Бесплатный фрагмент - Путь. Книга 3. Начало конца

Путь книга 3

Начало конца

Глава 1. Что происходит?

«Что за пи… кошмар происходит?!» — именно эта мысль пришла мне в голову, когда я проснулся от криков, доносившихся и с улицы, и из соседних квартир. Голова раскалывалась, а картинка перед глазами была нечёткой, словно сломались настройки, и я всё никак не мог сфокусироваться на происходящем.

В комнате было светло: через большое окно солнце освещало каждый уголок. Но меня сейчас беспокоило не внезапно начавшееся ухудшение зрения и не крики — меня беспокоило то, что я абсолютно ничего не помню. Я стою в незнакомой комнате один, без малейшего понятия, кто я такой, где нахожусь и что, чёрт возьми, здесь происходит? Комната была полупустой: кровать, шкаф и письменный стол с телевизором и стулом — больше здесь ничего не было. Я вышел в коридор. Квартира оказалась однокомнатной, и я был в ней один. Старая, с пожелтевшими от времени обоями, запахом сырости и холода. Пройдя через прихожую с покосившимся и пустым гардеробом, я зашёл на кухню. Газовая плита была заляпана остатками пригоревшей еды, в раковине виднелась гора грязной посуды, залитая водой, а в холодильнике не было ничего, что можно было бы съесть без опаски за собственное здоровье.

— Собирайся быстрее! — за дверью раздался истошный женский вопль, от которого я вздрогнул и подошёл к глазку.

Я старался действовать тихо, на цыпочках, крадучись по скрипучему старому полу, медленно перенося вес с ноги на ногу. Обитая красным кожзамом дверь была закрыта на щеколду изнутри — это немного меня успокоило. Заглянув в глазок, я замер, затаив дыхание. Женщина кричала не мне: она стояла на лестничной клетке около распахнутой двери соседней квартиры, с маленьким ребёнком на руках, и торопила мужчину, который копошился в прихожей. Как только сборы были закончены, они набросили на плечи большие рюкзаки, взяли по чемодану на колёсиках и уже были готовы уйти, но мужчина резко остановился и, переведя взгляд на мою дверь, встретился со мной глазами. В его взгляде читался животный страх. Он совершенно точно не мог видеть меня через глазок, но в тот момент у меня было ощущение, что он смотрит мне прямо в душу. Недолго думая, он принялся стучать в мою дверь.

— Сосед, открывай! — закричал он.

— Пошли! Ты что творишь? — возмутилась женщина, уже спускавшаяся по лестнице.

— Мы не можем его бросить!

— Не маленький, сам разберётся.

Всё это время он не переставал стучать в мою дверь, делая это с такой силой, что из косяка сыпались пыль и побелка. Открыть я так и не решился. Да, судя по всему, это были мои соседи, но я их не узнавал.

«Включи телевизор!» — последнее, что он сказал мне перед уходом, вернее, истошно прокричал в щель, видимо надеясь, что я услышу. После чего они почти бегом выбежали из подъезда, толкнув ногой дверь внизу лестницы.

Вернувшись в комнату, я пребывал в лёгкой растерянности. Сев на кровать и массируя виски с закрытыми глазами, я отчаянно пытался вспомнить хоть что-то. Это было не просто страшно — это пугало до глубины души. Взгляд непроизвольно упал на телевизор, и я, вспомнив слова соседа, решил включить его. На чёрном экране появилась бегущая строка, а голос из телевизора читал текст с неё быстро, но при этом чётко и громко:

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА

Внимание всем гражданам!

В связи с возникновением чрезвычайной ситуации биологического характера на всей территории страны вводится режим ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОЛОЖЕНИЯ.

Подтверждена вспышка неизвестного высокопатогенного возбудителя. Ситуация развивается стремительно и представляет прямую угрозу жизни.

НЕМЕДЛЕННЫЕ ИНСТРУКЦИИ ДЛЯ ВСЕХ ГРАЖДАН:

ОСТАВАЙТЕСЬ ДОМА. Немедленно прекратите любое передвижение. Это самый эффективный способ защиты. Вирус передается воздушно-капельным путем, и любой выход на улицу или контакт с другими людьми смертельно опасен.

ИЗОЛИРУЙТЕСЬ. Закройте все окна и двери. По возможности перекройте вентиляционные отверстия. Не впускайте в свое жилище никого, даже родственников и знакомых.

ОБЕСПЕЧЬТЕ СЕБЯ. Экономьте запасы воды и продуктов. Включите все доступные средства связи для получения дальнейших указаний.

НЕ ПОДДАВАЙТЕСЬ ПАНИКЕ. Паника — ваш главный враг. Сохраняйте спокойствие и трезвость мышления. Действуйте разумно.

Силы реагирования приведены в режим максимальной готовности. Задействованы все службы: МЧС, Минобороны, Минздрав и правоохранительные органы. Ведутся беспрецедентные по масштабу работы по изучению возбудителя и разработке протоколов лечения.

ВРЕМЕННЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ:

Полностью приостанавливается работа всех предприятий, учреждений и транспортной инфраструктуры.

Действие всех прав и свобод временно ограничено в соответствии с законом о чрезвычайном положении.

На улицах введен комендантский час. Любое лицо, обнаруженное вне места проживания, будет задержано силами правопорядка.

КАК ПОЛУЧАТЬ ИНФОРМАЦИЮ:

Официальная информация будет непрерывно транслироваться по этому каналу, а также на частотах радио «Маяк» и «Радио России». Следите за экстренными оповещениями на телефонах.

Граждане!

Судьба страны зависит сейчас от дисциплины, выдержки и взаимной ответственности каждого. Мы должны разорвать цепочку распространения. Соблюдение этих правил — ваш гражданский долг и единственный шанс на спасение.

Доверяйте только официальным источникам. Не распространяйте слухи.

Правительство делает всё возможное. От вас требуется одно: ОСТАВАЙТЕСЬ ДОМА И ЖДИТЕ УКАЗАНИЙ.

ОСТАВАЙТЕСЬ ДОМА. ЗАЩИТИТЕ СЕБЯ И СВОИХ БЛИЗКИХ.

Сообщение повторялось до бесконечности. Его крутили по всем каналам. Я сидел в ступоре, из которого меня вывели звуки стрельбы, доносившиеся с улицы. Я подошел к окну и, отодвинув шторы, аккуратно — чтобы не привлекать внимания — выглянул на улицу.

Происходящее можно было описать одним словом: «Хаос». Вереницы людей с вещами пытались пробиться к машинам, кто-то уходил пешком. На фоне этого происходили стычки с полицией. Никто и слушать не желал тщетных попыток загнать людей по домам. Пока один мужчина в форме кричал в громкоговоритель, требуя разойтись, другие делали предупредительные выстрелы в воздух — но всё было бесполезно. У меня закружилась голова, ноги подкосились, и я, не дойдя до кровати, рухнул на пол.

Не знаю, сколько я так пролежал, но глаза я открыл от холода. Я находился в незнакомом помещении. Небольшая комната, кровать с тонкими ножками, другой шкаф, журнальный столик с маленьким телевизором. В углу стояли мини-холодильник, плитка и обогреватель — тепла от которого не чувствовалось совершенно. Холод стоял такой, что изо рта шёл пар. Я подбежал к окну, но привычной картины не было, как не было и прежней вакханалии. Это была другая улица — узкая, заставленная брошенными машинами. Из-за другого дома, трёхэтажного, стоявшего вплотную к моему, я почти ничего не видел. Мощёная брусчаткой улица уходила вдаль, а я был на втором этаже. Кругом стояла тишина.

Взгляд непроизвольно переключился на телевизор. Я поспешил включить его. Здесь работал только один канал. На экране была женщина с тревожным взглядом. Она читала текст с листа, который держала перед собой.

Attention! Attention! ALARM!

London has been confirmed as a serious biological threat. Airborne virus, rapid mortality.

YOU ARE IN DANGER. ACT IMMEDIATELY.: FIND SHELTER IMMEDIATELY.

Where you are now is your sanctuary.

ISOLATE YOUR ROOM. Close all windows, doors, and air vents.

DO NOT TRAVEL OR MAKE CONTACT. Stay calm.

LISTEN TO THIS FREQUENCY (BBC)

Your consent is our only protection. Wait for further instructions. Stay indoors to survive.

Я знал английский средне, как оказалось, но моих познаний хватило, чтобы понять: Лондон захлестнула вспышка странного, особо опасного вируса. Требования властей были схожими с теми, что я слышал в России. Но странным было другое — как я здесь оказался? Я совершенно точно помнил, как стоял у окна, как закружилась голова, как потерял сознание. А очнулся — уже здесь.

Приступ паники заставил меня поспешить на улицу. Выбежав по лестнице, я окунулся в тишину. Ветер поднимал упавшие листья, играл с ними, разбрасывая по крышам машин. Улица оказалась тупиковой, зажатой между плотно стоящими домами. Мне не оставалось ничего, кроме как идти на свет в конце тёмного переулка. Я поймал себя на мысли, что не слышу ни единого звука — ни машин, ни людей.

Выйдя на широкий проспект, я замер. Машины стояли пустые, с распахнутыми дверями. Виднелись следы мародёров: разбитые витрины, рассыпанный мусор. И вдруг — откуда-то из-за припаркованных авто — я услышал голос, обращавшийся ко мне…

— Hey Man! You can’t be here! Come home immediately!

Передо мной, выйдя из-за красного автобуса, стояли двое в костюмах радиационной защиты. Откуда я знаю, как выглядит такой костюм? — мелькнуло в голове, но я понял это мгновенно, с какой-то обречённой ясностью. В их руках были автоматы. И стволы были направлены прямо на меня.

— Get down on the ground! — один из них велел лечь мне на землю.

— Who are you? — прокричал я в ответ.

— Get down on the ground! — повторил он, направляя на меня автомат.

Мой рывок оказался для них неожиданным. Я резко бросился обратно в переулок, из которого вышел всего пару минут назад. Стрелять они начали не сразу — значит, мой финт удался. Когда первые пули с глухим шлепком впились в стену дома, пролетев в сантиметрах от плеча, я уже нырял в темноту прохода. Бежал, не чувствуя ног, сердце колотилось о рёбра, в ушах стоял гул. Слышал за спиной тяжёлые, размеренные шаги преследователей — они не кричали, просто бежали. Обернулся, чтобы оценить расстояние, и в этот момент нога наткнулась на что-то твёрдое. Я полетел вперёд, ударился виском о брусчатку, и мир погас.

Очнулся в светлой, маленькой комнате. Ни преследователей, ни улицы, ни переулка. Только всё та же густая, давящая тишина. В этот раз я не стал осматриваться или пытаться выйти. Комната была мне незнакома, но телевизор — знаком. Тот самый, с маленьким экраном. Рука сама потянулась к кнопке.

Телевизор зашипел и ожил. На красном фоне побежали белые символы, а женский голос, ровный и безжизненный, начал вещать:

紧急国家警报。

确认存在极端生物威胁。空气传播病毒，可迅速致命。

您正处于危险中。请立即行动：

立即就地避难。 您当前所在位置即是您的庇护所。

封闭您的空间。 关闭所有门窗、通风口。

切勿出行或与他人接触。

保持冷静。请收听本频道（官方广播）。

Это был один из языков — китайский, японский или корейский. Я не слишком хорошо их различал, а уж понимал и того меньше, но прекрасно догадывался, о чём передавали. Выходить на улицу больше не хотелось — прошлого опыта мне хватило с лихвой. Я принялся обыскивать квартиру. Она была пуста. В местах, где живут — или хотя бы когда-то жили — люди, всегда остаются следы. Здесь же не было ничего. Словно я оказался внутри голой, отстроенной декорации. Не найдя ничего стоящего, я лёг на одинокий матрас, лежавший без кровати в углу комнаты, скрестил руки на груди и уставился в одну точку на потолке, пытаясь переварить происходящее.

В голове не было ничего, кроме звенящей пустоты. Болела спина — точнее, область под лопаткой. Повернувшись на бок и задрав футболку, я нащупал пластырь, а под ним — шрам. Напротив висело небольшое зеркало. Я подошёл к нему. Шрам как шрам, обычный, затянувшийся. Ничего особенного. Но сколько я ни вглядывался в своё лицо, узнать его не получалось. Это пугало. Я вертел головой перед зеркалом, трогал её, искал шишки, раны — делал это на автомате, не думая, зачем. Просто чувствовал — надо. Не обнаружив ничего, вернулся на матрас, лёг на спину. Щупая себя и стараясь успокоить дыхание, я не заметил, как интервалы между морганиями становились всё длиннее, пока не провалился в сон.

Проснулся от холода и яркого света. Огляделся. «Первая квартира», — пронеслось в голове. Это выходило за любые рамки понимания. Я снова был там, откуда начал. Только теперь за окном стояла тишина — ни людей, ни криков, ни суеты, ни выстрелов. Поднявшись с кровати, я быстро и решительно вышел на лестничную площадку, замер, словно прислушиваясь. Простояв так несколько минут, всё же нашёл в себе силы спуститься на улицу и пойти, куда глядят глаза.

Я был так увлечён пустым городом, что не сразу обратил внимание на странности. Почти все машины покрыты толстым слоем пыли, некоторые — ржавчиной. Колёса спущены, буквально вросли в асфальт, который был испещрён трещинами. Сквозь них пробивалась трава, кусты, даже молодые деревья. И ещё воздух — тяжёлый, с серно-металлическим привкусом. Как только я это осознал, в горле запершило, глаза начали слезиться, сердцебиение участилось, дыхание стало сбивчивым. Натянув воротник на рот и нос, я поспешил обратно. Каждый шаг давался с трудом. Я чувствовал, как растёт температура. Уже в квартире, шатаясь, едва не падая, в полубреду дополз до аптечки и высыпал содержимое на пол.

Лекарств было немного, но нужные нашлись: сальбутамол, активированный уголь, кеторол, феназепам. Приняв всё и скрючившись на кровати, трясясь от озноба, я вдруг осознал — по какой-то непонятной причине я знал назначение каждого препарата. Сальбутамол — для облегчения дыхания, уголь — для выведения токсинов, кеторол — обезболивающее, феназепам — успокоительное.

Легче не становилось. Скорее, наоборот. Дыхание было частым и прерывистым, словно лёгкие не могли расправиться полностью. Голова раскалывалась сильнее, ноги и руки леденели, подступила тошнота. Не в силах встать, я лишь съехал к краю кровати, свесив голову. Внезапно почувствовал толчок изнутри. Потом ещё и ещё. Словно кто-то вручную пытался завести моё сердце. С каждым толчком в глазах темнело. А потом они прекратились так же внезапно, как начались. Возникло ощущение, будто я смотрю на себя со стороны, откуда-то сверху. Глаза закрылись.

Я очнулся от мерзкого запаха, находясь в коконе. По форме он напоминал яйцо, дно и стенки были покрыты слизью, кислорода почти не оставалось. Меня охватила паника, и я начал бить по стенкам. Кокон оказался хрупким и рассыпался почти с первого удара. Кругом простиралась пустыня. Песок, воздух — всё имело ярко выраженный красный оттенок. В воздухе пахло серой. Прищурившись и прикрыв глаза от песка, я разглядел сотни таких же коконов, разбросанных вокруг. Вдали виднелся город, охваченный клубами пламени. И люди, вылупившиеся из оболочек, медленно и безразлично шли в его сторону, словно управляемые чьей-то волей. Слева раздался хруст. Я повернул голову. Рядом стоял пожилой седой мужчина. Он отряхнулся, не глядя на меня, и направился к городу. Я попытался окликнуть его, но его глаза были белыми. Он не слышал.

Постояв ещё немного, я всё же пошёл в сторону города. Песок бил в лицо, ветер пытался сбить с ног. Я был единственным, кто шёл, скрючившись и прикрываясь рукой. По мере приближения людей становилось всё больше. На подходе мы уже слились в плотную вереницу. Город был отстроен из желтоватого камня, скрыт за высокой стеной с массивными распахнутыми воротами. Очередь двигалась быстро. Я не успел опомниться, как оказался внутри.

Как только люди передо мной переступали порог, они набрасывались друг на друга — били, кусали, калечили. Песок на улицах был красным. Из-за творившейся вокруг вакханалии я не успел рассмотреть ничего. Меня втолкнули внутрь, сбили с ног и начали пинать. Я пытался защититься, свернувшись клубком, но удары сыпались со всех сторон. Скоро я почувствовал, как кровь заливает лицо. Картинка поплыла, глаза закрылись.

Я пришёл в себя в коконе. «Что за херня?» — выругался я вслух, выбираясь наружу. Ничего не изменилось. Та же пустыня, тот же город, тот же воздух, та же очередь к стенам. На этот раз я пошёл в другую сторону, удаляясь от города. Сколько шёл — не знаю, но коконы исчезли, а зарево пожара осталось позади, погружая всё в темноту. Идя почти на ощупь, я услышал множественный рёв. В темноте загорелись красные блестящие глаза. Ко мне приближались двухголовые собаки — огромные, с клыками, торчащими из пасти. Рыча, они окружили меня, вцепились и буквально разорвали.

Глаза открылись в коконе. Единственное объяснение, которое приходило в голову, — я умер и попал в ад. Дальше всё шло по накатанной: очередь, город, драка, смерть. Я проделывал это снова и снова, пытаясь менять тактику, но каждый раз конец был один: я умирал и снова оказывался в коконе. Если долго сидел на месте — меня разрывали псы. Если шёл в другую сторону — меня разрывали псы. В городе меня убивали люди. Иногда я держался дольше, иногда умирал сразу. После двадцать седьмой попытки я сбился со счёта.

В очередной раз, стоя перед воротами, я заметил длинную тёмную улицу в глубине города. Там никого не было. План родился мгновенно. Как только переступил порог, рванул туда, уворачиваясь от ударов. Людей было так много, что на меня почти не обратили внимания. Углубившись как можно дальше, я забился в тёмный угол, перевёл дыхание и огляделся. Рядом была дверь. Я потянул её и вошёл внутрь. Небольшой дом без окон, пустой и тёмный. Но главное — на двери был массивный засов. Я задвинул его, наконец позволив себе перевести дух. Забившись в угол, обхватив ноги руками, я замер под звуки адских криков снаружи, уставившись в темноту.

И тут меня ошарашило. В голову само собой пришло воспоминание — обрывок из прошлой жизни. Глаза округлились, память начала возвращаться.

Меня зовут Роберт.

Глава 2. Кто я такой?

Меня разбудил отвратительный звук будильника, который трезвонил уже несколько минут, отдаваясь эхом в каждом уголке моей комнаты, не давая насладиться последними мгновениями в теплой кровати, под тяжелым одеялом — моей лучшей покупкой.

Как бы то ни было, надо было превозмогать себя, вставать и отправляться на нелюбимую работу. Я всю свою жизнь шел к тому, чтобы возглавить научно-исследовательский отдел в области иммунологии. Родившись в семье вирусолога и биолога, с ранних лет я лишился выбора в своем будущем. Впрочем, мое предназначение мне нравилось. Так было не сразу. Это надо было осознать.

Как и все дети в детстве, я, конечно же, мечтал о чем-то другом. Хотел стать путешественником, быть объектом вожделения у противоположного пола. Но чем старше я становился, тем больше понимал, что меня, по какой-то немыслимой причине, тянет в науку. Наверное, сыграли гены, но уже в пятнадцать я решил, что буду сдавать биологию и химию и пойду учиться на биолога. Надо отдать должное и моим родителям, которые никогда не давили и не настаивали, но с огромным удовольствием помогли мне подготовиться к экзаменам и сдать их на максимальный балл. Дальше все пошло как по маслу: я поступил на бюджет, окончил с отличием университет, затем магистратуру, а после, уже в аспирантуре, я был приставлен к выдающемуся вирусологу современности, профессору Хорошевскому Юрию Андриановичу.

Несмотря на свой почтенный возраст, а профессору к моменту нашего знакомства было уже за восемьдесят, он не утратил ясность ума, продолжая вести лекции и отбирая себе лучших аспирантов. Попасть к нему было трудно, но еще труднее было закрепиться. Я хорошо помню тот день, когда я шел по длинному светлому коридору нашего университета, а меня догнал Мартин, худой и очень высокий парень; выше него, наверное, был только его собственный интеллект. Его всегда спокойное лицо с холодным взглядом сейчас было вытянуто в струнку, а глаза так и норовили выскочить из орбит.

— Привет! Что с тобой? — спросил я, понимая, что, не задай я свой вопрос, он бы лопнул от нетерпения.

— Роберт, присядь, а то упадешь! — с волнением в голосе пролепетал он.

— Ну, не томи! — в моем голосе чувствовалось напряжение.

— Юрий Андрианович велел нам зайти к нему, — после этих слов уже мои глаза начали округляться.

— Это то, о чем я думаю? — в моем голосе появилась надежда.

— Именно! Он начинает новый отбор!

Сердце бешено билось. Я, конечно, понимал, что я весьма неглуп, но попасть даже в лонг-лист профессора Хорошевского не рассчитывал. Пока мы шли в дальнее крыло, в заветный кабинет, я поймал себя на мысли, что даже не успеваю понервничать.

Кабинет был небольшим. В одном углу стоял старый шкаф, который, по ощущениям, был старше самого профессора. Напротив него стояла доска, исписанная формулами. Сам Юрий Андрианович сидел в кресле. Он предпочитал носить белый медицинский халат, который всегда ослеплял своей яркостью и был идеально выглажен, чего не скажешь о нем самом. Небрежная седая бородка по бокам лица скрывалась за густыми и засаленными волосами. Сам светила сидел в большом кожаном кресле и, сгорбившись, с особой яростью грыз маркер, с прищуром глядя на свои расчеты, не обращая на нас ни малейшего внимания.

— Профессор, вы просили зайти, — осторожно, словно боясь спугнуть свое счастье, пролепетал Мартин.

— А?! — совершенно растерянно переспросил профессор.

— Вы просили зайти.

— Ах, да! Вы, кажется, Мартин, а вы — Роберт? — спросил он, указывая на нас все тем же маркером и глядя в глаза.

— Да, — кивнули мы одновременно.

Профессор усадил нас перед собой на стулья и весьма спокойно, без всякой торжественности, вручил огромные стопки старых, пожелтевших и источающих неприятный запах листов. Это были методические материалы, которые нам надо было изучить за три дня. В понедельник, в 20:00, в аудитории 1417, будет отбор в группу профессора. Остальные подробности будут озвучены лишь тем счастливчикам, кто удостоится чести быть приглашенным на званый ужин.

Домой я шёл со странными чувствами. С одной стороны, я был рад, что получу свой шанс, но внутри было странное ощущение того, что я не справлюсь. Как бы то ни было, я ничего не терял. Под тусклым светом лампы, за чашкой ароматного чёрного чая, развалившись на стуле, я принялся бегло листать выданный материал. Он показался мне по меньшей мере забавным. Статьи, вырезки, расчёты, формулы — всё это было связано с симбиозом клеток; тут были разные варианты, сотни разных вариантов. Если бы это был не профессор Хорошевский, я был бы готов поверить, что это бред сумасшедшего, больного на голову человека. Фантастика на грани идиотизма, никак иначе. Пока глаза бегали по страницам, перелистывая их одну за другой, мозг пытался понять, не шутка ли это.

Когда к вечеру воскресенья материал был изучен, единственное, о чём я мог думать, так это о том, что профессор — либо круглый идиот, либо величайший гений. Как бы то ни было, приближение понедельника в большей мере интриговало мой разум, нежели тревожило его.

Волнение появилось лишь тогда, когда я толкнул тяжёлую дверь аудитории 1417, переступив её порог в 19:55, моментально притянув взгляды сидевших за партами людей. Аудитория была забита под завязку. Около сотни молодых людей сидели за партами. Кто-то читал пожелтевшие страницы, подобные тем, что были выданы мне, кто-то молча смотрел вдаль, кто-то нервно отбивал такт ногой. В воздухе висело напряжение, которое было столь плотным и тяжёлым, что складывалось ощущение, будто оно давит откуда-то сверху. Только сейчас я почувствовал тяжесть в ногах и лёгкий тремор рук — мои главные индикаторы накатывающей тревожности. Родители не знали о моём испытании. По правде говоря, я не стал говорить им целенаправленно: во-первых, не хотелось обнадёживать в случае неудачи, а во-вторых, отец, по какой-то непонятной для меня причине, не особо любил профессора Хорошевского. Мне даже казалось, что у них есть какой-то конфликт; такие выводы я сделал по его многочисленным пренебрежительным высказываниям в адрес Юрия Андриановича во время наших бесед о нём дома за чашкой чая.

— Всем здравствуйте! — послышался за моей спиной голос профессора, который окончательно вернул меня в реальность.

Недолго думая, я сел на ближайший стул, закинув ногу на ногу. Профессор сегодня был в коричневом костюме и синей рубашке; мне показалось, что я впервые увидел его без халата. Даже волосы на голове были расчёсаны. Он спешно прошёл мимо всех к доске, водрузив на стол тяжёлый кремовый саквояж. Синхронно щёлкнув замочками, он эффектно раскрыл его и, достав листы с заданиями, принялся объявлять правила, попутно раздавая их присутствующим.

— Господа, наш отбор будет проходить в несколько этапов. На выполнение первого этапа вам отведено полчаса. Вы должны ознакомиться с заданием, написать свою версию решения на обратной стороне и отдать лист мне.

Несколько человек, получив задание, успели ознакомиться с ним и молча покинуть аудиторию. Это слегка насторожило меня. Профессор приближался, раздавая листы, и глядел на сдавшихся с лёгкой ухмылкой.

— Удачи, — сказал он всем присутствующим, положив мне последний лист.

Я поднял его и принялся читать.

«Головоломка Хамелеона»

Вам предоставлены культуры трёх типов клеток: человеческие фибробласты, мышечные клетки грызуна и клетки сердечной ткани птицы. Ваша задача — разработать теоретическую модель стабильной краткосрочной ко-культуры, в которой все три типа демонстрируют активный метаболизм в течение 48 часов в одной среде. Критерий успеха — не просто выживание, а косвенные признаки взаимного влияния. Предложите методы детекции этого влияния. Ресурсы ограничены — выберите ключевой эксперимент для проверки вашей гипотезы.

Стоило мне дочитать задание, как в голову непроизвольно пришла точка опоры: «Кратковременный метаболический консенсус на основе паракринного шока». Дальше я как в тумане сидел, писал, пытаясь успевать за ходом своих мыслей. К моменту, когда время вышло, я успел расписать полный план, начиная от подготовки клеток и заканчивая методами стресс-тестов. Когда время вышло, профессор велел отложить листы и ручки, принявшись медленно собирать работы. Он брал лист, читал его, и если содержимое его удовлетворяло, то просил краткое изложение, а если нет — прощался с кандидатом. К моменту, когда наши взгляды пересеклись и я протянул свою работу, в аудитории осталось около двадцати человек. Юрий Андрианович бегло просмотрел мои записи, после чего, с лёгким прищуром, задал вопрос.

— Это, конечно, любопытно, но, кажется, ваша задача была несколько иной. Прокомментируете?

— Вместо того чтобы заставить разные клетки игнорировать друг друга, мы создаём среду, где они вынуждены делиться информацией о стрессе. Птичье сердце, адаптирующееся к гипоксии, выделит одни факторы. Мышиная мышца, борющаяся с окислительным стрессом, — другие. Человеческий фибробласт, как универсальный солдат соединительной ткани, попытается модулировать эту среду. Их совместное выживание в спартанских условиях и будет тем самым «симбиозом» — временным альянсом против неблагоприятных условий. Мой метод детекции — не поиск гармонии, а поиск следов общей борьбы, которые можно увидеть в изменении их молекулярного портрета, — спокойно ответил я, предвосхищая подобный вопрос.

Профессор, ничего не ответив, лишь кивнул, положив передо мной второй лист.

«Идеальный курьер».

Цель современной медицины — абсолютная специфичность. Представьте, что вы создаёте систему доставки для терапевтического агента (например, активатора апоптоза для раковой клетки или CRISPR-комплекса для редактирования гена).

Критерии системы:

Селективность: Доставка строго в целевой тип клеток (например, только в нейроны, экспрессирующие определённый рецептор).

Невидимость: Полное избегание всех врождённых и приобретённых иммунных механизмов (нейтрализация антителами, фагоцитоз, система комплемента).

Синхронность: Агент должен активироваться/начать действовать не постепенно, а практически одновременно во всех достигнутых клетках по достижении пороговой концентрации.

Бонус-критерий (для оценки масштаба мышления): Оцените, как предложенная вами система может повлиять на популяционную динамику. Какой из механизмов потенциально обеспечил бы наибольшую скорость распространения агента между особями в плотной популяции? Опишите логистику такого сценария.

Предложите три принципиально разные биологические (не механические, вроде микрокапсул) стратегии. Обоснуйте их сильные и слабые места. Акцент — на творческий подход и понимание фундаментальной биологии.

Как ни удивительно, но трудностей, как и вопросов, это задание не вызвало. Вся моя теория была выстроена вокруг идеи создания бактерии-камикадзе. Эта идея оказалась по душе профессору до такой степени, что он громко захлопал в ладоши, привлекая ко мне всеобщее внимание.

— Это именно тот тип мышления, который я ищу. Острый, свежий и неординарный. Завтра вечером буду ждать вас у себя. У меня для вас есть куда более интересное предложение, нежели просто участие в рабочей группе аспирантов, — с улыбкой на лице сообщил Юрий Андрианович, заставив меня почувствовать гордость.

Вечером, сидя за столом с родителями, я, предвосхищая недовольство отца, всё же завёл разговор о сегодняшнем дне.

— Пап, — сказал я, стыдливо пряча взгляд за кружкой, словно до последнего сомневаясь в правильности своих действий.

— Да, сын?

— Я сегодня был на отборе в группу профессора Хорошевского, меня выбрали из всех! — быстро выпалил я, ожидая реакции, которая не заставила себя ждать.

— Та-а-ак… — Отец ударил кулаком по столу с такой силой, что столовые приборы подпрыгнули, со звоном ударившись о поверхность.

— Рене́, только не нервничай, — мама пыталась сгладить углы, несмотря на собственное недовольство.

— Жаклин! Ты понимаешь, наш сын считает, что он стал настолько взрослым и самостоятельным, что мы ему больше не указ!

— Папа, почему ты так? — мой голос дрожал от несправедливости.

— А ты ждал похвалы?!

— Мне кажется, что твои личные обиды, о которых ты не говоришь, сейчас стоят выше моих заслуг. Может, это зависть?

— Зависть? — переспросил отец, словно не веря своим ушам. Здесь я перегнул палку, но локомотив был запущен и не в состоянии остановиться.

— Да! Банальная такая зависть! Он — светило, а ты — заурядный учёный, ковыряющийся в пробирках и колбах.

В тот момент мне стало стыдно, как никогда. Взгляд отца, полный молчаливой обиды, застыл в моей памяти. Он ничего тогда не ответил, положил приборы, утёр рот салфеткой и, поблагодарив маму за ужин, молча вышел из-за стола, уйдя в свою комнату и громко хлопнув дверью. Мама смотрела на меня с изумлением.

— Как ты мог так сказать про отца? — она покачала головой.

— Я… машинально. Я думал, что он порадуется за меня.

— Ты знаешь, почему отец не любит Хорошевского? — мама перешла на шёпот.

— Почему? — спросил я, тоже понизив голос.

— Я не должна этого рассказывать, но, видимо, время пришло. Двадцать лет назад твоему отцу доверили возглавить проект «Симфония»…

— Но руководителем этого проекта был профессор Хорошевский, разве нет? — перебил я.

— Дослушай. Отец взял проект и на протяжении полугода успешно вёл его, а потом родился ты. Он захотел больше времени проводить с тобой, но «Симфония» занимала практически всё время. Часть своих обязанностей он переложил на профессора Йозефа Бартоша, который был его заместителем. У них было много скандалов, потому что стоило Бартошу почувствовать лишь немного свободы, как он начал вольные интерпретации, уходя в сторону от сути, а потом привёл в проект своего друга — профессора Хорошевского. Началась борьба за проект, и когда перед отцом встал выбор: биться с ними — а он, я тебя уверяю, победил бы — или положить карьеру ради времени с семьёй, он выбрал второе. Бартош со временем уехал, а Хорошевский изменил концепцию проекта до неузнаваемости, развернув вектор исследований на сто восемьдесят градусов. Отец ходил даже к верховному руководителю, профессору Рауте, но тот был настолько впечатлён работой Хорошевского, что выстроил стену, отодвинув отца так далеко, откуда выбраться стало невозможно. Отец положил все свои силы на твоё воспитание, твои знания, навыки, умения. Представь, каково ему было узнать, что ты прошёл отбор в группу его врага, сообщив об этом в лицо, а потом назвав заурядным учёным, который завидует Хорошевскому.

От услышанного мне стало не по себе, и я машинально перевёл взгляд в сторону спальни родителей.

— Да, сейчас самое время извиниться, — словно прочитав мои мысли, сказала мама.

Я подошёл к двери и, постучавшись, не дожидаясь ответа, вошёл. Отец сидел около тусклой лампы, на краю кровати, с книгой в руке, но его глаза не бегали по строкам, а застыли в одной точке.

— Пап. Извини меня. Я не знал, мне очень стыдно. Я никогда не пойду к нему больше, — мои слова звучали искренне.

Отец аккуратно закрыл ветхую книгу и, отложив её в сторону, перевёл взгляд на меня. По нему было видно, что он чувствует моё искреннее раскаяние и не держит зла, однако в его взгляде читалось что-то странное.

— Нет, — кротко бросил он.

— Не понял? — переспросил я.

— Всё с точностью до наоборот. Хорошевский заранее изучает тех людей, которых зовёт на отбор, а значит, он заранее знал, чей ты сын, и это не смутило его. Ему очень нужен ты, а мне нужно знать, чем они сейчас там занимаются. У нас ходят разные слухи, хотелось бы конкретики. Что он сказал тебе?

— Сказал, завтра вечером зайти к нему в гости.

— Забудь всё, что ты знаешь. Иди в гости и постарайся напроситься именно к нему, но не будь слишком навязчив. Не нужно, чтобы он почувствовал неладное.

— Пап, ты только не обижайся, — начал я, стараясь говорить как можно мягче.

— Что опять? — удивился отец, в глазах которого сейчас горел азарт.

— Мне кажется, что ты сейчас хочешь, чтобы я действовал в твоих интересах…

— Нет, точнее, не совсем. Ты хотел попасть в группу Хорошевского — ты в неё попадёшь. Ты хотел работать с ним над передовыми экспериментами — ты будешь это делать. Я всего лишь хочу знать, в чём их суть. Проект «Симфония» был нацелен на кратное усиление иммунитета, он позволял человеку быть неуязвимым для большинства существующих вирусов, но Хорошевский и Раута кардинально изменили протокол, превратив мой труд в адский коктейль. Зачем они это сделали — я не знаю.

Я кивнул. По правде, от услышанного, которое до сегодняшнего дня было спрятано за семью замками, волосы на голове встали дыбом. Отец был прав во всём. Каждый получит свою выгоду, главное — сохранить своё отношение к профессору и не выдать ни единым мускулом на лице правду.

Вечером я стоял перед массивной железной дверью, за которой жил Юрий Андрианович. Тяжёлая дверь скрипнула и открылась. Внутри было весьма шикарно, даже аромат внутри был особый, дорогой. Профессор пожал мою руку и пригласил войти.

— Это и есть ваш юный гений? — послышался голос с дивана, на котором сидел мужчина в дорогом костюме и оценивающим взглядом смотрел на меня, словно сканируя.

— Да, господин, — покорно ответил Хорошевский.

— Здравствуйте! — кивнул я незнакомцу.

Незнакомец был худой, старый, по ощущениям, немного моложе Хорошевского, но при этом он был в отличной физической форме, подтянутый, а трость в его руке была скорее предметом роскоши, нежели физической необходимостью. Моё внимание привлекли ослепительно белые зубы и несколько массивных золотых перстней на пальцах. Незнакомец ловко встал с мягкого и низкого кожаного дивана, подойдя ко мне. Он был высокий, выше меня на две головы.

— Позвольте представить, Раута Каин, — сказал он, протянув руку, а на его лице сверкнула дежурная улыбка.

— Профессор Раута? — с удивлением спросил я, пожав руку.

— Да, Роберт. Рад знакомству. Профессор Хорошевский по достоинству оценил ваш ум и способность к нестандартному мышлению для решения нелинейных задач. Это именно то, что мы в корпорации «Сириус» так ценим. Раз вы пришли сегодня сюда, а по-другому и быть не могло, то решение в вашей голове уже принято. Считайте, что с сегодняшнего дня вы отчислены из аспирантуры и поступаете в полное моё распоряжение. Завтра утром жду вас в лабораторном блоке №1, в 8:00. Вы будете включены в группу профессора Каспара Вольфа, который руководит передовым проектом корпорации «Сириус» под кодовым названием «Нексус». Он введёт вас в курс дела и обозначит вашу роль в этом проекте. Сейчас мне пора. Рад знакомству.

Профессор Раута кивнул, после чего стремительно удалился, оставив меня в смятении и растерянности. Юрий Андрианович не стал завязывать разговор, недвусмысленно намекнув, что нам обоим нужно выспаться перед завтрашним днём, и протянул мне ключ-карту от главного лабораторного блока корпорации. На карте уже был выбит номер и моё имя, это означало, что сегодняшняя встреча не подразумевала отказа с моей стороны.

Вечерний разговор с отцом был не слишком содержательным. Он свелся к крайнему удивлению от того факта, что Раута сам лично пришёл, чтобы посмотреть на меня. Главный день был завтра.

Утром я проснулся от будильника и впервые за несколько лет пошёл не в университет, а в лабораторный блок. Я несколько лет ждал этого момента, представлял, как это будет, но у меня и мысли не возникало, что это случится так спонтанно. Оказаться в лаборатории №1 — предел мечтаний любого учёного. Обычно путь начинается с общей лаборатории, затем есть шанс попасть от простых лаборантов в испытательные группы, затем, если ты ярко проявил себя, то можно попасть в блок №3, если тебя заметят — то в блок №2. До лаборатории №1 дорабатывают единицы. Тот факт, что я попаду в группу лично к профессору Вольфу, который по совместительству является ректором университета, был для меня приятным удивлением. Я видел его несколько раз в жизни, в основном, на приветственной речи на вручении дипломов. Профессор Вольф показался мне крайне интеллигентным и воспитанным человеком. Он всегда выглядел крайне опрятно, здоровался со всеми в ответ, при этом пребывая в состоянии лёгкой абстракции. Мы с Мартином называли его «человек-калькулятор», предполагая, что в недрах его головы идёт нескончаемый анализ множества проектов корпорации, в которых он так или иначе был задействован.

Двери лифта распахнулись, внутри на большой передвижной площадке по углам стояли вооружённые люди. На них была белоснежная форма, лица скрывали маски, а на плечах красовались шевроны с логотипом корпорации. Единственное, что было не белого цвета — автоматы и берцы, которые на фоне контраста привлекали к себе внимание. Я уже хотел зайти в лифт, но один из солдат резко встал передо мной, преградив вход.

— Куда? — грозно спросил он.

— Лаборатория №1, — растерянно ответил я, вытягивая ключ-карту, выданную мне вчера профессором Хорошевским.

После небольшой паузы солдат отошёл в сторону, давая мне возможность зайти на платформу. Он дёрнул рычаг, и платформа медленно начала подниматься наверх по огромной шахте. За всю свою жизнь я оказался здесь впервые. Университет находился на нашем ярусе, а так как у нас действовал строгий запрет на свободное передвижение между уровнями, то я мог знать лишь то, что видел. По остальному я судил по рассказам отца. Наш объект имеет кодовое название «МИР» и является самым крупным подземным городом на планете. Он был построен ещё до конца цивилизации в том виде, в котором его застали жители начала XXI века, таким и остаётся по сей день. Всё, что я знаю о старом мире: в результате какой-то катастрофы, из-за вируса, все люди вымерли. Уцелеть посчастливилось лишь работникам подземных лабораторий корпорации и их семьям, которые успели эвакуироваться, а мы — их потомки, которые пытаются исправить ошибки прошлого. Воздух на поверхности смертельно опасен, и любой, кто выйдет, умрёт. Сам комплекс «МИР» представляет собой сложное многоуровневое сооружение с собственными генераторами, уровнем фильтрации воздуха и насосами, качающими пресную воду. Мы имеем строгое социальное разделение на элиту и грендеров. Грендеры — разнорабочие, которые живут и работают на самых нижних уровнях корпорации. «Сириус» даёт им еду, воду, укрытие от убийственного воздуха, а грендеры взамен работают круглосуточно, обеспечивая бесперебойность работы всех структур комплекса. Я, как и остальные жители нашего яруса, — элита. Мы — единственные умы современности, все наши обязанности — беречь знания, передавая их в стенах университета, а ещё преумножать их, направляя в нужное русло под руководством профессора Рауты. Мы никогда не пересекались с грендерами и не знаем, как они выглядят, мы никогда не были за пределами своего уровня, но при этом нам грех жаловаться, наша жизнь прекрасна, у нас есть все блага цивилизации: еда, вода, книги, а живём мы в уютных двухкомнатных блоках. Единственный способ перемещения между ярусами — платформа, на которой я сейчас стою. Сейчас, когда мы поднимались на платформе, которая по своим размерам могла вместить пару десятков человек, мой взгляд был устремлён наверх, там были огромного размера гермоворота, за которыми был мир, мир, который для нас был губителен.

— Новенький, что ли? — послышался голос солдата, возвращающий меня в реальность от моих размышлений.

— А? Да, я первый раз.

— То-то, смотрю, никогда тебя раньше тут не видел.

— Вы знаете всех в лицо? — удивился я.

— Тех, кто поднимается в первый блок — да. Таких немного.

Хоть я и не видел его лица, но по голосу мне показалось, что солдат был немногим старше меня и проявлял ко мне не меньший интерес, в отличие от остальных, стоящих поодаль, сбившихся в кучку и что-то оживлённо обсуждавших, ровно до тех пор, пока платформа не остановилась у больших белых дверей, на которых красовалась цифра «1». Как только платформа, слегка вздрогнув, замерла, солдаты разошлись по углам, замерев, словно статуи, как то предписывает регламент; другого объяснения у меня не было. Дверь медленно раздвинулась, и я оказался в небольшой комнате: две двери слева и длинный коридор направо. За столом у дверей сидел мужчина с большим журналом учёта, а за его спиной ещё двое солдат. Мужчина, судя по возрасту, был чуть старше моего отца. Он поздоровался, улыбнувшись, после чего попросил карточку, получив её, принялся делать запись в журнал.

— Рене́ — твой отец? — спросил он, не прекращая писать.

— Да, вы знакомы? — удивился я.

— Помню его тут, как такое забудешь!

— Это как понимать?

— Тихий, спокойный, но стоило ему только надеть халат, как в него словно дьявол вселялся. Все у него по струнке ходили, шаг влево, шаг вправо — расстрел. Давно я его не видел, очень давно. С ним всё хорошо?

— Да, в общем блоке работает.

— Та ты что?! Такой мозг — и туда отправить! Ай-яй-яй! — закачал головой мужчина.

Закончив писать, он протянул мне журнал на роспись, попутно объясняя, что двери справа — мужская и женская раздевалки, мой шкафчик уже готов, по коридору направо я попаду в сам лабораторный блок. Пожелав мне удачи перед первым днём, он развалился на стуле, продолжив пустой разговор с солдатами. Я же переоделся в пустой раздевалке в заготовленную для меня одежду и пошёл по коридору. Стеклянная дверь распахнулась после срабатывания ключ-карты, я прошёл через зону чистки, где на меня распылили какое-то средство, а после сразу же обсушили автоматически, после чего раскрылась и вторая дверь. Я оказался в большой светлой комнате, где за столами сидели учёные, каждый был занят своим делом, не обращая на меня ни малейшего внимания, что меня более чем устраивало. Лишь профессор Вольф неспешно, сложив руки в замок на спине, вышагивал между столов. Часы на стене указывали 7:45, а это означало, что, несмотря на то что я пришёл последним, я не опоздал. Каспар Вольф был единственный, кто обратил на меня внимание. Поздоровавшись, он увёл меня в свой кабинет, который был полностью прозрачным изнутри, позволяя видеть происходящее, но затемнённым снаружи. Профессор протянул мне лист бумаги и ручку, велев ознакомиться и поставить подпись внизу. Я внимательно прочитал договор.

КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЙ ДОГОВОР О НЕРАЗГЛАШЕНИИ, ПОЛНОЙ ЛОЯЛЬНОСТИ И ОГРАНИЧЕНИИ ПРАВ

Между:

Корпорацией «Сириус», в лице Генерального директора, профессора Каина Рауты, действующего на основании Устава,

и

Научным сотрудником __________________________________________________, именуемым в дальнейшем «Субъект».

ПРЕАМБУЛА

Данное Соглашение регулирует отношения в связи с привлечением Субъекта к работе над проектом под условным обозначением «Нексус» (далее — «Проект»). Стороны признают, что информация, технологии и материалы, связанные с Проектом, представляют собой наивысшую ценность, а их разглашение или неправомерное использование приведёт к необратимым и катастрофическим последствиям, а также нанесёт Корпорации ущерб, который невозможно оценить в денежном эквиваленте.

1. ОПРЕДЕЛЕНИЯ

1.1. Конфиденциальная Информация (КИ) — любая информация, связанная с Проектом, включая, но не ограничиваясь: концепции, гипотезы, данные экспериментов (успешные и провальные), протоколы, структуры биологических агентов, кодовые названия, имена участников, локации, цели, потенциальные применения, а также сам факт существования Проекта.

1.2. Тотальная Лояльность — безусловный и безоговорочный приоритет интересов Корпорации и Проекта над любыми личными, семейными, общественными, государственными или этическими соображениями Субъекта.

1.3. Процедура Прекращения — действия Корпорации в отношении Субъекта, чья связь с Проектом подлежит прекращению по любой причине.

2. ОБЯЗАТЕЛЬСТВА СУБЪЕКТА

Субъект безоговорочно обязуется:

2.1. Не разглашать КИ ни при каких обстоятельствах, на любых носителях, любым третьим лицам, включая членов семьи, коллег вне Проекта, государственные органы и международные организации, в течение 99 лет с момента подписания или бессрочно.

2.2. Не документировать КИ вне специально выделенных и контролируемых Корпорацией систем. Весь рабочий процесс, включая черновики, идеи и «заметки на салфетке», является собственностью Корпорации.

2.3. Соблюдать Тотальную Лояльность. Субъект признаёт, что его участие в Проекте изменяет его правовой и этический статус. Он отказывается от права руководствоваться общепринятыми нормами морали, национальным законодательством и международными конвенциями (включая биоэтические), если они входят в противоречие с целями Проекта, определяемыми исключительно Корпорацией.

2.4. Согласиться на постоянный мониторинг. Корпорация вправе осуществлять непрерывный контроль за всеми средствами коммуникации, перемещениями, финансами и личной жизнью Субъекта с использованием любых технических средств без дополнительного уведомления.

2.5. Принять условия Процедуры Прекращения. В случае нарушения Соглашения, попытки выхода из Проекта или по усмотрению Корпорации, в отношении Субъекта будет немедленно инициирована Процедура Прекращения.

3. ПРОЦЕДУРА ПРЕКРАЩЕНИЯ

3.1. Процедура является комплексом мер, определяемых исключительно Корпорацией. Варианты включают, но не ограничиваются:

a) Пожизненная изоляция в закрытом объекте Корпорации.

b) Немедленное увольнение с внесением в закрытый реестр «ненадёжных элементов», делающее невозможной дальнейшую научную деятельность.

c) Химическая и биологическая нейтрализация — применение специальных фармакологических или биологических агентов, приводящих к стойкой утрате памяти, личности или базовых жизненных функций.

3.2. Выбор варианта остается на усмотрение Корпорации и не подлежит обсуждению или обжалованию.

4. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ И ГАРАНТИИ КОРПОРАЦИИ

4.1. Корпорация гарантирует Субъекту доступ к исследовательским ресурсам беспрецедентного уровня и финансирование, соответствующее наивысшим научным стандартам.

4.2. Корпорация гарантирует Субъекту и его ближайшим родственникам полную материальную обеспеченность, медицинское обслуживание и безопасность на время действия Соглашения.

4.3. Корпорация НЕ ГАРАНТИРУЕТ физическую и психическую безопасность Субъекта от рисков, связанных с экспериментальной природой Проекта. Субъект осознаёт и добровольно принимает на себя все риски, включая риск заражения, мутации, необратимых изменений психики и летального исхода.

4.4. Корпорация НЕ НЕСЁТ ответственности перед Субъектом в случае применения Процедуры Прекращения.

5. ФИНАЛЬНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ

5.1. Настоящий Договор составлен на русском языке, имеет юридическую силу на любой территории и превалирует над любыми другими законодательными актами в случае коллизии.

5.2. Все споры разрешаются исключительно внутренним Советом Безопасности Корпорации.

5.3. Факт подписания настоящего Договора означает, что Субъект:

* Достиг возраста полной дееспособности и психического здоровья.

* Действует добровольно, без принуждения.

* Полностью осознаёт характер Проекта и его потенциальные глобальные последствия.

* Отказывается от каких-либо прав на интеллектуальную собственность, созданную в рамках Проекта.

* Признаёт свою личность и жизнь неразрывно связанными с Корпорацией навсегда.

ПОДПИСИ СТОРОН:

От Корпорации «Сириус»:

Профессор Каин Раута

Генеральный директор

Дата: _________

Субъект:

Я, ____________________________________________________,

полностью прочитал и понял все положения настоящего Договора, включая разделы о Тотальной Лояльности и Процедуре Прекращения. Я осознаю, что подписываю этот документ по собственной воле, отказываясь от фундаментальных прав и свобод. Последствия моего решения мне ясны и необратимы.

Подпись: _______________________________

Дата: _________

— Вот, — сказал профессор, протянув мне ещё один договор.

— Что это?

— Это мой договор. Он абсолютно такой же, как и твой. Это обязательная формальность, — сказал профессор.

Я посмотрел, он говорил правду — под точно таким же договором стояла его подпись. Я последовал примеру. Мой договор был убран на стеллаж, в папку, подписанную соответствующим образом. Сам профессор принялся за торжественную речь, в которой чувствовались нотки фальши и наигранности. У меня даже сложилось впечатление, что весь этот монолог нужен был для того, чтобы затянуть время. Я не ошибся. Очень скоро в дверь раздался стук, и в кабинет вошёл мужчина в медицинской маске, тёмных очках, белом халате с красным крестом и колпаке. В его руке был большой стальной кейс. Он кивнул головой, после чего решительно распахнул его, расположив на столе профессора. Внутри, в формованных ячейках, лежало устройство, отдалённо похожее на пистолет, какие-то иглы, катетеры и небольшой кейс.

— Разденьтесь по пояс и повернитесь спиной, — сухо сказал доктор, заряжая какую-то таблетку из кейса в пистолет.

— Зачем? — настороженно спросил я.

— Вы контракт свой читали?

— Читал, — решительно кивнул я.

— Вам будет внедрена биометрическая мониторинговая капсула последнего поколения — «Гарант-Омега». Капсула непрерывно отслеживает жизненные показатели: пульс, температура, уровень гормонов стресса, биохимия крови в реальном времени — и служит ключом доступа ко всем системам лаборатории. В случае ЧП (несчастный случай, утечка, потеря сознания) система автоматически вышлет сигнал бедствия с точными координатами и введёт антидоты к стандартным лабораторным токсинам. Такие капсулы имплантируются всем сотрудникам первого блока.

Доктор говорил заученными словами. Очевидно, он делал эту процедуру множество раз. Легче от этого мне не стало, но подчиниться пришлось.

И вот я стою спиной к доктору, который, для моего спокойствия, вслух комментировал все свои действия. Он сообщил, что сейчас мне будет поставлен обезболивающий укол. После этих слов я почувствовал лёгкое покалывание в районе лопатки. Часть тела начала неметь очень быстро. Через пару минут я уже не чувствовал прикосновения доктора, что и послужило стартом для начала самой процедуры, которая оказалась безболезненной из-за анестезии. Прикосновение, щелчок — и всё. Доктор ушёл, а профессор Вольф, вручив мне толстую книгу, подписанную как «должностная инструкция», сообщил, что я могу быть свободным на ближайшие два дня. Как только пройдёт анестезия, я почувствую лёгкую боль в районе спины, это нормально; завтра может подняться температура, что тоже является нормой. За эти два дня я должен выучить инструкцию и послезавтра явиться в 7:00 на свой первый рабочий день.

Мама была на работе, а для отсыпавшегося после ночной смены отца моё внезапное появление дома стало сюрпризом. Он встретил меня на пороге, завернутый в одеяло.

— Привет! — сказал я.

— Сын, ты почему тут? — потягиваясь и зевая, спросил он.

— Меня отправили домой, два дня я буду читать инструкцию и приходить в себя. Вот, — сказал я и, повернувшись, задрал футболку, показывая место инъекции.

Лицо отца исказилось от удивления и негодования. Я хотел что-то сказать, но он стремительно приложил ладонь правой руки к моим губам, а указательный палец левой приложил к своим. Я кивнул, и мы молча пошли в спальню. Там отец отодвинул кровать, которая долгие годы стояла на одном и том же месте, после чего, раскидав накопившийся хлам, открыл ящик потайной полки, прикреплённой к обратной стороне основания кровати. Судя по слою пыли, этот ящик не трогали долгие годы. Там было множество разных бумаг, чертежей, набросков и просто рисунков, какие-то папки, обвязанные верёвками. Отец принялся перебирать содержимое, пока не остановился на одной из них, протянув её мне и по-прежнему прося делать всё молча. Я ещё раз кивнул и посмотрел на папку: там красовалось: «Проект „Гарант-Омега“, капсулы контроля. Руководитель проекта — профессор Рунов». Я показал пальцем на свою спину, затем на папку и после на отца; тот лишь кивнул.

— Ладно, сын, я не выспался после ночи, читай свою книгу, а я пошёл спать, — сказал он, прижав пыльную папку к моей груди.

Я быстро, но крайне вдумчиво изучил содержимое проекта отца. Если оставить расчёты, составы и формулы, то суть сводилась к следующему:

1. Имплант вживляется глубоко в мышечную ткань верхней части спины, под левую лопатку. Это место выбрано неслучайно:

Трудно обнаружить самому носителю и при поверхностном осмотре.

Сложно извлечь без серьёзной хирургической операции.

Далеко от жизненно важных органов для минимизации случайных повреждений, но близко к сердцу для скорости действия яда!

Капсула микроскопическая, размером с рисовое зерно, изготовлена из биосовместимого сплава с керамическим покрытием, невидима для рентгена стандартных аппаратов и металлодетекторов, но легко детектируется специальными сканерами.

На место «операции» наклеивается пластырь с наночастицами, ускоряющими заживление. Через два часа не остаётся даже шрама.

2. Инструктаж после процедуры.

Придя в себя, учёный получает от «врача» лаконичный инструктаж:

Капсула не требует обслуживания, работает от биотоков тела.

Любая попытка удаления, сканирования мощным излучением или блокировки сигнала расценивается как акт саботажа и нарушение контракта.

В случае тревоги, например, выхода за геозону или попытки разобрать капсулу, раздастся тихий звуковой сигнал и на корпоративный планшет придёт предупреждение. Это «мягкое напоминание».

«Для спокойствия, капсула „Гарант“ содержит также резервный запас высокоэффективных анальгетиков и седативных средств на случай критического болевого шока или панической атаки в опасной ситуации» — так объясняют наличие жидкого наполнителя.

3. Содержимое капсулы: «Финал»

Капсула содержит два компонента в отдельных нано-контейнерах, разделённых дистанционно управляемой мембраной:

Трекер, с функцией микрофона и передатчик. Постоянно излучающий зашифрованный сигнал.

Боевой агент, он же — «Коктейль Омега». Его состав — вершина циничного гения:

Основной компонент: Модифицированный сакситоксин (СТХ) «Тихий Шторм».

Почему он: СТХ — один из самых мощных небелковых нейротоксинов, в тысячи раз сильнее зарина.

Модификация: в его структуру изменили для сверхбыстрого всасывания через мышечные капилляры (секнды, а не десятки минут) и устойчивости к стандартным антидотам.

Действие: Необратимо блокирует натриевые каналы в нейронах. Нервные импульсы прекращаются. Наступает полный паралич при полностью сохранённом сознании. Останавливается дыхательная мускулатура. Смерть от гипоксии наступает через 2—5 минут после введения. Агония тихая, внешне похожая на внезапный сердечный приступ или инсульт. Идеальное оружие для незаметного устранения.

Вспомогательный компонент: Быстродействующий цианид в липосомной оболочке.

Назначение: «Дублёр» и катализатор. В случае, если токсин по каким-то причинам не сработал идеально, например, индивидуальная резистентность, липосомы разрушаются от ацидоза, окисления среды при агонии и выпускают цианид, гарантируя летальный исход.

Маркерный краситель и катализатор распада.

После активации и гибели носителя, капсула саморастворяется, выпуская специальный биохимический маркер в ткани. Этот маркер, обнаруживаемый только анализаторами «Гарант-Омега», подтверждает факт «законного устранения» и делает практически невозможным стандартное патологоанатомическое установление истинной причины смерти — она будет выглядеть как редкая естественная неврологическая катастрофа.

В самом конце было написано слово: «Утверждено» и подпись: Каин Раута.

Я пребывал на грани шока, а паническая атака была готова вот-вот снести меня со стула на пол. Капсула была не средством заботы — это был мощнейший коктейль, состоящий из прослушки, определения положения и возможности ликвидации. Я даже не мог понять, что пугает меня больше: тот факт, что меня теперь можно было убить дистанционно, быстро и без сожаления, или тот факт, что это создал мой отец.

Я зашёл в спальню к родителям, точнее, ноги сами принесли меня туда. Папа не спал, он грыз ногти, глядя в монитор на столе, который имитировал природу и окно, словно предвосхищая предстоящий разговор. Стоило мне толкнуть дверь, он вопросительно кивнул в мою сторону, словно спрашивая: «Ну что, прочитал?».

— Зачем ты это сделал? — спросил я, стараясь говорить без конкретики.

Отец, словно зная наперёд мой вопрос, протянул мне лист бумаги — записку, написанную только что. Я развернул её:

Всё, что ты думаешь о ней сейчас — ложь. Её создал я, много лет назад. И я не создавал оружия для убийства.

Она предназначалась не для людей. А для животных. Для проекта «Симфония».

Моя цель была не в убийстве, а в спасении. Мы пытались создать универсальную вакцину. Она должна была сделать иммунную систему живого существа идеальной, непробиваемой для 99% известных патогенов. Но как тестировать её на лабораторных животных? Как гарантировать, что каждая особь получит дозу? Как отслеживать их состояние и реакцию на расстоянии, в реальном времени, особенно если выпустить на поверхность?

«Страж» был ответом. Это была система доставки и мониторинга. Её вживляли под кожу. В её ядре содержался не яд, а концентрированный запас нашей вакцины-кандидата в неактивной форме, смешанный с навигационным маячком и микрофоном для записи звуков (хрипов, кашля — признаков болезни). Логика была гениально простой:

Животное с «Стражем» выпускается в контролируемую среду.

Система мониторит его жизненные показатели.

В случае, если в окружающей среде появлялся целевой патоген, и у животного начинали проявляться первые симптомы болезни — «Страж» получал дистанционный сигнал и активировался. Он впрыскивал вакцину прямо в кровоток, давая иммунной системе мощнейший буст для борьбы с инфекцией в зародыше. Это был щит, а не меч. Автоматический доктор в капсуле.

Я создал прототип. Он работал. Потом меня отстранили. Хорошевский и Раута украли мои чертежи и всё, что смогли.

Сын, они извратили моё изобретение. Они заменили спасительную вакцину на токсин. Превратили «Стража» в палача. Они используют мою систему контроля за здоровьем для контроля над людьми. Для убийства.

И да, она слышит. Поэтому я пишу это, а не говорю. Уничтожь эту записку. Но запомни: твоя капсула — это моё детище, искажённое до неузнаваемости. В ней заложена не только их смерть, но и моя надежда. Где-то в их архивах должны остаться формулы исходного, лечебного наполнителя. И, возможно, даже протоколы его активации.

Твоя задача теперь двойная:

Выжить. Не давать им повода для активации.

Найти. Исходные данные проекта «Симфония» и состав. Если мы сможем получить доступ к управлению капсулой или, на худой конец, синтезировать противоядие к их токсину на основе моей старой формулы… у нас будет ключ.

Я не злодей. Я учёный, которого обокрали и чью работу превратили в кошмар. Теперь этот кошмар внутри тебя. И я сделаю всё, чтобы его исправить.

Доверяй только бумаге. Береги себя. Каждое твоё слово может быть услышано.

P.S. Всё, что связано с системой, я проектировал с резервной частотой для экстренной связи в герц-диапазоне. Ищи в моих старых домашних записях, в синей тетради под грифом «Омега-Дельта». Там есть цифры. Возможно, они всё ещё актуальны. Возможно, это твой шанс услышать не только их, но и меня. Я могу ее извлечь без последствий, но это будет означать наш общий смертный приговор и ликвидацию. Мама не должна знать об этом.

Глава 3. Побег

Я в очередной раз открыл глаза. Яркий свет ламп прямо надо мной ударил в глаза, заставив зажмуриться. Я чувствовал прикосновения и поглаживания. В небольшом белом кабинете я лежал на кушетке, в каком-то странном шлеме на голове, под капельницей, а рядом со мной стоял отец, который резким, но аккуратным движением выдернул из моей руки иглу, бросив её на пол.

— Папа? — с детской наивностью и надеждой в голосе спросил я.

— Как ты? — спросил отец, одновременно вглядываясь в мои зрачки, широко раскрывая мои глаза по очереди и светя в них фонариком.

— Что это было? Я был в разных местах, я был в аду…

— Это симуляционный блок корпорации. Память отключается, практически стирается.

— Зачем я тут? Я ничего не помню…

— Это нормально, сынок. Память восстановится со временем сама.

— Эй! Сильно долго капаетесь. Быстрее! — послышался голос мужчины, который вписывал меня в журнал учёта.

— Петрович, две минуты, — кивнул отец, срывая с меня шлем.

В горле пересохло. Я не успел прийти в себя, как отец, вцепившись в мою руку, потащил меня на выход. Мы забежали в раздевалку. Там лежали два солдата в форме корпорации, которые, судя по всему, должны были помогать Петровичу осуществлять пропускной режим.

— Переодевайся! — скомандовал отец.

Дважды повторять мне не пришлось. Я не понимал, что происходит, но в свете последних событий это стало моим привычным состоянием. Переодеваясь, я лишь боялся, что эта симуляция, где были знакомые мне люди, тоже закончится. Костюм солдата оказался очень плотным, но на удивление удобным. Он словно «дышал», равно как и шлем, который полностью скрывал лицо. Закончив переодеваться, отец принялся помогать Петровичу прятать тела солдат, но тот лишь отмахнулся, велев нам бежать на пост, под камеру, чтобы не вызывать лишних вопросов. Мы встали у стола. Петрович пришёл через несколько минут, украдкой кивнув нам и сказав: «Теперь молча, пересменка через пять минут, камера, мотор!» — усаживаясь за стол и включая камеру. Выключенная красная лампочка около объектива снова замигала. Мы стояли за его спиной, молча, боясь лишний раз пошевелиться.

— Пост №1, что там у тебя? — послышался голос из рации на столе.

— Пост №1 на связи. Что случилось? — ответил Петрович, поглаживая усы.

— Что с камерой?

— А я почём знаю. Не работает опять? — удивился Петрович.

— Сейчас работает, два раза гасла за полчаса.

— Я почём знаю. У меня тишина. Шлите техника, пусть смотрит, — возмутился Петрович.

— Принято, пост №1. Ждите техника. Конец связи.

Рация замолчала. Практически в это же время раскрылись двери лифта, из которого вышли двое солдат. Отец успел в последний момент прошептать мне, чтобы я молчал. Пересменка прошла обычно, Петрович отпустил нас, заставив расписаться в журнале, приняв других. Мы зашли на платформу, которая оказалась на удивление пустой. Отец опустил рубильник в самый низ. Мы начали опускаться к грендерам, на уровень, на котором я никогда не был. В лифте была камера, на которую я непроизвольно начал обращать внимание. Мне хотелось задать кучу вопросов, но я молчал, боясь испортить план, частью которого теперь являлся.

Платформа ехала медленно, опускаясь всё ниже и ниже. Между шестым и седьмым уровнями расстояние оказалось таким же большим, как между первым и шестым. Чем ниже мы были, тем холоднее становилось. Платформа остановилась с грохотом, который эхом разнёсся по шахте. Двери открылись, и моему взору открылась непривычная картина. Длинный стальной мост, по обе стороны от которого были каменоломни и бесконечные шахты. На мосту, сбившись в кучки, стояли солдаты, обсуждая что-то своё. До нас им не было никакого дела. Внизу же, под лязг кирок и молотов, трудились люди в ярко-жёлтой одежде, на спине красовались огромные цифры — личные номера. Они выглядели уставшими, буквально обессиленными. Работа шла под крики бригадиров, единственным отличием которых были каски с налобными фонарями и соответствующая надпись на спине вместо цифр. В руках бригадиров были плети, которыми они ускоряли особо медленных, отвешивая щелчки по спине. «Идём», — шепнул отец, видя, что я застыл.

Мы пошли по мосту вдаль, к помещению с надписью: «Столовая». Солдаты на мосту не обращали на нас никакого внимания. Мы заняли свой пост у входа в столовую. Какой план был у отца — я не знал, но мы стояли, облокотившись на поручень, наблюдая за бесконечными работами. Людей было очень много, несколько сотен. Все они, словно муравьи, чётко выполняли свои обязанности. Глядя на них, я испытывал чувство стыда. Пока я читал книги, гулял по своему уровню, слушал музыку, в недрах объекта рабский труд не останавливался ни на минуту, обеспечивая нас всеми благами.

Сейчас мы стояли и смотрели на происходящее до тех пор, пока над дверями столовой не начала мигать жёлтая лампа, а вышедший парень в поварском наряде не прокричал: «Первая бригада!». Одна из групп, аккуратно сложив инструменты, начала подниматься по лестнице в конце моста, шагая медленным шагом. Чем ближе они подходили, тем в больший шок я приходил: там были не только мужчины, но и женщины, старики и даже дети. Солдаты выстроились в ряд, разойдясь в шеренгу, держа оружие наготове. Мы последовали их примеру.

— Быстрее, быстрее! Кроты вонючие! — прокричал отец колонне в тот миг, когда грендеры проходили мимо нас, повергая меня в ступор несвойственной для него жестокостью.

Один из грендеров бросил взгляд на нас, после чего устремился к нам на перерез толпе, бросив отцу небольшой свёрток, который тот мгновенно спрятал за пазуху, окинув взглядом солдат, чтобы убедиться, что остался незамеченным. Но солдатам, как только колонна рабочих прошла мимо, стало всё равно, они снова стояли, общаясь о своём. Отец подошёл ко мне ближе, повернув лицом к шахте.

— Сделай вид, что мы болтаем, как остальные, — сказал он.

— Зачем ты так с ними? — спросил я.

— Это был код, чтобы из кучи солдат человек понял, что я — это я.

— Неплохо. А что он тебе дал? — в моём вопросе звучала заинтересованность.

— Не мне, а тебе. Спрячь. — Отец протянул мне небольшой свёрток из крафт-бумаги в масляных пятнах.

— Что это? — повторил я, убирая свёрток за пазуху.

— Фильтры для противогаза нового образца. На подбородке у тебя есть кнопка, нажми её незаметно.

— Сейчас, — кивнул я. Нащупав, я ткнул на кнопку и почувствовал, как открылся небольшой отсек, в котором было пусто.

— В этот отсек вставляется фильтр. Его хватает примерно на шесть часов. Как только время будет заканчиваться, костюм подаст сигнал. Фильтр нужно менять, задержав дыхание.

— Почему? Ты о чём? — слова отца начали пугать меня.

— Слушай меня внимательно и не перебивай. Около платформы находится туалет для персонала. Когда солдаты пойдут на обед, ты пойдёшь туда, зайдёшь в дальнюю кабинку, там фальшплитка за бочком. Сломай её кулаком, это легко. Там будет рюкзак, в нём пистолет, высокоэнергетические батончики, вода, компактная плащевая палатка и всякие необходимые мелочи. В боковом кармане — ручной электрокомпас, он полностью заряжен, аккумуляторов хватит на пару недель. Тебе нужно попасть на объект «Халзан», найти профессора Евстигнеева, он тебя ждёт и даст все дальнейшие инструкции. Пароль: «Птица феникс возродится из пепла», ответ: «и мы ей в этом поможем». Идти до объекта «Халзан» около четырёх дней. Координаты вбиты в компас, он будет показывать тебе дорогу. Память после симуляции полностью восстановится в течение нескольких дней. Ни в коем случае не снимай маску и фильтры. Ты всё запомнил? — Отец повернул ко мне голову, и я почувствовал его взгляд сквозь маску.

— Какая поверхность? Какой «Халзан»? — все мои внутренности сжались от подступающей паники.

— Сейчас нет времени разжёвывать и вспоминать. Когда я скажу, идёшь в туалет, быстро берёшь рюкзак, автомат оставь там, он тяжёлый. Потом на платформу, едешь на первый уровень. Запомни! Это важно! На первый уровень. Как только остановишься на первом уровне, дёргаешь рычаг вверх. Там нет отметок, но он поднимается. С того момента, как ты его дёрнешь, сработает сигнализация. Открытие ворот — моя забота.

— Почему нельзя сразу наверх?

— Тогда они успеют спохватиться и остановить платформу, а с первого уровня — уже нет. Ты точно всё запомнил?

— Да. Объект «Халзан», профессор Евстигнеев, пароль: «Птица феникс возродится из пепла», ответ: «и мы ей в этом поможем», рюкзак в туалете. Где мама?

— Мама не знает, я не хочу, чтобы в случае, если что-то пойдёт не по плану, она пострадала. Сын, сейчас вся надежда на тебя.

— Пошли жрать, — прервал наш шёпот один из солдат, который проходил мимо нас.

— В туалет схожу, — кивнул я под одобрительные похлопывания по плечу от отца.

Зайдя в туалет, убедившись в отсутствии там кого-либо, я поспешил в крайнюю кабинку. По кривым швам большой плитки было видно, что она установлена нарочно и недавно, но это только если знать, куда смотреть. Лёгкий удар прикладом автомата — и плитка отпала, но не сломалась, а я успел поймать её в последний момент. Тканевый рюкзак, плотно набитый, аккуратно ждал своего времени. Накинув его на плечи, я поспешил на платформу. Одинокий солдат, подняв руку, сжатую в кулак, пожелал мне удачи.

Платформа начала подниматься вверх. Я, не теряя времени, сунул одну небольшую таблетку (фильтр) в отсек на шлеме. Едва я успел это сделать, как платформа замерла на пятом уровне. Двери распахнулись, и внутрь зашли трое солдат и учёный, которого я никогда не видел. Они приветственно кивнули головой и перевели рычаг на третий уровень. Этот подъём казался мне вечностью. Мы ехали в тишине, а потом они вышли, и я, выдохнув, перевёл рычаг, отправившись в одиночестве, надеясь, что никого больше не встречу. К счастью, мне повезло. Как только платформа замерла на первом уровне, я, сделав несколько глубоких вдохов, со всей силы поднял рычаг в пустоту. Платформа начала подниматься наверх. Под потолком начала светиться яркая красная лампочка, а противный звук сигнализации, доносившийся из динамика рядом, ударил по ушам.

Когда до гермоворот оставалось около десяти метров, я услышал хруст старых шестерёнок, ворота начали раздвигаться, за ними виднелась пустота и темнота, которые заставили меня машинально схватиться за пистолет, который я спешно нащупал в рюкзаке. Когда платформа остановилась, я поймал себя на мысли, что нахожусь в кромешной тьме. На костюмах солдат есть встроенное освещение — мощный светодиодный фонарь, интегрированный в плечо, включается после длительного нажатия. «Хвала инженерам», — пронеслось в моей голове. При ярком свете я понял, что нахожусь в какой-то пещере. Меня прервал скрип ворот, которые начали закрываться, заставив меня поспешить выйти наружу. Платформа тоже начала опускаться, разрубая невидимый мост, который соединял меня с домом. Вдалеке виднелся выход из пещеры, маленькое яркое пятно, и стало моим ориентиром, на который я шёл. Свет приближался, а пятно увеличивалось, пока не превратилось в полноценный вход.

По глазам ударил яркий солнечный свет, и оглядеться я смог только после того, как глаза привыкли.

Глава 4. Новый старый мир

Находясь на поверхности, я не верил своим глазам! Мир был таким ярким, таким красивым и живописным. Я стоял на небольшом выступе пологой горы, окружённой с одной стороны густым многовековым сосновым бором, а с другой — широкой рекой тёмного, насыщенного, словно какао, цвета. По её гладкой поверхности игриво скакали барашки, гонимые потоком ветра. К сожалению, я не мог вдохнуть полной грудью аромат хвои, но даже через фильтр в костюме он чувствовался, и это был ни с чем не сравнимый запах, который описать словами было просто невозможно.

Над головой послышался стук, который заставил меня вздрогнуть. Задрав голову, я увидел на ветке прямо надо мной дятла — настоящего, живого дятла. Он оценивающе, одним глазом, осмотрел меня, после чего продолжил стучать по дереву. Отсюда открывался будоражащий сознание вид на бескрайние леса. Не знаю, сколько бы я ещё стоял, восхищённо осматривая окрестности, если бы не вспомнил о своей миссии.

Достав из рюкзака компас, я крепко затянул ремень на запястье и включил его. Пухлая стрелка на нём показывала не на север, а исключительно направление по координатам, а на дисплее отображалось оставшееся расстояние до цели в метрах. Там была пугающая цифра — 78 760 метров, а это, на минуточку, почти что 80 километров. Я выдохнул и пошёл, любуясь окружением и попутно пытаясь соединить воедино отдельные отрывки, всплывавшие в голове.

Я отчётливо помнил беговую дорожку — простую, механическую, которая стояла в спортблоке, на которой я отхаживал обязательную норму в 10 000 шагов. Родители считали, что кроме умственного, должно быть и физическое здоровье. По правде говоря, и я сам не заметил, как втянулся.

Пробираясь через густые кусты, я вспомнил свой первый день — не тот, когда мне вживили капсулу, а тот, что случился двумя днями позже. Я пришёл в комплекс в указанное профессором Вольфом время. В раздевалке уже была команда — пять учёных разного возраста. Они переодевались, шутили и обсуждали новости, никоим образом не связанные с работой. Атмосфера стояла дружеская, и это было мне по душе. Несмотря на разницу в возрасте, все они были на одной волне. Я поздоровался и, переодевшись, пошёл вместе со всеми.

Профессор Вольф назначил моим куратором Леонида — парня чуть старше меня, который, несмотря на натянутую улыбку, был не очень рад этому факту. Отведя меня к своему рабочему месту, он отставил в сторону микроскоп и кучу пробирок, выложил передо мной планшет с расчётами и пригласил присесть.

— Моя цель — разработать универсальную вирусную платформу с дистанционно активируемым «переключателем» в геноме. Это будет настоящий прорыв в лечении наследственных болезней. Проблема текущей генной терапии в том, что нельзя контролировать активность встроенного гена — он работает постоянно, что может привести к побочным эффектам. Наша же система позволит включать и выключать терапевтический ген с помощью безвредной таблетки. Это даст врачам невиданный контроль над лечением. Лично ты будешь заниматься системой индукции на основе малых молекул. Твоя задача — усовершенствовать участок ДНК-вектора, который активируется только в присутствии определённого, редкого в природе химического соединения.

— Хорошо, — кивнул я, поймав себя на мысли, что всё, что он говорит, мне понятно.

В голове я уже наметил круг и очерёдность задач, начав с расчётов. Увидев, что мне не нужно разжёвывать подробности, а сам я не планирую его отвлекать, Леонид кивнул и приступил к своей работе. В этот момент меня поразила одна деталь: там, в раздевалке, все трещали без умолку, но стоило зайти в лабораторный блок, как все погружались в работу, предпочитая делать её в идеальной тишине.

Рабочая рутина, поставленные задачи и исследования — всё это было не минутным увлечением. Это были месяцы, если не годы, кропотливой работы. Дни побежали стремительно и быстро. У меня складывалось ощущение, что меня или не допускают до секретных составляющих проекта, поручив самое безобидное, или работа у профессора Вольфа выстроена таким образом, что учёные и не догадываются, что скрывается за благой целью. Во всяком случае, именно в этом был уверен мой отец. А может, он ошибается? Кто знает, кто знает.

Как бы то ни было, время шло, мой проект двигался, профессор Вольф был мной доволен, и ничего не происходило до одного прекрасного дня, пока я не попал в хранилище и не обнаружил там аномально большое количество ампул со смертельными вирусами.

— Ты чего тут застрял? — послышался голос за спиной, который заставил меня вздрогнуть. Это был Леонид.

— Я за инкубатором, — растерянно ответил я.

— За инкубатором? В холодильнике?

— Забыл, — бросил я и пулей вылетел наружу.

Уж не знаю, что он подумал, но следить за мной он стал пристальнее, я чувствовал это чуть ли не спиной. Это лишило меня возможности в ближайшее время что-либо разнюхать. У меня были определённые догадки, что самое ценное хранится на складе при входе в лабораторию. В самом углу стоял сейф — большой и массивный. Профессор Вольф и профессор Раута периодически что-то убирали в него, но как в него попасть? Весь этаж буквально кишел камерами. Даже если бы я зашёл на склад, как я объяснил бы такую потребность Петровичу? И как бы я открыл сейф? Всё это требовало тщательного анализа, а пока я продолжал свою научную деятельность.

Наслаждение от прогулки по бескрайним лесам начало снижаться одновременно с нарастающей усталостью. К тому же начинало смеркаться. Если мне хотелось спать, то лес, наоборот, начинал просыпаться. Пройдя ровно четверть пути, я принял решение остановиться на ночлег. Небольшая полянка показалась мне идеальным местом. Автоматическая палатка была установлена, колышки вбиты, костёр разведён. Энергетический батончик я съел очень быстро, буквально за два укуса, стараясь не дышать. Стоило мне доесть, как раздался противный писк — он исходил из района моего уха и сигнализировал о необходимости заменить фильтр. Замену я произвёл быстро, осмотрев старый фильтр перед тем, как сжечь. Он был белый, чистый, словно новый. Это было странно: я думал, он будет покрыт налётом или чем-то подобным.

Отец постарался: он положил мне не только еду и воду, но ещё вечную спичку, несколько перцовых гранат, тёплые носки, топорик, нож, запасные батарейки и аккумуляторы, а также краткую инструкцию по ночёвке в лесу, которая представляла собой вырванный из какой-то книги заламинированный лист. Если свести к минимуму, то самое главное правило ночёвки в лесу — костёр. Он должен гореть всю ночь, отпугивая незваных гостей, ведь кто-то из них может подойти из любопытства, а кто-то — из-за агрессии, вызванной посягательством на его территорию.

Когда лес окончательно погрузился в непроглядную тьму, а небольшой костёр стал единственным источником света, я поспешил укрыться в палатке, предварительно подкинув дров. Спать было некомфортно: я слышал шаги, звуки, дыхание, хруст веток. Лес был живой, и он смотрел на меня.

Проворочавшись около часа, я наконец уснул, сам не помню, как это произошло. Проснулся я от холода. Несмотря на то что днём было тепло, ночью температура снизилась. Когда я, подёргиваясь, выполз наружу, часы показывали 7:15, а костёр лишь тлел. Затушив костёр ногами, проглотив батончик и поменяв фильтр, я сложил палатку и выдвинулся в путь. Я не знаю, как работают фильтры, но отец говорил, что их хватает часов на пять. Однако реальность показала, что они работают намного дольше. Это были хорошие новости, ведь фильтры были моим лимитированным ресурсом.

Глянув ещё раз на компас, я отправился в путь. Солнце только вставало, его яркие лучи били сквозь кроны деревьев за моей спиной, словно мощные прожекторы, освещая всё вокруг. Ночные звуки не были плодом моего воображения: в лесу неподалёку от палатки было множество следов.

По пути я вспомнил тот самый переломный день. Профессор Раута стал всё чаще и чаще заходить к профессору Вольфу. Он выглядел то встревоженным, то довольным. Каждый раз при нём был саквояж, содержимое которого они оставляли в сейфе на складе, а Каспар изучал его после того, как мы уходили.

Я застал его один раз совершенно случайно, когда вернулся за часами, забытыми на столе. Он сидел в своём кабинете и смотрел на экран на стене. Он не видел и не слышал меня, а дверь в его кабинет была открыта. Он наблюдал за тем, как кто-то быстро, вприпрыжку, почти на четвереньках, бежит по лесу. Я слышал тяжёлое дыхание, доносившееся через динамик монитора. Присмотревшись, я увидел, что в руках профессора было какое-то странное устройство. Стоило ему зажать джойстик, как тот, кто бежал, замирал. Я стоял, вглядываясь в дверь, так долго, что не заметил, как папка на ближайшем столе упала на пол, а листы разлетелись по полу. Бежать, равно как и отпираться, было бессмысленно.

— Что ты здесь делаешь? — с недовольством в голосе спросил профессор, выйдя из кабинета.

— Ой! Профессор Вольф, и вы здесь? Я за часами пришёл и случайно уронил папку, — ответил я.

Не знаю, может, это звучало искренне, а может, профессору было не до меня, но он ничего не сказал, зайдя в кабинет и закрыв за собой дверь.

Уже вечером, сидя на кухне, я переписывался об этом с отцом. Специально для таких переписок я позаимствовал с работы две небольшие ручные доски со стирающимися маркерами под предлогом работы на дому в свободное время. Услышанное показалось отцу подозрительным. Он написал, что ему нужно с кем-то посоветоваться, и велел больше не отсвечивать, занимаясь только проектом до новых указаний.

Густой лес закончился, и я вышел на границу бескрайнего поля жёлтого цвета. Это росла какая-то культура — я не помнил, как она называется, но что-то подобное видел и у нас. Поле было огромным; я стоял и словно заворожённый рассматривал его. Каждая колосинка, словно живая, трепетала от прикосновения ветра. Мир, который я видел исключительно на страницах книг, сейчас, воочию, казался мне не просто большим — он казался бескрайним. Мой путь пролегал прямо через поле, в берёзовый лес, который виднелся где-то далеко-далеко. Я шёл под звуки насекомых и пение птиц — вот она, настоящая симфония.

Симфония! Я тут же перенёсся в один из дней, когда отец вернулся домой не совсем трезвым. В таком состоянии я видел его первый и последний раз в жизни. С того самого дня, как он велел мне «не отсвечивать» перед профессором Вольфом и другими учёными, отец, как мне изначально казалось, окончательно ушёл в себя. На самом же деле он не переставал ломать голову над тем, как распутать клубок загадок, мастерски сплетённых в одну цепь самим Раутой. Сомнений не было: он окончательно сменил курс, действуя по какому-то, одному ему понятному плану. Шли дни, недели, прежде чем отец пришёл к единственному варианту, который приходил ему в голову с самого начала, но был отложен в долгий ящик как крайне рискованный. И вот сейчас настало его время.

— Я пошёл в «Прогресс», будь дома, — сухо бросил он, накидывая на себя кофту.

«Прогресс» — бар на четвёртом уровне, в котором время от времени расслабляются, выпивают и играют в бильярд и шахматы учёные. Иногда туда захаживало и руководство охраны, но самим солдатам из охранного блока, как и грейдерам, туда путь был закрыт. Зачастую там разворачивались настоящие баталии, проводились чемпионаты. Зачем туда пошёл отец — я тогда ещё не знал.

Двадцать пять лет назад подающий надежды стать величайшим учёным в области вирусологии Рунов Рэнэ только возглавил несколько ключевых проектов корпорации «Сириус», в том числе похороненный из-за исключительной сложности и отсутствия подходящего оборудования проект «Гидра». В кабинет профессора Рауты раздался стук.

— Да-да, — ответил Каин, отодвигая от лица документы.

— Можно? — спросил Рэнэ.

— Рэнэ, конечно, заходи, — на лице Рауты сверкнула дежурная улыбка.

— Я приступаю к финальному этапу испытаний по «Гидре». Мне нужен материал, — сухо бросил Рэнэ.

— Могу ознакомиться? — Профессор Раута, глядя на папку, свёрнутую в трубку и торчащую из кармана халата, протянул руку.

— Нет. Только когда всё будет готово, — отрезал Рэнэ.

— Что ж. Кого тебе выделить?

— Я хочу лично ознакомиться со всеми пациентами из больничного блока. Меня интересуют в первую очередь больные лейкемией.

— Без проблем.

Профессор Раута, пожав плечами, выписал соответствующий пропуск-приказ и, протянув листок Рэнэ, уткнулся в свои бумаги. Общий больничный блок располагался на третьем уровне. Здесь было несколько корпусов: отдельно для элиты, отдельно для силовых структур корпорации и отдельно для грейдеров. Отличались они по большей части лишь уровнем комфорта. Надо отдать должное: забота о пациентах была одинаковой. И немудрено — будь то учёный или обычный грейдер, все они выполняли важные, хоть и разные по масштабу функции по поддержанию жизни в последнем оплоте цивилизации в том виде, в котором она была до своего конца. Молодого учёного интересовал хоспис. Именно там находились люди, которые были обречены и доживали свои последние дни.

— Здравствуйте! — раздался высокий и тихий голос хрупкой девушки на ресепшене у входа.

— Здравствуйте! Мне нужны истории болезни всех ваших пациентов. Вот приказ, — ответил Рэнэ, протянув бумагу, данную профессором Раутой.

Девушка ещё раз улыбнулась и, взяв лист, попросила Рэнэ подождать на небольшом диване у входа. На журнальном столике лежали разные газеты и книги старого мира, которые учёный бегло просматривал, пока перед ним не оказалась целая стопка папок. Пациентов в хосписе оказалось около двадцати человек. Не так уж и много. Учёный принялся изучать истории болезней и сделал выбор на тридцатидвухлетнем Митяеве Юрии Петровиче, бывшем грейдере с диагнозом «лейкемия».

— Я заберу его, — сказал Рэнэ, протягивая папку девушке.

Она лишь кивнула. Очень скоро в коридор вывели худого и бледного мужчину, который едва передвигал ногами и был крайне слаб. Он не задавал вопросов, не спрашивал, куда и зачем его ведут. Услышав, что ему нужно будет уйти с учёным, он лишь согласно моргнул и продолжил шаркать тапочками по полу в сторону платформы. Первым заговорить решился именно Рэнэ, когда они медленно ехали наверх.

— Меня зовут профессор Рунов, — сказал он, протянув руку.

— Петрович, — тяжело выдохнув, ответил мужчина, пожав руку в ответ.

— Даже не спросишь, куда и зачем идём? — удивился Рэнэ.

— А зачем? Ясен-красен, что ты что-то испытывать на мне будешь.

— Да. Не интересно, что именно?

— Как по мне, всё равно. Может, и умру наконец, а то сколько можно. Духа руки наложить на себя не хватает, а мучиться устал, — выдохнул Петрович, и в этот момент учёный смог почувствовать всю ту боль, которую испытывал мужчина. Боль не столько физическую, сколько духовную.

По пути в лабораторию Рэнэ выяснил, что Петрович всю сознательную жизнь трудился на заготовке железной руды. Работа крайне тяжёлая, но человек — существо удивительное, привыкает ко всему. Так и Петрович делал своё дело, не задумываясь об однообразии, ведь другой жизни он никогда не видел и сравнивать ему было не с чем, как и некому было жаловаться. Законы корпорации суровы: ты или делаешь своё дело, или ты противник, а с бунтарями разговор был крайне коротким. Первые симптомы у Петровича были едва уловимыми звоночками, на которые он не обращал внимания, списывая это на специфику работы: потливость, утомляемость, сонливость. Потом тело начало покрываться синяками, но и это Петрович списывал на особенности своего труда. А вот когда он начал постоянно болеть и терять аппетит, тревогу забил уже бригадир, через охрану передав свои переживания. На самом же деле это было больше беспокойство за работу в целом, чем за отдельно взятого грейдера — за выполнение суточного плана, за возможную заразу, которая может выкосить всю бригаду. Так Петрович впервые попал на обследование, так он узнал свой диагноз. Несколько переливаний не дали ровным счётом ничего. После двух недель в больничном блоке Петрович попал в хоспис, и тут даже он, человек далёкий от медицины, всё понял. Апатия, худоба, ежедневное ухудшение состояния. Собраться с силами и подписать заявление на эвтаназию он так и не смог.

Рэнэ, разложив перед собой пистолет для инъекций, дослушал рассказ Петровича, дождавшись двух санитаров с каталкой.

— Что со мной будет после этого? — Петрович кивнул головой в сторону пистолета.

— Надеюсь, что ничего, — равнодушно ответил Рэнэ, скрывая волнение за маской безразличия.

Учёный ввёл содержимое ампулы в шею своего испытуемого и, отложив пистолет, сел напротив. Воцарилась тишина. Санитары наблюдали за происходящим, учёный и Петрович — друг за другом. Глаза пациента начали медленно закрываться через несколько минут. Петрович, не в силах бороться, начал сползать со стула.

— Ловите! — приказал Рэнэ.

Санитары успели подхватить тело в последний момент и погрузить его на каталку.

— Он умер? — спросил санитар.

— Нет. Увозите его под круглосуточное наблюдение. Пульс, температура, давление. Я хочу знать всё, что с ним происходит, каждый час в течение ближайших двадцати четырёх часов.

Санитары кивнули и увезли Петровича, оставив учёного наедине со своими мыслями. Рэнэ долго сидел на стуле, сверяя цифры в своём планшете с теми, что были написаны маркером на большой прозрачной доске. Убедившись, что всё должно сработать, он принялся ждать. Больничный блок информировал учёного в режиме онлайн.

Первые 12 часов: Петрович впал в глубокий, похожий на коматозный, сон. Мониторы показывали стабильные, но странно «идеальные» показатели — пульс ровно 60, давление 120/80, сатурация 99%. Его перестали мучить боли в костях. Это само по себе было облегчением, но сон был слишком глубок.

24–48 часов: Пришёл первый шок. Общий анализ крови, который брали каждые два часа, показал катастрофически быстрое падение опухолевых клеток до почти нулевого уровня. Это было физически невозможно при любом известном лечении. Лаборанты перепроверяли образец, думая об ошибке.

Визуальные изменения: Исчезла характерная землисто-серая бледность. Кожа Петровича приобрела тёплый, здоровый розовый оттенок за считанные часы, будто кто-то подкрутил ползунок «жизнь» в фоторедакторе. Спала отёчность с лица и суставов. Тело пациента не просто восстанавливалось — оно форсировало процессы с невозможной скоростью. Затянулись язвы во рту, исчезли следы от катетеров.

Петрович проснулся на третий день. Сам! Он не чувствовал слабости. Наоборот, он описывал ощущение неестественного прилива сил, «как в шестнадцать лет», и животного голода. Он съедал тройную порцию еды, и она, казалось, мгновенно превращалась в энергию.

То, что сначала казалось благом, начало вызывать мурашки. Каждый новый анализ был копией предыдущего, с минимальными отклонениями. У здорового человека показатели «пляшут» в небольшом диапазоне. У пациента Рэнэ они замерли на одном значении, будто его тело достигло заданной программной точки и теперь её поддерживало. Его иммунная система не боролась — она абсолютно контролировала всё. Стандартные кожные тесты на аллергены не давали реакции. Раны не воспалялись. Это было противоестественно.

Самое страшное: при углублённом исследовании ДНК его клеток крови Рэнэ обнаружил нечеловеческие, синтетические последовательности — «водяные знаки» вакцины, встроенные в геном. Препарат не просто вылечил лейкемию — он переписал фундаментальный код его кроветворной системы.

Спустя неделю непрерывной работы Рэнэ решил зайти к Петровичу, чтобы впервые поговорить с ним лично. Когда учёный вошёл в палату, то застал Петровича отжимающимся на кулаках.

— Привет, дружище! — Петрович подбежал к Рэнэ и чуть не задушил того в своих крепких объятиях.

— Привет. Вижу, тебе лучше, — констатировал учёный.

В этот момент в его голове происходила настоящая борьба. Он испытывал гордость и страх одновременно. Гордость за спасение, за то, что его расчёты оказались верны. А страх — оттого, что Рэнэ чувствовал себя отцом Франкенштейна, творение которого Раута захочет разобрать по клеточкам, чтобы изучить. Рэнэ, к тому времени испытывавший жуткое отвращение к Каину, не желал ни делиться своими достижениями, ни давать его извращённой фантазии пространство для кровожадных манёвров.

— Да мне просто отлично! Никогда так хорошо себя не чувствовал! — голос Петровича был полон восторга.

— Это хорошо, — сухо ответил Рэнэ, пребывая в состоянии внутренней борьбы.

— Когда я смогу вернуться к работе? Когда меня выпишут?

— Сядь и послушай меня очень внимательно, — окончательно определившись со своей позицией и закрыв дверь, сказал Рэнэ.

— Так, — присев, протянул пациент, почувствовав неладное в интонации спасителя.

— Ты полностью здоров. Ты будешь жить долго, очень долго, но при одном условии — забудь абсолютно всё, что с тобой было. Все ощущения, все эмоции. Ты уснул, проснулся и чувствуешь себя нормально. Я подчёркиваю: нор-маль-но! Не отлично, не великолепно, а просто — нормально.

— Я что-то не совсем понимаю, — покачал головой пациент.

— Как только руководство узнает, что с тобой стало, тебя изрежут живьём, разберут по молекулам, по микрочастицам, чтобы изучить. Ты будешь хуже лабораторной крысы, потому что у неё есть шанс остаться в живых, а у тебя такого шанса не будет. Скажешь, как я велел. Я подделаю анализы и отчёты, скажу, что не добился нужного результата и ты просто здоров. Подам ходатайство о переводе тебя в охрану, объясню это тем, что ты не можешь больше дышать пылью и землёй, не можешь выполнять физический труд. Ко мне прислушаются. Это твой единственный шанс выжить.

— Как тебя зовут, напомни, — удивлённо спросил Петрович.

— Рунов Рэнэ, — ответил учёный, поправляя очки и направляясь к выходу.

— Зачем тебе это?

— Что «это»? — переспросил Рэнэ.

— Спасать мне жизнь и помогать после. Мне никто и никогда в жизни не помогал…

— Считай, что я тебя пожалел.

— Рунов Рэнэ, я твой должник до конца жизни. Если я могу хоть что-то для тебя сделать, только скажи, — глаза Петровича были на мокром месте.

— Береги себя, — сухо бросил учёный, закрыв за собой дверь.

План Рэнэ сработал. Раута не проявил интереса к неудавшемуся эксперименту и удовлетворил ходатайство одного из ведущих учёных. Тогда Рэнэ не мог и предположить, насколько судьбоносным окажется это спасение в будущем.

Мои воспоминания о рассказе отца прервала река, появившаяся из ниоткуда. Она была небольшой, метров пять в ширину, но очень быстрой, и, судя по тому, как глубоко ушла палка, которой я ткнул, весьма глубокой. Компас настойчиво сигнализировал, что мне нужно попасть на другой берег. Такой вариант, как переплыть, я отбросил сразу. Течение моментально унесло бы меня, а потому мне ничего не оставалось, кроме как пойти вдоль берега в поисках брода.

Я шёл вверх по течению около получаса, пока не наткнулся на поваленную сосну, чей кончик лежал на противоположном берегу. Я аккуратно взобрался на неё, попрыгав, чтобы убедиться в крепости дерева, и только потом начал медленно продвигаться, балансируя руками. Ствол был нешироким, и мне приходилось то и дело останавливаться, чтобы контролировать своё положение. Во время перехода меня не покидало ощущение, словно за мной кто-то наблюдает. Подобного чувства ранее не было, оттого мне было некомфортно и даже жутко. Я пытался успокоить себя тем, что мозг начал рисовать чудовищ в тот момент, когда я был наиболее уязвим, на этом шатающемся дереве. Когда до берега оставалось пара шагов, я услышал хруст под ногами. Стоило мне перевести взгляд, как густые кусты передо мной зашевелились. Кто-то сидел там и наблюдал за мной, а теперь, судя по удаляющимся звукам шагов, стремительно убегал вглубь леса.

Спрыгнув с дерева, я выхватил пистолет, пригнулся и замер, оглядываясь по сторонам и вслушиваясь в темнеющий лес. Я стоял так достаточно долго, и неизвестно, сколько бы простоял ещё, не выведи меня из транса сигнал. Костюм требовал заменить фильтр.

Мне совершенно не хотелось здесь ночевать, но и идти по ночному лесу тоже была та ещё затея. Компас показывал 41 177 метров, а это значило, что я прошёл половину пути. Самое время разбить лагерь и переночевать. Когда палатка была поставлена, а костёр — на этот раз побольше прошлого — уже горел, я поймал себя на мысли, что сна нет ни в одном глазу. Скорее всего, это было связано с тем, кто следил за мной из кустов. Только сейчас в голову пришла мысль, что нужно было хотя бы посмотреть следы. Может, там был какой-то безобидный зверёк, который испугался меня больше, чем я его. А если там был медведь или волк? Это же хищники. Интересно, едят ли они людей? Как бы то ни было, костёр и палатка — моя крепость. Именно с этой мыслью я просидел, глядя в огонь, до четырёх утра, уснув одновременно с первыми лучами солнца.

Проснулся я ближе к обеду, и это было очень плохо. Я украл у себя полдня пути; в лесу темнеет рано, а значит, мне нужно спешить. Следующий привал на ночлег должен быть как минимум в двадцати километрах от моей цели.

Дальше всё как в тумане: сборы в спешке, батончик, вода, замена фильтра и в путь. Идти быстро не получалось — я забрёл в какой-то густой лес с кустарником, который меня постоянно цеплялся и тормозил.

Я вспомнил, зачем отец пошёл в бар «Прогресс». После нескольких недель работы в первую смену вечером выходного дня отец сидел, подперев ладонями щёки, за чашкой чая и внимательно слушал, рассказывал я, кто сейчас работает в блоке. Услышав про Петровича, он сильно изменился в лице. Я тогда не придал этому значения. Именно из-за этого он и пошёл в бар. Отыскать своего бывшего пациента не составило труда. Каково же было удивление Петровича, который при виде Рэнэ узнал его с первого взгляда спустя столько лет! Он чуть не выронил бокал с пивом.

— Рунов Рэнэ, — как будто по наитию прошептал он про себя.

— Он самый. Привет!

— Привет! — радостно воскликнул Петрович и потянулся обниматься.

Они сидели и очень долго болтали обо всём на свете. Из рассказа Петровича Рэнэ понял, что тот отлично себя чувствует и с того самого дня ни разу не жаловался на здоровье. Рэнэ предпочитал не рассказывать о себе, больше слушал, словно стараясь понять, можно ли доверять своему бывшему пациенту или же тот уже «промыт» корпорацией. Чем больше рассказывал Петрович, тем больше ученый понимал, что тот всего лишь ведет журнал учета, а в первый блок попал благодаря своей ответственности и стопроцентной явке на работу.

— Помнишь, тогда, в больничном блоке, ты спросил: можешь ли ты что-то для меня сделать? — осторожно спросил Рэнэ.

— Конечно помню! Мое предложение не имеет срока давности!

Рэнэ кивнул и предложил продолжить разговор в своем кабинете. Это было едва ли не единственное место, где их никто не мог подслушать. В этом ученый был уверен. Петрович, поняв, что просьба будет неординарной и возможно, опасной, поумерил свой пыл, но отказываться не стал. Время было позднее, и в коридорах, да и в самом лабораторном блоке, кроме редкой охраны, не было ни души. Появление Рэнэ в нерабочее время никого не удивило — он часто засиживался допоздна по графику, который был известен только ему самому.

Его блок даже близко не был похож на лабораторию, в которой работал Роберт. Здесь все было проще, старее. Было парочка кабинетов для особо привилегированных и общая зона. Рэнэ, озираясь по сторонам, открыл старым ключом дверь (он предпочитал закрывать ее по старинке) и пригласил Петровича внутрь кивком головы.

— Рунов Рэнэ, ты меня пугаешь, — растерянно сказал Петрович в тот момент, когда дверь была закрыта изнутри, а ученый продолжал смотреть по сторонам и прислушиваться.

— Раздевайся! — скомандовал Рэнэ, окончательно обескуражив Петровича.

— Нет-нет! На такое я не согласен. Ты, конечно, симпатичный, но я по части дам, — Петрович начал пятиться, качая головой.

— Ты не так понял. Иди сюда, встань спиной!

Петрович напрягся еще сильнее. Он не понимал, что Рэнэ хочет всего лишь убедиться в отсутствии капсулы, чтобы понять, как выстраивать дальнейший диалог. Ошибка ученого была лишь в суматошности, которая превратила серьезный момент в крайне комический. Здоровый мужик, словно слон, отступал от маленькой мыши, готовясь защищаться, но при этом боясь навредить спасителю. Поняв это и усмехнувшись — чтобы не тратить время на объяснения, — Рэнэ, ухватившись за воротник, резким движением стянул его вниз. Никаких следов. Его догадка о том, что Раута предпочитает контролировать так лишь особо важных персон, следя за остальными через многочисленные камеры, подтвердилась. Поняв, что от него требовалось, Петрович успокоился.

Ученый усадил бывшего пациента перед собой и, сев напротив, приступил к рассказу. Он не спешил, но говорил простым языком. Рэнэ рассказал, что Раута кардинально сменил курс развития корпорации, сделав его непонятным ни для кого, кроме себя. Те редкие подробности, которые ученый, словно мелкие осколки разбившейся посуды, находил по углам, свидетельствовали о чем-то зловещем, будоражившем сознание, но разобраться в этом без помощи Петровича он не мог.

Петрович смотрел на своего спасителя, пребывая в ступоре. Он молчал, изредка кивал, глядя в одну точку, словно ожидая, какой просьбой закончится этот рассказ. Но, докончив, Рэнэ просто замолчал.

— У меня пока что нет слов. А как я могу тебе помочь и, главное, в чем? — спросил Петрович, почесывая затылок.

— Как ты знаешь, мой сын работает в первом блоке. Мне нужно, чтобы он попал на склад и кое-что оттуда взял. Ты можешь помочь с этим?

— Там все в камерах, да и профессор Вольф приходит работать по вечерам.

— Это значит, нет? — расстроенно протянул Рэнэ.