиями Сары. Потом хлопнула дверь. Через минуту в коридор выскочил Дэвид Клэй. Его лицо было искажено не гневом, а паникой.

— Шериф. Вы должны… вы должны отдать её мне. Сейчас. Я увезу её отсюда. Домой.

— Мистер Клэй, она нуждается в наблюдении. Мы не можем…

— Вы не понимаете! — Он схватил Лиама за рукав, его пальцы впились в ткань с силой клешни. — Она не должна быть здесь! Она не должна быть на виду! Оно… оно может увидеть, что она вернулась! И тогда… тогда оно возьмёт кого-то ещё!

Лиам осторожно освободил руку.

— Оно? Кто?

Дэвид замер, осознав, что сказал. Паника в его глазах сменилась ледяным, знакомым Лиаму по другим делам ужасом — ужасом свидетеля, который боится не преступника, а последствий своих слов. Он отступил, покачал головой.

— Забудьте. Я… я не в себе. Просто отдайте мне мою дочь.

— Как только врачи скажут, что она стабильна, — пообещал Лиам, но в душе уже знал, что не отдаст. Не этому человеку, в глазах которого читалась не любовь, а древний, дикий страх, передаваемый, похоже, из поколения в поколение.

ГЛАВА 4: ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ ПРЕТКНОВЕНИЯ

Вернувшись в участок, Лиам попытался погрузиться в рутину. Он запросил из архивов все дела об исчезновениях за последние тридцать лет. Просматривал отчёты о поисковых операциях. Искал зацепки, связи, любую ниточку. Но Грэнтон хранил свои тайны крепко. Дела были оформлены безупречно и… пусто. Как будто люди не исчезали, а растворялись в воздухе.

Раздался стук в дверь. На пороге стоял журналист местной газеты Итан Кольер. Он был трезв, одет в поношенную, но чистую рубашку, и в его руках был не номер «Шёпота», а толстая, потрёпанная папка. Запах от него исходил не виски, а пыли архивов и старой бумаги.

— Шериф. Можно?

Лиам, уставший от бессмысленного копания в бумагах, кивнул.

— Если вы принесли очередную теорию о пророщевидных пришельцах, Кольер, то я занят.

Итан усмехнулся — сухо, беззвучно.

— Нет пришельцев. Только история. Местная история. Та, которую здесь предпочитают не вспоминать. — Он положил папку на стол. — Лора Клэй — далеко не первая. И, боюсь, не последняя.

Лиам открыл папку. Внутри были фотокопии старых газетных вырезок, заметок из церковных хроник, даже несколько страниц из школьного альбома. 1949 год. Мальчик, Джимми Прайс. Фотография улыбающегося парнишки с разбитым коленом. Рядом — заметка через три дня: «Найден живым. Шок. Потеря памяти». И вырезка из 1968 года: «Скончался Д. Прайс, тихий и набожный прихожанин». На полях чьей-то рукой приписано: «Никогда не женился. Боялся темноты. Всё раскладывал по кругу».

1963 год. Девочка, Сьюзен Мэйфилд. Снимок с семейного пикника. Заметка о исчезновении. И… справка из лечебницы «Кедровая роща», куда её поместили в 1975-м с диагнозом «кататоническая шизофрения». В графе «особые приметы»: «Периодически рисует геометрические фигуры на любых поверхностях».

— Что это? — спросил Лиам, хотя ужасная догадка уже начинала кристаллизоваться в его мозгу. — Случайные трагедии?

— Слишком часто для случайности, — сказал Итан. — Раз в десять-пятнадцать лет. Как по расписанию. И всегда — кто-то из них возвращается. Изменённым. Сломанным. Или… как ваша Лора. Замороженным.

— Вы хотите сказать, что в лесу живёт какой-то… маньяк? Действующий циклами? Секта? — Лиам попытался втиснуть это в привычную парадигму.

— Маньяк… — Итан задумчиво повторил слово, как будто пробуя его на вкус. — Да, пожалуй, это самое близкое определение. Только этот маньяк… не человек. И его мотивы нам не понять. Он не убивает из ненависти или похоти. Он… коллекционирует. Изучает. А потом иногда возвращает экспонаты обратно, когда они перестают быть интересными. Или когда ему нужно освободить место для новых.

Лиам засмеялся. Звук получился резким, фальшивым, режущим тишину кабинета.

— Прекрасно. Значит, у нас в лесу завёлся коллекционер душ. Спасибо, Кольер, это очень поможет в составлении ориентировки. Я так и напишу: «Осторожно, метафизический маньяк, крадёт детей раз в десятилетие». Я буду искать преступника. Из плоти и крови. Со следами, мотивами, уликами. А не призрака из сказок.

Итан смотрел на него не с обидой, а с жалостью. Той самой жалостью, которой смотрят на человека, стоящего на краю обрыва и отрицающего законы гравитации.

— Хорошо, шериф. Ищите. — Он встал, оставив папку на столе. — Копайте архивы. Опрашивайте свидетелей. Но когда вы упрётесь в стену, когда ваши факты начнут таять, как сон на рассвете… вспомните этот разговор. И спросите себя: что, если коллекционеру понравилось, как вы ищете? Что, если теперь он заинтересовался вами?

Он ушёл, оставив после себя тяжёлое молчание и папку, лежащую на столе, как обвинительный акт против здравого смысла.

Лиам с силой швырнул карандаш в стену. Он разлетелся на куски. Глупости. Всего лишь совпадения, нагнетание атмосферы суеверными обывателями. Он — шериф. Он верит в отпечатки пальцев, в ДНК, в логические цепочки.

Он подошёл к окну. На улице уже стемнело. Над Пропастью не было звёзд — их скрывали низкие, тяжёлые тучи. И тогда он увидел это. В глубине своего отражения в стекле. На мгновение, на долю секунды, ему показалось, что за его спиной, в тёмном углу кабинета, где стоял шкаф со старыми делами, притаилась невысокая фигура. Не Лоры. Другого ребёнка. Мальчика в коротких штанах и заплатанной рубашке.

Лиам обернулся так резко, что у него хрустнула шея.

В кабинете никого не было. Только тени. И папка на столе, из которой словно сочился тонкий, невыносимый холод, поднимающийся по ногам и цепенеющей руке, всё ещё сжимавшей обломки карандаша.

Рациональный мир дал ещё одну, более глубокую трещину. И из этой трещины, казалось, доносился тихий, насмешливый шепот. Шёпот того, кто коллекционировал тишину и страхи. И, возможно, уже присмотрел для своей коллекции новый экземпляр.

ГЛАВА 5: ЭЛИС

Дом Итана Кольера не был домом. Это была скорлупа, брошенная на берег после того, как ушло море. Он захлопнул за собой дверь, и привычная, густая тишина обрушилась на него, как тяжёлое, влажное одеяло. Воздух пах пылью, остывшим пеплом из камина и чем-то ещё — застоявшимся временем и невыплаканными слезами.

Разговор с шерифом Броком жёг изнутри. Упрямый, слепой щенок, воющий на дверь, за которой сидел не волк, а целый иной мир. Итан видел в его глазах то же самое отторжение, ту же самую рациональную спесь, которая когда-то была и у него самого. И это было невыносимо. Он не мог позволить Броку совершить ту же ошибку. Не мог позволить городу снова принести жертву на алтарь своего страха.

Он подошёл к каминной полке. Среди пыльных безделушек стояла одна чистая, ухоженная рамка. Фотография. Элис. Не та, поздняя, с уже потухшим взглядом, а ранняя. Снятая на пикнике у озера Клатскат, за год до того, как всё началось. Она смеялась, запрокинув голову, в руке — стебель одуванчика, пух которого вот-вот должен был разлететься. Солнечные зайчики играли в её каштановых волосах. Она смотрела прямо в объектив, и в её зелёных глазах жил целый мир: остроумие, тепло, тихая, упрямая любознательность, которая и привела её в библиотеку, а потом — к краю пропасти.

Итан взял рамку в руки, его пальцы слегка дрожали. Холодное стекло было единственной связью с тем миром, который он разрушил своим неверием.

Тогда. Пять лет назад.

Сначала это были просто разговоры. За ужином, за чашкой чая.

— Знаешь, Итан, сегодня в архивах попался дневник первой жены лесозаводчика Клэя, 1890-х годов, — говорила Элис, её глаза блестели азартом исследователя. — Она пишет, что их младший сын, Сэмюэль, бредил про «мальчика в горе», который зовёт его играть. Мальчика, который «потерялся во время Великого Обвала». Это же поэтично и жутко!

Итан отмахивался, зачитывая вслух криминальную хронику.

— Поэтично. Наверное, ребёнок просто боялся темноты, а мамаша любила драматизировать. Передай соль.

Потом появились аудиозаписи. Элис, библиотекарь до мозга костей, начала систематизировать «фольклор Пропасти». Она записывала интервью со старейшими жителями. Старуха Мэй (тогда ещё не такая древняя) говорила с ней настороженно, но что-то рассказывала. Говард Финч-старший, отец нынешнего, прошамкал беззубым ртом что-то о «светящихся огоньках» и о том, что его дед «слышал детский смех из-под земли». Элис приносила эти кассеты домой, и они слушали их вместе, смеясь над суевериями. Но смех Итана постепенно становился напряжённым. В голосах стариков была неподдельная, костная боязнь.

Затем Элис стала просыпаться по ночам. Сначала редко, потом всё чаще.

— Мне опять снился тот лес, — говорила она, сидя на краю кровати, кутаясь в халат. — И в нём… не мальчик. Просто голос. Он не говорит слова. Он… зовёт. Протяжно. Как эхо. И в этом зове такая тоска, Итан… такая бесконечная, одинокая тоска.

Итан, уже раздражённый её «проектом», грубил:

— Перестань копаться в этом дерьме, Элис! Ты начинаешь видеть это во сне! Это самовнушение!

Она смотрела на него не с обидой, а с печалью, как на ребёнка, который боится темноты и поэтому кричит на неё.

— Это не самовнушение. Это память. Места. Он хочет, чтобы его услышали.

А потом была та ночь. Октябрьская, ветреная, с первым ледяным дождём. Он проснулся от холода — раскрытое окно, занавески трепетали, как паруса призрачного корабля. Кровать рядом была пуста.

Сердце упало. Он бросился на улицу, в одних пижамных штанах, накинув на плечи куртку. Дождь сек по лицу. Он знал, куда бежать.

Он нашёл её на Старой Смайлер-роуд, в том самом месте, где годы спустя найдут Лору Клэй. Она стояла босиком в грязи и мокрых листьях, в одной ночнушке, прилипшей к телу от дождя. Она не дрожала. Она смотрела на чёрный силуэт Пропасти, и на её лице сияло выражение такого безмятежного, такого чуждого блаженства, что у него перехватило дыхание.

— Элис! Ради всего святого!

Она медленно повернулась. Капли дождя стекали по её щекам, как слезы.

— Он показал мне, Итан, — прошептала она, и её голос звучал отстранённо, будто доносился издалека. — Он показал мне свои игры. Города из теней и света. Приятные воспоминания. Он так одинок. Он просто хочет, чтобы с ним поиграли. По-настоящему. Он говорит… он говорит, что взрослые играют неправильно. Они играют в злость, в жадность, в страх. Он хочет играть в чистые игры. В прятки. В догонялки. Но его игра… она длится слишком долго для нас. И мы ломаемся.

Он схватил её, почти силой, закутал в свою куртку, потащил домой. Она не сопротивлялась. Она улыбалась той же неземной улыбкой. В ту ночь он впервые увидел в её глазах не свою жену, а кого-то другого. Кто-то, кто смотрел на него из глубины, с любопытством и лёгкой жалостью.

На следующий день приехали врачи.

«Острый психотический эпизод. Возможно, шизофрения».

Итан, испуганный, измученный, полный стыда за свой страх и злости на эту нелепость, подписал бумаги. Когда санитары вели её к машине, она на прощанье посмотрела на него и сказала тихо, но очень чётко:

— Ты боишься его, потому что не понимаешь. Но он не злой, Итан. Он потерянный. Как я теперь.

Её слова стали приговором их обоим.

Сейчас.

Итан поставил фотографию обратно. По его щеке скатилась слеза, оставив горячий след на холодной коже. Он не вытирал её.

Всё, что он говорил Броку, было правдой, но не всей. Он не показал ему главного — дневника Элис. Той самой тетради в бархатном переплёте, которую он прятал даже от самого себя.

Он прошёл в гостиную, не включая свет, и подошёл к книжному шкафу. Его пальцы, привыкшие к этому движению, сами нашли нужный промежуток между толстыми томами по истории Орегона. Он достал её — тетрадь в бархатном переплёте, тёплую на ощупь, будто живущую своей собственной, замедленной жизнью. Дневник Элис.

Он не открывал её годами. Боялся. Но сейчас, с холодной девочкой в больнице и упрямым шерифом, который шёл тем же путём неверия, страх перед прошлым стал слабее страха перед тем, что может повториться.

Он сел в её кресло у камина, включил настольную лампу. Свет вырвал из мрака круг на страницах, испещрённых аккуратным, женским почерком, который к концу становился всё более нервным и рваным. Он начал читать наугад, ища не доказательства для Брока, а подтверждение для самого себя, что он не сходит с ума.

…он говорит не словами. Он говорит чувствами. Прямой трансляцией. Сегодня он передал мне ощущение падения — долгого, бесконечного, в полной темноте, но без страха. Только удивление. А потом — удар. И тишина. И долгое-долгое одиночество в темноте, пока не появился первый свет. И первые голоса сверху. Люди. Они были так заняты, так громки. Они не видели его. Не слышали. Он стал наблюдать. Это была его первая игра…

…иногда он берёт тех, кто подходит близко. Не из злобы. Из любопытства. Как ребёнок берёт жука в банку. Он смотрит, как они живут, как думают, как боятся, как любят. Потом выпускает. Но банка меняет жука. А его игра длится для жука целую жизнь…

…он не понимает времени. Для него десять лет — как один вдох. Он не понимает, что отбирает у нас. Он думает, мы просто устаём от игры и засыпаем. А когда просыпаемся — готовы снова. Он не знает о смерти. Он знает только сон…

Итан перевернул страницу, и его дыхание застряло в горле. На следующем листе был набросок. Небрежный, сделанный на полях, но узнаваемый. Спираль. Та самая, ровная, закрученная к невидимому центру. А под рисунком подпись Элис: «Увидела во сне. И на камне у Чёрного ручья. Он называет это „дыханием“. Голос тишины?»

Сердце Итана заколотилось. Он лихорадочно пролистал дальше, к последним, самым трудным для чтения страницам. Там, среди записей о «голосе в водопроводе» и «тенях, растущих из стен», он нашёл ещё одну пометку, сделанную уже дрожащей рукой:

«Спросила Мэй про старые случаи. Она сказала: „Те, кого возвращают, всегда несут на себе знак. Внутри или снаружи. Они становятся тихими. Упорядоченными. Или рисуют одно и то же. Круги. Спирали. Как будто пытаются повторить узор, который выжгли у них в мозгу“. Спросила — какой узор? Она не ответила. Но её глаза… она знает. Она всегда знала».

Итан откинулся на спинку кресла, в голове у него стучало. Узор. Спираль. Знак. Лора рисовала спирали. В отчёте 1963 года о Сьюзен Мэйфилд упоминались «геометрические фигуры», которые она выцарапывала на стене палаты. Даже в деле о мальчике в 1949 году соседи говорили, что он «всё раскладывал по кругу».

Это была не просто мистическая чепуха. Это был симптом. Физическое, документально подтверждённое проявление одного и того же… состояния. Заражения. Воздействия.

Он поднял голову и посмотрел в чёрное окно, за которым маячил силуэт Пропасти. Это не была сила природы в абстрактном смысле. Это было что-то с памятью. С привычками. С узнаваемым почерком. Что-то, что оставляло свою подпись на жертвах, как художник ставит монограмму на картине. И эта подпись была спиралью.

Ему были не нужны теперь газетные вырезки. Ему нужен был этот дневник и медицинские заключения по старым случаям. Нужно было доказать Броку, что Лора — не уникальный инцидент, а часть серии. Часть цикла. Проявление болезни места, которая имеет свою диагностическую картину.

Он встал, твёрдо сжимая тетрадь. Страх сменился леденящей решимостью. Он не позволит городу списать Лору на несчастный случай или работу маньяка. Он не позволит им заткнуть рот правде ещё на одно десятилетие, пока не придёт черёд следующего ребёнка.

Он взял дневник, свою папку и вышел на крыльцо. Ночной воздух был холодным и острым. Ветер с Пропасти донёс до него запах прелой хвои и далёкой грозы. Итан твёрдо направился в сторону тёмного центра города. Он шёл не в бар. Он шёл к шерифу. И на этот раз он принесёт не слухи, а улику. Улику, написанную почерком его жены и повторённую карандашом в руке потерянной девочки. Улику в виде спирали — тихого, ужасающего крика о помощи, который длился уже больше ста лет.

ГЛАВА 6: ДУГА СТРАХА

Три дня. Три дня Лиам Брок жил в своём кабинете, как отшельник в келье, отгороженный от внешнего мира грудой бумаг, карт и кофейных стаканчиков. Воздух здесь стал своим, замкнутым миром, пахнущим бумажной пылью, чернилами и навязчивой идеей.

Стена напротив его стола превратилась в святилище безумия. На огромную топографическую карту окрестностей Грэнтона, купленную в туристическом центре в Лейк-Вью, он нанёс сетку координат. Затем начал втыкать булавки. Процесс был медитативным, почти священным.

Красные булавки. Места исчезновений. Каждая — с крошечной бумажной биркой. 1949. Мальчик, Джимми Прайс, пропал, собирая хворост в полумиле от Чёрного ручья. 1963. Сьюзен Мэйфилд — исчезла с тропы во время школьной экскурсии к водопаду Слёз (ироничное название теперь вызывало у Лиама спазм в желудке). 1972. Мисс Эвис (тогда просто девочка Эвелин) потерялась на семейном пикнике. 1987. Пять шахтёров. Шахта «Глаз Дьявола». Красный флажок, как клякса крови. 1995. Арчи Бэйнс. Озеро Клатскат. 2004. Подросток, Марк Тиллман, ушёл в лес с металлоискателем и не вернулся. 2014. Лора Клэй. Старая Смайлер-роуд.

Синие булавки. Места, где их находили. Все те же, кроме шахты. Синие головки теснились возле красных, но не всегда точно. Джимми Прайса нашли в двух милях от места исчезновения, у подножия крутого обрыва, куда, по словам спасателей, одиннадцатилетний мальчик вряд ли мог забраться сам. Синие булавки образовывали пунктирную линию.

Зелёные булавки. «Места тишины». Дом престарелых, где доживал Джимми Прайс. Лечебница «Кедровая роща» для Сьюзен Мэйфилд. Скромный домик мисс Эвис. Квартира матери Арчи Бэйна в соседнем городке, куда они переехали. Здесь, по словам Итана, «возвращенцы» жили своей странной, замершей жизнью.

Лиам отступил на шаг, прищурился. Затем взял моток тонкой бечёвки. Он начал соединять синие и зелёные булавки, не следуя дорогам, а прямо, по воздуху. Сначала ничего. Потом — едва уловимая дуга. Он добавил красные булавки, соединив места исчезновений. Дуга стала чётче. Она не была идеальным полукругом, это была неровная, зубчатая линия, но её направление было неоспоримым. Она огибала восточный склон Пропасти, как гигантская подкова, брошенная вокруг горы. Все случаи лежали внутри этой подковы. Ни один — за её пределами

Эпицентр, геометрический центр этой дуги, пришёлся аккурат на чёрное пятно, обозначавшее шахту «Глаз Дьявола». Лиам измерил расстояние. От шахты до самой дальней точки (озеро Клатскат) — 3.2 мили. До ближайшей (Старая Смайлер-роуд) — чуть больше мили. Радиус действия. Как у маяка. Или у хищника, патрулирующего свою территорию.

Он сел за стол, руки дрожали от адреналина и кофеина. Это не могло быть случайностью. Он вспомнил курс криминальной географии. Психологический профиль маньяков, которые действуют в «комфортной зоне». Но здесь зона была не вокруг дома преступника, а вокруг пустого места в горе. И временной промежуток — десятилетия. Ни один маньяк не живёт так долго и не действует с такой периодичностью.

Тут дверь распахнулась, и ворвалась Эллисон Рэйес. На сей раз в её глазах был не научный азарт, а профессиональное бессилие, смешанное с личным страхом.

— Лиам, я не знаю, что делать. — Она опустилась в стул, не снимая куртки. — Это выходит за рамки медицины. И за рамки моих полномочий.

— Что случилось? Девочке хуже?

— Нет. В том-то и дело. Она стабильна. Ужасающе стабильна. Её показатели не меняются на йоту. Она не спит, не бодрствует. Она… пребывает. И рисует.

Эллисон достала из папки не распечатки анализов, а стопку листов. Десятки, может, сотни листов. На каждом — та же самая спираль. Иногда маленькая, в углу, иногда занимающая весь лист, карандашный стержень стирался до металла от нажима.

— Она не останавливается. Если дать ей бумагу, она заполнит её одним узором. Если бумаги нет, она рисует пальцем на простыне, на запотевшем стекле, на подносе для еды. Медсёстры боятся заходить к ней. Говорят, от неё исходит холод.

— А родители?

— Мать, Сара… она не уходит. Ночует на раскладушке у двери палаты. Сегодня утром санитарка услышала, как она плачет во сне. Не просто плачет, а… умоляет. Повторяла одно и то же: «Не забирай моих детей… пожалуйста, не забирай моих детей…» — Эллисон сглотнула. — Она на восьмом месяце, Лиам. Это стресс, который ей противопоказан. Я пыталась уговорить её поехать домой, отдохнуть. Она смотрела на меня пустым взглядом и сказала: «Я не могу его оставить. Он заберёт и этого». Она говорила о ребёнке, которого ждёт.

Лиам почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Страх Сары был уже не за Лору, а от неё. Или от того, что она представляла.

— А отец? Дэвид?

Эллисон потёрла виски.

— Дэвид Клэй — это отдельная история. Он был сегодня у меня. Требовал немедленно выписать Лору. «Она моя дочь, я заберу её домой, вы не имеете права её держать». Я объясняла про необходимость наблюдения, про нестабильное состояние. Он не слушал. Говорил, что все эти ваши анализы и исследования только делают хуже. «Вы светите фонарём в его окно! — кричал он. — Вы показываете ему, что она здесь! Он придёт и заберёт её обратно, а заодно может и кого ещё!» Потом он… он извинился. Сказал, что не в себе. Но его глаза, Лиам… он не просто боится. Он знает что-то. Что-то, что заставляет его видеть в собственной дочери приманку для чего-то ужасного.

Лиам посмотрел на карту. На дугу, в центре которой была его собственная метка — «больница». Лора была здесь, в эпицентре внимания. И её отец, похоже, боялся именно этого внимания. Не медицинского, а другого.

— Что ты хочешь от меня, Эллисон? Юридического приказа не отдавать её?

— Я хочу, чтобы ты поговорил с Дэвидом. Как шериф. Официально. Объяснил, что это часть расследования. Что девочка — свидетель. Что её нельзя просто забрать. И… — Она замолчала. — И узнал, что он имеет в виду под «он». Кто этот «он», который может прийти? Похититель? Или…