Бесплатный фрагмент - Расстоянья нет

Накануне

«Простите!..» «Простите!..» «Ой!..» «Пардон!..» «Извиняюсь!..» — раздавалось в тоннеле подземки: Добров мчался спринтером, неловко маневрируя. Ничто не могло его остановить, а шлейфом за ним люди роняли сумки, восклицали от возмущения, поправляли одежду и прически. Не многие успевали увернуться от разгоряченного тела. Олег Добров, спокойный и уравновешенный в быту молодой человек, несся через толпу напролом, и летящие вслед проклятья только придавали ему ускорения. Какой-то увесистый, но неопознанный затылком объект — предположительно яблоко или огурец — посланный одним из потерпевших, достал-таки бегуна — хоть кто-то получил порцию удовлетворения. Градом на мрамор сыпался картофель из задетой авоськи, но, обычно вежливый, Добров даже не подумал притормозить — всего десять минут оставалось до отправления его поезда! А еще нужно проехать две станции метро, одолеть эскалатор на поверхность, пробежать вокзальную площадь и здание вокзала. Да и… шут бы с этим поездом, если бы не обстоятельства, заставившие Олега превратиться в раскаленный астероид, разрезающий людскую массу.

Опустевший перрон встречал взмокшего пассажира финишной прямой. Поезд еще не двинулся с места… Успел!

Две проводницы, каждая по-своему, отреагировали на опаздывающего:

— Ваш вагон? — спросила одна со ступеней тамбура. — Давайте, поднимайтесь скорее, отправляемся.

— Билет! Побыстрее, пассажир! — противно прозвенела другая.

— Да — да, сейчас, пожалуйста. Вот. — Добров протянул трясущимися руками билеты вместе с уже использованными железнодорожными билетами, трамвайным проездным и билетами в баню.

— Пассажир, я не виновата, что вы не успеваете ничего! Билет давайте быстрее, я не принимаю макулатуру! Сейчас останетесь, будете налаживать, как хотите, свои проблемы!

— Да вот же, девушка, вот. Ну, припозднился малька, но я же не преступник какой, я пассажир, как и все, между прочим! И это мой поезд! — через слово схватывая воздух вынутым из воды окунем оправдывался Олег.

— Поднимайтесь, поднимайтесь! — торопила первая. — А то, правда, останетесь. Какое у него место, Маш?!

— Э! Куда? Стойте! Паспорт предъявляйте, не забываем! Давайте, пассажир, доставайте быстрее. Приготовить надо было, раз опаздываете.

— А, да, конечно, извините. Сейчас… Ща — ща… — шаря в сумке, Олег вспоминал, точно ли — в сумке — лежал паспорт… Несколько суматошных движений по карманам, опять в сумку, по карманам сумки, еще по карманам брюк и пиджака… «Капец!» — подумал Добров: промелькнула горькая догадка, что паспорт мог выпасть в переходе или на эскалаторе.

— Ну, что, товарищ? Похоже, это все же не ваш поезд? — язвительно заключила вторая проводница. — Закрываем вагон! Отойдите! Без паспорта ехайте на такси. До свидания!

— Обратитесь к начальнику вокзала! И в милицию обратитесь! Если недавно потеряли, наверняка найдется! — пыталась смягчить ситуацию первая проводница.

И темные, угрюмо-зеленые вагоны медленно поплыли прочь, оставляя невезучего на таком же безнадежно-зеленом вокзале.

Ноги подкашивались от усталости, шаткой походкой Добров побрел в сторону метро, вспоминая происходящее днем…

В импровизированной комнате отдыха, на антресоли помещения одного из московских автосервисов расслаблялись приятными воспоминаниями и бутылкой какого-то подарочного виски старые друзья: Быковский, волею судьбы обитающий в мастерской своего знакомого, некогда наобещавшего ему золотые горы, и Добров, неожиданно нагрянувший гость, пребывающий в Москве в качестве связного между своими родственниками.

Александр Быковский был несказанно рад встрече. В процессе измерения высоты золотых гор, обещанных ему работодателем, он подрастерял былой энтузиазм и теперь, уже, трудился в поте лица, как бы, по инерции. Приходили заказчики, несли какие-никакие деньги и свои оригинальные пожелания, тешившие самолюбие незаурядного профессионала своего дела. Кто-то просил устроить в салоне авто телевизор; кому-то было нужно, чтобы в автомобиле его пассии фиксировалось на аудио и видео все происходящее внутри; а кто-то хотел, чтобы его «Бэха» подсвечивала дорогу под кузовом — «Не могу терпеть темных углов, — говорит! — Все должно гореть! — Теперь летает по Москве как НЛО!» — смеялся Быковский. Добров улыбнулся, вспомнив момент их сегодняшней встречи: Александр вышел к нему в образе шахтера; белки глаз светились на физиономии, цвета газовой сажи. «У меня тут эксперимент, — объяснял он, — чел один желает иметь кнопку на панели, чтобы отвечать на бибикание сзади своего Хаммера пердящим сигналом с дымовой завесой! А? Каково?! Не соскучишься!»

Выпитый виски сделал свое черное дело — ощущение времени стерлось напрочь. Олег, конечно, помнил о том, что завтра они с Настей подают заявление в ЗАГС, но помнил, уже, как-то «в принципе», а не в связи с действительностью. Когда же опьяненное сознание подтолкнуло его позвонить Насте, то отрезвил его только обиженный и строгий голос любимой в трубке, обеспокоенной организованным не ко времени весельем. Быковский же, охмелевший не в меньшей степени, не нашел более подходящей шутки, чем выговорить в сторону микрофона задорным голосом: «Не боись, Настюха! Вот только девчонок проводим, и — на вокзал!»

Олег безуспешно пытался дозвониться вновь и вновь: шутка товарища удалась…

— До!.. Мы должны спеть!.. — объявил Быковский и душевно затянул «Мишель» легендарного Битлз.

— Бы!.. — после двух с половиной этажей выложенного мата Добров проговорил напоследок: — Оскара за эту шутку я тебе потом выдам. Все! Будь здоров.

Время стерло из памяти причину, по которой школьные друзья стали называть друг друга, используя только две первые буквы фамилии. А может, и не было никакой причины; чего не выкинешь в пятнадцать лет от избытка нигилизма и в стремлении к оригинальности. «До», «Бы», «Зу», «Ко», «Ю» — нелепые клички! Но, сколько школьных историй, сколько подростковых приключений таится за этими обрывками слов! Раскиданные по свету, их обладатели находят теперь приключения по-взрослому, но среди должностей, званий, регалий и профессий одними из первых всегда будут: До, Бы, Зу, Ко, Ю… И вот, один из них, находясь на пороге нового приключения, стоял возле кабинки вахтера у турникета метро и смотрел на свой паспорт, мило улыбающийся ему через стекло — какой-то добрый человек поступил по совести, присвоив себе только кожаную обложку. «Где же этот… вахтер?» — думал Добров, нервно барабаня пальцами по стойке.

Ну, сколько можно ждать? Не выдержав, Олег по-хозяйски отстегнул карабин с цепочкой, открыл дверцу в кабинку и потянулся за паспортом.

…Вот тебе и вахтер, выросший как из под земли, и товарищ милиционер в придачу. Найдя портрет в паспорте не очень похожим на стоящего перед ним растрепанного субъекта, а объяснения его невразумительными, милиционер с сотоварищами пригласил Доброва посетить местный изолятор временного содержания — поразмыслить о жизни и судьбе, пока они будут заниматься выяснением его подозрительной личности. В комнате с клеткой не было света, освещала бытие лишь открытая дверь в коридор. В клетке можно было разглядеть длинную лавку; было сыро и странно пахло. Присев, Олег понял — «покрашено». «И здесь шутники» — прошептал Добров, отлипая от лавки.

Не прошло и часа, как, благодаря оперативной работе сержантов, личность Доброва была идентифицирована.

— Ну, ничего так, сержант! — сказал Олег, кивая в сторону покрашенной скамейки.

— Че?

— Я про вашу комнату смеха. — Добров показал следы краски на брюках.

— Эмульсионка… — буркнул капрал. — Отстирается…

Знакомство с пресловутым «обезьянником» исключило попытку уехать домой последним поездом. Оставался один вариант прибыть по назначению с опозданием не на сутки, а всего на несколько часов — перекладными на электричках, с пересадкой в Можайске и четырехчасовым перекуром в Вязьме. Так длинный неудачный день перетек в длинную, не самую лучшую ночь.

День следующий

Ссоры бывали и раньше, но сегодня…

Еще валялись под ногами осколки вдребезги разбитой о стену электробритвы, но все в этой жизни было уже по-другому, как после ядерного взрыва. В бесконечном замедленном повторе проплывали перед глазами последние минуты их расставания; непрестанно ломились в голову, словно копытами в дверь, жестокие слова, сказанные друг другу. Нет, это была не ссора, — это крах долгих, нежных отношений, равносильный ранению в сердце. Даже физически Добров ощущал себя лишь наполовину, …на меньшую. По крайней мере, так казалось не очень удачливому, хотя, наверное, весьма талантливому художнику тем запоминающимся сентябрьским днем…

Через пару часов после ухода Насти Олег почувствовал, что еще немного, и пребывание в теперешнем состоянии может перекрыть ему кислород. Остатки инстинктов оторвали его от дверного косяка опустевшей комнаты, пропихнули в темный коридор и направили куда-то на относительно свежий городской воздух.

Город с пониманием склонял тополя вдоль его бесцельного следования. Почти не ощущая своего тела, Добров продвигался по улице Крупской, по улице Исаковского, дальше — по Коммунистической; проходя по Большой Советской он почувствовал небольшое облегчение в ногах — тротуар шел на спуск — только и всего. Ноги понесли быстрее… Налево — на Козлова; спуск круче; бегом, еще быстрее… Спуск закончился, началась дорога вверх… Тяжело… Но никаких чувств, никаких желаний, разве что: найти вырванное сердце… Но это невозможно…

— Добров, блин! — обратился он к своему отражению в телефонной будке. — Что ж ты, как чмо какое-то сопливое!

Наконец, преодолен крутой подъем, и вместе с тем затеплился маленький огонек тоски с оттенком надежды в глубине души. Примерно так заводят вручную заглохший двигатель. Это уже кое-что! Это уже жизнь…

Медленно пробрел он мимо арки Анна Зачатьевского монастыря…

— Так не годится, Добров. Хотя… Ты же человек, а не бездушная скотина… Все нормально… Да, наверное, так и должно быть. Есть любовь — все в порядке, нет любви — нет ни хрена,.. и все к черту! Теперь главное пережить этот момент — между «всем» и «ничем» … Все нормально, все нормально…

Мысли путались, но, слава богу, они начинали пробиваться на свет, и Добров словно выкарабкивался из краткосрочной комы.

Продвигаясь на полном автопилоте, пытаясь оправдывать собственное бессилие, Добров оказался возле стен учреждения, недавно выдавшего ему диплом преподавателя черчения, рисования и труда. Наконец, несчастный оторвал взгляд от асфальта. Университет по-отечески нависал красивым готическим фасадом, готовый принять и утешить в своих рекреациях…

Они стояли и смотрели друг на друга молча. Первый подал голос университет: открыв окно на втором этаже, он выплеснул из аудитории порцию студенческого смеха, хлопнул фрамугой на третьем, из-за угла со стороны столярных мастерских мажорно завизжал циркуляркой. Олег любил иногда подняться и побродить по этажу ХУДГРАФа, осмотреть выставки и обмолвиться несколькими словами с кем-нибудь из старых знакомых. Теперь же ему ничего этого не хотелось, и он просто побрел вокруг родных пенатов и, неизвестно, сколько кругов намотал бы, но случилось–таки «нечто» во спасение человека, идущего «никуда».

Право же, не существует лучшего средства от депрессии, чем встреча с хорошим старым другом. При этом друг должен быть настоящим, а встреча, желательно, случайной. Иногда такие встречи проходят без эксцессов и заканчиваются чем-нибудь хорошим.

Увидев Андрея Зубина, другого своего одноклассника, выпускника МГУ, в настоящий момент преподающего в данном университете на физмате, Добров узнал того со спины по фирменной прическе молодого африканского льва. Шевелюра его не стала меньше, и манеры поведения не изменились со школьной поры. Удивительно, до чего люди, увлеченные точными науками способны сохранять свои самые нелепые привычки в течение всей жизни!

Изнывающим от жажды путником Сахары, художник устремился к своему другу — математику как к источнику влаги и прохлады. Сделав несколько шагов, он приостановился, обратив внимание на странное поведение Зубина. Со стороны казалось, что Андрей совершает разученные движения доисторического охотника, имитирующего сцену выслеживания антилопы. На полусогнутых ногах тот продолжал крутиться на месте, как бы прислушиваясь к шорохам дикого леса, а в руках, что не мало важно для случайного прохожего, Андрей держал не что иное, как увесистый металлический лом. Вряд ли лом мог заменить копье дикаря, да и зрителями спектакль не был окружен… Недоумение Доброва усиливалось. Только когда Зубин упал на четвереньки, приложив голову ухом к земле, беспокойство преодолело осторожность, и Олег решился приблизиться.

Предусмотрительно не упуская из внимания нешуточное орудие, Добров присел позади товарища и начал осторожно:

— Привет, Зу! Что говорит земля?

Халат с инвентарным номером на спине резко повернулся, предъявляя удивленную физиономию.

— А! До! Привет!

К великому облегчению, друг расплылся в радостной мине. Вскочив на ноги, он снова превратился во всегда доброго и веселого Зубина.

— Как жизнь, До!? — По задорному настроению было видно, что с ним, в целом, все в порядке и он, видимо, не прочь поделиться чем-то, явно, приятным. Знакомым жестом он уже судорожно почесывал затылок, готовый выкрикнуть что-то вроде «Эврика!» — Ах, да! Говорят, ты женишься?

— Давненько не виделись, Зу! Рад тебя видеть. — Добров сомневался, стоит ли омрачать настроение товарища своими проблемами… И в общем-то, совсем не хотелось ничего рассказывать, наоборот, — побыть бы в компании приятеля тихим, молчаливым слушателем. А, впрочем, пропустить бы по стаканчику! И раскроются чакры откровения…

— Как тебе сказать… — продолжал он, — люди зря не скажут, но, давай, потом расскажу. Ну, а ты… Ты чего тут топчешься?

— Понимаешь, в чем дело, До, — лучезарная улыбка не спадала с лица математика, — тут такое дело… такое дело, что… Короче, даже, не знаю, с чего начать…

— Зу, ты еще встречаешься со своей… как ее там…

— Медсестрой, что ли? Не. Предала! Кинула, не понимая, чего, дура, теряет!

— Так тебя теперь никто не снабжает священным напитком?

— Ну, да… Хотя пару пузырьков чистого медицинского еще осталось. Но! Если тебе нужно взбодриться, — Андрей обнял товарища одной рукой за плечо, а другую как врач положил на грудь «больному», — то я могу тебе в этом помочь без всякого алкоголя!

— Предлагаешь этнический танец с ломом? — пытался шутить Добров.

— Да, не бойся ты… Но, дорогой товарищ, я наблюдаю на твоем лице следы какого-то конфуза. Не хочешь — не говори. Ладно. Не суть. Да-да, товарищ, не суть, ибо суть, дорогой мой, совсем в другом. — Зубин старался собраться с мыслями, которые не давали ему покоя. Мысли эти, очевидно, не предусматривали никакого злодейства, несмотря на атрибуты и, ткнув пальцем в небо, тот продолжил:

— До, пять секунд! Сейчас пойдем, только кое-что надо завершить. Найти надо. Ну-ка! — при этом он опять рухнул на четвереньки, прилип ухом к земле и поднял руку, призывая к тишине.

— Должно быть, …примерно, здесь. — Быстро поднявшись, Зубин схватил лом и мощно всадил его в земную твердь. — Ага! Ну-ка! — И снова мощный удар. Еще несколько «Ага!», «Ну- ка!», «Блин!», «Должно быть тут!» сопроводили серию таких же ударов.

— Стесняюсь спросить, Зу, могу ли я чем помочь?

— Давай, — не раздумывая согласился Зубин, — коли вот тут. — И очертил ногой на траве круг в пару лаптей диаметром. — Попробуй несколько раз в одно место, там должна быть пустота. Не бойся, мы все делаем правильно!

Олег взялся за дело без особого энтузиазма.

— Ну, Зу, уповаю на твою порядочность. Значит, говоришь, пустота? Пустота — это хорошо! Это да! — приговаривал Добров, — Пустоты сегодня много, чтоб ее!

На третьем ударе в землю лом действительно куда-то провалился…

— Вот она! — выдохнул Добров, чуть не упустив скользнувший вниз лом. — И чего? Ничего в эту дырочку не видать. Давай еще!

— Погоди! — Андрей хотел было еще что-то сказать, но Добров уже занес разящее землю орудие и завершил начатое…

Зубин успел подбежать до того, как почва, провалившись, ушла из под ног обоих. Пустота оказалась глубиной более двух метров, падение же показалось Доброву долгим. В процессе оного он пару раз столкнулся с ломом, успел вспомнить об ушедшей сегодня из его жизни девушке и в итоге втерся носом в ботинок Зубина, находящегося рядом в позе цыпленка табака, частично присыпанного плодородным слоем. Высоко над ними за кроной старого клена светилось удивительной голубизны небо… Нужно было оказаться вычеркнутым из жизни любимой и брошенным в грязную яму, чтобы поднять глаза к свету и спокойно подумать о высоком. Примерно так должна был закончиться эта история, и примерно так должна закончиться эта бездарная жизнь, одарившая человека надеждами и мечтами, а в итоге… А в итоге, имея то, что имеешь, остается искать причины своих несчастий во всем, что окружает твое жалкое существо. …Кто-то уверен, что во всем виновата родословная, кто-то все скидывает на судьбу, кто-то на невезение и другие мыслимые и немыслимые болезни и напасти… Добров, на редкость для художника, был честен по отношению к себе… Да: ему не хватало деловых качеств для продвижения своих идей и проектов, а также умения вовремя расставить приоритеты; он всегда занимался многим, но ничему не уделил достаточно сил и упорства.

Обо всем этом размышлял Добров, чувствуя себя земляным червяком, забывшим, куда ползти. Боль в голове привела Олега в чувства: «Хватит себя хоронить заживо, надо ползти на свет». Нащупав шишку на лбу, он осмотрелся. Рядом лом, Зубин молча шевелится, что-то все время выплевывая, и вот еще, здрасте! Издавая жалобные отрывистые звуки, похожие на мяуканье, по Зубину топтался здоровенный рыжий кот.

— Зу! Ты в порядке? Ты уверен, что мы все правильно делали? Не удивлюсь, если сейчас какая-нибудь добрая тетенька выльет помои нам на голову. Это было бы логичным окончанием всего, что последнее время происходит.

— Вылезаем, — подал, наконец, голос Зубин. — Бордуль! Иди ко мне. Бордуль, хороший! Ну, как ты?

Кот со странным именем выражал искреннюю радость встрече, тыкаясь носом в глаз Андрею.

Вылезти было непросто. Яма оказалась абсолютно круглой, как шар. Дыра светилась высоковато, и грозила в любой момент расшириться, обрушив на них тонну грязи. Ее края пришлось аккуратно расковыривать ломом.

— Я, все же, хотел бы уточнить, — допытывался Добров по дороге к университету, — что это было? Колись, уже! Эксперимент на выживание кота?

— Сейчас, До! Все расскажу, все покажу в лучшем виде.

Зубин шел прихрамывая, но радостный, и казалось, даже, счастливый, как-будто не в яму провалился, а возродился из мертвых.

Друзья, отряхиваясь, прошли к старому учебному корпусу, спустились на цокольный этаж, и Зубин повел Доброва через весь коридор между институтскими мастерскими.

— Твой ХУДГРАФ, До. А?!

— Да, бляха, много тут славных дел переделано этими руками. Но, только, кафедрой математики тут не пахло…

— Гм! — громко промычал Андрей в ответ. — Можешь считать меня достойным приемником твоих, как ты сказал? …Славных дел! Да-да! Не подумай, что я теперь преподаю художественную обработку металла, или, там, гончарное ремесло… По моей хитрой легенде — Степаныч, местный дворник, является моим родственником. Здесь у него каморка, и я иногда захожу к нему, как гаицца, — употребил Зубин свое фирменное наречие, — по-свойски. За сохранение нашего секрета плачу ему твердой, а вернее сказать, жидкой валютой ежемесячно. У паразита, блин, постоянно растет арендная плата!

Остановившись в конце коридора, Зубин приблизился к самому уху Доброва и сказал заговорщическим тоном:

— Я тут тоже кое-что сварганил. Уж, это, точно, — славное дело.

Помолчав несколько секунд, как-будто размышляя над сказанным, Андрей подошел к невзрачной железной двери. Добров помнил это место, всегда заваленное первомайскими транспарантами, щитами наглядной агитации, носилками и лопатами.

Зубин отворил каморку дворника, и внутри все было как в каморке дворника. Андрей включил тусклый свет и закрыл дверь на задвижку за вошедшим Добровым. Молча, он раздвинул висящие на стене халаты и бушлаты, и воткнул другой ключ в замочную скважину потайной двери, не имеющей ручки и сливающейся со стеной по цвету.

— Ну, ничего так… Конспирация в жанре хорошего детектива! — пошутил Добров.

— В жанре научной фантастики, мой друг… — таинственно произнес Зубин и толкнул дверь.

Замигали и включились несколько ламп дневного света, показав посетителю невзрачную, на первый взгляд, картину…

Как водится у физиков или радиолюбителей, в мастерской было полно характерного хлама… В помещении без окон, со сводчатым белым потолком стены были заставлены стеллажами с различными приборами и коробками. Вдоль противоположной стены вряд стояли парты школьного типа с наклонными столешницами, и они будто ощетинились вмонтированными в них радиодеталями. Выше стена сплошь была застеклена экранами, мониторами и индикаторами всех видов и размеров. В расположении множества разноцветных проводов, протянутых по старой штукатурке, прослеживалась какая-то геометрия. Завораживающая эстетика конспиративной мастерской впечатляла. Самым странным и неуместным казалось потертое зубоврачебное кресло, расположенное в относительной изоляции от всего прочего, на невысоком подиуме.

— Говорят, во время войны здесь у фашистов была конюшня. — Сказал Зубин.

— Ага! И поэтому ты устроил здесь кабинет стоматологии… Не! Я понял: ты маньяк с садистскими наклонностями, скрывавшийся под личиной «ботаника», пытающий двоечников в этом кресле.

— Садись. — Не обращая внимания на глупые реплики, вежливо сказал Зубин и показал на массивную табуретку возле парты. Расположившись на стуле напротив, Андрей глубоко вдохнул и начал свой рассказ, нервничая и делая паузы, как на экзамене.

— Понимаешь, я давно хотел рассказать об этом… Но, в общем-то, и некому было… и некогда. Да и… вот, только теперь, собственно, есть о чем… И что показать… Ну и подумать: что с этим делать дальше… — Зубин, почесывая затылок, снова задумался.

— Я готов. Удивляй, не тяни. — Олегу было кстати переключиться на любую предложенную тему, чтобы забыть о своих бедах. — Вряд ли это поможет мне исправить вчерашний день, если, конечно ты не изобрел машину времени, но все равно я попытаюсь разделить твое счастье. Валяй, я весь — внимание.

— Это не машина времени, До.

— Да ну?!

— Давай, я все же, что-нибудь скажу, а ты помолчишь, ладненько?

— Ладненько, ладненько…

— Так вот, я и говорю, что настал, как гаицца, момент, когда мне просто необходимо с кем-то поделиться… Короче, До, ты попал! Считай, что выиграл джек-пот…

— Перпетум мобиле! — прошептал Добров, вопросительно прищурившись.

— Да ерунда — твой перпетум! С ним давно уже все ясно. Вечно ничто не работает, так что, это не интересно совсем. А, вот! Вот это!.. Это куда интересней! Так интересно, что у меня уже все зудит от нетерпения! Слушай, блин, я не могу больше!

Олег всерьез насторожился. Он привык не удивляться тому, что вытворял его смышленый друг… Еще в школе Зубин, то и дело, что-нибудь выкидывал: то синтезирует ЛСД дома на кухне, то выдумает способ преодоления гравитации… Но, то было давно, и тем более интригующе звучали сейчас слова Зубина — взрослого, умного, трезвого человека.

После долгой пафосной паузы Андрей встал, обошел стул, на котором сидел, и, наконец, заговорил:

— Я, правда, в самом деле, хотел сделать машину времени. Ты знаешь, я не на шутку был этим увлечен. Да… Давненько мы об этом не говорили. Так вот: там, в Москве, в МГУ, и вообще… У меня появились знакомые… Такие же, как гаицца, тронутые на голову. Не скажу, что то, чем мы тогда занимались, мне очень нравилось, ведь оно не совсем увязывалось с законом, но… Я тогда заработал кое — что. Эти деньги, плюс… здесь кое-что… В общем, несколько лет я пытался, так сказать, перейти с его величеством «временем» на «ты»…

Заинтригованный Добров развел руками, давая понять: «ну, и?..»

— В общем, — продолжал Зубин, — я крутился вокруг одних и тех же идей, тратил деньги, пока не понял, что ищу не там! Вернее, как бы сказать… Такое иногда бывало, когда люди искали одно, а находили в том же месте что-то совсем другое, но не менее ценное, и случайно совершали грандиозные открытия. В общем, До… Я не могу вернуть тебе ни вчерашний день, ни, даже, прошедшую секунду. И, что прошло, то прошло, и навсегда таким останется. Но, день завтрашний я могу сделать для тебя, прямо скажу, — сказочным. Ты и мечтать о таком не мог.

— Ого! — не выдержал Добров. — Товарищ, вы будете отвечать за свои слова…

— Да погоди ты, не трещи!.. Видишь эту парту? — Старая парта, напичканная тумблерами, ручками и бегунками, своим видом вызывала определенное уважение. — Так вот, До: несколько легких манипуляций вот этой, прямо скажем, гениальной руки могут, хоть сейчас, отправить тебя куда пожелаешь! Да, До! Куда желаете, молодой человек? Прямо сейчас! — Склонившись над Добровым напыщенным джином, Зубин извергал нереальные предложения. — Как на счет солнечного пляжа в Рио? А, может быть, хочешь прогуляться по Монмартру? А может быть, к примеру, в гости к Сьюзи Кватро?! Правда, для этого нам нужны точные координаты ее пребывания… Да. А хочешь — раз, два, и — ты на Луне? Да, и в любой другой точке вселенной!

Добров не знал, что ответить и, вообще, как реагировать на услышанное. Верить этому бреду было невозможно, не верить — значит можно считать, что рассудок товарища приказал долго жить.

— Да-да-да, понимаю. Типа — телепортация? — кивал Добров.

— Типа да. По крайней мере, начало и конец процесса ничем не отличается от перемещения в пространстве в духе какого-нибудь фантастического чтива. Да, дружище! … Ну? Что у вас есть противопоставить? Пикассо! Караваджо! Петров-Водкин, тить твою… Берите кисть, товарищ маляр, пишите портрет гения, пока он не улетел по делам в соседнюю галактику!

Пока еще доступный гений плюхнулся на стул, закинул по очереди обе ноги на парту, скрестил руки и выдерживал паузу, словно ожидая аплодисментов.

Доброву было не до восторгов и не до обид за поруганную честь художника. Он в серьез озадачился вопросами: в чем же подвох, сколько в услышанном шутки, и кто из них двоих неадекватен? Его состояние и неординарная цепочка последних событий позволяли допустить любой из двух вариантов.

Со стеллажа на парту спрыгнул Бордуль, напомнив о своем присутствии на своем кошачьем языке. Олег смотрел на кота, аккуратно перешагивающего провода на столе и начинал складывать в уме произошедшее с ними четверть часа назад.

— Так это, — Добров указал на кота, — надо понимать, первый испытатель? Что, в самом деле, что ли? — При сопоставлении фактов, у Доброва учащенно забилось сердце.

— А то! — воскликнул Андрей, — Бордуль! Блин! Не трогай ничего!

Бордуль давно усвоил, что ничего на «папином» столе нельзя ни ковырять, ни грызть, ни сбрасывать на пол, но припаянные, болтающиеся на проводках и мигающие время от времени детальки все же не давали ему покоя.

— Да! Бордуль у нас герой! Вообще, не знаю, чтоб я без него делал… Поначалу здесь водилось уйма мышей, постоянно перегрызали провода! Сейчас почти нет. До! Ну ты прикинь?! Все работает! Конечно, не все так просто и есть еще кое-какие проблемки. По мелочи. Но, вот же! Конечно, переместиться на двадцать метров — так себе примерчик… Кстати, я уже пробовал с утюгом на двадцать пять километров, отсюда до моей деревни. — Зубин начал говорить быстро, без остановки. — Понимаешь, сложно экспериментировать в городе. Представляешь — появляется, откуда ни возьмись, какая-то хреновина в воздухе перед случайным прохожим! Да, мало ли, что! Короче, трудно… Очень трудно… Поэтому, приходится экспериментировать в закрытых местах, вычисляя точные координаты, или посылая объект ниже поверхности земли, в смысле — почвы. При перемещении происходит замещение материи в месте назначения на материю среды отправления. Для того, кто отправляется, ничего опасного нет. — Зубин вдруг разразился громким смехом, и, перестал метаться по комнате. — Я, это…, долго сомневался: замещение материи будет происходить с дематериализацией в месте назначения или с обменом одного места на другое. Прикинь — сейчас бы здесь рухнула из ниоткуда три куба земли! С червяками, насекомыми всякими! Прикинь — каждый раз утилизировать кучу неизвестно чего! А если с другой планеты?! Мало ли, какой дряни можно притащить! Слава богу, все происходит наилучшим образом. Как гаицца — без пыли и шума. Слушай, давай Бордуля к тебе домой отправим!

Все перемешалось в голове у Доброва, не закрывая рта, он внимал оратору и струны романтичной души натянулись и дребезжали в унисон порывистым речам. Легкое головокружение стирало грань действительности и буйных фантазий, а измотанное за последние сутки сердце металось по грудной клетке.

Бьющий из уст изобретателя фонтан внезапно закрылся, когда тот увидел, что его слушатель обмяк на табурете и повалился на пол подстреленным на взлете селезнем. Андрей не успел поддержать друга, не выдержавшего наплыва потрясений. Всего этого могло бы хватить на год обычной жизни: дорожная гонка, роковая ссора с любимой, полное отчаяние, встреча невменяемого товарища, провал в преисподнюю, Бордуль, телепортация… И когда воображение принялось рисовать картины посещения инопланетных цивилизаций и возвращение к своей подруге в облике украшенного таинственностью всемогущего пилигрима, силы его, ограниченные бренным телом, захлебнулись наплывом эмоций и на некоторое время покинули хозяина.

Добров недолго пребывал без чувств: «Я не понял… Что?..» — пробормотал он, едва открыв глаза.

— Ты как? — Зубин не на шутку перепугался и, между прочим, уже начал, было, высчитывать координаты квартиры Доброва для срочного перемещения товарища и вызова скорой… Но обморочный кризис, вроде бы, миновал, и изобретатель засуетился:

— Так, До, спокойно! Давай-ка, махнем кофейку! Есть печенье… А то, приляг, отдохни, если хочешь? На раскладушке…

— Зу, все нормально… Денек сегодня не простой…

— Ну, смотри!

Вскипятив воду кипятильником в литровой банке, Андрей заварил жутко дефицитный растворимый «Folgers» и разлил по двум другим двухсотграммовым банкам. Хрустя печеньем, Зубин терпеливо ждал, когда приятель окончательно придет в себя. Взбодрившийся Добров что-то крякнул и закачал головой, наслаждаясь кофейным ароматом.

— Я тебе на день рождения стаканы подарю. В подстаканниках от Рижской железной дороги. А то, я чувствую, посуду ты себе только на Альфе Центавра приобретешь.

Пропустив это мимо ушей, Зубин решил продолжить атаку на своего слушателя:

— Думаю, что должен разъяснить тебе определенные моменты более подробно и доступно, пока ты совсем не того…

— Добрый ты… — обреченно произнес Олег. — Ладно, Зу, давай! Слушаю внимательно.

— Точно все нормально?

— Не дождешься! …Короче, вот это все не просто какой-то хлам, а нечто совершенно потрясное, с помощью чего можно отправиться куда угодно? В один момент? Без риска для здоровья?

— Ну, на счет твоего здоровья я уже не очень уверен, но моя машинка его ухудшить не должна. Слушай, у меня предложение: если хочешь, оставайся сегодня у меня, в смысле — здесь. Сам понимаешь, есть о чем поговорить, покумекать и вообще… Да и… тебе, явно, надо отдохнуть. У Степаныча вторую раскладушку возьмем. Ты, правда, откуда такой… недоваренный?

— Я… сегодня из Москвы. Привет тебе от Быковского.

— А-а! Ну, тогда ясно! Веселый день, бессонная ночь…

— Если бы только это… Да, ладно! Я что хотел сказать… Если бы я на тебя не наткнулся, ты бы как последний жлоб, так все и скрывал бы? Пришла пора, говоришь… Врешь, пади?

— На все, как гаицца, воля небес! Ты сейчас здесь? Будь счастлив! Я, кстати, тоже этому рад.

— Воля небес!.. Мы, как бы, друзья? Или, как гаицца, портянки?

— Не передразнивай! А то, отлучу от тайны.

— Ладно, Зу! Я, в самом деле, сегодня, как го-во-рит-ся, не в кондиции. — Добров на секунду задумался… — А скажи, пожалуйста, почему ты все это тянешь в одиночку? Разве тебе не предоставили бы все на свете для такого дела?

— У-у-у! После многозначительной паузы Андрей продолжил неожиданно: — А не взбрызнуть ли нам все это дело!?

— Ну а не за тем ли я за тобой увязался! Доставай пузырек!

Анастасия

А на небольшой кухоньке, оригинально отделанной под английский буфет, в небольшой квартире другого района старого города утешала себя кулинарными изысканиями Настя Нестерова, интуитивно манипулируя ингредиентами.

Рассудительность поможет любви спасти мир… Размышляя о своих дальнейших шагах по отношению к Олегу, Настя, в то же время, думала, что хорошо бы записать рецептуру того, что сейчас сотворит, ведь наверняка, опять получится что-то очень вкусное, но, как всегда, неповторимое, и незадокументированный рецепт пропадет безвозвратно.

…Канет в лету и сегодняшний инцидент… Подсознательно она чувствовала, что виной всему какое-то недоразумение, а время пройдет, обстоятельства подстроятся под неумолимый рок и жизнь наладится. Сердцем Анастасия ощущала их неизбежную и долгую связь с Добровым, этим под стать фамилии добрым, но не практичным, упертым и романтичным вчерашним студентом. И пусть раздражает он ее иногда больше, чем притягивает, думая о главном в их непростых, пока, отношениях, она испытывала относительное спокойствие. Ее характер — тоже не зефир в шоколаде, рыцарем этого сердца быть, безусловно, не просто.

Поколдовав еще у духового шкафа и вымыв руки, Настя взяла тюбик с увлажняющим кремом и подошла к окну. Она любила это время суток, когда вот-вот должны появиться одна за другой первые, самые яркие звезды на небосклоне…

Словно неотвратимое пророчество, проявляется над Землей бесконечность… Какими простыми и, одновременно, чудесными свойствами обладает эта темно-синяя бездна! Подумать только: находясь на любом расстоянии от того, о ком думаешь, в одну и ту же минуту можно вглядываться в одну и ту же светящуюся точку! Нужно только знать или чувствовать — в какую. Расстояние не дает видеть отражение друг друга, но ты знаешь, что сердца соединяются, излучая свет на далеком маяке, и завороженный, не можешь отвести от него взгляд…

Чиркнул по небу осколок небесного тела, необычно долго оставляя затухающий след. «Загадывайте свои желания…» — словно прозвучало из космической дали. Жаль, что заветные желания не всплывают подсказкой между звезд… Успела ли Настя воспользоваться моментом?

Наверное, нет. Но, совершенно точно, она успела пожелать определиться с тем, какое желание для нее наиболее важно. В очередной раз удовлетворившись своей находчивостью, теперь она имела полное право на ожидание недвусмысленных знаков судьбы…

Не хорошо сидим

— Так ты спрашиваешь: почему я не обращаюсь за помощью к власть имущим? … Отвечаю словами незабвенного Матроскина: это моя корова, и все, что она дает, от молока до, простите, навоза — все мое! — Зубин вещал громко и убедительно, размахивая указательным перстом перед носом Доброва. — Я тебе вот что еще расскажу… Помнишь Колесникова? Сашку! Из «Б» класса.

— Как не помнить? Сашка Колос! Тот еще отморозок.

— Ну да! А был нормальный, как и все… Это в девятом классе его родичи на деда оставили и потом только подарки из-за бугра присылали. Ну, и понесло парня во все тяжкие. А сколько их, таких, теперь развелось? А у иных, вообще, семейный криминальный бизнес! А ты думаешь, у кого сейчас в руках все, за что мы боролись? У Павлика Корчагина?

— Ну, так уж и все!..

— Ну, ты как с луны свалился, Малевич! Вроде в одном городе живем… Ладно. Не суть. Ну, так вот… Саша Колос у нас не кто-то там… Да, он у нас депутат! Ну и кооперативчик кое-какой, не хило приподнятый на Горбачевских дрожжах… В общем, встречает меня и, как бы невзначай, интересуется про мои дела и творческие успехи… Не знаю, откуда, но пронюхал жук про одно мое изобретение… Так, ерунда…

— Какое еще изобретение?

— Не перебивай! Ничего особенного, но штукенция не плохая. Сейчас не об этом… Так, значит, говорит он мне: «Андрюха, дорогой, рад видеть!.. Дошли до меня слухи,… сорока на хвосте,… знаю, вещицу придумал интересную, а вот, кстати,.. отечество в моем лице организует фонд поддержки интересным находкам, провинциальным самородкам… Иди, — говорит, — в наши отеческие объятия! Тебе, — говорит, — почет и уважение, все условия для труда и достойной оплаты! Отдыхать будешь, шо Густав Гусак в Карловых Варах!» Как гаицца, — кофе в постель, девчонки на столе!

— Не наоборот? — уточнил Добров.

— Не важно. Короче, у меня должно было перехватить дыхание от его речей. «Только, — говорит, — сам понимаешь: ты, находясь под надежным крылом и прочной крышей, со спокойной душой получаешь до пятидесяти процентов от всех прибылей по использованию патента. Но права на патент, конечно же, передаешь нам, как руководящему и обеспечивающему органу». О-на как! Сечешь? До пятидесяти процентов! Тить твою! От десяти или от нуля целых, хрен десятых — это нам обсуждать было, типа, не досуг. А скажите мне, кто я без прав на свой патент, и когда его «органу» заблагорассудиться пнуть меня под зад? И это, между прочим, Сашка Колесников! Дружбан лепший. Прикинь, мы с ним еще в семидесятых, в деревне, клялись друг другу в дружбе и печеных головастиков для той клятвы ели! Во как! Ну, а те, что повыше и позубастей, поверь, ляльку мою поимеют и шейку мою скрутят. И завещания написать не дадут. Я думаю, — продолжал Зубин после паузы, разглядывая Бордуля через стекло двухсотграммовой банки, в данный момент служащей бокалом, — расстаться со своим творением я всегда успею, но не стоит проявлять в этом инициативы. Мне кажется, что Бордуль меня полностью поддерживает. Бордуль? Ну и молчи. Следующий раз отошлю тебя к черту на кулички!

Потрепав Бордулю загривок, Андрей дал тому понять, что пошутил, но кот обиженно вякнул и отвернулся — «не такого отношения, — мол, — заслуживаю».

— Да, понятно… Разве ж я тебя уговариваю? Да и… Коль я свалился тебе на голову, не откажусь от парного молочка от твоей «коровы». — Добров уже прилично размяк и рассыпался, было, в выражениях похвалы и восхищения…

— Ну да, ну да… Иди, Олежка, сюда! — Зубин величественным жестом пригласил Доброва последовать за ним, — сюда, сюда, мой юный друг.

На невысокой стене были закреплены несколько десятков старых магнитол, использующихся, явно, не по назначению. Шкалы их приемников были исчерчены мелкими делениями с непонятными пометками. На низком столе располагались два работающих компьютера, отличавшиеся от всего окружающего новизной по состоянию и дизайну. Приемники тоже еле слышно урчали и неброско светились.

— Так вот, — продолжал вдохновленный Зубин, — как минимум, десяток весьма удаленных от нас экзопланет я бы не побоялся уже теперь посетить с добрыми миссионерскими намерениями… К примеру, вот, хотя бы — номер сто четырнадцатый… — Ткнув пальцем в стекло тусклой панели, Зубин чуть тронул ручку настройки и присел возле компьютера. Открыв несколько окон какой-то программы, он пропечатал череду знаков и символов на клавиатуре и далее затараторил: — Номер сто четырнадцать!.. Астробиологические изыскания позволяют предположить наличие подходящих геофизических и геохимических процессов на планете! Другие показатели позволяют ожидать здесь наличие высокой степени биологической активности! Но… тогда, как кто-то только предполагает, мы с тобой можем легко обзавестись убедительными фактами. Прикинь, а?! Два, три, четыре нажатия, и…, — Зубин, маниакально растопырив пальцы, щелкал на соседней парте какими-то кнопками, — и представляешь?! Сколько световых лет превращаются в одно мгновенье! Вот он! Волшебный рычажок… Хочешь почувствовать настоящий кайф!? А? Порцию адреналина в печень! У меня у самого дух захватывает, когда сажусь в это кресло!

— Ага, адреналина немного не хватает, скучноват выдался денек… — в иронии Олега все же присутствовал неподдельный интерес.

Андрей, по-прежнему с растопыренными пальцами, крадучись, словно прислушиваясь к биению своего сердца, приблизился к стоматологическому креслу и аккуратно уселся в него, словно нищий на трон принца.

— Черт! Аж яйца сводит… Всего один несомкнутый контакт отделяет меня от неизведанного… Целого незнакомого мира!… — Понизив голос он говорил дальше, поглаживая два торчащих из подлокотника тумблера: — Со дня на день у меня будут хорошие противогазы, химзащита и видеокамера. Менты знакомые обещали. Этого вполне, пока, хватит. Можно начинать серьезные эксперименты. Не ахти, какое оснащение, но риски минимизированы…

— Так, значит, риски все-таки есть?

Зубин, судя по всему, был уже где-то далеко…

— Зу-у! Какие риски-то? — повторил Добров.

— Да никакие! — отвечал Зубин, отмахнувшись, как от глупого вопроса. — Конечно, можно оказаться в неудачном, как гаицца, месте, не суметь сориентироваться в незнакомой среде, но… все максимально предусмотрено. Короче… Жить будем — не помрем! — Тут идиотский хохот изобретателя немного смутил Доброва. — Да не бойся, ты! Не на себе же все испытывать, мы же не кошки! Мы еще и тут нужны… Тебя, вон, и Настя, пади, ждет…

Олег с тоской простонал в ответ, а Зубин с юмором спросил:

— Да, что там у вас? Свадьбы еще не было, а дело близится к разводу?

— Не смешно. — Угрюмо огрызнулся Добров.

— У-у-у! Ну, ничего, ничего, мы это как-нибудь поправим!

Сорвавшись с места, заглянув внимательно в глаза друга и дождавшись, наконец, улыбки в ответ, Андрей продолжал:

— Значит так, Малевич… Инструкция по применению… Точно настроенная установка отправляет объект в пункт назначения посредством соединения элементарных контактов. «Вкл» и «Выкл»! Все просто. Вот — на панели два тумблера, — Зубин приподнял и отодвинул пластиковый защитный колпак, — на кресле такие же, дублирующие. Один при срабатывании отсылает посылочку «туда». Если его вернуть в начальное положение, — он пощелкал тумблером несколько раз туда-сюда, — то объект остается «там», — указал Зубин ленинским жестом ладони, — если вместо этого щелкнуть другим, то действие первое отменяется и объект возвращается, то есть — остается здесь. Потом можно вернуть на место и первый тумблер. По-моему, все просто.

— Вообще-то не очень. Еще все шипит… Стрелочки какие-то дергаются… Все в порядке?

— Обижаешь! Все под контролем! Вот смотри — еще тумблер выше. Это предохранитель. Вот если бы и он! оказался во включенном положении, то часть помещения вместе с креслом уже оказалась бы на планете за номером…

— Сто четырнадцать… — скромно подсказал Добров.

— Ну да!.. Да, да, дружок! Так что, вовремя пристегивайтесь и держите детей подальше от электроприборов! Далее! Далее, меняем в программе расположение полюсов и все повторяем в такой же последовательности. И прилетаем на матушку Землю к семье и детям. Остается одно неудобство: для того, чтобы вернуться после, скажем, прогулки по луне, нужна помощь второго лица. Оператора за пультом. Предположительно, без посторонней помощи, я бы мог заглянуть в какое-то зазеркалье, и вернуться назад, не высаживаясь, воспользовавшись переключателем в кресле. Будет камера — первым делом все это проверим.

— Класс… — отозвался Добров. — Включаешь и посылаешь видеокамеру в качестве разведчика! Осмотреться!

— Точно! Садись, пять! Только, кроме камеры еще нужны датчики давления, температуры, анализатор воздуха и радиационный дозиметр.

— Так надо все быстрей собрать! — Сорвалось у Доброва.

— Спокойно! Все давно собрано в одном устройстве, осталось вмонтировать гравитационный вариометр, недавно собрал электронную версию…

Чуть позже художник держал продолжительную, но скомканную речь, в которой коротко описал злобу дня и горячо благодарил изобретателя за спасение его отлетающей, было, души, а изобретатель с удовольствием воспринимал оды в свою честь, одобрительно кивая. Незначительная пауза нелепо влезла в процесс, и Зубин спохватился…

— До, послушай, как-то… не хорошо сидим. Ну, не правильно все: пять капель спирта, сухарики какие-то! Считаю, что нужно сделать небольшой перекур, сгонять в магазин и со вкусом отужинать! Повод-то: мама дорогая! Так… У меня вчера зарплата была — гуляем! Скачи в магазин, ну этот…, за углом… Так, нет! Стой! Тебе лучше быть здесь. Отдыхай, пей кофе, ты мне все еще не нравишься — плохо выглядишь. А я быстро.

Добров не сопротивлялся, ему было очень приятно находиться в этом фантастическом, сумрачном месте, искрящемся волшебством.

Небольшой перекур

По пути в магазин Зубин обратил внимание на уже краснеющий клен и небольшую группу людей под ним возле не объяснимо — откуда — взявшегося провала в земле. Среди прочих он узнал завхоза, преподавателя с кафедры труда и одного из заместителей ректора университета. Прибавив шаг, Зубин ретировался среди прохожих, потихоньку, но задорно напевая: «А я здесь ни при чем!..» Вечерело на улице, но вставало солнце в душе Андрея. Он скакал счастливым теленком и испытывал огромное чувство удовлетворения от переполняющей его существо жизни и небывалое превосходство над копошащимися согражданами. Испытывал и крайнюю благодарность своему другу, так искренне, буквально — до потери сознания обрадовавшемуся его достижениям. Наряду с покорением вселенной ему хотелось, так же, сделать что-нибудь доброе для близких людей, для того же Доброва, помочь решить любые проблемы — ведь ему все теперь по плечу! Возле магазина Андрея остановила незнакомая девчонка, спросила две копейки, чтобы позвонить из автомата. Зубин отыскал двушку, вручил ее с готовностью выполнить и любую другую просьбу или каприз, но, ничего такого не заподозрившая девчонка, спряталась в телефонной будке. … Ну и ладно.

Тем временем, в таинственной тишине слабо освещенного подвала, в окружении шепчущих и мигающих приборов, Добров чувствовал себя героем Алексея Толстого, стоящим на пороге грандиозных перемен.

Бордуль держался поодаль от малознакомого гостя, не мешая тому наслаждаться сокровенностью момента. Посмотрев на недоверчивое животное, Олег протянул руку и приблизился к нему. Кот насупился, приподнял рыжую спину и отпрыгнул, через секунду оказавшись на опутанной проводами парте в ее дальнем углу. Выглядывая из-за кофейной банки, Бордуль внимательно наблюдал за перемещениями чужого человека и что-то сердито мямлил себе в усы.

«Да ну тебя!» — Отстав от кота, Олег подошел к тому месту, где колдовал у экранов Зубин, а кот продолжал недоверчиво урчать и все держал под строгим контролем, и блеск его зорких глаз буравил как лазер.

Андрюха перед уходом приказал ни к чему не прикасаться… — «Само собой! Не дурак, — думал Добров, — лучше, вообще, держаться подальше от этих штучек».

Подойдя к креслу, Олег притронулся к его холодному кожзаменителю и почувствовал необычный трепет в пальцах. «Да-а!», — жутко хотелось почувствовать его объятия своим телом, и Добров не смог устоять. А что? Ничего такого… Ничего не трогая, можно просто посидеть и помечтать. Найдя удобное положение, Добров мысленно погрузился в мир произведений Беляева и Уэлса. Он предусмотрительно держал руку подальше от двух устрашающе торчащих переключателей и, посмотрев на них, в очередной раз сам себе напомнил об осторожности; мало ли в какой готовности находится эта «адская катапульта».

«Зря я ее так! — подумал Добров. — Хорошая машинка… Хорошая…»

Это была последняя трезвая мысль в голове бедного художника. Произошедшее за тем слилось в череду быстрых рваных кадров, как бывает в конце старой кинопленки: в углу возле двери что-то зашуршало — видимо мышь. Рыжий охотник сорвался с места в сторону жертвы, на парте зашаталась и повалилась на бок задетая Бордулем стеклянная кофейная банка… Она покатилась по наклонной поверхности парты, подпрыгивая на мелких препятствиях, и в тот момент Добров, скованный ужасом, словно прозрел и уставился на катящийся «Folgers», как на надвигающийся на него товарняк! Да, именно там находился чертов «волшебный рычажок» — предохранитель, о котором говорил Зубин в припадке вдохновения, не особо задумываясь о том, что делает и в какую готовность приводит оборудование. Готовность была абсолютна… Щелчок!

Мертвая тишина словно оглушила Олега, глаза зажмурились от резкой боли! Через мгновение боль в глазах прошла, стало совсем тихо, и даже спокойно и приятно сидеть в этом кресле. И глаза открывать не хотелось. Чудо или усталость как в теплое молоко погрузили его в сон.

Палата №8

Открыв глаза, Добров почувствовал себя отдохнувшим и бодрым, как дембель после «приказа».

«Куда это я угодил?» — подумал он, обнаружив себя в стенах какой-то больницы.

В палате больше никого не было, еще несколько кроватей стояли пустыми. Долго ждать не пришлось, в дверь вошла прехорошенькая медсестра с короткой светлой стрижкой, в сверкающе белом халатике с молнией вместо пуговиц, застегнутой до самого подбородка. «Практикантка… — подумал Олег. — Халатик то самопальный…». Улыбкой вошедшая давала понять, что может выслушать вопросы и жалобы больного.

— Девушка, скажите, пожалуйста, я… это… В общем, я что-то упустил. Вы мне не подскажете…

— Конечно. — С готовностью ответила девушка и присела рядом на стуле. — Вас привез ваш друг, Андрей Зубин. Сегодня ночью. В «истории» записано, что вы упали с лестницы в университете. Интересно, какие лекции читает доцент Зубин в ночные часы? — ничего не говорящая улыбка говорила о недостатке сообразительности.

— Да? — удивился Добров. — А он мне не говорил, что уже доцент. Надо же!.. Ну, мы, просто, давно не виделись, засиделись, так сказать…

— Понятно, — продолжала девушка, — можно задать вам несколько вопросов?

— Девушка, простите, как вас зовут?

— Ольга.

— Оля, мне кажется, что на практике студенты обычно ходят с тетрадкой… Куда вы будете записывать свои наблюдения? …Впрочем, не важно. У меня к вам встречный вопрос: можно мне вернуть мою одежду? А я сниму вашу пижамку и покину это заведение? Прошу меня простить, у вас, я вижу, нехватка пациентов, но и я вам не подхожу, у меня уже все в полном порядке, не стоит тратить на меня деньги налогоплательщиков. Попросите, пожалуйста, ну кого там… вашего руководителя…

— Извините, но я должна задать вам несколько вопросов. Полежите, пожалуйста, спокойно пять минут. — Вежливо отозвалась девушка в белом и продолжала мило улыбаться.

— Ну, хорошо, хорошо. Пять минут. Иду навстречу, так и быть…

В комнате было только одно высокое и узкое окно, как в тюремной камере, через него было сложно определить, сколько сейчас время. «Интересно, догадался Зубин позвонить мне домой?..» — подумал Добров…

— Олег Николаевич, я давно знакома с Зубиным, у него нет от меня секретов, мне нужно уточнить: что вы помните о том, что произошло в мастерской, пока Андрей Михайлович отсутствовал. Поймите, вероятно, вам только кажется, что вы в полном порядке. — Говорила девушка, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, будто разговаривала с ребенком.

— Так значит, я здесь по знакомству… Ясно. Ну, Оленька, если у Зубина от вас нет секретов, то он все расскажет лучше меня, а я мало что поясню.

Здесь медсестра выпрямилась на стуле, поправила спадающую челку, и сказала:

— Олег Николаевич, значит вы, пока еще, все помните? Тогда вам придется еще немного побыть здесь…

— В каком смысле? Не понял! — возмутился Олег и приподнялся, с озабоченностью высматривая какие-нибудь тапочки, подстать этой полосатой пижаме… Он немного опешил таким поворотом и не знал, что думать. Куда он попал? Что за непонятная больница без больных, и что кроется за учтивостью этой особы? Вспомнился дружок Колесников. … «Понятно! Все неспроста… Больше всего похоже на то, что кто-то из „доброжелателей“ имеет намерение положить лапу на Зубинское изобретение, а с ними хотят разобраться поодиночке».

Олег лихорадочно соображал, как быть дальше, делая вид, что подбирает слова для точности выражения. «Как бы там не было, нужно попытаться убраться отсюда в любое другое место, где можно ощущать себя свободнее». В сторону он произнес:

— Ну что ж, … а ля гер ком а ля гер…

Дальнейшее навело Доброва на мысль, что вот уже который день продолжается шоу, спланированное кем-то на потеху… Без тени замешательства, не меняя ни интонации, ни темпа речи, Ольга отвечала продолжительной тирадой, из которой Олег понял только начальное «экскюзи-муа…» Не уловив более знакомых слов во французской речи, Олег закрыл лицо ладонями, протирая глаза, словно желая окончательно проснуться. Затем, сложив руки, умоляющим знаком дал понять девушке, уже не кажущейся глупой, что, — довольно уж над ним издеваться!

— Оленька, я очень… очень тронут вашим французским! И ваше гостеприимство мне тоже очень — очень… Но, давайте пообщаемся с вами в другой раз. Обещаю позвонить вам завтра же, и вместе с Зубиным, или без него все обсудим…

Что-то подсказывало Олегу, что намерения его не встретят понимания. Чрезвычайное спокойствие собеседницы и странность заведения, все подсказывало, что он влип!

Ольга опять наклонила голову в сторону, словно прислушиваясь к внутреннему голосу, и ответила уверенно:

— Нет, Олег Николаевич, так не пойдет. Не стоит торопиться. Понимаете, вы здесь ничего не решаете, вам придется еще немного задержаться.

Желая вызвать на откровенность девушку в белом, Олег поднялся и, наклонившись поближе к ее уху, говорил, стараясь выказать спокойствие:

— Но ведь и вы здесь тоже ничего не решаете? Сначала вы заявляетесь эдаким ангелочком, потом включаете деловую тетку… На кого вы работаете, Оленька?

— Не беспокойтесь, вам ничего не угрожает, если вы будете вести себя спокойно и цивилизованно.

— Цивилизованно? Я думаю, что вполне цивилизованно — сделать вам ручкой и пойти домой, пусть даже в этой униформе? Прощайте, всего вам хорошего! — с этими словами Добров босяком подошел к двери и, — будь что будет, — дернул за ручку. «Опа! Заперто!»

Потому, как он не заметил, чтобы эта медсестра, или, кем бы она ни была, замыкала дверь, следовало, что дверь заперли снаружи. Значит «санитары» или какие-то иные церберы присутствуют по ту сторону двери. Осмотрев еще раз палату, Добров почувствовал себя насекомым, попавшим в паутину.

Паниковать и ломиться в дверь — последнее дело, он вернулся к кровати, сел напротив девушки, назвавшейся Ольгой, и посмотрел еще раз внимательно в ее необыкновенно голубые глаза. В другой ситуации Олег не удержался бы от комплемента, но сейчас он сказал:

— Поразительно! Вы как — будто не слышите меня и тупо выполняете порученную работу. Но вашему хладнокровию нужно отдать должное…

— Олег Николаевич, вы готовы успокоиться? — казалось, ей до лампочки были все его выступления не по делу.

— Ну, а если не готов? А если я готов свернуть вам голову и выбраться через окно? Как вам такой вариант? Сразу будете кричать, или подождете чуток?

Вместо ответа, в очередной раз, туда — сюда поменяв наклон головы, словно прикидывая «дважды два, да пятью пять», с неизменной полуулыбкой, она подалась немного к Доброву, запросто приподняла голову, легким движением дернула молнию до середины груди и как можно изящнее вытянула стройную шею.

— Если это поможет вам расслабиться, то можете попробовать.

Добров, казалось, уже начинал привыкать к абсурдности происходящего. Не спеша рассмотрев соблазнительную картинку, он говорил то ли с грустью, то ли с иронией:

— Да ты просто робот, милейшая. Есть ли что-нибудь, к чему ты не готова?

Не отвечая, Ольга только следила за ним глазами из-под длинных ресниц.

— Ты такая смелая, что пытаешься воздействовать на мои инстинкты? Тебе, наверное, хорошо платят! Но, знаешь, роботы — это не мое. Железо — есть железо. Да, дорогая. Хотя… — сделав умышленную паузу, Олег продолжил: — Приходи, как стемнеет, посмотрим, насколько ты отличаешься от человека.

Первый раз Добров заметил несколько другую реакцию на его шутку и совсем другое выражение лица его посетительницы. Та чуть приподняла бровь, оставив улыбку лишь на губах, плавно застегнула молнию, потом зачем-то расстегнула молнию на манжете рукава.

— Можно вашу руку?

— И рука и сердце уже заняты, доктор. Аудиенция окончена! — отрезал, было, Добров.

— Я только послушаю пульс. Вы очень напряжены, мы продолжим позже. — И потерла пальцами кожу на руке Олега, растирая непонятно откуда взявшееся гелеобразное вещество. Затем мягко обхватила запястье.

«Ну — ну…» — думал Олег, — «послушай, если умеешь».

Пальцы голубоглазой блондинки были липкими и холодными. Снова, приветливо улыбаясь, она взглянула на подопечного, и во взгляде блеснуло что-то дьявольское. Не отрывая пронизывающего взгляда, продолжая держать его руку, другой рукой она поддернула рукав халата, открыв предплечье. Олег обратил внимание на несколько странных, как — будто нарисованных на коже линий в форме прямоугольника. И опять действительность словно играла с Добровым в умопомрачительные игры: одно касание пальца странной медсестры до рисунка на предплечье, и… кожа засветилась множеством точек. Рука Доброва дернулась быстрее, чем он сам того пожелал, но не тут-то было! Нежное прикосновение превратилось в мертвую хватку. Она, не напрягаясь, его удерживала. За две секунды пропальпировала какую–то морзянку и, приблизившись к Доброву с издевкой выговорила:

— Извращенец!

Последнее, что услышал Добров: «Откройте восьмую…»

Все в порядке…

Зубин, по привычке, бесшумно прокрался в лабораторию, затворил дверь, вытащил из под парты пластиковый поднос и как из рога изобилия высыпал на него содержимое пакета из магазина. Да, в течение первых пару дней после зарплаты, пока звенят гроши в кармане, и в советском магазине можно-таки найти, чем порадовать неприхотливый желудок. На импровизированном сервировочном столике красовались плавленые сырки двух сортов: «Волна» и «Дружба», в свернутом кульке из упаковочного картона аппетитно разваливалась обжаренная мойва, колечко не менее привлекательной ливерной колбаски заворачивалось вокруг большущей луковицы, банка консервированной кильки в томате, половинка черного хлеба и кулек ирисок под странным названием «Кыц-Кыц». Стукнув в завершении добытым где-то стаканом по подносу, Андрей провозгласил: «Ву а ля!»

Размякший в кресле Добров только теперь отреагировал на происходящее. Зевающий, он лениво переместился к месту, источающему возбуждающие слюну запахи.

— У!.. У нас рыбный день… Рыбка — это хорошо, — не мешкая, он закинул в рот комочек мойвенной икры, откатившийся ему на встречу.

— Дрыхнем!? — смеялся Зубин, вытягивая из внутреннего кармана халата пол-литра «Столичной». — Ну что?… Объявляю заседание открытым!

— Во что это я у тебя вымазался, — заметил Добров следы чего-то вроде желатина на руке, — смотри, где-то твоя катапульта протекает.

— Сам ты протекаешь! Небось, распустил тут слюни в сладкой неге.

Через полчаса погружения в праздничную атмосферу приятели плавно перешли от вечности и бесконечности в область меркантильных соображений и наперебой предлагали способы извлечения материальной выгоды благодаря открывающимся возможностям. Когда очередная идея овладевала Добровым и он рассуждал о рентабельности посреднических услуг, которые можно предоставлять богатеям, готовым платить за воплощение нереальных фантазий, Зубин вдруг настороженно впялился во что-то взглядом…

— Не понял!

— Что ты не понял? Я говорю…

— Да погоди ты! — Андрей вытянул указательный палец в сторону пульта управления на парте. — Что за фигня!

Только уже затуманенным взором Зубин обнаружил, что переключен тумблер предохранителя. Наклонившись над приборами, обшаривая глазами все рычажки и установки, он все время выпрыскивал нечленораздельные ругательства.

Метнувшись к креслу, и осмотрев там положение вещей, он задавал сам себе вопрос:

— Я, конечно, осел, но почему предохранитель отключен!? До! А ты что тут делал? Не пойму ничего. Ты, блин, разлегся в кресле, все повключено, предохранитель вырублен, ты дрыхнешь себе, такой красивый, и все, блин, в порядке! Так… Спокойно…

Шустрым фокстерьером Зубин стал рыскать по партам, просматривая все настройки и контакты. Подняв из под стола кофейную банку, он на несколько секунд притормозил, поводил пальцем по углам, будто собираясь из него выстрелить, потом снова пополз собачонкой по проводам.

— Нашел! — донеслось из дальнего угла помещения. — Должен тебе сообщить, — говорил Зубин, возвращаясь к столу, — у нас, особенно у тебя, есть еще один повод поднять бокал. Считай, дорогой, что заново родился. К счастью, Бордуль не всех мышей передавил! Так что, своим спасением ты обязан грызуну.

— Да-а?.. — отвечал плохо соображающий Добров, — я рад чир-че-черезвычайно… А что, с-собственно, случилось?

— Мышка провод перегрызла. А не перегрызла бы, знаешь, где бы ты теперь был? … Уф!.. Подумать страшно. Давай, наливай,… счастливчик!

Произошедшее навело Зубина на мысль, что «организация предприятия» требует большего порядка, за что и не преминул поднять очередной тост, а под занавес «заседания» удовлетворенные жизнью они оба, как были — не раздеваясь, мирно почивали на раскладушках, как когда-то, усталые от беготни, после школы в группе продленного дня.

Засыпающий Добров тихо бормотал в темноту: «…Бордуль — это не благозвучно. Надо ему другую фамилию придумать. То есть, имя… Белку со Стрелкой тоже, наверное, звали не так красиво». «Ошибаешься, — отвечал переплывающий в завтра Зубин, — Белку звали Альбиной, а Стрелку Маркизой. … Или наоборот. А один товарищ — маршал Неделин — счел буржуазные клички не допустимыми…» «У-у-у…» — Промычало в ответ.

Еще через минуту девственный сон угомонившихся людей и покой в своих чертогах по-прежнему охранял только всевидящий Бордуль.

Энтген

— Ерунда какая-то. — Жанна оттолкнулась от пульта и оказалась в центре комнаты. Продолжая вращаться в кресле, она объявила для присутствующих: — Всем спасибо! И, пожалуйста, не отключайтесь, могу объявить сбор в любой момент.

— В чем дело? По-моему все идет как нельзя лучше. — Сказал подошедший к девушке Крис.

— Не все! Совсем нет! Но к вам, ребята, никаких претензий!

— Но, все-таки? Память Доброва откорректирована ювелирно, как говорят на Земле. Ольга в чем-то напортачила?

— Ну да. Еще этот кот…

— Кот? — засмеялся Крис. — А хочешь мое мнение? Пожалуйста; — продолжил он не дожидаясь согласия: — так как кошки — животные прямосмотрящие, и при этом обладают некоторым шармом, это придает их образу сверхъестественных свойств. И ты, будучи человеком эмоциональным, поддаешься влиянию своей же впечатлительности. Думаю, что этот зверь интересуется чем-то о-о-очень далеким, когда смотрит, заметь — случайно — в сторону визора. А ты что, сглаза боишься?

— Какой ты умный! — с небольшой долей искренности сказала Жанна, — Нужно было дать тебе посмотреть с моего ракурса на этого прямосмотрящего.

В ответ Крис весело кивнул, и в этот момент в помещение зашел Стив Форман.

— Всем привет! Привет, дорогая.

— Привет, Стив. — Жанна тепло улыбнулась куратору проекта.

— Давно хотел тебя попросить… — говорил он, проводив взглядом Криса, — давай не будем всегда следовать уставу, нас никто не осудит. Разумеется, для официальных собраний все должно быть по правилам, но в повседневности… Когда ты называешь меня по имени, это… это немного выводит меня из равновесия. Понимаешь, ты очень похожа на маму…

— Хорошо, папа, я все понимаю. — Жанна подскочила и весело чмокнула Стива в щеку. — Выше нос, мой капитан! Я сама хотела это предложить, но знала, что ты первый это скажешь.

— Все-то ты знаешь…

— И не говори. Сама себя боюсь! — пошутила Жанна.

— Ну, да ладно… Я просмотрел текущий отчет по пути. Как я и предполагал, с Ольгой не обошлось без сюрпризов.

— Да, но, в конечном счете, все закончилось хорошо.

— Ты сама знаешь, что еще ничего не закончилось, думаю у меня, наконец, получится убедить руководство отказаться от участия Института Гомотехнологий в нашем проекте. В общем-то, с Добровым она разобралась не плохо, в отношении остальных обойдемся сравнительными анализами и удаленными тестами, в дальнейшем Ольга нам не нужна. Впрочем, проект твой, тебе решать. Я тебе полностью доверяю, возможно, ты найдешь ей применение.

— Я бы не отказывалась от роботов, но только, если нам позволят вносить изменения в программирование. У Ольги явно завышены коэффициенты в настройке инициативы и недостаточно высок уровень сленговой совместимости, только и всего… Ее создавали теоретики, для нас это не самый подходящий продукт. Но она уже втянулась и хочет быть полезной.

— Хорошо, значит по этому вопросу все согласования — через тебя, они должны пойти на разумный компромисс. Да, как я понял, моя девочка боится рыжего чудища с хвостом, земной монстр наводит на нас мистический ужас?

Жанна обиженно отвернулась…

— Я понимаю, что кот не может меня видеть. Но согласись, он может как-то воспринимать наше присутствие — визор, или биометр. Они, хотя и невидимы, но материальны, а на что способно это милое животное — я, что-то не припомню лекций по этому вопросу. А, между прочим, твоя дочь, папа, — выпускница Авангарда!

— Ты умница, — Стив поцеловал дочку в макушку, — я тебя понимаю. Возможно, когда-нибудь вы еще подружитесь с этим, как его там?

— Бордулем.

Рассмеявшись, они обнялись и подошли к окну.

— Удивительный вид! Половина Примы как на ладони. Управление, транс узел, вон наш дом, твоя «этажерка» нависает над ним. А вон, словно восходящий из-за горизонта спутник, вырастает Терра-49. Странный, сказочный город… Молодец Крис, лучшее место трудно было подобрать. А вон… — Стив замолчал на несколько секунд. — Там мама.

— Нет, папа, там ваш старый дом. А мама во-о-он там. — И вытянула руку, указав куда-то в безоблачную синь Энтгентского неба.

…Созерцая вид из окна, они задумались каждый о своем…

Стив мысленно улетел далеко в историческое прошлое, в те времена, когда Земля еще оставалась для их предков единственной Родиной и поэтому казалась не такой далекой… Когда еще оставались на ней те, с кем прожита часть жизни. Лишь одна цель занимала тогда передовые умы человечества: как выжить первым переселенцам, и как успеть вернуться хотя бы еще один раз, чтобы спасти еще кого-то, кому не повезло улететь раньше. Никто не ожидал, что необитаемый Энтген окажется настолько прекрасен и гостеприимен… Еще большей неожиданностью стала для людей помощь представителей более высокоразвитой цивилизации, обитателей бесконечно далекой Парфы, благодаря которым люди совершили еще несколько межпланетных спасательных экспедиций до начала неминуемой катастрофы на Земле. Долгое время парфеты работали бок о бок с людьми, помогая преобразить дикое пространство Энтгена в обитаемую среду. Лишь спустя несколько десятилетий большинство парфетов покинула Энтген, не забыв оставить часть своих собратьев в качестве ненавязчивых наставников. Без договоров и заявлений было понятно, что обитатели Парфы считают Энтген зоной своего влияния. По какой-то причине они не противопоставили себя гостям с Земли, а со временем люди поняли, что по-другому не могло и быть; конфликтность, а тем более, допустимость насилия ни к чему существам, способным с легкостью справиться с нами силой интеллекта. Тысячелетия превратили пришельца с Земли в человека «разумного». «Разумного» не по Карлу Линнею, а по факту. Конечно, в этом сыграла свою роль близость безупречных в своем миропорядке парфетов… А возможно, повлияли аномальные изменения климата на закате первой земной цивилизации, или сделал свое внушение на протяжении долгого пути космос? Но, основным фактором такого положительного воздействия, безусловно, оказался великий урок, который преподала людям земная природа, отравленная ими же. Существенная мутация произошла не в генах, а в умах, в способе мыслить и определять цели.

Теперь умудренные и имеющие за плечами опыт двух цивилизаций и покровительство Парфы, обитатели Энтгена позволяли себе по-родительски наблюдать за жизнью возродившейся Земли. Они считали, что не вправе оставаться безучастными и стремились не допустить повторения на планете предков минувшей когда-то трагедии. Поэтому были придуманы инструменты бесконтактного вмешательства, и выработался документ, регламентирующий принципы контроля земных объектов. Поэтому среди землян жили обычной жизнью контактеры, с помощью которых небожители оказывали определенное корректирующее влияние. Предупреждались слишком смелые, но несвоевременные изобретения, блокировались опасные для человечества открытия, словом, создавались всякого рода препятствия тому, что могло принести кроме пользы несоразмерный по масштабу воздействия вред.

Очередной раз Стив испытывал сомнения в правомерности предназначения своей деятельности. Слишком многое с позиции сегодняшнего дня казалось надуманным. Так ли нужна эта этическая граница между мирами, и долго ли еще нужно прятаться? Да, профессия повелевать издалека чужими судьбами увлекает и затягивает… Но, слишком дорога оказывается для него, Стива эта конспирация, в угоду которой он уже, практически, потерял самого близкого и любимого человека… Уже более сорока лет он руководит одним подразделений Пограничного Центра Энтгена. Но он будет верен своему делу до конца… Хотя бы для того, чтобы не дать своей дочери когда-либо совершить ошибку вроде той, какую совершила ее отчаянная мать.

Чувствуя крепкое отцовское плечо, Жанна всматривалась в далекие очертания Терры-49 и по-хорошему завидовала Крису. Где-то, еще дальше произрастали и другие экспериментальные города-проекты: Терра-17, Терра-32 и Терра-33, развивающиеся по различным моделям общественного порядка, загадочная Терра-40, тысячами глаз своих обитателей взывающая к богу в бесконечном процессе медитации, уникальная Терра-29, отказавшаяся от технических достижений Энтгена и удивительным образом слитая с девственной природой. Оказывались среди многочисленных Терр и такие, градообразующие проекты которых не выдержали времени. Некоторые превратились в обычные города, а многие — давно прекратили свое существование.

Часто Жанна воображала себя в роле создателя грандиозного проекта, но ее детище представлялось ей не одной из Терр, вросшей корнями в Энтген, а городом-кораблем, летящим среди звезд навстречу ожидающим помощи.

Проект Криса Хейли был самым молодым из Терр. Из общедоступных сведений о его эксперименте Жанна понимала: то, что там творится очень похоже на земную жизнь. Это вполне соответствовало ее интересам, поэтому Крис оказался первым в ее команде.

Проектом АМ-1985, имеющему в своем названии две буквы инициалов земного изобретателя Андрея Михайловича Зубина, изначально руководил сам Стив Форман. Обстоятельства в течение нескольких лет привели к необходимости подыскать себе замену. Оказалось совершенно невозможным противостоять желанию дочери, закончившей самое элитарное учебное заведение, продолжить дело отца. Она вполне могла бы возглавить отдельное подразделение пограничного центра, или целое направление в институте внешних связей, но всегда была сама себе на уме, о карьере не особенно задумывалась и соображений рациональности ей было не достаточно. И вот она — капитан команды оперативного штаба, ведущего слежение за несколькими субъектами земли, имеющими прямое или опосредованное отношение к изобретению Зубина.

***

В обеденной зоне было несколько человек из соседнего подразделения, и Крис воодушевленно с ними беседовал. Немалый интерес представляла работа коллег по сопровождению земных исследований в области генной инженерии. Отдельные засекреченные лаборатории России, США, Германии и Израиля едва не переходили ту грань, которую сами не способны были осмыслить и оценить, рискуя ввергнуть человечество в эпоху непредсказуемых отношений с создателем…

Специалисты из группы Жанны, допивая напитки, листали, невидимые посторонним, страницы на своих экспаурах. Кто-то обновлял языковые адаптеры, кому-то планетарная информационная Альфа-система пересылала срочные сведения с исследуемых объектов и последние научные новости; пополнялись дневники смежных направлений, коррективы из управления и индивидуальные программы.

Крис Хейли, то и дело, посматривал в сторону Жанны со Стивом…

Кивая в знак согласия, он только делал вид, что слушал своих собеседников. Наблюдая украдкой за Жанной, он ловил каждое движение тонких пальцев, к которым каждый случайный раз прикасался с замершим сердцем. Вот, она возвращается в мягкую зону… «Как изящно она смотрится в сопровождении мужественной фигуры отца! На его месте должен быть я…» — думает Крис. Завидуя белому креслу, обнявшему ее мягкой тканью, он погружается в приятное состояние самогипноза, в котором его же голос твердит ему: «Она прекрасна… Она прекрасней всех…»

Не чувствуя влюбленного взгляда, Жанна поправила тугую связку волос, которая не очень соответствовала эргономике кресла. Длинные волосы — большая редкость на Энтгене. Их носителям стоит не малой изворотливости объяснить интересующимся причину такой оригинальности. Не понимал этого и Крис, безуспешно пытаясь представить ее с распущенными волосами.

Как только куратор проекта поцеловал дочку и качнул головой в знак прощания со всеми, Крис поспешил подсесть к Жанне.

— Солнце мое, озари несчастного взглядом своим.

— Крис Хейли, не прибедняйся! …Не знаю, как бы я без тебя,.. Ты, в самом деле, просто незаменим! Но Крис… Я не твое «солнце» и вообще, не расположена к романтическим отношениям, давай больше не возвращаться к этой теме.

— … Ты незаменим, Крис! Какая банальность! Меньше всего я хотел услышать это… А, может быть у тебя все рыжие вызывают отторжение?

— Ты Бордуля имеешь в виду? Между вами, действительно, есть какое-то сходство… — смеялась Жанна в ответ.

— Ну конечно… Мы оба олицетворяем свободу и независимость! А, на самом деле… Просто мы с ним в одно время свалились тебе на голову! Думаю, в этом есть какой-то знак… — продолжил тему Крис, но, заметив гримасу недовольства, поспешил поправиться:

Ну, хорошо, хорошо. Освобождаю тебя от бремени своего назойливого внимания. Но,… вопрос по делу можно?

Играя бокалом белого коктейля, Жанна махнула рукой в знак согласия.

— Это касается моего проекта. Независимый эксперт мог бы дать мне хороший совет. К примеру, твое мнение, меня бы очень устроило. Если мои опасение не беспочвенны… Не хочу запускать проблемы. Пугает перспектива бесславно канувшего «Терры-44» у Веласко.

— Разве такое может быть? С твоей упертостью и дотошностью, какие могут быть опасения? Да, и, судя по размаху, уже, не время сомневаться.

— Ты хотела сказать: с моей настойчивостью и основательностью?

— Прости, конечно, я именно это имела в виду. Ты сомневаешься, что я считаю тебя прекрасным специалистом и организатором? Я думаю — ты лучший! А мой сарказм, знаешь, это просто защитная реакция на несвоевременные ухаживания. Так, что за проблемы, Крис?

В улыбке Криса можно было прочесть удовлетворенность извинениями, конечно, не ускользнуло от него и прозвучавшее «несвоевременные», это означает — всему свое время.

— В общем, есть некоторые аспекты, не находящие должной оценки ни у меня самого, ни у сторонних наблюдателей. Само собой, чем объяснять на пальцах, лучше посмотреть в живую, так что, если ты не против мне помочь, то составь компанию, давай прокатимся до моей Терры? Обещаю хорошую погоду!

— С удовольствием! О ней уже слагают легенды, а в сети только общие сведения. Сколько раз я пыталась связать свои интересы с необходимостью посетить твое творение, но не смогла подтянуть за уши достаточно поводов. Надеюсь, с тобой мне не нужно будет оформлять пропуск?

— Не нужно! Отлично! — по-детски обрадовался Крис. — Признаюсь, думал, что придется тебя уговаривать. Ну, пока! Сигналь в любой момент, когда сможешь.

— За это не беспокойся, я еще всех вас замучаю.

…И они обменялись жестами солидарности, тряхнув кулаками.

На золотом крыльце

Наконец пришел долгожданный Крисом час…

До транспортных причалов они с Жанной добрались пешком, наслаждаясь чудесным днем. Они, то запрыгивали на движущиеся дорожки, то пробегали по плетущимся корням старых деревьев в голубой тени вдоль каменистых тропинок…

Ближайший припаркованный челнок — это была уже не новая, но уютная модель — опустил решетку трапа. Они уселись в плотно обнявшие их сидения. Крис взял по-дружески Жанну за руку и с искренней озабоченностью спросил:

— Тебя что-то беспокоит? Или я ошибаюсь?

— …Когда я практиковалась у соседей, — вздохнув, ответила Жанна и кивнула в сторону института внутреннего развития, — приходилось решать сложнейшие задачи… Тренинги в исторической среде обитания… Непредсказуемые ситуации… Модератор стремился сделать их непреодолимыми; сколько раз я ощущала себя на грани возможностей, но никогда не сдавалась. Потому, что искусственные препятствия не могут лишить тебя хладнокровия. А главное — ты отвечаешь только за себя. Здесь же, все иначе. Кроме того, …я продолжаю дело, начатое отцом и мамой. Каждый сеанс подключения стоит не просто профессиональных усилий… А эти люди — обитатели земных тысяча девятьсот девяностых… Я с головой окунаюсь в их жизнь, и они становятся ближе и родней с каждым разом. Да, дело не только в научном интересе. Иногда мне кажется, что связь с ними заложена во мне на генетическом уровне… Я постоянно ощущаю их присутствие, как-будто они где-то рядом, особенно… особенно Нестерова…

— Это не удивительно… Мне кажется, я понимаю, как тебе нелегко, — сочувственно отозвался Крис, — по крайней мере, мне очень хочется тебя понять… Ты готова? — Крис включил изоляционный контур, масштабировал карту и коснулся точки транспортного узла, ближайшего к Терре-49.

Кабина залилась зеленым светом и, предвкушая интересный вечер, Жанна сама хлопнула пальцами по пусковой панели. Пограничный центр в одно мгновение превратился в маленький силуэт одного из знакомых строений за спиной, перед глазами растопыривал причалы, словно протягивая руки, старый вокзал, за которым начиналась одна из фантастических Терр.

***

У подножия городского массива вместо символичной стелы возвышалось стилизованное золотое крыльцо невероятных размеров. Витые колонны вырастали между маршами широких ступеней. Несколько таких входных групп окружали площадку из полированного минерала, сверкающего сложными теплыми оттенками с красно-коричневыми прожилками. Полукруг крыльца открывал приходящему в Терру огромную террасу с золотым парапетом, на которой, будто, толпилась разношерстная компания… Фигуры из цветного камня и благородных металлов представляли сложную жанровую сцену. Представители самых разных эпох и стран, реальные, преимущественно земные, герои и персонажи литературных произведений соединялись по два — три экспоната, и будто бы вступали друг с другом в осмысленное взаимодействие, заложенное в композицию автором. У каждого лица прочитывалась своя драма и по цепочке связывалась с другой.

— Поразительно! — удивлялась Жанна. — Я видела это место в Альфе, кажется, совсем недавно, здесь лежали голые каменные плиты!..

— Горячев и Марино соревнуются как одержимые. Я уже забыл, что это была моя идея, они бросились ваять с таким рвением! Это превзошло все ожидания… Мало того, они намерены не останавливаться и продолжать выстраивать комплекс, который когда-то в будущем должен замкнуться кольцом вокруг города, представляешь? И это вполне реальный замысел, если учесть, что к работе желают подключиться и другие.

— Да… — восхищалась Жанна. — Технологии могут позволить такую производительность, но эти… эти произведения просто превосходны!…

— Это одно из немногих мест в Терре, где житель города может пользоваться головным компьютером. Есть еще общественная библиотека и несколько экспозитариев. — прокомментировал Крис. И системные шлемы, давно ушедшие в прошлое на Энтгене, действительно, можно было обнаружить в специальных раковинах.

Подойдя к статуе Александра Македонского, Жанна стала по другую сторону от его коня и прикоснулась к морде Буцефала симметрично позе великого завоевателя. Персональная система вдруг включила озвучивание, а видимое только Жанне проекционное поле ее экспаура воспроизводило один из сюжетов сражения македонского войска… Складным потоком голос невидимого гида вел захватывающий исторический рассказ, переходя от сюжета к сюжету, от биографических данных к личностным характеристикам Александра и его приближенных. Внимая электронному рассказчику, Жанна подошла к сидящему Пикассо. На колене художника сидела натурщица, изваянная из розового мрамора. Присев на другое колено знаменитого Испанца, наша экскурсантка тут же оказалась в мире, полном ярких красок, а голос гида с упоением излагал свой вариант конфликта творческой свободы и тщеславия в сумасбродной жизни стареющего Пабло на фоне дымящегося мира. Оказавшись между двумя фигурами в военных формах, Жанна положила ладони сразу на обоих. Увиденное и услышанное, хотя и было хорошо известным, с какой-то инстинктивной силой выталкивало вон посетителя истории; волны крови и людского горя накрывали с головой, а дьявольская пляска звезд и свастик приводила в дикое смятение неземное сознание. Оттолкнувшись от Гитлера со Сталиным, девушка промчалась мимо коленопреклоненного Франциска Ассизского, проскользнула между Прометеем и Зевсом и с жадностью прильнула к фигуре Клеопатры, как к заживляющему стеблю после сильного ожога. По какой-то логике, известной только авторам, египетская царица сидя на подушках вела приватную беседу с красавицей Шахерезадой. Поддаваясь какому-то сладостному впечатлению, Жанна не торопилась переходить к другому экспонату скульптурного комплекса…

Крис, довольный произведенным эффектом, следовал молча, наблюдая за девушкой своей мечты…

Он понимал, что не велика вероятность пробуждения у Жанны ответных чувств. Что там говорить, даже в астральной паутине не находится оправдания такому союзу; люди уже давным-давно не влюбляются без оглядки на звезды, «каждому свое», это твердят на всех языках, это же так просто! Но упрямая штука — жизнь! По роду своей профессиональной деятельности и в результате погружения в предмет научной работы, Крис все более отождествлял себя со своими многочисленными питомцами, жителями этого необычного города. Каждый из них был таким же энтгентцем, но день за днем приобретал новые качества, открывая в себе незнакомца. Так и Крис, порой, глядя в зеркало, чувствовал на себе взгляд иноземца… человека, до поры сдерживающего в глубине себя вулкан неизведанных страстей.

Словно боясь напугать, он осторожно приблизился и взял Жанну за руку.

— Ну, довольно уже. Вы хорошо смотритесь втроем, но я хотел бы еще многое тебе показать, пойдем, пойдем!

Жанна нехотя подчинилась. Оставляя позади удивительную компанию статуй, она стала искать глазами городские причалы, но ничего подобного не находила.

— Разве ты не знаешь, что у нас нет транспортной сети? Только инженерные и строительные линии, — поспешил осведомить Крис.

Раскидистый сапран источал сладковатый аромат. Под своей листвой дерево приютило высокий муравейник, взглянув издали, Жанне показалось, что она может разглядеть отдельных муравьев, не смотря на темнеющее небо и тень от кроны. Приблизившись, она

обнаружила, действительно, огромных насекомых. Рассмотрев в куче тела множества мертвых крыс, Жанна вопросительно взглянула на Криса.

— Муравьи Бове. Он создал свой реагент и вывел их еще в прошлом году. Эти мурашки способны выстраивать практически любые формы из цементной глины. Программа немотивированного управления колонией позволяла Бове возводить с их помощью многоуровневые сооружения, но вот беда, муравьи стали размножаться с утроенной скоростью и давать потомство невосприимчивое к нейроимпульсам. Иногда они пытались нападать на крупных животных, чтобы прокормиться. Люди откупаются крысами, благо есть места, где их в избытке. Бове пытался сохранить вид и сбалансировать их воспроизводство, но… Возникли проблемы с биохимическим реагентом.

— Какие проблемы? — поддержала тему Жанна.

— Ну, просто, на лабораторию упал метеорит.

— Метеорит!?

— Да. В Терре такое случается. Одна из метеоритных ловушек контролируется в нашем штабе, и работает она не совсем в обычном режиме.

— М… да… — Жанна поспешила отойти от неприятного места, потянув Криса за собой.

— Ты, наверное, хочешь спросить, не причастен ли я к уничтожению лаборатории ученого?

— Наверное, ты хочешь сам это сказать?

— Я хочу сказать, что, если бы не метеорит, то случился бы пожар, или еще что-нибудь. Знаешь, эти мурашки добавляют городу свою долю необходимого жизненного тонуса…

Издалека блеснула четверка линий транспортного рукава, и шлейф света промелькнул над ними. На свободное место золотого крыльца приземлился объект, не похожий на городской челнок. Из контейнера манипуляторы ловко выгрузили установочное оборудование и очередное каменное изваяние на тяжелом основании. Двое молодых людей выпрыгнули за ним, один махнул рукой и радостно крикнул: «Салют, Крис! Мы с Тесло рады вас приветствовать! Но, если не познакомишь со своей спутницей — можешь проваливать!»

— Добрый вечер! — присоединился второй молодой человек. — Тесло это он, — и указал на статую. — Я Брайтон, наконец, убедил Марино принять меня.

— Поздравляю, Брайтон! — отвечал Крис. — Мы обязательно посмотрим, что у вас получилось на обратном пути! До встречи!

— Как звать вас, синьорина? — не отступал Марино.

— Жан-на! — протянула она нараспев.

— Через пару часов, Жанна, к Тесло уже присоединится Нострадамус! Но я обещаю, что не более чем через неделю поставлю здесь Жанну Дарк, и она будет похожа на вас! Да простят меня историки!

— Договорились! — отозвалась Жанна Форман. — Последнее время я постоянно жду вызова из центра, — обратилась она к Крису, — вот и опять это предчувствие. Надеюсь, это просто нервы. Ты не обидишься, если мне, вдруг, придется уйти?

— Не волнуйся, я не из обидчивых.

Пройдя несколько шагов, Крис произнес с откровенным удивлением:

— Представляешь, я почти испытываю ревность! Этот проходимец сумел меня задеть!

Жанна посмотрела на него с сочувственной улыбкой:

— Ну, здравствуйте! Еще не хватало! Крис!

— Молчу! Молчу, как связанный ягненок молчит на жертвенном закланье! Подожди секунду!

Сиреневый оттенок полотна дороги становился более холодным… Извилистая трасса плавно поворачивала за ближайшее строение. Невысокие формы домов, не похожих друг на друга, частично пропускали вечерний свет неба и отражали богатую палитру окружающих цветников, и архитектурных композиций.

Нырнув под пышно цветущий куст, Крис выкатил четырехколесный велосипед с двумя сидениями, какой Жанна видела только мельком в записях.

— Коня не добыл, но, за то, этот — есть не просит. Но, если хочешь, воспользуемся служебным положением, доберемся по инженерной линии, сэкономим время?

— Воспользуемся положением? — удивилась Жанна. — Ты серьезно? Что за дикость, Крис?

— Ладно, ладно… Конечно, дикость. — Заглянув в непонимающие глаза, он произнес убедительным тоном: — Будь готова и к другим неожиданностям, Терра — удивительное место. …Прошу в карету!

Симфония на сон

В семь часов утра товарищей разбудил глухой, но настойчивый стук. Зубин подскочил к двери, на ходу заправляя рубашку в брюки.

— Степаныч, ты?

Затем скрылся за тяжелой дверью, а через минуту вернулся, уселся рядом с Добровым на раскладушке, и стал усиленно чесать затылок, аж, двумя руками. Поворачиваясь раз за разом к Олегу и не находя там готовности включиться в процесс, он лишь приговаривал:

— Так — так — так…

— Че такое? — Мятая физиономия пыталась состроить выражение сосредоточенности.

— Добров, просыпайся у нас проблемка… Небольшая.

Проблемка заключалась в следующем: на цокольном этаже здания происходила замена электропроводки. Через час — другой должны нагрянуть электрики со своим хозяйством. Ничего страшного, электрокабель не заходит даже в каморку Степаныча, но мероприятие может затянуться; оставаться в помещении на неопределенно продолжительное время — неразумно. Стало быть, искателям приключений нужно покинуть свое убежище. Придется отложить детальный осмотр и восстановление вчерашней поломки на потом.

— Так, До, у меня сегодня две пары после обеда, до того я успею сгонять по поводу камеры и прочего… Ты не пропадай, я, как все утрясется, позвоню тебе домой.

Добров слушал, кивал и соображал, что из произошедшего приснилось, а что есть правда жизни…

***

Двадцать пятый раз Олег набирал номер телефона Нестеровой, но все было напрасно… Лишь первый раз Настя подняла трубку и сообщила, что он не туда попал, так как «это не наркодиспансер». «Ну, что ж? А как бы ты хотел?… — Размышлял Добров, — Получай медаль за подвиг. Ладно, скорей бы вечер…»

…И тогда снова все закрутится вокруг новых грандиозных планов, а там будет видно, стучаться ли Насте в дверь, брать ли штурмом балкон на четвертом этаже или выждать немного.

***

По привычке, закрыв дверь своей комнаты на задвижку, Олег свалился на кровать. Белый потолок, освещенный бликами окна, был хорошим фоном для прокручивания в памяти последних полутора суток. В сердце толкались два разнополюсных чувства: тоска по любимой и восторженное смятение по поводу причастности к чему-то новому и сверхъестественному…

Сестра и мать, не принявшие извинений за то, что без предупреждения пропал неизвестно где, по очереди, проходя мимо двери его комнаты, громко рассказывали друг другу о превратностях эгоизма, о зависти родственникам, у которых такие прекрасные дети и братья, а за одно — о вреде пьянства, распутства и наркотиков.

Не понятно, почему, но мать Доброва, интеллигентная, умная женщина, практикующий хирург, упорно подозревала сына в употреблении наркотиков… У страха глаза велики… И благодаря россказням коллег, собственная подозрительность играла с ней злую шутку.

— Скажи спасибо, что отец до этого не дожил, он бы показал тебе — почем фунт лиха. — Закончила Тамара Владимировна, как всегда, резанув по самому чувствительному месту.

«Неужели это все обо мне… — печалился Олег, слушая через дверь своих домочадцев, — За работу! Скорее за работу, в ней спасение!..»

В комнате царил обычный творческий беспорядок. Благо, творчество над беспорядком превалировало, и, без особых приготовлений, можно было взяться за кисти, продолжить работу над картиной, или начать новый этюд. Собственно, как не образоваться определенному бардаку в помещении двадцати квадратных метров, являющимся одновременно спальней, гардеробной, библиотекой и художественной мастерской.

От недосыпа и нервного возбуждения колотилось сердце, и слегка дрожала рука, но критическое состояние — не помеха для творца… Олег рассчитывал с разбегу набросать живописное представление трагического танца чувств в его груди. Эдакий пасодобль, действительно, быстро проявлялся в сюрреалистическом полотне.

В конце дня, делая последние уточняющие мазки, Добров испытывал хорошо знакомое, опьяняющее чувство творческого удовлетворения. «Вот он — настоящий наркотик. Хорошо-о-о! Супер!»

Как обычно, за сеансом бурной живописи следовал, как говорил Добров, «потехи час»… Оглядевшись по сторонам можно было обнаружить масляную краску на всем, даже в самых недоступных местах. Руки, волосы, одежда — ничто не оставалось не тронутым кистью мастера. Не мало мороки доставляли брызги растворителя на стене и шкафу, раздавленные пятна под ногами, и, конечно же, вездесущая «ФЦ»… Она повсюду оставляла свой иссиня-ядовитый след, с ней бороться бесполезно. Как бы не старался, чем аккуратнее с ней обращаешься, тем коварнее она себя проявляет, и необъяснимым образом оказывается то в ушной раковине художника, то подмышкой. Сейчас она исподтишка заползала в карман брюк вместе с вымазанной трешкой, оставшейся после «московских гастролей». Ну и!.. Солнечный желтый кадмий смачным мазком красовался на зеркале, а в зеркале шарила глазами перепачканная физиономия.

Чистка масляным разбавителем продолжалась около часа; периодически Добров подбегал к родившемуся произведению и делал едва заметную поправку в композиции.

В течение дня он несколько раз пытался дозвониться Насте, пытался дозвониться и Зубину, но те как сговорились и канули в небытие. Олегу же было уже не до чего… Скомкав кое-как остатки вечера, нанюхавшись растворителя, с больной головой, уставший он прошаркал в туалет, стараясь никого не разбудить. Гостиные часы пробили полночь, и Добров прислушался к посторонним звукам…

Водопровод старой хрущевки как по часам начинал полуночный концерт… Совмещенные санузлы, десятилетия совмещавшие приятное с неприятным, последнее время, таким образом выражали свой протест загнивающим архитектурным традициям. Все добропорядочные граждане уже убаюкали детей и друг друга, предварительно смыв с себя все, что напотело, накипело и осточертело. Оставались несколько полуночников, не успевающих все делать вовремя. Им и доводилось пользоваться опустошенными ржавыми трубами в качестве расстроенного органа… Сурово басили трубы соседа справа, вибрации глубокой тоски доносились откуда-то сверху, у какого-то неизвестного полуночника довольно мило завывало, а вот сантехника Надежды Филипповны, не смотря на недавний ремонт, консервативно продолжала протяжно вздыхать, и нарастающие вздохи заканчивались гулкими ударами.

Как бы ни было забавно, но сейчас просто хотелось всех поубивать…

«В конце концов, это, скорее всего, лишь неисправные смесители; проще содержать их в порядке, чем слушать это на сон грядущий!» — думал Олег.

Присев на край ванной, он повернул ручку крана и в следующую секунду почувствовал себя преданным: его вполне исправный и надежный, итальянский, китайской сборки смеситель поддался на провокацию извне и выдал по максимуму! По бетонным панелям как — будто пронесся гоночный мотоцикл, заглушая все остальные звуки. Поспешив закрыть кран, Олег перевел дыхание и попытался как можно медленнее повернуть вентиль. Однако, мотоцикл был на стреме и немного поддал газу… «Надо проскочить это место, и нормальная струя воды успокоит вибрацию». — Подумал Добров и быстро прокрутил кран на открытие. Расчет оказался верным, мотоцикл в трубе промчался молнией и затих. В обратную сторону железный монстр пронесся так же быстро, но так же — громче всего в округе.

В результате нечаянного присоединения Доброва к общественному оркестру, все другие инструменты оркестровой ямы пристыжено замолкли, все разом.

После неоспоримой победы среди исполнителей в весьма оригинальном жанре, настала первая за несколько суток нормальная ночь со снами вместо эксцессов.

Мафия следов не оставляет.

— Степаныч, кончай наглеть, я и так уже вместо одного пузыря два тебе даю, мы так не договаривались! Ты раз в месяц всегда получал! — Зубин искренне возмущался возрастающему аппетиту Степаныча.

— Ну, Михалыч, не кипятись… Ну, ты прикинь, шо такое пузырь — выпил и забыл! Давай уже, это… как у людей что бы. Не знаю, Михалыч, но я себя к последним алкоголикам не причисляю. Во так! Может я ващще пить брошу, и шо?

— Ну, ты и кадр, блин! Меня волнует, последний ты или предпоследний?! Короче, Степаныч, выкладывай уже, чего и сколько?

Итак, на волне новой экономической политики, все глубже пускающей свои щупальцы в недра пошатнувшегося общественного сознания, предпринимательская жилка дернулась даже в проспиртованном мозгу Степаныча. Немного поторговавшись, стороны сошлись на сумме, равной при пересчете, четырем поллитровкам водки.

— И больше не борзей, я, блин, эту конуру у тебя не арендую, а плачу тебе за помощь в конспирации и за молчание. Чуешь? Скромное молчание о нашем договоре!

«Обалдеть!» — думал возмущенный доцент — «…В нормальной волюте, блин! Где только нахватался? Ну, Степаныч, ну и кадр! Хорошо, что не в долларах…»

— Что там, электрики? Долго еще?

— Да почем я знаю? Ну, ты не бойся, Михалыч, я там дижурю, все путем!

— Как закончат, сразу дуй ко мне на кафедру… Если меня не будет, скажешь лаборантке, что, мол, приходил, меня искал.

— Ага… Лады. Тока, это…

— Что еще?

— Михалыч, я думаю, шо это… премия мне полагается.

— Чего!? — Зубин не на шутку взвинтился.

— Не кипятись, не кипятись, Михалыч. Тут хотели у меня в каморке распределительный щит повесить, сам понимаешь, на шо он тебе там? Ну, доложу тебе, не просто мне было с ними воевать! Еле — еле справился! И это… премиальные можно по-старинке, в жидкой волюте. Ага?

— Степаныч, кино смотришь? Про мафию. Помяни мое слово, плохо кончишь.

— А причем тут кино! Ты, что ли мафия? — улыбаясь спрашивал сторож.

— Не, не я. А вот, если какие-нибудь бандюганы меня того! — и ткнул Степаныча пальцем под ребро, — то и тебя заодно, как свидетеля и соучастника! Мафия следов не оставляет…

Оставив Степаныча в задумчивости, Андрей поспешил к приятелю в управление внутренних дел.

Подозрительный факт

За кинокамеру, несколько комплектов химзащиты и противогазов Зубин выложил все, с трудом накопленное за последнее время и еще остался должен. Укладывая в рюкзак добытый реквизит, он обещал приятелю все, чего он пожелает.

— Сойдемся на японском видаке! — шутил приятель, имея в виду видеомагнитофон.

В ответ, не понявший шутки, Андрей не колеблясь обещал и это. Причем, в тот момент он не сомневался, что такая мелочь для него теперь — сущая безделица. «Делов — то!» — думал тогда счастливый физик, «пять секунд и — в Японии… А, то — просто у каких-нибудь фарцовщиков на складе, от них не убудет…» Да! И таким крамольным мыслям хватало места в воспаленном мозгу.

Принеся добытое в свое конспиративное убежище, Андрей был неприятно удивлен: на стене, в тесной каморке Степаныча висел намертво приделанный электриками распределительный щит.

«Вот гадство! … Никому нельзя доверять!»

Налицо были явные упущения; оборудование нуждается в ремонте, Степаныч выходит из под контроля, и у самых дверей черти что творится.

При мысли, что одному со всем не справиться, Андрей поспешил позвонить Доброву:

— Малевич, как посвященный в тайну, ты обязан теперь делить со мной все тяготы и лишения успеха! О! Как сказал! В общем, руки в ноги и дуй ко мне… В смысле, сюда. Ну, короче, ты понял…

Добров же, в новый день, опять, не дозвонившись ни до кого, боялся вылезать из постели, и ожидал сигнала от друга, накапливая тревогу. Потому, после звонка, оказался в мастерской чуть медленнее, чем мог бы телепортировать его сам Зубин, и вломился помятый, но готовый к подвигам.

— Здорово! — Андрей хлопнул по плечу Олега. — Ну, вылитый Бендер. — Заметил он, глядя на туфли вошедшего.

— А! Шнурки на ветру от скорости вылетели. Сам сказал: руки в ноги…

— Ну, хорошо, что не без штанов….

Разберемся…

Жанна быстро освоила предложенную Крисом допотопную колесницу.

Большую часть полотна дороги занимала какая-то надпись, повернутая таким образом, что прочитать ее можно было только проехав куда-то по маршруту, проложенному ее автором. Хорошо видны были только две нарисованные на дороге буквы — латинские «G» и «O», на повороте отсвечивало что-то похожее на «T». От свежей надписи пахло продуктами воздействия ультрафиолета.

— Свежая краска. Это какой-то твой сюрприз? — спросила Жанна.

— Нет, что ты! Сам не понимаю, что за новость. … Разберемся?

— Разберемся!

— Наша окраина, — начал Крис рассказ о своем городе, — «Старое кольцо», граница моих владений.

— Одна из неудачных Терр?

— Ага. Так же, как и они, мы развиваем город из центра; в нашем случае это уместно. Здесь большая часть домов пустует, и легко можно спрятаться в уединении, если приспичит.

Где-то, в лабиринтах непривычной архитектуры, выдавали чье-то присутствие звуки негромкой музыки…

В общих чертах Жанна была знакома с работой Криса по его проекту… Идея Хейли базировалась на традиционной, в общем-то, теории: в результате развития любой цивилизации, неизбежно включается механизм самоуничтожения, точно так, как включается процесс старения отдельно взятого существа. Начало торможения прогресса общественного объединения следует за его технологическим пиком. Высоту и продолжительность этого пика обуславливает уровень развития умственных способностей и нравственных качеств общества в целом. Любые революционные открытия, сделанные людьми исключительными, основную массу человеческую, не одаренную творцом также щедро, лишь опустошают морально еще более, стимулируя появление, по большей части, ложных идеалов и идолов, определяющих желания и фобии… Постепенно создаются условия и блага, защищающие человека от всех напастей и себя самого, все более облегчающие спокойное существование, и в апогее процесса формируется далеко не идеальное хомосообщество. Обычное дело — и эта мысль давно не является парадоксальной — чем больших высот достигает наука и техника, тем меньше становится поле деятельности гения человеческого и тем размереннее и скучнее бытие, и аморфнее серое вещество в головах. Фантастическая картина конца человека как вида рисовалась Хейли как медленное превращение в бледного, еле дышащего уродца, пропускающего через условно здоровое тело условно приятную питательную субстанцию и пребывающего от того в непрерывном экстазе. Упорные исторические исследования и наблюдения за родственными цивилизациями, прежде всего — за матушкой Землей, толкнули Криса Хейли предложить свой рецепт непрерывного и бесконечного эволюционирования.

Если короче: «путь „через тернии к звездам“ необходимо растянуть во времени, а чтобы он не имел конца, эти тернии необходимо искусственно подпитывать, или создавать…» Когда Жанна впервые это прочла, ей трудно было сдержать удивление и скепсис. В общем-то, не ново, но закладывать такой принцип в фундамент общественного порядка — сущий бред.

— Одно не понятно, — заметила Жанна, — как тебе удалось протолкнуть эту авантюру через совет трех институтов?

— Ее одобрили в первую очередь потому, что проект рассчитан на полное самообеспечение. Потом, Терра в достаточной степени изолирована и, в то же время, почти также подконтрольна, как любая другая территория. И еще: я уверен, что в совете — все немного авантюристы.

— Сколько их? — спросила Жанна. — Твоих террян…

— Почти десять тысяч. И это — на второй год!

— Бьюсь об заклад, что ты всех помнишь по именам!

— Тебя это удивляет! Жанну Форман, знающую несколько сотен языков!

— Не преувеличивай, всего около двухсот. К тому же, что такое «чужой язык»? Всего лишь набор новых символов и звукосочетаний, подразумевающих одни и те же понятия. К тому же, я не единственная, для кого ксеноглоссия — врожденная способность. Так что, это не выдающееся достижение… Куда сложнее понять язык, к примеру, наркомана со стажем… Язык маньяка, или язык медленно умирающего от рака… В каждом несчастном человеке, будь то энтгенец, или землянин рождается свой неповторимый язык, который не программирует Альфа и не описывают в учебниках. Тебе, наверняка, приходится сталкиваться с чем-то подобным?

— Не думал об этом в таком разрезе… Знаешь, мои питомцы… Не скажу, что все эти люди ангелы, но почти все они вполне счастливы! И они замечательные! А все вместе — словно горячая кровь, текущая по вздувшимся венам… Таким образом мозгом этого организма можно представить наш городской совет… По крайней мере — его левым полушарием. Кстати, я хочу, чтобы ты поприсутствовала сегодня на совете. Тебе должно понравится.

— С чем же ты ассоциируешь себя в этом организме? — с улыбкой спросила Жанна.

— А? Ну да, ну да!.. Надеюсь, ты не усмотрела нимба у меня над головой? Меньше всего я хотел бы возвышать себя над окружающими. Конечно, условия эксперимента дают мне такие полномочия, что самому бывает страшно! Ни один, самый жестокий, диктатор не терзал своих подданных природными катаклизмами и эпидемиями. Умение справиться с бедствиями едва — едва обеспечивает присутствие смысла всему этому.

— Такие шалости, должно быть, увлекают? Наверное, трудно не заиграться?

— Ты права… Если продолжить сравнения: во «вздувшиеся вены» легче делать инъекции. Но, я стараюсь держать себя в руках. И, ты же понимаешь, ничего не предпринимается без расчета… А стоит перестраховаться, и стихийное бедствие оборачивается незначительным капризом природы и напрасной затеей. В любом случае, они вынуждены все безропотно принимать, как и массу ограничений и запретов, объяснимых только условиями контракта.

— Все это работает? Все не зря? — спросила Жанна.

— Вот ты и поможешь это понять! — Ответил Крис.

— Ну, по крайней мере, каждый, подписавший контракт, делает это в здравом уме, а это уже многое оправдывает?

— Конечно. Но… Непонимание, время от времени, проявляется…

— Да… Твоя теория не без слабых мест. — Заметила Жанна. — Когда-то они наиграются и захотят элементарной предсказуемости! Коммунистическая община с искусственными проблемами выживания? Все-таки, это авантюра!

— В этом мнении ты не одинока! Но, почему же, тогда, они справляются с трудностями тем лучше, чем сложнее эти трудности?

— Наверное потому, что все они — бежавшие от скуки. А здесь они находят поддержку, и наверное, во всех бедах чувствуют себя одним целым. И имеют возможность сравнивать свою жизнь с жизнью Энтгена за пределами Терры.

— И предпочитают жить в борьбе, иногда страдать и наслаждаться своими победами.

— Но, ты же не отменил личные проблемы? — с иронией спросила Жанна.

— Я не столь всемогущ. Да… Правое полушарие… Здесь все сложнее. Надо признать, наша цивилизация поработала на славу, хотя бы — злодейство и адекватность давно признаны несовместимыми. За то — внутренние конфликты личности практически не выходят наружу и иногда разрывают человеку сердце, или взрывают мозг. На мой взгляд, на Земле в этом отношении все проще… Там специалисты в своей ограниченности лукаво делят меж собой ответственность. Мы же, расширив свои возможности и компетенцию, всегда имеем дело с симбиозом: как там у них говориться: «в одном флаконе»… Патриотизм и эгоизм, энтузиазм и страсть, боль и сострадание… Признаюсь, я не стремлюсь поддерживать равновесие этих категорий в надежде взрастить хоть одного вменяемого правонарушителя и посмотреть на него вживую.

Крис, как часто бывало, все более углублялся в рассуждения, рискуя заблудиться в противоречиях и запутать собеседника. Но Жанна слушала спокойно, взвешенно просеивая непрерывный поток, и все чаще возвращалась к волнующим ее чувствам. Все эти, зачастую, только книжные для энтгентцев слова: боль, страсть, страдания, какими привычными были они для ее земных подопечных! От того этот странный город вызывал ее живой интерес, и даже, восхищение. Но она понимала: если для жителей Терры-49 все это — экстрим и причуды новатора, то для Доброва, Зубина, Насти Нестеровой — это реальная жизнь.

Угадав мысли Жанны, Крис смахнул рукой невидимую череду лиц перед ее глазами:

— Кажется, ты далеко отсюда? … Конечно, земной человек дольше залечивает раны, если залечивает вообще. И борьба с болезнью — это целая история, и не всегда хорошо заканчивается. Ну, а Терра… Знания, умение быстро восстановиться я не могу отнять у этих людей, пусть хоть это остается компенсацией за ниспосланные им испытания. … Давай-ка продвигаться быстрее, пока не стемнело.

Крис продолжал направлять веломобиль по буквам, чередующимся под колесами. Временами появлялись и исчезали из вида местные жители на различных самокатных устройствах, волоча в багажниках с собой все необходимое на случай воды с неба, пыльной бури или чего-то еще. Крис отвечал на приветствия, называя каждого по имени, и продолжал говорить о непростых задачах, стоящих перед ним.

В общем, Жанна не удивлялась тому энтузиазму, с которым люди, изнывающие от скуки и монотонности, решались на отказ от привычных благ, но готовность принимать как данность, без объяснений, надуманные проблемы и создаваемые невидимой рукой трудности, — это не укладывалось в голове.

Тем временем текст под колесами закончился и Крис машинально остановился, не доезжая пары букв до конца. Вместо точки в конце изложенного, на краю обочины, сидел понура местный абориген без признаков неадекватности, если не считать сам факт происходящего. Рядом лежал прибор для нанесения полимера.

— Ты меня не слушала? — спросил Крис отчего-то погрустневшую Жанну.

— Не пропустила ни слова. — Потом, потирая в задумчивости лоб, она тихо воспроизвела фразу, прочитанную на дороге, — «Божок вселенной, человек таков, каким и был он испокон веков. Он лучше б жил, чуть-чуть не озари его ты божьей искрой изнутри. Он эту искру разумом зовет и с этой искрой скот скотом живет».

— Фауст? — удивился Крис, снова бросив взгляд под колеса. — Арсений, голубчик, что сподвигнуло тебя на сей труд? — обратился он к сидящему на обочине, а для Жанны добавил: — Это учитель средних детских групп.

Угрюмый Арсений подошел, опустив голову, избегая прямого взгляда, и произнес:

— Пастух инспектирует свое стадо? — отвесив Жанне вялый поклон, продолжал: — Прошу прощенья, не обращайте внимания, наверное, вашему слуху приятнее «мастер-бао» или «мой генерал»…

— Ну-ну-ну, приятель, почему бы не просто «Крис»?

— Как можно?!

Не желая продолжать разговор в подобном тоне, Крис подошел к Арсению и встряхнул того за плечи.

— Арс! Буду крайне признателен, если расскажешь, что у тебя стряслось.

Странный мужчина кинул грустный взгляд на Криса и присел на подножку веломобиля. Потом, многозначительно развернув ладонь к небу поэтическим жестом, медленно и с выражением продекламировал:

— Увидя Волк, что шерсть Пастух с овец стрижёт,

«Мне мудрено, — сказал, — и я не понимаю,

Зачем Пастух совсем с них кожу не дерёт?

Я, например, так я всю кожу с них сдираю

И то ж в иных дворах господских примечаю.

Зачем бы и ему не так же поступать?»

— Отличный стих, Арсений, подозреваю — это обо мне? Жаль! Но, здорово. Честное слово!

— Увы, Крис! Это Иван Хемницер. Куда мне! А я,.. я такая же бездарность, как и вся эта армия ваших подданных. Что? Не нравится? Чистая правда, Крис. Увы! Сборище неудачников и подражателей! Даже это, — он указал на фразу, взятую им из монолога Мефистофеля. — Не нашел ничего лучшего, для того, чтобы каждый сошедший с золотого крыльца, задумался о том, куда попал. Но, твоя воля, прикажи, и я все отчищу.

— Ничего я не буду тебе приказывать, достаточно наших договоренностей. Надеюсь, ты изменишь свое отношение к происходящему, и когда пожелаешь, сам все исправишь. И еще… Ты знаешь условия: в любое время можешь заявить о намерении покинуть Терру на собрании совета; только городской совет принимает такое решение…

— Я уже пытался, — перебил его Арсений, — но сердобольные члены совета, вместо простого шага навстречу, стараются окружить всяческой заботой и участием. Спасибо! Как-нибудь сам справлюсь. Не смею более задерживать! — и с этими словами поспешил удалиться.

— Ну и что ты на это скажешь? — обратился Крис к Жанне.

— Уверена, что дело не в совете и не в этой высокопарной философии. Причина меланхолии кроется в чем-то более личном, и наверняка, связана с женщиной.

— Поражаюсь твоей проницательности! Так и есть! Надо сказать, случай особенный… Эдакий «Пигмалион»! Представляешь, нашел себе объект обожания в воспроизводящих инсталляциях трехсотлетней давности и вдохновился навязчивой идеей найти ее в сегодняшнем мире. Наконец, примкнул к проекту, умом, вроде бы, смирился с реальностью, но, время не лечит его душу.

— Разве ты не можешь ничем ему помочь?

— Может быть. … Не знаю, до каких пор можно просто наблюдать? И кто знает, что он еще выкинет, тем более, что находятся умники, оправдывающие его мечты.

— Да… — в задумчивости произнесла Жанна. –Это действительно не просто, тем более, что его затея не так уж бессмысленна.

— Что ты имеешь ввиду?

— Его желание всего лишь противоречит общепринятой этике взаимоотношений, а устремления не соответствуют прописанным нормам. Такие изыскания должны быть для него за семью печатями. Но, разве это не то, что тебе нужно?

— Потому я и не вмешиваюсь пока.

— Что же… Должна сказать, Терра контрастирует с привычным Энтгеном прямо от порога. — Призналась Жанна.

— Надеюсь! Меньше всего я думал создавать обитель гармонии… Хотя… Философия гармонии — занимательнейшая штука! Гармония… Везде ее в какой-то степени не хватает, суть ее нестабильна, и все стремится к ее удержанию, а удержав, стремится ее нарушить, чтобы опять и опять удержать. Но мы не отрицаем: ни гармонию борьбы, ни гармонию хаоса…

Жанна взглянула умоляюще, и Крис понял, что его заносит.

…А стоит ему в молчании встретиться с Жанной глазами, и приходится сдерживаться от сантиментов, всплывающих из глубины души. И с губ, всякий раз, чуть-чуть не срывается нежное «котенок», или что-то вроде того… Сбившись с мысли, он сделал паузу… Испытывая странное сочетание неловкости и наслаждения под воздействием вопросительного взгляда своей слушательницы, он решил прекратить скучные рассуждения:

— Мне кажется, у меня многое получается, но, … сомнения не дают покоя. Может быть я нахожусь в плену своей мечты, и на самом деле — все глубже оказываюсь вместе с этими людьми в грандиозной утопии? … Жанн, если бы ты знала, как часто мне не хватает… мнения человека … «которого любишь» — хотел сказать Крис, — ты не представляешь, что для меня значит твое присутствие здесь. — Сказал он вслух.

— Я понимаю. — Ответила она с многозначительной интонацией. — Но, чем мое мнение отличается от мнения других твоих товарищей?

— Чем? Чем, чем… всем. — Ответил Крис и, связанный обещанием не поднимать более интимных тем, выглядел несколько обиженным.

Жанна толкнула его раз, другой в плечо…

— Я же говорила, что рада тебе помочь, мне и самой все это очень интересно, твоя Терра — просто чудо!

Крис снова встрепенулся и произнес с сожалением:

— Стив называет меня карбонарием. Говорит, что, по большому счету, я просто превращаю в хлам передовое устройство общественного порядка… С трудом представляю себя на революционных баррикадах со знаменем свободы, обагренным кровью, но его шутки, конечно, не лишены смысла. Демократия, родственная земной — рискованное предприятие… В моей Терре имплантированный чип превратился в фикцию. Активация, даже, навигационных маяков и регенераторов систем организма — личное дело каждого. Единственным обязательным контроллером остается только датчик периметра, который подает сигнал при пересечении границы Терры. … Свобода в новом представлении… По нашим меркам, конечно.

Жанна слушала молча, а между тем, ее все более охватывало смутное беспокойство…

— Должен признать, что одно замечание Стива меня задело за живое, — продолжал Крис, — то, что успех моего проекта возможен в большей степени по той причине, что не сложно энтгентца превратить в неандертальца, сложнее было бы наоборот…

— И что же ты ответил Стиву? — поинтересовалась Жанна.

— А я ответил, что такой проект, как превращение дикаря в человека работает уже многие миллионы лет и без моего участия, а меня не устраивают его результаты и настораживает будущее.

— Карбонарий и есть! — рассмеявшись, сделала вывод Жанна.

А Криса снова понесло… Он, то выдавал гениальные предположения и идеи, говоря об этом как о чем-то несущественном, то с восхищением вспоминал прописные истины, высказанные философами, говоря об этом так, будто придумал он сам.

Жанна же с удовольствием наблюдала за Крисом, в котором все более открывала родственную душу. …Не зря она предложила ему участие в своей первой и такой важной для нее работе…

Да, институт внешних связей, по большей части, наполняющий свои стены выпускниками Авангарда, делал людей особенными… В любом, менее развитом мире такие люди чувствовали бы себя особой кастой, свысока смотрящей на всех остальных. Погружаясь в историю своей цивилизации и имея возможность прикоснуться к живым образцам ушедшей в архив культуры, практикующий сотрудник института постепенно проникается не только пониманием смысла земной или иной жизни, он, несомненно, в какой-то степени, выходит из под контроля и представляет собой личность, требующую особого отношения и внимания. Сей факт не является чем-то «из ряда вон», как и все, представляющее интерес, Энтген использует это во благо цивилизации, не боясь экспериментов и неожиданностей — у каждой задачи в цивилизованном обществе найдется рациональное решение…

Вечер все сгущался, и по пути их окружало все больше новых звуков. Они проезжали жилые кварталы, в которых каждое жилище являлось одновременно то мастерской, то лабораторией, то оранжереей, или экспозиционным залом. Постройки были невелики в размерах, но очень эргономично и уютно сложены; часто они оказывались поврежденными стихией и находились в процессе восстановления. Это не мешало причудливому нагромождению растительных форм и строений, преимущественно в ретро стиле, создавать такие очаровательные картины городского ландшафта, будто история и природа сами выступали дизайнерами.

Созерцая изменяющиеся вдоль дороги виды, она наслаждалась всем, что ее окружало. Готовящаяся ко сну Онимея, спускала свои пряди почти до земли, в некоторых местах мешая проезду по дороге. Отводя в сторону волокнистую лиану, Жанна вдруг судорожно дернула ее на себя, остановив коляску. Тревожное предчувствие перемешалось с образом какой-то веревки, и в цветочные запахи террянского парка отчетливо вмешался запах нефтяного битума, не свойственный ни этому городу, не этой планете вообще… Когда-то, очень давно, его использовали для влагоизоляции и кровли крыш.

— Что с тобой? — забеспокоился Крис.

— Не знаю. Все нормально… — переведя дыхание, Жанна продолжила медленно крутить педали, сосредоточенно ожидая новых видений. Спустя пару минут, она смогла несколько расслабиться, и Крис, не отводящий от нее глаз, облегченно вздохнул.

Тем временем, сумерки продолжали опускаться, становились ярче свободные источники света, а направленные — все больше охватывали зоны дорожек, переходов и входных групп. И, вместе с тем, вокруг прибавлялось местных обитателей. Они, несмотря на усталость, веселые и энергичные после делового дня, делились впечатлениями и открытиями, делали это, цитируя классиков, переходя с прозы на поэзию, вытворяя различные чудачества, от безобидных розыгрышей до акробатических трюков.

Буквально перед ними, через колесо веломобиля перескочил какой-то ловкач и, прячась за удивленными Жанной и Крисом, стал высматривать кого-то в тени придорожных растений.

Крис притормозил и повел носом, втягивая воздух… Жанна также уловила сладкий, но совершенно незнакомый запах.

— Слушай, приятель, я тебя прошу, спрячься в другом месте! — Оглядываясь по сторонам, обратился Крис к парню.

Но, парень ни на что не реагировал, все его внимание было сосредоточено на преследователе. А вот появился и тот. Такой же ловкий и быстрый, молодой человек запрыгнул на толстый и извилистый ствол дерева и, заметив прячущуюся фигуру, стал выцеливать того через прицел допотопного пневматического орудия.

Жанне показалось, что Криса все это, даже, забавляет.

— Убегаем! — услышала она и, увлекаемая Крисом за руку, поторопилась за ним в сторону.

— В чем дело, что за игры такие? — спрашивала она, дергая Криса за рукав.

— Это апатлон, моя дорогая! Это аппатины, и лучше посторониться.