Бесплатный фрагмент - Псы макового поля

Глава 1

Шея была вывернута под неестественным углом. Будто у сломанной куклы, которой злой ребёнок долго и терпеливо крутил голову, пока шарнир наконец не хрустнул. Вот так она и лежала.

Глаза открыты. Капилляры полопались так, что белка не осталось — зрачок утонул в бордовой массе.

— Кто ж тебя так?.. — пробормотал я, присаживаясь на корточки.

На ней было свадебное платье. Не новенькое из бутика, нет. Это был ветхий кусок ткани, пожелтевший от времени, пропитанный запахом старой пыли. Словно её только что достали из сундука покойной бабки.

Кружева по вороту посерели. Юбка — многослойная, тяжелая. Ворот расстёгнут, а из-под него выглядывает синяк — ровный, можно сказать, графичный. Задушена.

Вокруг фоном шёл рабочий шум: техники ставили прожекторы, криминалисты раскладывали инструменты.

Журчал кофе в термосе.

Щёлкал затвор камеры.

Но в центре сцены, рядом с телом, был только я.

В глубине зала скрипнуло кресло.

Глухо, протяжно — как будто невидимый зритель досмотрел спектакль и встал, чтобы уйти.

Я резко обернулся.

Никого.

Ряды кресел, обитых бордовым бархатом, стояли в парадном оцепенении, словно ждали аплодисментов.

Сцена в пыли, занавес застыл, не до конца раскрытый. На кулисах герб театра — финикийская маска. Краска на ней облезла так, что уголок губ казался окровавленным.

— Грим, — позвал Оливер. — У неё в руке нашли билет.

Я выпрямился, шагнул к нему. Оли держал пакет для улик. Внутри — мятый клочок картона.

Бумага желтоватая, плотная. Я взял пакет, покрутил в руках, не снимая перчаток.

Театр «Lumière».

Ряд 4, место 7.

Пьеса: La Trahison. «Предательство».

Дата: март 1998 года.

— Не ставили с тех пор, как ведущая актриса напала на партнёра прямо во время акта, — сказал я, вглядываясь в дату.

Оливер округлил глаза:

— La Trahison… Чёрт, точно! Это же та городская легенда! Актриса зарезала своего жениха на сцене. Я слышал, в жизни они были помолвлены, как и герои пьесы. Он ей изменил — и она всадила ему нож, точно по сценарию. Только нож оказался настоящим.

Я кивнул, всё ещё разглядывая билет.

— А теперь у нас женщина в подвенечном платье с билетом на спектакль про измену в мёртвой руке. Показательно.

Оли нахмурился, почесал затылок:

— Думаешь, мотив — ревность? Типа, она кому-то изменила и её за это?.. — он провёл пальцем по своему горлу.

— Похоже на то, — кивнул я. — Надо установить личность. Проверить камеры с улицы, тряхнуть охранника. И найти всех, кто хоть что-то мог видеть.

Оливер кивнул и снова посмотрел на тело. Мне показалось, его передёрнуло.

И тут снова заскрипело кресло.

Одинокий, сухой звук в пустом зале.

Оливер вздрогнул, глаза метнулись в темноту между рядами.

— Ты слышал?

Я бросил на него усталый взгляд и склонил голову набок:

— Ну ты ещё обоссысь тут от страха.

— Очень смешно, — огрызнулся он, но голос дрогнул. — Просто… акустика. Старая сцена, всё рассохлось.

— А может, это призраки аплодируют, — я медленно, с расстановкой хлопнул в ладоши один раз. Звук вышел плоским и неприятным.

Оливер скривился. Сделал вид, что ему плевать, но уши предательски покраснели.

Мы вышли из зала, оставив тело на попечение криминалистов и холодных ламп.

Глава 2

Я курил у дверей кабинета и смотрел, как по коридору приближается мой напарник. В своём фирменном темпе: как будто идёт по подиуму, а не по затёртому линолеуму с пятнами от кофе.

Оливер Ландер.

Женат. Формально.

На практике — кобель.

И сейчас он опять застрял, флиртуя с новенькой из архива. Та хлопала ресницами, смеялась, закусывала губу, пока он втирал ей что-то с таким выражением лица, будто только что написал ей сонет во влагалище.

Я втянул дым и молча наблюдал. Как зоолог наблюдает за павианом который пытается трахнуть веник.

Наконец, довольный собой, он подошёл ко мне.

— Чего смотришь?

Я выдохнул дым и не ответил.

Он и сам знал, что выглядел как маньяк, который достал всех своим гиперактивным либидо.

Мы зашли в кабинет.

Я затушил сигарету в старой пепельнице с трещиной. Оли рухнул на стул, вытянул ноги.

— Ну?

— Камеры, — начал он, — не захватывают ту часть улицы, где находится театр. Кусок слепой зоны. И самое весёлое — камеры на самом здании театра, эти говняные купольные на фасаде — муляж.

Я не ответил сразу. Просто откинул голову назад, уставившись в потолок.

Дерьмо дня, похоже, только начиналось.

— Прекрасно, — сказал я, выдыхая.

— Да, похоже, с реквизитом в этом деле проблем нет, — Оли пожал плечами. — Камеры, «улики»… Готов поспорить, охранник окажется таким же полезным, как задушенная тётка.

— Кстати, охранник… — я поднялся со стула, похлопал себя по карманам — зажигалка была внутри. Сунул новую сигарету в зубы, глянул на Оли: — Ты идёшь?

Он не услышал. Или сделал вид.

Уже строчил сообщение любовнице. Морда сияла, как у школьника, нашедшего порножурнал.

Кабинет допросов был не из худших.

Просто слегка вонял. Запах напоминал мне о коридорах дома престарелых, где я когда-то искал старого информатора. Там тоже всё было пропитано табаком, дешёвым мылом и лекарствами.

Мы зашли. Внутри сидел дед.

Старик, лет семидесяти с хвостиком, в форме охраны театра. Китель застёгнут неровно, рубашка мятая, руки трясутся. На лбу — капли пота.

У него был вид человека, который всю жизнь ждал, что его поймают за что-нибудь. А теперь наконец дождался. Хотя не знает, за что именно.

Оли опустился рядом, раскрыл блокнот.

Я стоял, прислонившись к стене. Курить нельзя, но у меня пальцы всё равно пахли «Richmond», так что эффект присутствия никотина был.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Тебей… Серпински… — выдохнул он.

Голос слабый. Как будто от вопроса у него обострялся гастрит.

— Мистер Серпински, — повторил я медленно, чтобы пробиться через его слуховой аппарат. — Расскажите, что произошло в вашу смену. Что видели, что слышали. Во сколько пришли. Во сколько ушли.

Он молчал. Потом прищурился.

— Я… вы хотите сказать, что это… я? Вы думаете, это я её… эту… Я не трогал! Я вообще почти ничего не слышал! Я… я пенсионер, я просто подменял, я не убийца! У меня давление!

— Успокойтесь, — сказал Оли, подавая ему бутылку воды, которую зачем-то притащил с собой. — Мы просто задаём вопросы. Никто вас не обвиняет.

— Это как в этих фильмах, да? Где старика ловят, а он потом умирает в тюрьме! Спросите моих соседей! Я порядочный человек!

— Дед, — сказал я спокойно, но твёрдо. — Мы не в фильме. Никто не собирается вас сажать. Просто расскажите, что вы делали на работе. Когда вы заступили на смену. Что видели. Слышали.

Он замер. Потом кивнул. Потом снова замер.

— А… что?

Я взглянул на Оли. Тот уже поджимал губы, чтобы не засмеяться.

— Что. Вы. Делали. Вчера. Ночью? — повторил я, чеканя слова.

— А, да… Я заступил в семь. Закрыл вход. Включил свет. Потом… потом, ну я, собственно, просто сидел. У меня там стул хороший, знаете, ортопедический. Я иногда… ну, чуть-чуть. Ну может, подремал немного.

— Вы заснули на смене?

— Может быть. Немножко. Ну и я не слышу особо… правое ухо почти не работает, а левое — только если близко и без фоновой музыки.

— Музыка была? — уточнил Оли.

— Нет, ну, я сам себе иногда включаю, знаете… в наушник… чтобы не уснуть…

Я закрыл глаза и глубоко вдохнул.

— Вы видели кого-нибудь возле театра?

— Не-а. Я ж говорю — я, скорее всего, спал. Но дверь была заперта, я потом утром вышел — и сразу труп. Я не убивал. Я вообще никогда женщин не трогал. Даже в юности… ну, только дважды, но по любви!

— Спасибо, — сказал я, хотя не был уверен, за что именно. — Думаю, на сегодня хватит.

Он снова нервно кивнул и уже собрался встать, чтобы выйти с нами.

— Подождите пару минут, — я вытянул руку, останавливая его.

Он замер, уставившись на меня так, будто в меня вселился Иуда.

— Всё-таки сажаете?! — глаза у него расширились, губы затряслись. — Я не убивал её! Честно! Я даже трупов боюсь! Даже в кино не смотрю! Я…

Он начал дрожать.

Я положил руку ему на плечо — худое, через форменную ткань ощущалась каждая кость. Посмотрел ему прямо в глаза.

— Сейчас за вами придёт офицер. Отвезёт домой. Вы подождите здесь. Пару минут. Чтобы не потеряться по дороге. Тут лабиринт ещё тот.

Он не сразу понял. Или не поверил. Но затих.

Оли уже вышел за дверь — позвать кого-то из дежурных.

Мы остались с дедом — просто потому, что если уйдём, он либо забьётся под стол, либо умрёт от собственного воображения.

Минуты через две в допросную заглянул молодой офицер.

Я наклонился к старику:

— Вас отвезут домой. Всё хорошо.

Он обрадовался как ребёнок, которому пообещали не делать укол. Схватил сумку и поспешил к двери. Почти сбежал из комнаты.

Мы вышли в коридор. Оли заглянул в блокнот.

— Он спал. Он глухой. Он ни черта не видел.

— И в этом он, пожалуй, честнее всех, — сказал я.

Мы уже повернулись к выходу, когда за спиной послышался топот. Не бег и не шаг — именно шаркающий стариковский топот.

Я обернулся. Дед. Опять он.

Руки размахивают, лицо красное, глаза бешеные. За ним — офицер, тот самый, что должен был отвезти его домой.

— Вспомнил! — крикнул дед, тыча в меня пальцем, едва приблизившись. — Была там другая баба!

Оли приподнял бровь:

— Какая баба?

— Красивая! — дед заговорил, запыхавшись. — Ну такая… как актриса! Никогда таких не видел. Ну, чтоб прям, вот… — Он сжал кулаки, будто хотел выжать из воздуха женскую красоту. — Она хотела арендовать театр. Серьёзно! Богатая, видно. Но теперь, понятное дело, не хочет. Кто ж возьмёт заведение с мертвячихой на сцене, правильно?

Я подошёл к нему чуть ближе, задумчиво, якобы доставая невидимый блокнот в голове.

— Имя знаешь?

— Не, но вы у шефа спросите. Он с ней говорил, может, знает. Такая, знаете… ну, не забудешь. А вот имя — вылетело. Может, она и прирезала вашу невесту! Ха!

— Её задушили, — выдохнул Оли без удивления.

Дед замер.

— Задушили? — переспросил. — Ту, которая хотела театр взять?

— Нет, Тебей, не ту. — Я схватился за переносицу, сдерживая прилив боли в висках. — Ту, которая невеста, — медленно добавил я, как будто расшифровывал ему кроссворд.

— Ясно… — пробормотал дед.

Я похлопал его по плечу. Офицер вежливо подхватил старика под локоть, и они ушли. Медленно. Будто это была последняя сцена в сериале, который закрыли после пилота.

А мы направились к себе в кабинет.

Глава 3

Душ был единственным местом, где я мог хотя бы на пару минут забыть, что моя жизнь — это медленно тлеющий мусорный бак, а мир — выгребная яма, в которой мне выпало место в партере.

Я упёрся лбом в холодную плитку, стоя под горячим потоком, и медленно выдохнул. Сегодня был один из тех дней, когда я мог бы остаться здесь навсегда. Просто ждать, пока кожа начнёт слезать кусками, и вода смоет меня в сток вместе с грязью этого города.

Я выключил кран и вышел, лениво обернув бёдра полотенцем. Капли стекали по волосам, прокладывая дорожки вдоль позвоночника, падали на пол, оставляя цепочку мокрых следов.

Комната встретила меня атмосферой холостяцкого логова уровня «уже поздно что-то менять». Узкий коридор с покосившимися полками, которые собирали больше пыли, чем хранили книг.

Холодильник протестующе загудел, когда я дёрнул дверцу. Внутри было печальнее, чем в моём резюме: пара яиц, банка засохшего соуса и кусок сыра, который давно эволюционировал в биологическое оружие.

Я выудил банку дешёвого пива, вскрыл её одной рукой. Глоток. Горькая моча. Ну и хрен с ним.

На столе зазвонил телефон. Я потянулся к нему, сгребая в сторону пепельницу, переполненную окурками, и кружку с осадком кофе недельной давности.

На экране высветилось имя: Менелая.

Я вытер руку о полотенце, принял вызов и прижал трубку плечом, откидывая мокрые волосы назад.

— Ну рассказывай, — сказал я без вступления.

Её голос был чуть тягучим, с тем самым оттенком, который бывает у женщин, знающих, что им не откажут.

— Думала о тебе сегодня.

Я сделал глоток, опершись бедром о стол, и промолчал. Менелая всегда говорила чуть дольше, чем нужно. У неё были все шансы родиться аудиокнигой.

— Мы с девочками выпили… и вот теперь думаю, почему бы не продолжить вечер у тебя?

Я усмехнулся в банку:

— Продолжить чем? Дебатами о смысле жизни?

Она тихо, хрипловато засмеялась.

— Ты знаешь чем.

Я знал.

Менелая никогда не любила меня. Я никогда не любил её. Наш брак был ошибкой, но некоторые ошибки удобны. Они как старая кожаная куртка: потёртая, сто раз латаная, но выбросить жалко — слишком хорошо сидит.

— Давай, — сказал я, глядя в тёмное окно на огни города.

Она помолчала секунду. Ждала. Может, вопроса «как дела?». Может, намёка на тепло.

Но мы оба знали, что тепло между нами давно остыло.

— Буду через двадцать минут.

Гудки.

Я бросил телефон на стол и вытряхнул из пачки сигарету. Мятая, кривая. Но кто я такой, чтобы требовать совершенства.

Квартира выглядела как декорация к фильму про экзистенциальный кризис.

Просиженный диван, потерявший цвет ещё в прошлом веке. Газеты на полу вместо коврика. Телевизор покрыт таким слоем пыли, что, наверное, уже разучился показывать картинку.

Я плюхнулся в кресло. Сигарета тлела в углу рта, пока я сверлил взглядом старую фотографию на стене. Там был я — молодой, с идиотским блеском в глазах. Парень, который верил, что может что-то изменить. Дурак.

Звонок в дверь раздался ровно через двадцать минут.

Я не спешил. Допил пиво, поставил пустую банку на пол и только потом поднялся.

Менелая стояла на пороге. Обтягивающее платье, которое она явно любила больше, чем следовало. Тёмное каре слегка растрёпано ветром. В руке — бутылка вина, как пропуск.

— Ты, как всегда, не удосужился убраться, — бросила она, проскальзывая мимо меня.

— Зачем? Ты же всё равно не останешься на завтрак, — ответил я, запирая замок.

Она огляделась, усмехнулась и с стуком поставила вино на стол.

— Ты неисправим, Нокс.

— А ты слишком трезва, чтобы это заметить.

Она промолчала. Скинула пальто на диван и по-хозяйски пошла на кухню за бокалами.

Я вернулся в кресло и закурил ещё одну. Это был просто очередной вечер, который не значил ровным счётом ничего.

Но секс с Менелаей был хорош. Чёртовски хорош. Когда она пьяна, она не задаёт лишних вопросов, не просит выключить свет, не играет в романтику. Просто животный голод. Её тело, её движения, её стоны — всё это было честным.

Её грудь тяжело вздымалась, волосы липли к потному лбу, губы приоткрыты в беззвучном крике, когда она выгибала спину. Менелая всегда была такой — резкой, жадной. С ней не нужно было думать.

Когда она кончила, обмякнув подо мной, я не остановился. Её стоны стали громче, перешли в хрип. Моё удовольствие накатило тёмной волной, и я сдался, позволив себе упасть в эту бездну.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием.

Мы лежали рядом, потные, голые. Она первой потянулась к тумбочке, молча прикурила и, не глядя на меня, протянула зажигалку.

Я затянулся. Густой дым наполнил лёгкие. Мы давно разучились разговаривать. Она не спрашивала, как я, мне было плевать на её жизнь. Идеальная гармония пустоты.

Менелая перевернулась на бок, коснулась губами моего живота — жест по старой памяти, рефлекс, не более.

— Я в душ, — бросила она и встала.

Шум воды смешался с шумом дождя за окном. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как веки тяжелеют. Сон подкрадывался незаметно.

Её шаги вернули меня в реальность.

— Грим, закрой за мной.

Она стояла в дверях спальни, уже одетая, с влажными волосами. Чужая.

— Угу, — промычал я, не поворачивая головы.

— Пока.

Хлопнула входная дверь. Квартира снова наполнилась привычной, звенящей тишиной.

Я заставил себя встать. Пошатываясь, добрёл до прихожей. Холодный пол, запах табака и остывающего секса. Щёлкнул замком.

Вернувшись, я рухнул на кровать прямо поверх сбитого одеяла.

Сознание растворялось в темноте. Менелая ушла, забрав с собой необходимость быть кем-то. Остался только я и вязкий, чёрный сон без сновидений.

Глава 4

Интересно, на что ещё Менелая ведётся в этом образе? Я стоял у зеркала, застёгивая ширинку на синих джинсах. Они немного потёрлись на швах, но, чёрт возьми, ещё пару лет продержатся.

Сигарета перекочевала из одного уголка рта в другой. Я выдохнул дым через ноздри, глядя на своё отражение.

Рост — метр восемьдесят четыре. Волосы — русые, взлохмаченные, будто только что вылез из постели (что, к слову, недалеко от истины). Щетина — дня три, отливает рыжиной и золотом, когда на неё падает свет. Глаза зелёные, с прожилками усталости.

Широкие плечи, мышцы ещё не растерялись. Тело бойца — только бой был проигран. Виски: 1. Я: 0.

На животе — пара шрамов. Ножевые. Спешка при задержании двух обдолбанных барыг. На предплечье — укус. Их же пёс, сволочь. До сих пор зудит к дождю.

Я окинул взглядом комнату.

— Где, мать его, рубашка?

Зазвонил телефон.

— Ещё и это, — прорычал я.

Придерживая сигарету зубами, я развернулся на звук, нащупывая источник вибрации. Присел, заглянул под кровать.

Вот они. И телефон, и рубашка.

Не удивлён.

Я поднялся с пола, стряхнул пыль с коленей. Окурок — в пепельницу, рубашку — на плечи. Телефон прижал плечом к уху.

— Да, Оли?

— Грим, ты мне, конечно, друг и напарник, но, чёрт тебя дери, я уже на работе, проверяю личность мёртвой невесты, а ты, кажется, ещё даже трусы не натянул!

— Ш-ш-ш, — прошипел я, застёгивая пуговицу. — Успокойся. Давай по делу. Что там?

Оли оживился, тон сменился на деловой:

— Фелия Хаар. Тридцать четыре года. Мать-одиночка. Шестилетнего сына опека забрала месяц назад — за пьянство матери. Постоянной работы не было. Где-то подрабатывала, но недолго. Ребёнком толком не занималась, попыток вернуть не предпринимала.

— Любовники, ухажёры?

— Соседи вспоминали одного — пару месяцев назад захаживал. Но говорят, он вроде от передоза отъехал ещё до того, как у неё ребёнка забрали.

— Понятно… Что по вскрытию?

— Усыпили хлороформом — и задушили. Следов насилия нет. Побоев — тоже. Слоан сказал, что смерть наступила во сне.

— Ты лучше сам зайди к нему, — добавил Оли через паузу. — Хотя, по сути, я уже всё сказал.

— Слоан нас с тобой терпеть не может, — проворчал я. — Не мог сразу у него всё выспросить?

— Грими, там была Розалин. Четвёртый размер, Грим! Клянусь, я был внимателен. Насколько мог.

— Ну ты и мудила, — пробормотал я, застёгивая последнюю пуговицу на манжете. — Ладно. Сначала заеду в театр. Потом — в морг.

— Купи мне пончик! — крикнул он напоследок.

Я сбросил звонок.

Кабинет директора театра был пыльным, затхлым и решительно не похожим на место, где ведётся бизнес. Старое дерево, облупившаяся краска на подоконнике, стопки пожелтевших бумаг, пахнущих сыростью.

Владелец театра — Сорен Гант — сидел в кресле с видом человека, которого отвлекли от важного ничегонеделания. Лет шестьдесят, вялый взгляд, пуговицы на рубашке натянуты так, будто это последнее, что держит его форму.

— Вы ведь не против, если я сразу начну? — спросил я.

— Конечно, конечно, спрашивайте, — махнул он пухлой рукой.

— Вы знали Фелию Хаар?

Он замотал головой.

— Нет. Даже имени такого не слышал до звонка ваших людей. Я давно тут не появлялся, театр, считайте, мёртв.

— А женщина, которая интересовалась зданием? Имя помните?

— А, Моргана. Да, была такая. Позвонила пару недель назад. Хотела арендовать. Я сказал — театр продаётся, ключи у меня. Приехала однажды, мельком прошлась по фойе, ни к чему не прикасалась, никуда толком не заглядывала. Сказала готовить бумаги. Я обрадовался, думал, заработаю. А теперь — тишина. Ни писем, ни звонков. На мои вызовы не отвечает.

Я записал.

— В ночь убийства где вы были?

— Дома. У внука был день рождения. Полный дом гостей, жена целый день готовила, а потом отрывалась на всю катушку. И, кстати, под утро ей стало плохо. Перебрала. Я с ней возился. Хотите — поговорите с кем угодно из тех, кто был. Все подтвердят.

Я кивнул.

— Камеры в театре?

Он криво усмехнулся.

— Да какие, к чёрту, камеры? Этот сарай уже лет десять никому не нужен. Да и техника вся давно сдохла. Даже в лучшие годы толку от неё не было.

— Кто ещё мог знать, что здание пустует?

— Все. Любой, кто тут живёт неподалеку. Оно, блин, в таком состоянии, что только граффити и пауки у нас в арендаторах.

— Мда… — я обвёл взглядом комнату. — Пыльный уют.

Он хмыкнул.

— Я бы продал это всё хоть завтра, но желающих — как снега летом. Моргана — первая за год, кто вообще позвонил.

— Она была настойчива?

— Нет. Простая вежливость. Как будто сама не до конца понимала, зачем ей это.

— А теперь трубку не берёт?

— Угу. Я и не настаиваю. Мало ли. Может, передумала.

Я достал сигарету, но не закурил. Просто вертел в пальцах.

— Ладно. Всё, что хотел, я услышал. Если вдруг она снова появится — вы мне позвоните.

Он кивнул.

— Конечно.

Несколько часов я убил в пробке из-за аварии. Час на обед. Ещё какое-то время на обзвон знакомых жертвы. И чуть не опоздал в морг.

На улице моросило. Небо нависло низко, как будто город пытались придушить серым мешком. Асфальт блестел, шины шипели по лужам. Бродяги жались под карнизы, пар из люков смешивался с сырой пеленой.

Я вёл машину, приоткрыв окно. Сквозняк вытягивал сигаретный дым наружу. Табак оставлял горький привкус на языке. Радио не работало — как и я по понедельникам.

Оливер Ландер променял подробности экспертизы и папку с заключением на декольте Розалин. За это я с ним ещё поговорю, особенно если Слоан начнёт с порога кидаться тростью.

Я подъехал к моргу. Опустил стекло ещё на пару сантиметров. Тепло салона сдавало позиции — внутри стало так же сыро, как снаружи. Я остался сидеть, докуривая. Последняя затяжка перед визитом к человеку, который считал, что мы с Ландером — главная причина его мигрени.

Морг выглядел как серый бетонный брусок, наполовину вросший в землю.

Я выдохнул дым в щель и закрыл глаза на секунду.

— Ну, поехали, — пробормотал себе под нос, выщелкнул окурок и вышел под дождь.

Внутри пахло формалином и тишиной, такой плотной, что казалось — здесь умирают даже звуки. Я открыл дверь и сквозняк пустил по коридору волну могильного холода. Прошёл к дальнему кабинету. Внутри — всё та же стерильная пустота и в центре её — Слоан.

Он не поднял глаз. Только громко, демонстративно втянул носом воздух, будто учуял не меня, а разлагающуюся крысу.

— Нокс. Забирай свою чёртову папку и катись отсюда. У меня рабочий день на финише. И ради всего святого, уволь наконец Ландера. А лучше увольняйтесь оба.

Я улыбнулся одними губами.

— Добрый вечер, Слоан.

Он со скрипом откинулся на спинку стула.

— Расскажешь, что там по Фелии Хаар?

Слоан что-то пробурчал себе под нос, как будто я только что попросил его прочитать «Войну и мир» вслух задом наперёд.

Он открыл папку и начал читать. Голос у него был, как у автоответчика похоронного бюро — безэмоциональный, с налётом глубокого презрения к живым:

— Женщина, 34 года. Причина смерти — механическая асфиксия. Удушение. Время смерти — около четырёх утра. Усыплена хлороформом. Заснула — и больше не проснулась. Следов борьбы нет. Следов насилия — тоже. Гематомы от удушения аккуратные. То есть душили не в порыве страсти и не в драке. Спокойно и методично.

Я облокотился на столик с инструментами, не глядя. Раздался звон — я что-то задел. Металл брякнул о кафель пола. Слоан замолчал на полуслове.

Я поднял взгляд — старик смотрел на меня поверх очков. Взгляд профессора, у которого студент только что высморкался в дипломную работу.

— Ты в курсе, что это стерильный хирургический инструмент?

— Извини, — промямлил я, быстро поднимая железки.

Он тяжело вздохнул и вернулся к папке.

— Теперь о находке: на одежде и коже — мелкие ворсинки. Красные. Синтетика. Похоже на плед или обивку салона, не пойму. Не та ткань, что в театре — там бархат натуральный, а тут дешёвая синтетика. Другой состав.

Я кивнул.

— Значит, убили не в театре?

— Полагаю, что нет. Может, в машине. Возможно, даже не душили там, а просто перевозили тело. Следов волочения нет. Ну или сначала во что-то завернули. Да и она — пушинка, тащить легко.

Он с хлопком закрыл папку и с усилием поднялся с кресла, опираясь на массивную трость с серебряным набалдашником.

— Бери.

Я взял папку со стола.

— Спасибо, Слоан.

Он ткнул тростью мне в голень. Совсем не нежно. Больно.

— Уволь Ландера, Нокс. Я серьёзно. Он не даёт работать лаборанткам. Они пробирки путают, когда он улыбается.

Я рассмеялся и развернулся к выходу.

— У него есть свои достоинства.

— Назови одно — и я высеку это на стене скальпелем, как восьмое чудо света.

Я махнул рукой, не оборачиваясь, и вышел, слыша, как Слоан что-то ворчит себе под нос. Наверное, выбирает для следующей встречи трость потяжелее.

Глава 5

Мы с Оливером выбрались в бар. День выдался пустым. Не то чтобы бесполезным — просто вязким, как расплавленный гудрон. Ни свидетелей, ни внятных улик, ни даже нормального кофе. Пара бокалов — и по домам.

Я сидел за липкой стойкой, курил, ждал, когда нальют. Оливер рядом молчал, гипнотизируя взглядом пустой стакан.

— Когда ты разводился с Менелаей, — вдруг глухо спросил он, — тебе казалось, что это ошибка? Что всё ещё можно спасти?

Я выпустил струйку дыма в потолок.

— Нет, Оли. Мне так не казалось.

Он кивнул, как будто ожидал именно такой ответ — приговор без права на апелляцию.

— Советов давать не стану, — добавил я, стряхивая пепел. — Я в отношениях… не лучший пример. Скорее, наглядное пособие «как не надо».

Бармен наконец поставил перед нами два запотевших бокала и миску солёных орешков. Мы молча сделали по глотку. Солод горчил. Вроде вкусно, а вроде… не лезет.

— А Вивьен? — продолжил он, глядя куда-то сквозь бутылки на полке. — Моя дочка. Я не хочу жить отдельно от неё. Да и Вики… я её люблю.

— И при этом трахаешь других женщин.

— Да. — Он опустил голову на руки. — Люблю жену и трахаю других. Не знаю, как это работает. Я просто… кусок дерьма, наверное.

Он был откровенен. И устал, как будто это признание высосало из него последние силы.

— Друг, я вообще сплю со своей бывшей женой, с которой мы друг друга терпеть не можем при свете дня, — усмехнулся я, делая большой глоток. — Так что мы оба, похоже, те ещё неудачники.

Мы молча чокнулись.

Пиво стало ещё более горьким. Хотя, скорее всего, дело было не в пиве.

Позже я поехал… к бывшей жене.

В этот раз инициатива была моей. Мне нужно было заглушить этот день.

Целуя Менелаю, я не чувствовал, что она принадлежит мне. Но, чёрт побери, всё равно казалось — я на своём месте. В единственном месте, где меня принимают любым.

Ключицы. Грудь. Живот. Она извивалась под моими губами, выгибалась дугой, когда я касался особенно чувствительных мест. Хрипло стонала — протяжно, как будто во сне.

Я опустился на колени, стянул с неё трусики. Её кожа пахла кокосовым маслом — сладко, душно и жарко. Мои поцелуи обжигали бёдра. Менелая задыхалась, её пальцы запутались в моих волосах, она тянула меня к себе, умоляя без слов.

И тут — звонок.

Резкий, требовательный звук из кармана джинсов, валявшихся на полу.

— Чёрт… — выдохнул я в её кожу.

Я игнорирую. Он не сдаётся. Второй раз. Третий. Настойчиво, как зубная боль.

— Да чтоб тебя… — прорычал я и оторвался от её горячего тела.

Менелая разочарованно простонала, откидываясь на подушку и закрывая лицо рукой.

Я выудил телефон, нажал кнопку.

— Да?! — рявкнул я.

Голос дежурного быстро вылил на меня ушат ледяной воды.

— Еду, — отрезал я и сбросил вызов.

Через три минуты я уже сидел в своей машине. Мотор ревел, заглушая мои маты.

Добравшись до нужной улицы, я свернул за угол и сбросил скорость.

Толпа уже собралась. Полицейские лениво, но настойчиво отгоняли зевак. Мигалка патрульной машины ритмично выхватывала из темноты афишу театра.

Здание было действующим. Репертуар расписан на месяц вперёд, фасад ухоженный. И теперь напротив этого храма искусства — жуткая инсталляция.

Подвешенная к дереву женщина в свадебном платье.

Я вышел из машины, поднял ворот куртки, спасаясь от сырости.

К лужайке уже протянули жёлтую ленту. Дежурный офицер узнал меня и молча приподнял ограждение.

Я пересёк мокрую траву, ступая осторожно, будто боялся нарушить эту страшную композицию.

Она висела на толстой ветке старого дуба, словно сломанная кукла в витрине магазина ужасов.

Белое платье — длинное, кружевное, с богатым шлейфом, который сейчас был забрызган грязью снизу. Волосы аккуратно уложены в высокую причёску. Туфли на ногах. Разумеется, белые.

Глаза закрыты. Голова наклонена вбок, почти касаясь плеча. На этот раз тело подвесили за туловище.

Я прикрыл рот ладонью и тяжело выдохнул.

Город начинал вонять чем-то серьёзным. Чем-то похуже, чем просто бытовуха.

Позади хлопнула дверца такси.

Оливер. Быстро подошёл, на ходу доставая удостоверение, но убрал его, увидев меня.

— Чёрт, — протянул он, вставая рядом.

Увидел тело и замер.

— Мать твою…

Пауза затянулась. Слышно было только шуршание шин по мокрому асфальту и треск рации у патрульных.

Оливер медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах читался тот же страх, что и у меня.

— У нас завёлся маньяк, Грим.

Я кивнул, не отрывая взгляда от мёртвой невесты.

Тишина повисла между нами, тяжёлая и удушливая, как ещё одна петля.

Глава 6

— Сколько ещё женщин должен убить этот безумец, чтобы вы нашли его?! — крик шефа полиции Бурра Линдемана разнёсся по всему участку, перекрывая гул телефонов.

Грузный, седой, с красными от недосыпа и злости глазами, он будто с каждым словом становился тяжелее и старше. Седина не успевала за яростью — казалось, у него на висках прямо сейчас пробиваются новые белые пряди.

Он вышел из-за стола, тыча в нашу сторону пальцем, будто хотел проткнуть нас насквозь.

— Сколько людей мне выделить на это дело?! Что вы, чёрт подери, делаете весь день?! Пончики трескаете и яйца чешете?!

В этот момент дверь открылась.

На пороге появилась офицер Диана Рэйес — молода, собрана, папки прижаты к груди, как щит. Взгляд холодный, осанка прямая. Видимо, страх ей неведом. Ни один мускул на лице не дрогнул, хотя гнев Линдемана был похож на разъярённого медведя, разбуженного посреди зимы.

— Простите, что прерываю, сэр. Вы просили занести отчёты по делу Хейворд…

— Ландер! — не обращая внимания на девушку, Бурр рявкнул так, что стекло в двери жалобно дребезжало. — В глаза мне смотри, говнюк!

Не поворачиваясь, я уже знал, что Оливер смотрит на Диану. И, конечно, улыбается той самой улыбкой, за которую его когда-нибудь пристрелит муж одной из его пассий. Идиот.

Линдеман схватил со стола степлер — тяжёлый, металлический — и запустил им в Ландера. Снаряд просвистел в сантиметре от уха Оливера и с грохотом врезался в стену, оставив вмятину. Тот вздрогнул, отшатнулся, картинно прижав руку к сердцу.

— Шеф… я… чёрт, простите! Я весь во внимании! — залопотал он.

— Два трупа! — прорычал Линдеман, шагнув ближе и нависая над нами. — И попробуйте только довести дело до серии! Только посмейте допустить третье убийство! Следующих задушенных невест я сделаю из вас, ясно?!

Пальцы Бурра, сжатые в кулаки, побелели.

Молчание в кабинете стало железобетонным. Даже Диана замерла с протянутыми бумагами, будто время остановилось.

Линдеман резко выхватил из её рук папку, оглядел девушку взглядом, способным расплавить сталь.

— Иди, офицер Рэйес. С глаз моих.

Она кивнула и исчезла за дверью так быстро и бесшумно, будто её смыло волной.

Шеф снова обернулся к нам, тяжело дыша.

— Свободны. Чтобы к вечеру — с уликами, подозреваемыми, мотивами. Хоть с фотороботом, хоть с самим душегубом в наручниках. Но чтоб что-то было. Поняли?

— Да, шеф, — ответили мы хором. Ну, почти хором. Я вышел первым, Оли чуть позже, всё ещё косясь на вмятину в стене.

Когда мы вышли в коридор, я обернулся на Оли.

— Ты совсем конченый, да?

— Ну… она красивая. Ты видел её глаза?

— В следующий раз он не промахнётся. И целиться будет ниже пояса.

Формалин бил в нос, как пощёчина мокрой перчаткой. Холод в коридорах морга был не только физическим — он въелся в стены, в плитку, в сам воздух.

Слоан сидел, как всегда, за своим столом, с видом старого воина, непобеждённого, но давно забытого. Очки съехали на самый кончик носа.

— А, это ты. Ты один или вдвоём с этим… представителем нижней палаты?

— Ландер занят. Ищет смысл жизни.

— Ну и славно. Меньше идиотизма на квадратный метр. Ладно, слушай.

Он открыл папку.

— Жертва: женщина, личность пока не подтверждена, тело только поступило. Возраст — ориентировочно тридцать пять — тридцать семь. Снова усыпили хлороформом. Потом — удушение. Но в этот раз… — он щёлкнул костлявым пальцем по бумаге, — душили леской.

— Леской? — переспросил я, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

— Рыболовной. Перерезало кожу до позвонков. Голова еле держалась. Видел бы ты… — Он посмотрел на меня поверх очков. — Хотя нет. Лучше не надо. Ты и так вечно бледный, как мои пациенты. Подвесили её за туловище, иначе голова бы просто оторвалась под собственным весом.

Я сглотнул. Слоан продолжил, не меняя тона:

— Следов изнасилования нет. Всё чисто. По-своему даже… бережно. Если не считать способ умерщвления. Всё та же картина: сначала усыпляют, потом убивают. Жертва не чувствовала боли.

Он перевернул лист.

— Ворсинки. Опять красные. Тот же материал, что и в прошлый раз. Дешёвая синтетика. Я всё думаю, что это обивка машины или какой-то ковёр. Похоже, но утверждать не могу без лаборатории.

Я кивнул.

— И вот ещё что. — Он потянулся к прозрачному пакету, извлёк пинцетом кусочек ткани и поднёс к моему носу. — Чуешь?

Я осторожно вдохнул.

— Гарь?

— Именно. От платья несёт дымом. И от первого, и от второго. Следов пепла нет, ткань не обожжена, но запах — стойкий, въевшийся. Я думаю, эти платья побывали в пожаре. Не вчера. Давнее дело, но запах впитался намертво. Ткань помнит огонь.

— Найти сгоревший свадебный салон? Или ателье?

— Ты улавливаешь с полуслова, инспектор Нокс, — усмехнулся он, и эта улыбка больше напоминала оскал натянутый на черепа. — Это может быть зацепкой. Ищи пепелище.

Мой телефон в кармане завибрировал.

— Ландер, — сказал я, не глядя на экран. Ответил. — Да?

Голос Оливера звучал бодро:

— Нашёл её. Имя — Элли Релей. Бывшая заключённая. Осуждена за распространение наркотиков. Вышла пару лет назад. Детей нет.

— Работа?

— Официантка. Место знаю, сейчас еду допросить коллег. Может, кто-то видел её накануне смерти.

— Хорошо. Я ещё у Слоана. Потом заеду в театр.

— Понял, — пробормотал он и отключился.

Я посмотрел на Слоана.

— Спасибо.

Он буркнул что-то нечленораздельное и уткнулся в свои бумаги, всем видом показывая, что аудиенция окончена.

Погода взбесилась. Ливень шёл сплошной стеной, превращая дорогу в мутную серую реку, по которой я крался наощупь. Дворники бились в истерике, но толку — ноль. Вода заливала лобовое стекло быстрее, чем они успевали её смахивать. Пробки парализовали город — поток машин тащился еле-еле, как похоронная процессия.

Я почти добрался до театра, где нашли вторую «невесту».

В пробке я успел выкурить две сигареты и впасть в полузабытьё, глядя, как пар изо рта смешивается с сигаретным дымом. Всё это варилось в одной каше мыслей: никого. Ни зацепок. Ни ясной линии. Только мёртвые женщины с тёмным прошлым и свадебные платья, пахнущие пожаром.

Гудок сзади вырвал меня из транса. Я дёрнулся, надавил на газ. Проплыл ещё несколько метров и, наконец, втиснул машину на парковочное место у тротуара. Выключил двигатель.

Дождь лупил по крыше, будто хотел пробиться внутрь и утопить меня прямо в салоне. Я выскочил наружу и за несколько секунд промок до нитки. Куртка облепила плечи, холодные капли скатывались за шиворот.

Отлично. Идеальный вид для беседы с администрацией.

В фойе было тепло, пахло кофе из автомата и дешёвым лимонным очистителем.

Я стряхнул с себя воду, как пёс. Мокрые ботинки противно чавкнули по плитке.

— Инспектор Нокс? — окликнули меня.

Женщина лет пятидесяти, с гладко убранными в пучок волосами, в строгом терракотовом платье. Тонкая, деловая, от неё пахло дорогим мылом и лавандой.

— Тея Миль, — представилась она. — Управляющая театром. Пойдёмте, я покажу вам, что вас интересует. Жду вас с утра.

Я кивнул и последовал за ней, оставляя мокрые следы.

Мы вошли в кабинет с табличкой «Администрация». Стены бежевые, безликие, как в любой конторе.

Миссис Миль прошла за массивный стол, села, разбудила монитор движением мыши и быстро ввела пароль. Экран вспыхнул синим светом, и она развернула его ко мне.

— Вот доступ к нашим камерам, — сказала она. — В системе хранится месяц записей. Надеюсь, этого вам хватит.

Я наклонился, пробежался глазами по датам.

— Убийца попал на видео, — продолжила она ровным голосом. — Но не думаю, что вы много из этого почерпнёте. Было темно. Камера висит далековато от того дерева. Человек был в капюшоне. Лица не видно.

— Может, дорожные камеры дадут больше? — предположила она, подперев подбородок рукой.

— Вы что-то заметили среди посетителей? Подозрительное поведение, странные лица? Кто-то крутился рядом?

— Мы просмотрели всё. Ничего необычного. — Она вздохнула. — Вся информация о театре на афишах снаружи. Нет смысла заходить внутрь, если просто хочешь узнать расписание.

Я кивнул.

— Не беспокойтесь, миссис Миль. Вы уже помогаете.

— Спасибо, инспектор. Но… — она сложила руки на коленях, — Боже упаси, я и представить не могла, что такое случится здесь. У нас дети приходят на репетиции, школьники на утренние спектакли. А тут… такое. Виселица.

Я промолчал.

— У вас есть подозрения?

— Ни малейших. Убийца — чужой. Не из наших.

Я выпрямился, сунул руки в мокрые карманы.

— Я бы хотел поговорить с начальником охраны.

— Он вот-вот должен подойти, — кивнула она.

— Все спектакли шли по расписанию?

— Да, всё штатно. Репетиции, выступления, аренды залов — всё строго по плану. Ни одного сбоя, ни одной жалобы.

В дверь постучали.

— Входи, Роб, — скомандовала она.

В комнату вошёл коренастый мужчина, невысокий, но с мощными плечами борца и начисто бритой головой. Зато усы были — густые, чёрные, словно он компенсировал ими лысину.

— Роберт Руссо, — представила его Тея. — Начальник службы охраны.

Я протянул руку.

— Инспектор Нокс.

Руссо сжал мою ладонь — крепко, по-мужски. Ладонь была сухой и жёсткой, как наждачка.

— Слушаю вас, инспектор, — голос хриплый, прокуренный.

— Садитесь, мистер Руссо. Я ненадолго.

Он сел боком на стул, не снимая куртки, на которой ещё блестели капли дождя.

— Сколько вас было в смене?

— Я и двое ребят: Паркс и Коста. — Он скрестил мощные руки на груди. — С девяти вечера до семи утра.

— Кто-нибудь покидал пост?

— Только по расписанию: Паркс обходит фойе и закулисье каждый час, Коста сидит у мониторов. Я — отвечаю за внешний обход и главный вход.

— Объясните, как трое охранников не заметили, что на газоне у самого входа вешают женщину? Это ведь не плакат наклеить, это тело поднять.

Руссо кашлянул, желваки на скулах дёрнулись.

— Около двух тридцати я вышел покурить к служебному входу. Увидел фигуру в капюшоне у дерева, но, честно, подумал — парень выгуливает собаку. Темно, фонарь далече, дождь начинался. Пока дошёл ближе, он уже сел в тёмный минивэн и уехал. Спокойно так, не торопясь.

— Номер?

— Не разглядел. Грязь, темнота… — он виновато развёл руками.

Я сдержал раздражение.

— Ладно. Вас и ваших ребят ждут в участке для дачи официальных показаний.

Руссо кивнул. По глазам было видно — он сам себя винит больше, чем я мог бы. Он встал, кивнул Тее и вышел.

Дверь закрылась, и в кабинете повисла тишина. Я машинально достал пачку, сунул сигарету в зубы. Тея, не моргнув глазом, сделала то же самое, достав тонкую дамскую сигарету из сумочки. Пламя двух зажигалок вспыхнуло синхронно. Мы затянулись, выпустив дым в потолок, как два старых паровоза.

— Миссис Миль, — выдохнул я сквозь дым, — может, всё-таки всплывает что-то в памяти? Любая мелочь?

Она потёрла висок, взгляд ушёл в пустоту.

— Честно… ничего. Всё шло по плану: репетиции, детские утренники, вечерние драмы. Никаких сбоев.

Я затушил окурок в массивной пепельнице на её столе и уже взялся за ручку двери, когда Тея вдруг щёлкнула пальцами.

— Постойте. Была одна… настойчивая дама. Хотела арендовать зал именно в этом месяце. Требовала день в день, говорила: «Мне нужен большой зал, любой ценой». Мы отказали: репертуар забит.

— Имя? — я замер.

— Моргана… Моргана Вестмор. — Она порылась в блокноте, выписала номер на стикере. — Больше ничего: созванивались пару раз, всё.

Я схватил листок, спрятал в карман, чувствуя, как пульс ускорился.

— Этого достаточно. Спасибо. Полиция может связаться с вами ещё.

— Конечно, инспектор.

Я вышел стремительно. В коридоре я уже набирал номер Оливера, не обращая внимания на чавкающие ботинки.

— Оли? Записывай. Имя: Моргана Вестмор…

Глава 7

В комнате было тихо. Я смотрел на экран телефона.

Моргана Вестмор.

Я нажал кнопку вызова.

Гудок.

Гудок.

Гудок.

Я отошёл к окну, глядя, как дождь точит серый камень города.

Гудок.

— Да?

Я развернулся. Голос был… густой, с выдержкой дорогого виски и лёгким оттенком дыма сигарет, которых она, возможно, никогда не курила.

— Моргана Вестмор?

— Да, — пауза, — это я.

— Инспектор Грим Нокс, полиция Лестера. — Мой голос прозвучал суше, чем хотелось бы. — Я расследую серию убийств в театрах.

— Печально, — коротко ответила она. Ни шока, ни вежливой тревоги. Как будто я сообщил прогноз погоды.

— Мне нужно с вами встретиться. Есть вопросы.

— Полагаю, вы меня в чём-то подозреваете?

— Нет, нет, — солгал я (или почти солгал). — Но вы хотели арендовать два театра, в которых обнаружили убитых. Я просто хочу убедиться, что это совпадение.

Наступила тишина. На том конце не было слышно даже дыхания.

— Мисс Вестмор?

— Я здесь, — сказала она наконец. — Маркет-стрит, дом шесть. Через час. Это паб. Встретимся там.

— Принято. — Я кивнул своему отражению в стекле.

— До скорого, детектив.

Дождь стих, но улицы всё ещё сияли, будто их смазали машинным маслом. Здание, где находился паб, возвышалось старым английским колоссом: тёмный кирпич, матовые стёкла, золотая вывеска. Над дверью горел газовый фонарь — плевать, что двадцать первый век, он всё равно светил по-викториански тускло.

Внутри бар хранил густую янтарную мглу и терпкий запах дуба, кожи и старого эля.

Гул голосов опустился мне на плечи тяжёлым плащом. Зал тянулся коричнево-бордовой аллеей с потёртыми диванами и низкими столиками. Я уже полез за телефоном, чтобы набрать Вестмор, как взгляд зацепился за неё.

Светлые волосы аккуратной волной касаются плеч. Янтарные глаза на секунду исчезают под пышными ресницами, когда губы прикасаются к бокалу. «Шато Марго», не меньше — даже дилетант поймёт глубину рубинов в стекле.

Моргана Вестмор. Инстинкт пнул меня под рёбра: «Это она».

Чёрное платье — гладкий ночной океан, разрез на бедре — как росчерк клинка. Из-под шёлка — светлая кожа. Приблизившись, я почувствовал аромат: розовый перец, слива и мак. Почти уверен, что это красный мак. Опиумный.

— Мисс Вестмор?

— Детектив Нокс. — Наконец она подняла на меня взгляд. — Присаживайтесь.

Я снял мокрую куртку, повесил на спинку стула, сел напротив.

— Вина?

— Я на службе.

— Тем интереснее.

Она не улыбнулась, но в уголке рта мелькнула дразнящая искорка. Я достал блокнот, влажный по краям, щёлкнул ручкой.

— Я слушаю вас, детектив, — произнесла она, сложив руки замком на столе. В голосе не было ни нетерпения, ни страха — одни бархатные занозы. Смотрела она на меня как на щенка, который прикинулся волком.

Я прочистил горло.

— Я не займу у вас много времени.

К столику бесшумно подошёл официант.

— Могу я принять ваш заказ?

— Чёрный чай, — ответил я быстрее, чем следовало. Хотел поскорее вернуться к вопросам, прежде чем её взгляд снова выдернет меня из реальности.

— А к чаю… принесите детективу баттенберг, но такой, как люблю я, — сказала она, не сводя с меня глаз.

Я замер.

Хорошо, играем.

Она перевела взгляд на официанта, кивнула, и тот испарился.

— Продолжайте, детектив, — бросила она, откидываясь чуть назад.

Да чтоб тебя, хватит на неё пялиться. Ты же полицейский.

— Расскажите, зачем вы хотели арендовать театр?

Моргана обвела ножку бокала пальцами и сделала глоток.

— Я хотела сделать подарок своему другу. Он написал пьесу. Очень хорошую, на мой взгляд. Я хотела, чтобы её поставили.

— Как зовут вашего друга? — спросил я, открыв блокнот.

— Квинт Бергер.

— Я бы хотел с ним поговорить.

— К сожалению, это невозможно. Его поразил инсульт. Он нем и полностью парализован, — её лицо на секунду дрогнуло, изображая грусть. Или мне показалось.

— Тогда зачем ему ваш подарок?

Её коньячные глаза вспыхнули.

— Не все его органы бесполезны, детектив. Он всё ещё чувствует. И понимает.

Именно в этот момент принесли чай и десерт. Моргана оживилась, подалась вперёд.

— Попробуйте.

— Я ел баттенберг.

— Не такой. Этот… особенный.

Я отломил вилкой кусочек. Торт выглядел как кукольный реквизит: бледно-розовая и жёлтая шахматная клетка, абрикосовый джем, тонкий слой марципана.

На вкус — нежность. Сладость. Вкус миндаля. А внутри… ром. Тягучий, тёмный, почти табачный, он проник в структуру коржей так глубоко, что торт таял на языке, обжигая рецепторы.

— Неожиданно, — признал я.

— Я знала, что вы оцените, — улыбнулась она.

И эта улыбка… Господи. Этот пирог мог бы быть пропитан ядом, и я бы съел его весь, лишь бы смотреть на неё.

— И всё же, — я с усилием отставил десерт, — я бы хотел встретиться с мистером Бергером лично.

Моргана не удивилась. Она молча положила ладонь на мою руку — прохладную, гладкую, как мрамор. Затем медленно вытянула из-под неё мой блокнот, взяла ручку и написала адрес.

— Вот. Он живёт здесь.

Я кивнул и забрал блокнот, ощущая фантомное тепло от её пальцев.

— Спасибо за содействие.

— Чем могу, — ответила она, делая ещё глоток вина.

Я поднялся, полез в карман за купюрой, но она коснулась моего запястья вновь.

— Оставьте, детектив. Сегодня плачу я.

Я снова кивнул.

Да чтоб тебя, Нокс, соберись. Это просто женщина.

Засунул блокнот в карман и запахнул куртку.

— До свидания, мисс Вестмор.

— Удачной охоты, — произнесла она, поднимая бокал в жесте тоста.

Я развернулся и поспешил прочь, чувствуя её взгляд спиной.

Глава 8

В участке флуоресцентный свет давал мёртвенную синеву. Я сидел за столом, спина гудела от бессонной ночи, пальцы теребили зажигалку, щёлкая крышкой — этот звук был моим метрономом. На доске передо мной — две фотографии. Фелия и Элли. Две мёртвые женщины. Две невесты.

Мир сжимался до этих снимков, до нитей красного ворса, до запаха гари на платьях. До вопросов без ответов. Зачем наряжать их в свадебное? Что значит этот дым без огня?

Почему никто ничего не видел?

Я посмотрел на улику под лупой — красный ворс. Тот же, что и на первом теле.

Леска…

Хлороформ…

Идеально вымытые тела. Убийца не просто убивал — он проводил ритуал.

Дверь скрипнула, и вошёл Оливер.

Он был красив, опрятен и, как всегда, съедал глазами первую, кого встречал в коридоре. Но сейчас… был мрачен. И даже кофе не принёс. Плохой знак.

— Ну? — спросил я.

Он молча бросил папку на стол. И сел напротив, не снимая пальто.

— Проверил. — Его голос был сухим, как песок. — Ни один свадебный салон, ни один склад, ни одно ателье — ничего подобного в округе не горело. Ни за последние годы, ни за последние месяцы.

— Ни хрена? — переспросил я.

— Ни хрена. Может, он притащил эти платья из другого города… — он пожал плечами. — Или сжёг их в бочке на заднем дворе.

Мы замолчали.

Комната наполнилась тишиной. Такой плотной, что её можно было нарезать на ломти и подавать с гарниром из отвращения.

Оли смотрел в одну точку. Я — на фотографии.

Мы оба поняли, что у нас почти ничего нет. Ни мотивов. Ни логики. Ни зацепок.

Я поднялся, подошёл к доске и ткнул пальцем в одну из нитей, соединяющих фото.

— Он не просто убивает. Он… показывает. Демонстрирует.

— Кому? — тихо спросил Ландер.

— Себе, может… Или кому-то из прошлого. — Я не знал, откуда во мне это знание. Просто чувствовал.

Мы снова замолчали. За окном кто-то хлопнул дверью машины, и в этой паузе прозвучала безысходность.

— А что там насчёт этой… как её… Вестмор? — голос Ландера выдернул меня из вязкой тишины.

— Ничего конкретного, Оли. — Я не отрывал взгляда от фото. — Но хочу кое-что проверить.

Я вернулся к столу и потянулся к куртке — кожаной, чёрной, ещё влажной от предыдущих вылазок. Дождь всё ещё швырялся в окна, как психопат в истерике. Сколько можно лить, мать твою?

Натягивая рукава, я краем глаза заметил, как Оливер изучающе смотрит на меня. Щурится. Поджал губы. Насторожился, как гончая.

— Что? — я развёл руками. — Говори уже.

— Ты какой-то… не такой.

Он всё ещё сидел, всё так же пялился. Словно я мутировал прямо перед ним.

— О чём ты, Ландер? — проворчал я, застёгивая молнию.

Он медленно поднялся, сделал шаг, второй. Глаза сузились, как у кота. И тут вдруг распахнулись в озарении.

— Да ты волнуешься! — заявил он и прикрыл рот ладонью, как будто выдал государственную тайну.

Я чуть не подавился смехом (нервным, наверное).

— Что за чушь? Бурр тебя совсем запугал?

— Она что, так хороша? — Оли поднял палец, как учитель в школе. — Ты же прямо задёргался.

— Кто?

— Ну как кто? Моргана, мать её, Вестмор! — Он ткнул пальцем в сторону окна. — Ты стал сам не свой, как только я её упомянул.

— Оли, какой же ты кретин, — я закатил глаза.

Я не стал больше отвечать. Только коротко фыркнул, поднял ворот куртки.

— Я ушёл. По работе! — сказал я и направился к двери.

— Грим, ты хоть презервативы взял?! — донёсся мне в спину его голос.

Я показал ему средний палец, не оборачиваясь, и с грохотом захлопнул дверь.

Дом был… никакой. Ни дорогой, ни дешёвый. Словно сам Бог, выбирая его, зевнул. Прямоугольная коробка из серого кирпича на тихой улице. Безликость в чистом виде.

Я вышел из машины и посмотрел на окна. Жалюзи плотно закрыты. Дом слеп.

Подошёл к двери. Постучал. Раз — тишина. Два — ничего. Три…

И тогда она открылась.

Сначала — щель. Потом — тень. А потом… она.

Моргана Вестмор.

Какого чёрта.

— Добрый день, детектив, — её голос был всё тем же густым сиропом. Он не звучал — он стекал прямо в горло, обволакивая связки.

Она стояла в проёме, как ведьма, охраняющая порог заколдованного леса. Атласное платье жемчужно-розового цвета мягко обнимало её фигуру. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбилась пара прядей. Лицо — фарфоровая маска. Губы пыльно-розовые. Ей шло всё. Даже смертный грех смотрелся бы на ней как haute couture.

Я с трудом вернулся в реальность, заставляя мозг работать.

— А я думал, мне откроет сиделка, — пробормотал я.

— У неё выходной. Сегодня я — ангел милосердия, — мягко сказала Моргана, отступая и раскрывая дверь шире. — Проходите.

Ангел милосердия… Эти слова глухо отозвались внутри. В криминалистике так часто называют серийных убийц, которые избавляют больных от страданий — умерщвляя их.

Я вошёл. Запах — травяной чай, лекарства и лёгкая нотка того самого «Мака». Стены — бежевые. Мебель — серая, функциональная. Всё в доме было живым, но на последнем издыхании.

Мы прошли вглубь.

— Он в гостиной, — сказала она. — Только не смотрите на него с жалостью. Он это ненавидит.

Я кивнул, но ничего не ответил. Меня больше интересовало, почему, чёрт подери, она здесь, а не на каком-нибудь светском рауте.

Квинт Бергер сидел в кресле. Нет — врос в него. Его тело было обмякшим, как у тряпичной куклы, из которой вынули набивку. Лицо — неподвижная восковая маска, перекошенная параличом. Только глаза моргали. Живые глаза в мёртвом теле.

— Мистер Бергер, — тихо сказал я, присаживаясь на корточки перед ним. — Я инспектор Грим Нокс. Мне нужно задать вам пару вопросов. Я знаю, вы не говорите. И не нужно. Только моргните, если слышите меня. Или дайте знак.

Он моргнул. Один раз. Мне показалось, что это далось ему с титаническим усилием. Будто каждая ресница весила тонну.

Моргана молчала. Стояла за моей спиной. Статуя. Или капкан.

— Вы писали пьесу. Всё верно?

Моргнул.

— Моргана хотела её поставить. В театре. Так?

Квинт моргнул, а затем перевёл взгляд. На женщину, стоящую за моей спиной. В этом взгляде было что-то… страх? Мольба?

— Она вам друг?

Почему-то именно это я решил уточнить.

Веки Квинта медленно закрылись. По морщинистой щеке старика скатилась одинокая слеза.

— Я его друг, детектив, — прервала тишину Моргана. Голос спокойный, даже нежный.

Я ждал. Ждал, что старик откроет глаза. Что заговорит, совершив чудо. Что даст мне знак. Но ни через десять секунд, ни через пятнадцать этого не случилось.

Он просто смотрел в пол. И больше взгляда не поднимал. Словно сдался.

Я почувствовал, как в комнате стало холодно.

Выпрямился. Всё это было ошибкой. И чего я хотел добиться от немого паралитика?

Я огляделся, цепляясь взглядом за каждую деталь.

Чёрт возьми, я почти жаждал увидеть на журнальном столике ту самую леску, которой душили женщин. Хотел — и в то же время знал: не увижу.

Почему я так зацепился за эту Вестмор?

Нетерпение, смешанное с раздражением, кипело во мне. Я злился, что ничего не нахожу. Но чувствовал — кожей чувствовал, как эта ведьма вплетена в кошмар.

Руки в карманы джинсов. Я медленно повернулся к ней.

Она, конечно, тут же улыбнулась уголками губ.

Да чтоб тебя. Невозможно перед тобой устоять, да?

— Мисс Вестмор, — сказал я ровно, стараясь, чтобы голос не выдал моё напряжение, — мне нужно поговорить с сиделкой мистера Бергера.

Я всё же взял себя в руки. Решил, что без боя не сдамся.

Ты не победишь, ведьма, — подумал я.

Она часто заморгала, изображая лёгкое удивление. И спустя секунду ответила:

— Это не проблема. Я дам вам её номер.

Моргана взяла телефон со стола и начала листать контакты.

А я смотрел. Внимательно. Как удав, поджидающий мышь.

Искал нервозность. Дрожь в пальцах. Ждал, что вот-вот она сорвётся и признается, что никакой сиделки нет, или начнёт юлить.

Но она лишь протянула мне экран:

— Вот, детектив.

Я вынырнул из своей внутренней мизансцены, достал свой телефон, переписал номер.

Внутри себя я закатил глаза. Двести раз.

Сука. Всё у тебя под контролем. И, конечно, безупречное алиби, и сиделка настоящая.

Я вернул ей телефон.

— Спасибо.

Прошёл мимо, к выходу, стараясь не задеть её плечом, хотя воздух вокруг неё был наэлектризован.

На «спасибо за содействие» сил не осталось.

На «до свидания» — тоже.

И всё же.

— До свидания, — бросил я уже за порогом, не оборачиваясь.

Глава 9

Вечером я лежал в своей постели, измученный бессонницей.

Вереница мыслей об убийствах, которые я всё ещё не раскрыл, душила тугой петлёй, как та самая леска.

Я злился.

На дворе 2013-й, а я будто гоняюсь за Джеком Потрошителем из 1888-го. И эта ведьма Вестмор… как паучиха, плетёт тонкое, липкое кружево.

Я сел на кровати, подпёр спину подушкой.

С тумбочки — пачка сигарет. Вытянул одну, сунул в рот. Щелчок зажигалки.

Пламя, затяжка. Лёгкие наполнились никотином. Дым словно пробрался в разум и закрыл неразбериху моих мыслей плотным серым занавесом.

Я упёрся затылком в стену и выдохнул в потолок.

Пепел упал на грудь. Голую и горячую.

Я лизнул палец, снял серые хлопья и сбросил их в пепельницу.

Докурил.

И так и остался сидеть — в спальне, затянутой дымом. Куда сон, увы, не был приглашён.

Уже ранним утром я сидел в участке.

— Эй, привет, инспектор Нокс! — голос Вивьен, дочки Оливера, прозвенел в нашем кабинете, как серебряный колокольчик, когда она вошла вместе с отцом.

Вив подбежала к моему столу и начала деловито рыться в розовом рюкзаке.

— Мама передала вам с папой морковные маффины, — объявила она и с глухим стуком поставила на стол пластиковый контейнер.

Я мягко улыбнулся (пожалуй, единственный раз за сутки):

— Спасибо, принцесса. Передай маме, что папа не заслужил.

Вивьен рассмеялась и прикрыла рот ладошкой, как настоящая заговорщица.

Оливер театрально сузил глаза:

— Малышка, побудь здесь минутку, я заберу документы и отвезу тебя в школу.

— Есть, сэр! — Вивьен повернулась к нему и отдала честь.

Оли улыбнулся и вышел из кабинета.

— Ну что, Вивьен Ландер, какие свежие сплетни принесла ты мне сегодня? — спросил я, поднимая бровь.

Девочка вздохнула и отмахнулась по-детски:

— Ты и так всё знаешь. Мама опять не разговаривает с папой. Я слышала, она нашла у него какую-то переписку.

Я поджал губы и кивнул, не комментируя. Оливер — идиот, это константа.

В этот момент в кабинет заглянул Ландер:

— Вивьен, поехали.

— Пока! — она махнула мне рукой и побежала к отцу.

— Пока, малышка, — проводил я её взглядом.

Я взял один маффин и откусил. Вкусно. Вики готовит божественно, жаль, что муж ей достался бракованный.

Одновременно набирал номер сиделки Квинта Бергера. Вчера не нашлось времени ей позвонить, а вот сейчас, с утра — в самый раз.

Пара гудков — и…

— Чан май као чай пхаа саа кхон кун. Кун то ро ма там май? (Я не понимаю ваш язык. Зачем вы звоните?)

Я нахмурился. Ни слова не понял. Даже звука знакомого не уловил.

Попробовал задать хоть какой-то вопрос на английском:

— Вы… сиделка Квинта Бергера?

— Яа то ро ма ти ни! (Не звоните сюда!)

Гудки.

Я отнял телефон от уха, уставился на погасший экран.

— Что это было?..

Китайский? Корейский?

Маффин лёг обратно на стол. Я с силой стукнул кулаком по столешнице.

— Чёртова Моргана Вестмор, — прошипел я.

Через минуту уже вылетел из кабинета и направился к офицеру Медее Фрейн.

Стоя у её стола, я искал досье на Моргану Вестмор через систему PNC.

— Да на неё ничего нет, Нокс, — сказала Медея, вглядываясь в монитор своими умными серыми глазами. — Чиста, как слеза младенца. Ни штрафов, ни приводов.

— Я вижу, — процедил я сквозь зубы.

Закрыл глаза. Выпрямился.

Развернулся и пошёл прочь, обратно к себе.

— Я ещё что-нибудь поищу по базам Интерпола, — бросила Медея мне вслед.

Не оборачиваясь, я просто поднял руку и сжал кулак, пожелав ей таким образом удачи.

Оливер вернулся примерно через полчаса. Я курил, высунувшись в окно кабинета по пояс.

— Грим, я получил отчёт по видеокамерам на дорогах, — начал он, скидывая пальто на стул и с шумом опускаясь за свой стол.

— Угу, — промычал я, затягиваясь сигаретой.

— Фургон с убийцей скрылся на северо-западе. Там как раз начинаются леса.

Я щелчком выбросил окурок в окно и развернулся к напарнику.

— Там же влажный подлесок, болота, — заметил я.

— Ну, не везде, — пожал плечами Оли. — На этом след теряется. Камер там нет.

Он замолчал, доклад окончен.

Я кивнул.

— А у тебя что? — спросил он. — Дозвонился сиделке?

Он смотрел на меня без особого энтузиазма.

Я молча покачал головой.

Оливер глубоко вдохнул, откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул.

Уже вечером, сидя в машине перед тем как поехать домой, я решил позвонить Вестмор.

Гудок едва начал звучать, как она сняла трубку.

— Детектив? — её голос, медовый и тягучий, скользнул в ухо, как капля тёплого сиропа.

Я напрягся. Не знаю, что именно вызывала во мне эта женщина, но точно не равнодушие.

— Мисс Вестмор, — начал я. — Я не смог поговорить с сиделкой Квинта. Похоже, мне нужен переводчик. Вот только я даже не понял — с какого языка.

— С тайского, детектив, — уточнила она.

Я знал, что она улыбается, хотя и не видел её.

— Ах, с тайского, — повторил я. — Как интересно… И как же с ней общаться?

— Я могла бы побыть вашим переводчиком, — мягко предложила она. — Я знаю тайский. Мне не составит труда помочь вам в расследовании, детектив.

Гадина мурлыкала в трубку, наслаждаясь ситуацией.

— Да что вы говорите… — съязвил я, не сдержавшись.

— Если вам это, конечно, нужно. Я не настаиваю.

— Будьте так добры… Когда вам удобно?

— Сейчас, — ответила она, не задумываясь.

Я помолчал пару секунд, сжимая руль до побеления костяшек.

— Мы встретимся у Бергера?

— Да. Через час.

— Понял, — процедил я, сбросил звонок и завёл двигатель.

Паркуясь у дома Бергера, я заметил чёрный BMW. Машина выглядела как лакированный рояль, из которого выползает кобра по имени Моргана Вестмор.

Чёрт, наблюдать за ней — одно извращённое удовольствие.

Светлые локоны мягко спадали на плечи. Белое пальто — конечно. А в чём же ещё, Моргана?

Я криво усмехнулся. Кто в чём, но ты — всегда в белом пальто.

Она перебежала под козырёк, спасаясь от мороси, остановилась и повернулась в мою сторону. Помахала рукой.

Я дал себе ещё ровно пять секунд на проклятия — и вышел из машины.

Подойдя ближе, почувствовал её аромат, пробившийся даже сквозь запах дождя. Слива. Сладкая, переспелая. И наверное мак.

Я кивнул в сторону двери — пригласил войти.

Она достала ключ и открыла замок.

Я приподнял воротник куртки. Хотел скрыть выражение лица. На нём не было ни капли удивления.

Разумеется, у этой бабы есть ключ от чужого дома. Она здесь хозяйка.

Мы вошли внутрь.

Моргана шагнула, направляясь в сторону гостиной.

Я сделал шаг вперёд и преградил ей путь рукой.

— Не стоит. У меня нет времени на экскурсии. Лучше пригласите её сюда.

Говорил ровно, а внутри всё кипело. Я уже знал, как это будет: гладко, как по написанному ею сценарию.

Моргана кивнула, обернулась и громко произнесла что-то на тайском.

Голос — певучий, будто заклинание читает.

Из глубины дома появилась пожилая женщина. Небольшого роста, с мягкими азиатскими чертами лица.

— Это она? — я посмотрел на Вестмор.

— Да. Миссис Чанта, — отозвалась она. — Спрашивайте. Я переведу.

Я кивнул.

— Как давно она здесь работает?

Вестмор перевела вопрос. Женщина ответила с лёгким поклоном. Мелодичный, короткий ответ.

— Около года. Почти сразу после приступа мистера Бергера.

— А до этого… вы были знакомы с мисс Вестмор?

Вопрос прозвучал буднично, как проверка документов.

Чанта улыбнулась — искренне, как мне показалось (или она была чертовски хорошей актрисой) — и заговорила чуть дольше.

— С детства, — перевела Моргана. — Мой отец часто возил меня на Пхукет. Она работала у нас на вилле домработницей. Сейчас я попросила её помочь здесь, с Квинтом. Ей нужны были деньги, а мне — надёжный человек.

Я сжал челюсть. Конечно. Всё чисто. Ни к чему не подкопаешься. История складная, как оригами.

Моргана смотрела с полуулыбкой.

Такая же сладкая, как её голос. Такая же опасная.

Она была слишком красива. Такая идеальная. Волосы, взгляд, осанка. Всё в ней раздражало именно этим: совершенством. Искусственностью.

Я поймал себя на том, что смотрю слишком долго.

И захотел — не просто смотреть, а разбить эту витрину. Добраться до настоящей Вестмор, если она вообще существует под этим слоем глянца.

Я отвёл взгляд, шагнул в сторону.

— Спасибо, — сухо сказал я. — Можете идти.

Чанта вежливо поклонилась и бесшумно скрылась в коридоре.

Моргана осталась.

На её губах всё та же улыбка — мягкая, всепрощающая.

— Это всё, что вы хотели? — спросила она.

— Она всё равно скажет всё, что вы пожелаете, — ответил я спокойно.

— Тогда зачем вы приехали?

Улыбка не исчезала. Даже не дрогнула.

— Хотел убедиться, что эта женщина существует физически, — признался я.

Она кивнула. Её глаза не отпускали меня.