Бесплатный фрагмент - Разрушь меня нежно

«Il faut que tout soit détruit pour que tout soit recréé»

Victor Hugo

Аннотация

Мой первый год в университете должен был стать временем надежд, но превратилась в медленное увядание. Я последовала за тем, кого любила, веря, что наше общее будущее станет моей опорой. Но вместо этого я нашла лишь холодные упреки, беспричинную ревность и стены, которые начали сжиматься. Французские романы стали моей единственной реальностью, а тишина библиотечных залов — единственным убежищем от мира, который стремительно рушился.

Я не знала, что за моей спиной незримый кукловод уже пишет финал этой драмы.

Он вошел в мою судьбу без стука, скрываясь за маской случайного знакомого и ядовитым шепотом, разрушающим мой союз изнутри. Он — тот, кто подносил спичку к моим отношениям, наблюдая, как они вспыхивают ярким, болезненным пламенем. Он возомнил себя богом, решив, что имеет право уничтожить мой мир до самого основания, чтобы на пепелище воздвигнуть свой собственный храм.

Его «спасение» было пропитано ложью, но в моменты полного одиночества она казалась единственным выходом. Он подставил плечо тогда, когда я больше не могла стоять на ногах, скрывая, что именно он был тем, кто выбил почву у меня из-под ног.

Это история о любви, рожденной из пепла манипуляций. О человеке, который не умеет просить прощения, и о девушке, которой придется решить: можно ли любить того, кто стал архитектором твоего краха? Ведь когда маски будут сорваны, а правда обнажена, даже самому властному богу придется склониться перед той, чью жизнь он превратил в свою личную одержимость.

Плейлист

— Labrinth & Zendaya — I’m Tired

— Radiohead — Creep

— James Blake — When We’re Older

— Labrinth — Love Is Complicated

— David O’Dowda — This Is the Walk

— Labrinth — The Feels

— Labrinth & Dominic Fike — Elliot’s Song

— Leon Bridges — Coming Home

— Leon Bridges — Laredo

— SYML — Where’s My Love

— SYML — I Wanted to Leave

— Winter Aid — The Wisp Sings

— Novo Amor — Anchor

— Maple Glider — Swimming

— Tom Rosenthal — Lights Are On

— Anna Leone — My Soul I

— Maxence Cyrin — Where Is My Mind (Piano Cover)

— Maxence Cyrin — No Cars Go (Piano Cover)

Глава 1 Вероника

Первая осень в университете пахла жженой листвой и моим собственным, медленно нарастающим отчаянием. Золотистый свет, заливающий бескрайний кампус Университета штата, казался мне искусственным, словно декорация к фильму, в котором мне досталась роль без слов. Я была первокурсницей филологического факультета, наивной девочкой, которая верила: если я переехала в этот огромный город вслед за своим парнем, значит, наша история наконец-то обретет надежный фундамент.

Он был здесь уже «старичком» — его второй год учебы, его футбольная команда, его правила. Я же чувствовала себя призраком, который бродит по коридорам, прижимая к груди тяжелый том Гюго, словно это был единственный щит, способный защитить меня от реальности.

Вчерашний вечер всё еще пульсировал в висках тупой, ноющей болью.

— Опять ты задерживаешься на своем французском? — Он не спрашивал. Он выплевывал слова, стоя в дверном проеме и блокируя мне выход из комнаты. — Мне говорят, этот профессор слишком часто интересуется твоим мнением на лекциях. С чего это ты вдруг стала у него в любимицах, Рони? Чего тебе не хватает?

— Это просто фонетика… Я только поступила, мне нужно закрепиться, — я пыталась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Рид требует от всех одинаково.

— Ты лжешь! — Его кулак врезался в косяк, заставив меня вздрогнуть. — После всего, что я для тебя сделал! Я настоял, чтобы ты приехала сюда, я выделил тебе место в своей жизни! А ты? Почему ты так ведешь себя с другими мужчинами? И почему, когда я зову тебя в бар, ты вечно ноешь про учебу? Зачем тебе эти гроши с твоих переводов если ты всё равно не умеешь развлекаться? Ты скучная, Мур. Просто балласт.

Обида жгла горло, как неразбавленный виски. Я старалась быть идеальной. Я старалась соответствовать его новой компании, его статусу футболиста, но каждый раз оказывалась виноватой в самом факте своего существования.

Просидев в тишине комнаты несколько часов, я поняла, что не могу дышать в этом вакууме. Напряжение между нами стало осязаемым, липким. Я начала набирать его номер. Один раз. Пять. Десять. Я хотела извиниться, хотя не знала за что. Хотела просто услышать: «Всё нормально, Рони, приходи». Но он не брал.

На двадцатый звонок трубку наконец сняли. На фоне оглушительно ревела музыка, чьи-то крики и звон стекла.

— Ну чего тебе? — раздался громкий, вульгарный женский смех. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в районе горла.

— Где Итан? Где мой парень? — выдавила я.

— Он оооочень занят, крошка. Ему сейчас совсем не до тебя. — пропела девица и со смехом отключилась. Мир вокруг меня пошел трещинами. Это была не просто ссора. Это был урок. Публичное наказание за то, что я посмела иметь свои интересы, за то, что я не пошла с ним накануне. Я дрожащими пальцами набрала Софи, свою соседку, которая знала всё о ночной жизни Колумбуса.

— Пожалуйста, скажи, ты знаешь, где сейчас Итан?

— Рони! Мы у «Сигма Альфа»! Тут просто разнос! — Софи кричала, пытаясь перекрыть тяжелые басы. — Мы со Стивеном у стола для бир-понга, тут такая крутая вечеринка! Давай к нам, забей на учебники!

Я не стала ничего уточнять. Действуя на чистом адреналине и боли, я накинула кроссовки, набросила рубашку прямо на домашнюю майку и выбежала в теплую ночь Огайо. Я бежала через кампус, мимо влюбленных пар, мимо смеющихся компаний, не замечая ничего вокруг. Слезы застилали глаза, превращая огни города в размытые пятна. Я должна была увидеть его. Должна была понять, за что он так со мной.

Когда я достигла дома «Сигма Альфа», хаос стал осязаемым. Огромный особняк буквально вибрировал от басов. В воздухе стоял плотный запах спиртного, пота и дешевых сигарет. Полураздетые тела терлись друг о друга в каком-то безумном танце. Я проталкивалась сквозь толпу, чувствуя, как меня толкают, как на меня смотрят с насмешкой.

И тут я увидела его. В центре гостиной, на большом кожаном диване.

Итан.

На его коленях, широко расставив ноги и обхватив его шею руками, сидела та самая девица. Он, запрокинув голову, с диким хохотом вливал ей в рот текилу прямо из горлышка бутылки. Она извивалась в его руках, а толпа вокруг одобрительно улюлюкала.

— Итан! — закричала я, подходя вплотную. Мой голос сорвался на хрип.

Он медленно повернул голову. В его глазах, затуманенных алкоголем, не было ни капли раскаяния — только холодная, расчетливая ярость. Он небрежно, словно надоевшую игрушку, отодвинул девушку и встал, возвышаясь надо мной.

— Итан, что происходит? Что ты творишь?! — я захлебывалась слезами, чувствуя, как всё моё достоинство стекает вместе с ними на грязный пол.

— А я скажу тебе, что происходит, — выплюнул он, и в его голосе было столько презрения, что я невольно сделала шаг назад. — Мне осточертели твои интрижки с профессорами. Мне тошно от твоего святошества. Забудь моё имя, Рони. С этого момента ты для меня — никто. Пустое место. Зеро. Катись к своему профессору, пусть утешит тебя своими французскими романами, шепча на ушко. Ты же так любишь, когда тебе указывают, что делать!

Он развернулся, по-хозяйски взял ту девицу за руку и, не оглядываясь, повел её вверх по лестнице, к спальням.

Я осталась стоять в центре зала под прицелом десятков насмешливых глаз. — Глядите, зубрилку выкинули! — крикнула какая-то блондинка. — Эй, Мур! — загоготал парень из его команды, преграждая мне путь и демонстративно хлопая себя по паху. — Зачем тебе этот старик Рид? Иди к нам, мы покажем тебе варианты получше!

Я развернулась и выбежала из дома, спотыкаясь и задыхаясь от нехватки кислорода. Воздух ночного Колумбуса казался раскаленным свинцом — он обжигал легкие, не давая сделать ни одного полноценного вдоха. Ноги подкосились, и я рухнула на бордюр у самой обочины.

Рыдания вырывались из груди хриплыми, надрывными звуками. Самый родной человек. Тот, кто клялся, что я — его жизнь, и умолял поехать за ним. А теперь он уничтожил меня. Он предпочел поверить грязным догадкам и дешевым сплетням, которыми его травили за моей спиной. Он не захотел слушать меня, не захотел верить моим глазам — он просто вышвырнул меня из своей жизни, раздавив наше «мы» одним коротким, презрительным обвинением. Он растоптал меня просто потому, что ему стало скучно бороться за правду.

Я сидела на ледяном камне, обхватив себя руками, пытаясь удержать осколки собственного «я». Мои пальцы судорожно вцепились в плечи, ногти впивались в кожу, но я не чувствовала боли — внутри всё уже было выжжено дотла. Чужой смех и шум машин вонзались в уши острыми иглами. Мир продолжал вращаться, равнодушный к моей катастрофе.

Собрав последние крохи сил, я заставила себя встать. Колени дрожали, перед глазами всё плыло от слез, но я бежала. Бежала в свое единственное убежище — в тихую комнату общежития. Туда, где можно было окончательно рассыпаться на части в темноте, где никто не видел моего позора.

* * *

Спустя три месяца

Колумбус встретил меня колючим январским ветром, который прошивал пальто насквозь, не оставляя шансов сохранить домашнее тепло. Я сильнее затянула шарф, вдыхая морозный, пропахший гарью и влагой воздух вокзала. Колесики чемодана надсадно дребезжали по обледенелому перрону, выбивая ритм моего первого возвращения.

В августе, я впервые сошла на эту платформу, и тогда мир казался мне огромным подарком в яркой упаковке. Я помню тот день: солнце слепило глаза, а чемоданы казались невесомыми, потому что их несла моя надежда. Я ехала покорять этот город, верила в каждое обещание и в любовь, которая должна была длиться вечно. Теперь всё изменилось. Это было моё первое возвращение в Колумбус после зимних каникул, и вместо восторга я чувствовала лишь глухую тяжесть. Город не стал моим — он стал местом, где меня сломали.

Последние три недели в Эшленде прошли на автопилоте. Я улыбалась родителям, обменивалась подарками с подругами под сияющей рождественской елкой, ела домашний пирог, вкус которого едва различала. Я была там физически, но внутри меня поселилась тишина, которую не могли пробить ни смех близких, ни праздничные гимны. Я разучилась радоваться искренне. Моя улыбка стала всего лишь вежливым жестом, щитом, за которым я прятала свою пустоту и растоптанную значимость.

В такси по дороге к кампусу я прижалась лбом к холодному стеклу. Город проплывал мимо — серый, заваленный грязным снегом, ставший бесконечно чужим. Огни кофейни, где мы когда-то грели руки о бумажные стаканчики, вывеска книжного магазина… Каждая улица была миной, готовой взорваться воспоминанием, от которого перехватывает дыхание. Но я заставляла себя смотреть. Я должна была привыкнуть к этой боли, сделать её фоном своей жизни.

Возле общежития было многолюдно. Студенты выгружали сумки, смеялись, перекрикивались, обсуждая каникулы. Их восторг казался мне почти вульгарным. В августе я была такой же — вбегала по этим ступеням, задыхаясь от предвкушения. Сейчас я поднималась медленно, чувствуя каждый шаг.

Всё здесь стало чужим. Единственное, что заставляло меня двигаться дальше — это моя цель. Я слишком долго уговаривала родителей отпустить меня сюда, слишком много сил они вложили в то, чтобы оплатить счета, которые не покрывала стипендия. Я не могла их подвести. О жилье и личных расходах я вообще молчала, стараясь брать как можно больше заказов на переводы от малобюджетных онлайн-издательств. Ночи за текстами были моей платой за право однажды исчезнуть. Я должна была закончить эти года, стать той дочерью, которой они будут гордиться, а потом — купить билет до Марселя и раствориться в оливковых рощах юга Франции.

Я толкнула дверь в нашу небольшую общую прихожую, разделявшую две комнаты.

— Рони! Наконец-то! — Софи вылетела мне навстречу, прежде чем я успела поставить сумку.

Её объятия были крепкими, теплыми и пахли чем-то сладким, вроде ванильного латте. Софи всегда была такой — яркой, высокой и загорелой, словно она привезла с собой вечное лето. Её густые каштановые кудри щекотали мне лицо, создавая уютный кокон, в котором можно было спрятаться от всего мира. Она была единственным человеком в этом городе, кто не разочаровал меня, кто не отвернулся, когда в октябре мой мир рухнул на глазах у всего кампуса. — Я так рада, что ты вернулась, — прошептала она, отстраняясь и внимательно вглядываясь в моё лицо. — Как ты? Как Эшленд? Ты выглядишь… отдохнувшей. Или это просто мороз?

— Всё хорошо, Соф. Тишина, снег и слишком много домашней еды, — ответила я, выдавливая привычную вежливую улыбку. Ложь давалась всё легче. — Рассказывай лучше, как твоя Флорида?

Глаза Софи вспыхнули. Ей не нужно было повторять дважды. Пока я затаскивала чемодан в свою комнату, она порхала следом, прислонившись к дверному косяку и не умолкая ни на секунду.

— О боже, Рони, это было безумие! После наших декабрьских морозов оказаться в Майами — это как попасть на другую планету. Мы с родителями почти не вылезали из океана, — она забавно замахала руками, изображая заплыв. — А еще я познакомилась с парнем. Его зовут Марко, он учится в юридическом в Таллахасси. Он такой… ну, знаешь, из тех, кто цитирует классиков, но при этом выглядит как модель с обложки. Мы полночи просидели в баре на крыше, обсуждали всё на свете — от политики до мемов с котами.

Я кивала в нужных местах, открывая чемодан. Софи продолжала сыпать деталями: какой песок на пляже Саус-Бич, какие коктейли они пили, как она обгорела в первый же день и как её мама пыталась сосватать её сыну маминой подруги. Её голос лился непрерывным потоком — живой, звонкий, полный надежд и мелких, уютных драм.

— …в общем, это было лучшее Рождество в моей жизни, — закончила она, немного запыхавшись, и вдруг посерьезнела. — Слушай, я видела твое расписание на доске объявлений в холле. У тебя завтра первым делом — литература, да? А у нас на журналистике поставили теорию медиа в это же время на другом конце кампуса. Похоже, завтракать вместе у нас не получится. Говорят, этот семестр на обоих факультетах будет просто жестким.

— Я готова, Соф, — спокойно ответила я, выкладывая на полку томик Гюго. — Даже если придется жить в библиотеке. Просто хочу поскорее втянуться в работу и ни о чем не думать.

— Ты как всегда, — она мягко улыбнулась, не заметив моего оцепенения. — Ладно, разгружайся. Я пойду поставлю чайник. У меня есть печенье, которое мама испекла специально для тебя, сказала, что тебе нужно «немного подсластить жизнь».

Когда она вышла, я закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как команда «смирно». Я поставила чемодан и первым делом подошла к книжной полке. Кончики пальцев коснулись корешков — моих единственных преданных друзей. Гюго, Ламартин, Дюма… Я медленно вела рукой мимо томов Жорж Санд, Гарди, Элиот. Уайльд и Гаскелл стояли чуть в стороне, будто ждали моего возвращения. В этих строках XIX века было больше благородства, чем во всей современной реальности.

Я щелкнула выключателем настольной лампы. Теплый свет залил стол, и я осторожно выложила свою камеру. Родители подарили её мне на выпускной, и она была моим продолжением. Раньше я любила снимать людей — ловить их искренность. Теперь же я смотрела на неё как на щит, который поможет мне смотреть на мир, не прикасаясь к нему.

Разложив вещи и приведя комнату в порядок, я села на край кровати, глядя на пустой чемодан, брошенный у ног. Вещи были на полках, но это место так и не стало домом. Завтра снова лекции. Снова коридоры, полные шепота, и взгляды, которые будут обжигать спину после того, что произошло осенью. Но теперь у меня была броня, закаленная январским льдом.

Я подошла к окну и обхватила себя руками, впиваясь пальцами в собственные плечи, словно пыталась удержать себя от того, чтобы окончательно рассыпаться. Я смотрела на далекие огни, но не видела их. Колумбус больше не владел моим сердцем — теперь он казался просто транзитной станцией, холодным залом ожидания, где мне не посчастливилось застрять. В голове пульсировала только одна установка: просто пережить это время
Впереди был долгий путь, годы учебы, но сейчас я не могла заглядывать так далеко. Мне нужно было продержаться хотя бы этот семестр, стать тише воды, превратиться в серую тень, которую никто не замечает в толпе. Никаких драм, никаких лишних движений. Одиночество было единственным, чего я по-настоящему хотела — спрятаться в нем, как в коконе, и просто проживать день за днем. Моей целью было стать прозрачной. Сделать так, чтобы для Итана и для всех остальных меня больше не существовало. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое, пока я пытаюсь научиться дышать заново в этой пугающей тишине.

Глава 2
Наблюдатель

Я никогда не считал себя терпеливым человеком. Но когда дело касалось её, время словно растягивалось, превращаясь в густую, тягучую субстанцию. Терпение — это не просто ожидание, это форма обладания.

В кампусе сегодня было шумно. Январь выплеснул на улицы сотни студентов, вернувшихся с каникул. Я сидел в машине, наблюдая за этим муравейником через темное стекло. Двигатель Audi работал едва слышно, в салоне было тепло, а снаружи ветер швырял горсти колючего снега в прохожих. Обычно в этот день возвращались все, и я просто ждал, когда среди сотен чужих лиц появится то самое. Единственное, которое имело значение.

Я припарковался напротив входа в общежитие. Чёрный внедорожник, глухая тонировка. Таких машин здесь полно, я не выделялся и не стремился к этому. Сегодня мне не нужна была публика.

Она появилась, когда я уже начал думать, что ошибся с часом.

Такси притормозило, и я сразу узнал её — даже со спины, даже закутанную в это тяжелое черное пальто. Вероника. Она двигалась медленнее, чем остальные, как-то неуверенно. Я смотрел, как она борется с чемоданом, как колеса застревают в снежной каше на тротуаре. Она остановилась, выдохнула, поправила сумку на плече.

В этом жесте было столько усталости, что у меня на секунду свело челюсти. В прошлом семестре она была другой. Я помню, как впервые увидел её: она бежала по студенческому городку, никого не замечая, словно этот мир ей совсем не интересен и у неё существует только свой собственный. Она казалась мне совершенной, идеальной в своей отрешенности от толпы. Но тогда за её спиной всегда маячила чужая тень. Тень парня, ради которого она приехала в этот город, ради которого была готова на любую преданность.

Я презирал его. Не потому, что он был моим соперником — он никогда им не был. Я презирал его за то, что он владел тем, чего не мог оценить.

Сейчас всё ощущалось иначе. Сильнее. Тяжелее. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри затягивается узел. Я знал, что теперь она одна. Это было видно по тому, как исчезло ощущение «второго присутствия» в её движениях. Она больше не проверяла телефон каждую секунду, не искала никого взглядом. Она стала почти прозрачной в своей тихой печали.

Я смотрел на её светлые локоны, растрепавшиеся от ветра, и на её лицо. Веснушки. Крошечные золотистые точки, которые она почему-то вечно прятала, считая их изъяном, но от которых я сходил от ума. Мне хотелось, чтобы она перестала их скрывать. Мне хотелось, чтобы она вообще перестала скрываться.

На каждой лекции, когда она отвечала профессорам, в ней была эта скрытая сила. Она никого не боялась, она уверенно чувствовала себя в аудиториях, полных людей. Но сейчас, после того как ей разбили сердце, я не был уверен, что от той Рони что-то осталось.

Мне хотелось выйти. Вырвать у неё этот чертов чемодан, который она тащила с таким трудом. Сказать что-то простое. Но я знал: один неверный шаг, и она захлопнется. Обо мне в университете говорили разное — статус, деньги и фамилия всегда рождали ворох сплетен. Если она увидит меня сейчас, она просто посмотрит сквозь меня своим ледяным взглядом и уйдет.

Её нельзя брать напором. Её нужно изучить до последнего вздоха.

Я смотрел, как она скрывается за дверями общежития, и продолжал сидеть на месте. Мне не нужно было идти за ней сейчас. Нужно было понять её новую ритмику. Сломлена ли она окончательно или готова сжечь прошлое ради новой главы?

Я знал о ней многое. Маршруты, привычки, даже то, как она прикусывает губу, когда нервничает. Но я оставался в тени, выжидая момент, когда её раны затянутся настолько, чтобы она смогла увидеть кого-то другого. Кого-то, кто не просто заполнит пустоту, а станет её миром.

Я сидел в машине ещё несколько минут после того, как она исчезла в здании. Бездействие выжигало меня изнутри. Но я умел ждать. Я хотел её всю, целиком, без остатка. И я добьюсь этого, даже если мне придется стать для неё единственным спасением в этом холодном городе.

Пока — только наблюдать. И ждать момента, когда я перестану быть для неё просто тенью за темным стеклом.

Глава 3
Вероника

Сон давно перестал быть для меня отдыхом, превратившись в некую пограничную зону, где реальность смешивалась с чужими фантазиями. Почти всю ночь я провела перед экраном ноутбука, вслушиваясь в тихий гул процессора. Рекомендация моего школьного преподавателя открыла мне двери в мир онлайн-издательства, и теперь я жила на два фронта: студентка днем и переводчик романов ночью.

Мне безумно нравилась эта работа. Перекладывая слова с одного языка на другой, я словно проживала десятки маленьких жизней. Каждое чужое переживание, каждая счастливая развязка или горький финал становились моими собственными, заполняя пустоту внутри. И хотя авторы были новичками, а их слог порой казался сырым, я была счастлива. Счастлива, что мне не нужно сталкиваться с ними лично, что между нами была безопасная стена из текста. Эта работа была изматывающей, порой почти дошлой в своей откровенности, но она была моей тайной территорией.

Будильник еще не успел подать голос, когда я уже открыла глаза. В нашей общей прихожей-кухне было тихо. Софи еще спала у себя в комнате за закрытой дверью — я видела лишь тонкую полоску света, пробивающуюся из-под косяка. Стараясь не шуметь, я проскользнула в наш совместный душ. Горячая вода немного привела мысли в порядок, смывая остатки ночных текстов. Сегодня мне хотелось исчезнуть, раствориться в сером утре. Я натянула плотные черные лосины, любимый кашемировый свитер, который ощущался как мягкие объятия, и сапоги на устойчивом каблуке. Финальным штрихом стало длинное черное пальто — мой переносной кокон.

Выйдя из общежития, я на мгновение замерла на крыльце. Утро было серым и колючим; кампус только начинал подавать признаки жизни. Редкие студенты, кутаясь в шарфы, спешили на ранние лекции, а туман клочьями цеплялся за голые ветви деревьев. Мир казался выцветшим, и это идеально резонировало с моим внутренним состоянием.

Я двинулась по знакомой дорожке к кофейне, чувствуя, как холодный воздух щиплет щеки. Внутри пахло пережаренными зернами и корицей. Получив свой стакан обжигающего кофе, я еще долго сидела у окна, наблюдая, как просыпается кампус. Время до лекций тянулось медленно, и я успела просмотреть еще пару страниц своего перевода, пока гул голосов в кофейне не стал слишком громким.

Лингвистика и испанский прошли в привычном ритме — бесконечные таблицы глаголов и фонетические упражнения, которые я выполняла на автоматизме. Мысли постоянно возвращались к тексту, над которым я работала ночью. Но всё это было лишь прелюдией. Настоящий день начинался в кабинете французской литературы.

Профессор Марк Рид вошел в аудиторию ровно со звонком. В нем была та небрежная элегантность, которая заставляла половину девушек университета замирать. Ему было около сорока, и он обладал тем типом внешности, который вызывает у наивных студенток неоправданные надежды. Итан ненавидел Рида. Моя страсть к языкам казалась ему лишь поводом «юлить» перед профессором. Он изводил меня ревностью, обвиняя в совершенно необоснованных вещах, не понимая, что в Риде меня привлекал только его интеллект.

Профессор опустил свой кожаный чемодан на стол, небрежно повесил джемпер на спинку стула и, взяв мел, вывел на доске: Gustave Flaubert. Madame Bovary.

— Regardez ce nom, — начал он, медленно прохаживаясь перед первым рядом. — Emma Bovary n’est pas simplement une femme qui s’ennuie. C’est le symbole d’une faim spirituelle que rien ne peut rassasier. (Посмотрите на это имя. Эмма Бовари — это не просто скучающая женщина. Это символ духовного голода, который ничто не может утолить.)

Он говорил о вульгарности обыденности, о том, как мечты, взращенные на плохих романах, могут отравить реальность. Его голос — спокойный, размеренный — гипнотизировал. Он цитировал целые абзацы, смакуя каждое французское слово.

— Elle cherchait dans l’adultère une issue à la médiocrité, (Она искала в измене выход из посредственности), — продолжал Рид, внезапно остановившись. — Mais peut-on vraiment s’échapper de soi-même en changeant de lit? (Но можно ли убежать от самого себя, меняя постель?)

Он обвел аудиторию взглядом и вдруг его глаза зацепились за меня. — Mademoiselle Moore, — произнес он, и в тишине это прозвучало как выстрел. — Pensez-vous qu’Emma a été victime de la société ou de ses propres illusions? (Мадемуазель Мур, как вы считаете, Эмма стала жертвой общества или собственных иллюзий?)

Я почувствовала на себе взгляды десятков людей, но страха не было. Только ясность. — Je pense, Monsieur, qu’elle n’était pas coupable de vouloir plus que ce que la vie lui offrait, (Я думаю, месье, что она не была виновата в том, что хотела большего, чем жизнь могла ей предложить), — ответила я, ощущая, как слова сами ложатся на язык. — Ses illusions étaient son seul moyen de respirer. Sa faute n’était pas qu’elle rêвait, mais qu’elle essayait de forcer la réalité à ressembler à ses livres. C’est une erreur fatale — confondre la poésie avec la vie. (Её вина была не в том, что она мечтала, а в том, что она пыталась заставить реальность быть похожей на её книги. Это роковая ошибка — путать поэзию с жизнью.)

Рид замер. Он задержал на мне взгляд гораздо дольше, чем того требовал этикет. В его глазах промелькнуло нечто странное — не то узнавание, не то глубокое сочувствие человека, который сам совершал ту же ошибку. Наконец он медленно кивнул и вернулся к доске.

— Précisément. La poésie est un poison si on la boit pure… (Именно. Поэзия — это яд, если пить её в чистом виде…)

Лекция закончилась, но я не спешила уходить. Я сидела, записывая последнюю мысль: «Мы все — немного Эммы. Мы переводим свои жизни на язык, на котором они звучат красивее, чем есть на самом деле». Эта параллель с моей ночной работой была слишком очевидной. Я тоже пряталась в текстах от серого кампуса, от Итана, от самой себя.

В холле меня перехватили Одри и Лили. Когда-то мы были одной компанией, но теперь мне казалось, что те вечеринки с Итаном происходили в другой жизни. — Рони! Ну как каникулы? Вы с Итаном Коулом… ну, вы ведь снова вместе? — Одри заглядывала мне в лицо с фальшивым участием. — Нет, — отрезала я. — Оу, жаль… Вы были такой красивой парой, — протянула Лили, обмениваясь взглядом с подругой. — Зои будет счастлива это слышать. Она всегда на него засматривалась.

— Приходи сегодня в «The Copper Shield»! — крикнули они мне вслед. — Нужно развеяться!

Я лишь сухо попрощалась, сославшись на срочные дела. На самом деле мне просто хотелось исчезнуть. Я пропустила обед — мысль о том, чтобы сидеть в шумном кафетерии и ловить на себе любопытные взгляды знакомых, казалась невыносимой. Лавируя между студентами, я почти бегом добралась до общежития. Оказавшись в своей комнате, я даже не стала раздеваться — просто сбросила сапоги и рухнула на кровать прямо в одежде. Тяжелое черное пальто давило на плечи, но мне было всё равно. Я прикрыла глаза всего на мгновение, и усталость прошлой ночи мгновенно утянула меня в глубокий, безрадостный сон.

* * *

Проснулась я через два часа от резкого звука захлопнувшейся входной двери. Это вернулась Софи — судя по звукам, она была полна энергии после своих занятий и обеда. Я слышала, как она что-то напевала себе под нос в общей зоне, гремя ключами и флаконами. Спустя минуту она без стука влетела в мою комнату, уже полностью готовая к выходу: на ней были облегающие кожаные брюки и полупрозрачный топ, а в воздухе за ней тянулся густой шлейф дорогих, вызывающе сладких духов.

— Рони! Ты что, спишь? Средь бела дня? — она подошла к моей кровати и бесцеремонно щелкнула выключателем.

Я зажмурилась от резкого верхнего света, чувствуя себя так, словно меня выдернули с глубины океана. Голова была тяжелой, а пальто, которое я так и не сняла, неприятно стягивало плечи.

— Софи, выключи… — пробормотала я, прикрывая лицо рукой.

— И не подумаю! Вставай, соня. У меня новости, от которых ты просто не имеешь права отказаться. Сегодня в «The Copper Shield» намечается не просто попойка, а нечто легендарное. Там соберутся все самые афигенные парни, старшекурсники из футбольной команды тоже будут в полном составе. И Стивен… боже, Рони, ты видела его плечи? — она покрутилась перед моим зеркалом, поправляя и без того безупречные локоны. — В общем, тебе это нужно. Жисненно необходимо. Хватит прятаться в этом склепе. Давай мы тебя с кем-нибудь познакомим? Там будет один парень с архитектурного, он точно в твоем вкусе — такой же серьезный и вечно во всем сомневающийся.

Я с трудом села на кровати, пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы. — Софи, у меня правда нет настроения на «легендарные попойки». Мне нужно закончить главу сегодня, иначе я сорву сроки. Это подработка, которую мне доверили по рекомендации, я не могу облажаться.

— Глава, глава… Рони, очнись! — Софи подошла вплотную и уперла руки в бока, глядя на меня сверху вниз. — Ты проживаешь чужие жизни в своих переводах, пока твоя собственная покрывается пылью. Посмотри на себя — ты же бледная как привидение, еще и в этом пальто… Ты в нем спала, что ли? Один коктейль, пара танцев — и ты снова почувствуешь, что у тебя в жилах течет кровь, а не чернила. Стивен обещал, что будет весело. Пойдем, Рони. Ради меня? Я не хочу провести весь вечер, слушая только разговоры Стивена о футболе.

— У тебя есть Стивен и его плечи, тебе не будет скучно, — я слабо улыбнулась, чувствуя, как меня снова клонит в сон. — Иди сама, Соф. Развлекись за двоих. Я лучше заварю чаю и поработаю. Это мой предел на сегодня.

Софи закатила глаза и картинно вздохнула, доставая из кармана блеск и нанося последний слой на губы. Она выглядела так ярко и живо, что на её фоне я казалась себе тенью. — Ты безнадежна, Вероника Мур. Настоящая библиотечная моль. Смотри, как бы однажды ты не открыла глаза и не поняла, что единственные твои воспоминания за лучшие годы — это список правильных французских глаголов. Я ушла. Если твое чувство долга вдруг уснет — ты знаешь, где нас искать. Не кисни!

Она выпорхнула из комнаты, напоследок обдав меня еще одной волной своего парфюма. Входная дверь хлопнула, и в комнате воцарилась тишина — густая, вакуумная и пугающая.

Прошло несколько часов. Комната окончательно выстыла; отопление работало вполсилы, и я сидела, кутаясь в плед. Пальцы ныли от бесконечного стука по клавишам, а глаза жгло от синего света экрана. За окном выл ветер, бросая пригоршни сухого снега в стекло. Тишина была абсолютной, почти осязаемой.

Резкая вибрация на тумбочке заставила меня вздрогнуть. Я перевела взгляд с монитора на телефон. Протянув руку, я взяла его и смахнула уведомление. На экране высветился текст.

Софи: « нужна помощь пожалуйстааа ипорп»

Этот набор букв в конце напугал меня до дрожи. Я набрала её номер — тишина, только бесконечные гудки. Воображение тут же нарисовало страшные картины: кто-то напал на неё или прервал сообщение силой. Не раздумывая, я накинула пальто поверх домашнего худи, влезла в кроссовки и выбежала в из комнаты.

На улице метель превратилась в сплошную белую стену. Ветер тут же ударил в грудь, вышибая дыхание, и я, согнувшись, бросилась вперед. Кроссовки мгновенно намокли, скользя по обледенелым дорожкам кампуса. Я бежала через весь студенческий городок, мимо темных корпусов и пустых аллей, которые в этом вихре казались бесконечными.

Снег больно бил в лицо, колючие снежинки забивались в глаза и рот. Я задыхалась — морозный воздух обжигал горло при каждом судорожном вдохе. Несколько раз я едва не упала, поскальзываясь на поворотах, но страх за Софи гнал меня вперед сильнее любого холода. Я представляла её одну, в беде, в этом шумном пабе на окраине кампуса. Ноги налились свинцом, черное пальто развевалось на ветру, мешая движению, но я не останавливалась, пока впереди не замигали неоновые вывески.

Возле «The Copper Shield» было шумно и дымно, парковка была плотно забита машинами, из которых доносился глухой бас. Я толкнула тяжелую дубовую дверь и на мгновение ослепла от мелькания стробоскопов. Внутри царил настоящий хаос. Запах пролитого пива, дешевого виски и разгоряченных тел ударил в лицо, заставляя желудок сжаться.

Я продиралась сквозь толпу, чувствуя, как чьи-то липкие руки задевают мое пальто. Музыка гремела так сильно, что пол под ногами вибрировал. — Софи! — крикнула я, но мой голос мгновенно утонул в реве толпы и звоне разбитого стекла где-то у барной стойки.

Я металась между столиками, заглядывая в лица, искаженные неоновым светом. В какой-то момент меня сильно толкнули, и я по инерции влетела в приоткрытую дверь, оказавшись в мужском туалете. Резкий запах мочи и хлорки ударил в нос. Несколько парней у раковин обернулись, и один из них, прищурившись, присвистнул: — Оу, детка, ты дверью ошиблась? Или пришла составить компанию? Куда же ты? Вернись!

Я выскочила оттуда, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Сердце колотилось уже где-то в горле. Я начала пробираться к дальним кабинкам-нишам, где было чуть темнее. Я толкала танцующие пары, игнорируя ругательства в свой адрес, пока не замерла у полукруглой кабинки в конце зала.

Там, среди облака вейп-дыма и пустых стаканов, я наконец услышала этот знакомый, слишком беззаботный смех. Софи сидела на кожаном диване в окружении компании парней. Рядом с ней, почти вплотную, сидел кажется слегка перекачанный блондин — Стивен. Его рука по-хозяйски лежала на её плече, он что-то жарко шептал ей на ухо, отчего она откидывала голову назад и смеялась, совершенно не выглядя как человек, которому нужна помощь.

Я сделала последний рывок и буквально ворвалась в их кабинку. Тяжело дыша, я оперлась руками о край липкого стола, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Софи! — мой голос сорвался на хрип. — Что происходит? Ты в порядке?!

Она медленно повернула голову, фокусируя на мне мутный взгляд. На её лице расплылась блаженная, пьяная улыбка. Она выглядела так, будто сидит на пляже, а не в эпицентре этого грохочущего ада.

— Ооо, Рони! — она протянула мое имя, словно пробуя его на вкус, и попыталась всплеснуть руками. — Ты всё-таки пришла! Моя верная рыцарша! Я совсем забыла про то дурацкое смс… Стивен забрал у меня телефон, хотел показать какое-то видео, и я даже не поняла, ушло оно или нет. Ты из-за этого так неслась? У тебя весь нос красный, как у олененка!

— Зачем… зачем ты написала про помощь?! — я едва сдерживала ярость, чувствуя, как в легких всё еще колет от морозного воздуха. — Я бежала через весь кампус! Я думала, тебя убивают!

— Ой, Рони, ну не злись… — Софи хихикнула и прижалась ближе к Стивену, который смерил меня ленивым, оценивающим взглядом. — Стивен просто не вовремя полез целоваться, я дернулась и вылила на себя чертов «Лонг-Айленд». Вся кофта насквозь! Но Стивен сказал, что это знак судьбы и я могу просто её снять. Видишь? Мне и так отлично!

Я перевела взгляд на подругу. Её нарядная кофта валялась где-то под столом в луже разлитого спиртного, а сама она сидела в одном коротком топике на тонких лямках, прижимаясь к потному плечу Стивена. Вся моя паника, весь этот безумный забег сквозь стену снега и ледяной ветер — всё это было из-за гребаного пятна от коктейля.

— Где твой телефон? — прошипела я, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. — Я звоню тебе битый час! Я чуть с ума не сошла!

— А… где-то здесь, — она безразлично махнула рукой в сторону кожаных подушек диванчика, где среди пустых стаканов и оберток от чипсов тускло светился экран её айфона. — Наверное, он на беззвучном. Или Стивен его куда-то засунул… Слушай, Рони, раз уж ты здесь, выпей с нами! Стив, закажи моей подруге что-нибудь покрепче, она явно перемерзла!

Стивен ухмыльнулся, собираясь подозвать официанта, но я сделала шаг назад. Чувство омерзения и жгучей обиды затопило меня с головой.

Развернувшись, я начала пробираться к выходу, чувствуя себя полной дурой. Пока я дрожащими руками набирала её номер и бежала сквозь метель, представляя самое худшее, она просто развлекалась. Моя тревога была для неё лишь забавным поводом для шутки.

Толпа в баре казалась теперь еще более плотной и удушающей. Чьи-то потные плечи задевали меня, в нос бил запах перегара и дешевых сигарет. Каждый взрыв смеха за соседними столиками казался издевкой. «Зачем я вообще пришла?» — пульсировало в голове. Я снова была той самой «правильной» Вероникой, которая вечно думает о чужом благополучии больше, чем о своем, пока над ней тихо посмеиваются.

У самых дверей меня перехватила Одри. Она возникла из сизого дыма, пахнущая приторными духами и джином, и навалилась на меня всем телом, пытаясь обнять.

— Вероника! Я знала, что ты не выдержишь и придешь! — её голос был слишком громким, почти визгливым. Она заглянула мне в лицо, и её улыбка на мгновение дрогнула, встретившись с моим ледяным взглядом. — Эй, ты чего такая кислая? Расслабься! Пойдем к нам, там Итан как раз…

— Я не передумала, Одри, — я грубо высвободила руку из её хватки. — Мне нужно идти.

— Ну и вали, — донеслось мне в спину уже без капли фальшивого дружелюбия. — Вечно ты портишь всем кайф своим видом мученицы.

Я толкнула тяжелую входную дверь и буквально вывалилась наружу. Холодный воздух после спертого пара кофейни и пота ударил в легкие так резко, что я закашлялась. Метель не утихла — наоборот, ветер стал злее, он швырял колючую ледяную крошку прямо в глаза.

Я остановилась на крыльце, обхватив себя руками. Кроссовки, промокшие еще по пути сюда, теперь начали леденеть, и пальцы ног онемели. Внутри всё горело от злости, а снаружи я промерзала до костей. Я чувствовала себя абсолютно потерянной. До общежития было добрых двадцать минут бега, но сил не осталось даже на шаг.

Я смотрела на забитую машинами парковку, на свет фар, разрезающий белую мглу, и в этот момент единственным моим желанием было просто исчезнуть. Стать такой же невидимой, как пелена метели.

Но стоило мне сойти с крыльца, как за спиной снова хлопнула дверь паба. Раздался резкий, уверенный хохот компании, вышедшей покурить, и среди этих голосов я услышала его. Тот самый смех — низкий, самоуверенный, с легкой хрипотцой. Итан.

Я замерла, боясь обернуться. Он был еще далеко, метрах в десяти, у самого входа, скрытый клубами сизого дыма и полумраком, но я видела его силуэт. Он стоял спиной ко мне, что-то доказывая парням, активно жестикулируя. У меня было от силы полминуты, прежде чем он обернется и его взгляд, наметанный на мой силуэт, выхватит черное пальто из толпы.

Паника, до этого тлеющая внутри, вспыхнула с новой силой. Бежать обратно в метель через весь кампус? Он увидит меня на открытом пространстве через секунду. Спрятаться за углом? Он может пойти именно туда.

Мой взгляд лихорадочно метался по парковке, забитой машинами, пока не остановился на огромном черном джипе, припаркованном чуть в стороне от остальных. Машина работала — из выхлопных труб вырывались едва заметные облачка пара. Возле водительской двери стоял парень. Он медленно курил, прислонившись спиной к матовому кузову. В отличие от всех остальных в этом месте, он выглядел абсолютно трезвым и пугающе спокойным. Его взгляд — холодный, пронзительный — был направлен прямо на меня, словно он всё это время наблюдал за моими метаниями.

Я поняла: это мой единственный шанс.

Стараясь держаться в тени припаркованных внедорожников, я почти бегом направилась к нему. Ноги в мокрых кроссовках скользили по льду, сердце колотилось где-то в гортани, а в спину всё еще долетал голос Итана, который становился всё громче.

— Ты не против… если я постою с тобой пару минут? — я едва узнала собственный голос, когда оказалась рядом с владельцем машины.

Я старалась встать так, чтобы кузов машины скрыл меня от входа в паб. Незнакомец медленно выдохнул дым, который тут же подхватил ветер. Он окинул меня коротким взглядом — от растрепанных метелью волос до домашнего худи, нелепо торчащего из-под пальто. В его глазах не было насмешки, только странная, тяжелая серьезность.

Он бросил быстрый взгляд за мое плечо, туда, где Итан уже начал оборачиваться, обводя парковку глазами в поиске новой жертвы для разговора.

— Я могу тебя отвезти, куда нужно, — произнес парень. Голос был низким и глубоким. — Всё равно собирался уезжать.

Он открыл пассажирскую дверь, и я, не раздумывая ни секунды, нырнула в салон.

Едва я захлопнула дверь, как увидела через стекло, что Итан всё-таки заметил движение. Его лицо на мгновение застыло, а затем он быстрым шагом направился к нам. — Блэквелл! — крикнул он, и я вжалась в кожаное сиденье. — Что за хрень? Рони, что ты с ним забыла? Выходи из машины.

Блэквелл… Фамилия больно отозвалась в памяти, но я не успела за нее зацепиться. Незнакомец спокойно сел за руль, бросил окурок в снег и, даже не глядя на Итана, который уже занес руку, чтобы постучать в стекло, выехал.

Я сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и не смела пошевелиться. Ладони мгновенно стали влажными, я судорожно сжимала телефон. «Что я творю? Зачем я прыгнула в машину к абсолютно незнакомому человеку?» Паника накрыла меня с новой силой, когда я осознала: парень выехал на главную дорогу и просто набрал скорость.

Он не спросил адрес. Он не повернул головы, не задал ни одного дежурного вопроса. Он просто молча вел машину сквозь метель, уверенно удерживая руль одной рукой, будто у него уже был четкий маршрут. Страх липкой волной пополз по позвоночнику. Куда он меня везет? Почему он просто едет в темноту, не уточняя, где я живу? Тишина в салоне стала давящей, почти осязаемой.

— Общежитие Линкольна… пожалуйста, — мой голос прозвучал жалко и надтреснуто. Я надеялась на какую-то реакцию, но он даже не кивнул, продолжая смотреть на пустую дорогу перед собой.

В какой-то момент он резко выкрутил руль и свернул на заправку. Сердце пропустило удар. — Подожди секунду. Мне нужно заправиться. — Без проблем, — быстро ответила я, хотя внутри всё сжалось.

Зачем заправка? Я успела заметить на цифровой панели, что бак почти полон. Он врет. Мысли заметались в голове: он заманивает меня куда-то? Я незаметно потянула за ручку двери — заперто. Центральный замок. В горле пересохло. Он вышел, и я осталась одна в этой удушающей тишине, наблюдая через стекло за его высоким силуэтом у бензоколонки. Кто он такой? Фамилия Блэквелл вызывала в памяти лишь обрывки пугающих слухов.

Он вернулся спустя пару минут. Я видела через лобовое стекло, как он идет по заснеженному асфальту — высокая, широкоплечая фигура в темной куртке, уверенно разрезающая стену летящего снега. В каждой его линии сквозила сила, которая заставляла прохожих (если бы они тут были) невольно уступать дорогу. Когда дверь со стороны водителя открылась, в салон ворвался поток ледяного воздуха, заставив меня сжаться еще сильнее.

Парень сел на свое место, и пространство вокруг него мгновенно сузилось. Он не спешил заводить мотор. Вместо этого он повернулся ко мне и протянул бумажный стакан, от которого шел густой, ароматный пар.

— Я слышал, как ты дрожишь, — произнес он. Его голос в замкнутом пространстве машины звучал еще ниже, вибрируя где-то у меня в груди. — Пей. И перестань меня бояться. Я отвезу тебя прямо ко входу.

Я посмотрела на его руки, потом на стакан, и только сейчас осознала, насколько сильно меня колотит. Зубы начали выстукивать мелкую дробь, а пальцы, сжимавшие телефон, почти не слушались.

— Спасибо, — выдохнула я, почти не слыша собственного голоса.

Стакан был обжигающе горячим, и это тепло было единственным реальным ощущением в этом салоне, похожем на темный склеп. Я прижала его к груди, пытаясь унять внутреннюю дрожь, но аромат бергамота, заполнивший машину, почему-то не успокаивал, а только усиливал чувство нереальности происходящего.

Я украдкой взглянула на него. Блэквелл вернул руку на руль, слегка постукивая пальцем по коже в такт какой-то своей внутренней мелодии. Его молчание давило на меня, становясь невыносимым. Мне нужно было заговорить, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей.

— Ты знаешь Итана… Итана Уокера? Ну, того, который стучал по твоей машине? — спросила я. Мой голос дрожал, выдавая всё моё беспокойство. Я нервно теребила край пластиковой крышки стакана, не смея поднять на него взгляд.

— Да, я знаю его, — сухо ответил он. Мне показалось, что в его голосе промелькнула агрессия, скрытая, как рычание зверя за закрытой дверью. Это заставило меня вжаться в сиденье еще сильнее.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло. — Он твой друг? Из твоего факультета или общежития? — я засыпала его вопросами, надеясь хоть на какую-то зацепку, на объяснение того, почему я оказалась в этой машине.

— Нет, — ответил он всего одним словом. Коротко, как выстрел.

Его равнодушие и нежелание объясняться начали меня злить — той самой злой, отчаянной смелостью, которая приходит, когда терять уже нечего.

— Это ответ на все вопросы? — спросила я, наконец повернув к нему голову. Я хотела увидеть его лицо, понять, издевается он надо мной или ему действительно настолько плевать на всё вокруг.

Блэквелл медленно повернул голову в мою сторону. Его взгляд был нечитаемым, темным и пугающе глубоким.

— Да, Вероника, — ответил он.

Мое имя, произнесенное его низким голосом, ударило меня сильнее, чем если бы он нажал на тормоза. В салоне стало нечем дышать. Я замерла, не в силах даже моргнуть. В голове набатом стучал один и тот же вопрос: Откуда? Я лихорадочно перебирала в памяти лица всех, с кем сталкивалась в университете, на лекциях, в библиотеке. Ничего. Я была уверена — я никогда не видела его раньше. Такого человека невозможно забыть и невозможно не заметить в толпе. Я знала только его фамилию — Блэквелл. Фамилия, которую Итан выплюнул с такой смесью злобы и страха. А он… он знал меня.

— Откуда тогда ты меня знаешь? Мы разве знакомы? — спросила я. Мой голос сорвался, в нем отчетливо слышалась паника. Я подалась в его сторону, пытаясь рассмотреть его глаза в полумраке, найти там хоть какой-то ответ.

— Мы не знакомы, — коротко ответил парень.

Этот ответ сбил меня с толку еще больше. Если мы не знакомы, откуда имя? Откуда эта уверенность? Его холодность была непробиваемой, как броня этой машины. Я открыла рот, чтобы задать еще десяток вопросов, чтобы потребовать объяснений, но слова застряли в горле.

Тут машина начала плавно замедляться. Мы подъехали к общежитию. Я посмотрела в окно и увидела знакомые очертания ворот Линкольна, едва различимые сквозь пелену летящего снега. Он остановился точно напротив входа, хотя я не сказала ему ни номера корпуса, ни даже того, с какой стороны удобнее подъехать.

Снег всё еще валил крупными, пушистыми хлопьями, засыпая лобовое стекло. В салоне было так уютно и тепло, что мне совершенно не хотелось выходить наружу, в этот холод и неизвестность. Я нервно вертела в руках стакан с чаем, чувствуя, как пальцы согреваются о картон, и завороженно наблюдала за тем, как дворники мерно стирают снег со стекла.

Я еще раз украдкой посмотрела на него. Он сидел неподвижно, молча наблюдая за мной, и в этом его взгляде было что-то, что заставляло сердце биться в неровном ритме.

Его фамилия — Блэквелл — набатом отзывалась в голове. Я не понимала, почему она кажется мне такой знакомой, но в то же время меня не удивляло, что я не знаю его лично. Пока я была с Итаном, для меня не существовало других парней. Я ни с кем не знакомилась, ни на кого не смотрела — любая лишняя улыбка или случайный разговор привели бы к очередной ссоре, а я их так ненавидела. Я была предана Итану, была так влюблена в него, что добровольно выстроила вокруг себя стены. Но сейчас, глядя на профиль Блэквелла, я отчетливо поняла: если бы не Итан, я бы определенно запомнила такого парня. Его невозможно было не заметить.

— Спасибо тебе… ну, что подвез, — я запнулась, чувствуя, как слова даются с трудом. — И за то, что выручил там, на парковке. Я совершенно не хотела с ним встречаться сегодня.

— Тебе не за что меня благодарить, — повторил он своим низким голосом. — Как я и сказал, мне тоже нужно было оттуда убраться.

— Ладно. Но всё равно спасибо. И… ну, пока тогда, — пробормотала я.

Он просто кивнул. Я уже потянулась к ручке, собираясь выйти, но он опередил меня. Блэквелл резко наклонился через меня, к самой двери, чтобы открыть её вручную. В этот миг его лицо оказалось так близко к моему, что мир вокруг просто перестал существовать.

Я почувствовала его одеколон. Это был спокойный, дорогой нишевый аромат: «чистая кожа и дерево». Никакой приторной сладости или показной, дешевой брутальности — только чистота и благородная древесина. Запах был настолько магнетическим, что я сама не заметила, как на мгновение задержала дыхание, боясь пошевелиться.

Я вышла на пронизывающий холод и закрыла тяжелую дверь. Стоило мне оказаться на тротуаре, как его машина тут же развернулась и, взметнув снежную пыль, выехала за пределы студенческого городка.

Я стояла на пустой дорожке между общежитиями, провожая взглядом красные огни его фар. В голове был полный хаос. Я не понимала, что вообще только что произошло. Кто был этот парень? И почему, несмотря на весь страх и странность этой поездки, он показался мне таким… близким?

Глава 4 Наблюдатель

Одержимость не приходит внезапно. Она прорастает под кожу медленно, как ядовитый плющ, пока в один день ты не обнаруживаешь, что каждый твой вдох пропитан мыслями о человеке, который даже не знает твоего имени.

Я отказал парням, когда они звали меня в паб. Их пустой треп о выпивке и доступных девчонках вызывал у меня лишь глухое раздражение. Вместо этого я сидел в своей машине, припаркованной в тени старых дубов у её общежития. Двигатель едва вибрировал, отсчитывая минуты моего добровольного плена. Я ждал.

Когда из дверей вышла её соседка, Софи, одна и налегке, я сжал руль до белизны в костяшках. Она осталась внутри. Снова зарылась в свои учебники или работу. Меня бесило, что ей вообще приходится работать. Вероника была создана для того, чтобы ей поклонялись, чтобы её носили на руках, как редкое сокровище, а не для того, чтобы она тратила свою жизнь на копеечные подработки. В моей голове уже зрел план: поставить в её комнате скрытую камеру. Мне нужно было видеть её 24/7. Знать, как она спит, как хмурится во сне, как распускает свои светлые волосы перед зеркалом.

Я просидел там несколько часов, теряя связь с реальностью, когда она вдруг выбежала на крыльцо.

Она выглядела потерянной. Слишком встревоженной. Метель усилилась, швыряя в неё горсти ледяной крошки, а она неслась по заснеженной тропинке, едва разбирая дорогу. Я медленно тронулся за ней, держась на расстоянии, проклиная всё на свете за то, что не могу просто остановить машину, выйти и укутать ее в свои объятия. Но я знал: сейчас — нельзя. Слишком велик риск спугнуть. Ей нужен был веский повод, что-то по-настоящему важное, чтобы она добровольно села к незнакомцу.

Я наблюдал, как она влетела в паб, как стояла там, среди потных тел и дешевого перегара, пытаясь вытащить свою подругу из лап Стивена — этого тупоголового футболиста. Вероника смотрелась там как инородное тело. Чистая, хрупкая, настоящая. Она не была похожа на тех ущербных девиц, которые выставляли свои прелести напоказ, выпрашивая коктейли у первого встречного. Она была выше этого.

Когда из паба вывалился Уокер, я почувствовал, как во мне проснулся зверь. Этот недоносок не должен был даже дышать с ней одним воздухом. Я понял, что время пришло.

Я был удивлен, когда она сама подошла к моей машине. Сердце ударило в ребра с такой силой, что мне на секунду стало больно. Я предложил подвезти её, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально сухо и безразлично. Никакой заинтересованности. Никакой слащавости. Она должна была чувствовать безопасность, а не мой голод.

Но стоило ей сесть в салон, как я понял — я пропал.

Пространство машины мгновенно заполнилось её ароматом. Это не было похоже на дешевые духи тех девчонок из бара. Она пахла весенним дождем, свежестью и чем-то неуловимо сладким, как полевые цветы после грозы. Я хотел вдыхать этот запах вечно, задохнуться в нем.

Меня дико напрягало то, как она дрожала. И это было не только от холода. Она боялась меня. Этот страх ощущался физически, и он сводил меня с ума. Мне хотелось сорваться с места, обнять её, прижать к себе так крепко, чтобы она кожей почувствовала: со мной ей нечего бояться. Я буду беречь её. Я уничтожу любого, кто посмеет на неё посмотреть. Но я молчал, вцепившись в руль, стараясь не выдать бурю, бушующую внутри.

Заправка была предлогом. Мне не нужен был бензин, мне нужно было время. И этот чертов чай, чтобы хоть немного согреть её изнутри.

Но когда я назвал её по имени, я понял, что совершил чертову ошибку. Хотел казаться случайным встречным, а в итоге выдал свою осведомленность. После этого я просто замолчал, боясь наговорить лишнего и выдать себя еще сильнее. Я даже не спросил, куда её везти — я и так знал дорогу к её общежитию слишком хорошо, и это молчание было моей единственной защитой.

Но самым тяжелым моментом стала минута, когда я наклонился к ней, чтобы открыть дверь.

Она была так близко. Я чувствовал жар, исходящий от её кожи. Мой взгляд невольно упал на изгиб её шеи, на эти нежные губы, которые она испуганно прикусила. В ту секунду всё, чего я хотел — это прижаться к ней, вдыхать её запах прямо с кожи, целовать каждую черточку ее лица, каждый дюйм этой шелковой шеи. Я хотел заблокировать двери и никогда не выпускать её из этой машины. Сделать её своей окончательно и бесповоротно.

Я едва заставил себя отстраниться.

Когда она вышла на холод и закрыла дверь, я почувствовал, как в салоне стало невыносимо пусто. Я сорвался с места, боясь, что если останусь там еще на секунду, то выбегу следом и унесу её обратно.

Я сходил по ней с ума. И это было только начало моей одержимости.

Глава 5
Вероника

Ночь прошла в лихорадочном полусне. Стоило мне закрыть глаза, как реальность общежития растворялась, и я снова оказывалась в замкнутом пространстве черного внедорожника. Я кожей чувствовала тяжелую тишину, которая давила на барабанные перепонки, и этот странный, будоражащий аромат — смесь дорогой кожи, морозного дерева и чего-то острого, мужского.

Я ворочалась, сбрасывая одеяло, но не могла избавиться от ощущения его взгляда. В машине он почти не смотрел на меня, но я чувствовала его присутствие каждой клеткой тела. Это было похоже на статическое электричество в воздухе перед грозой. Кто он? Почему он смотрел на меня так, будто знал мой самый сокровенный секрет? Его голос — низкий, рокочущий — эхом отдавался в моей голове, когда он произнес мое имя. Он не просто подвез меня, он ворвался в мой мир, который я так старательно запечатывала от посторонних.

Я злилась на себя. Злилась за то, что позволила себе эту минутную слабость, за то, что села в машину к незнакомцу, просто чтобы сбежать от тени своего прошлого. Но больше всего меня пугало то, что рядом с ним, несмотря на его пугающую ауру, я на мгновение перестала чувствовать ту раздирающую боль, которую оставил после себя бывший. Одержимость Итана была шумной и жалкой, а сила этого парня была тихой и абсолютной.

Утро ворвалось в комнату не звонком будильника, а резким, металлическим щелчком замка. В нашей маленькой прихожей послышалась возня. Софи, чертыхаясь под нос и путаясь в собственных ногах, ожидаемо наткнулась на вешалку. Я услышала, как жалобно звякнули пустые плечики, задевая стену, и как по полу проскрежетали каблуки её сапог, которые она никак не могла скинуть. Эти звуки заставили меня окончательно проснуться.

Я села на кровати, обхватив плечи руками. Холод от окна просачивался сквозь ткань сорочки, но внутри всё горело от лихорадочного возбуждения. Нужно было возвращаться в реальность, выходить из этого безопасного оцепенения и снова учиться дышать воздухом, в котором теперь незримо присутствовал молчаливый незнакомец.

Я встала, чувствуя, как босые ступни обжигает ледяной пол, и вышла навстречу Софи. Она замерла в полумраке, нелепо застыв с наполовину стянутым сапогом. Её темные кудри, обычно пышным облаком обрамлявшие лицо, сейчас спутались и торчали в разные стороны, а взгляд был мутным и расфокусированным.

— Соф? — мой голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо в этой густой утренней тишине. — Ты как? Всё в порядке?

Она вздрогнула так сильно, что едва не потеряла равновесие. Её взгляд медленно прояснился, когда она узнала меня. В нем отразилось похмельное раскаяние и какая-то странная, лихорадочная новость, которой ей не терпится поделиться.

— О боже, Рони… — прошептала она, наконец справившись с обувью и неловко отпихнув сапоги в угол. — Прости меня. Черт, пожалуйста, прости. Я вчера была просто никакая. Мне так паршиво от мысли, что тебе пришлось тащиться в этот паб из-за моей глупости. Я ведь даже не поняла, в какой момент ты исчезла, я просто… просто провалилась в этот шум и музыку.

Она тяжело выдохнула и прислонилась лбом к холодному дверному косяку, пытаясь унять головокружение.

— Слушай, — она поморщилась, вспоминая подробности. — Уокер вчера ко мне прицепился, как банный лист. Я была так пьяна, что вообще не понимала, что он от меня хочет. Он буквально вцепился в меня и начал допрашивать: «Давно ли Рони тусуется с Блэквеллом? Откуда они вообще друг друга знают?». Выглядел он злым и каким-то дерганым, всё повторял эти вопросы про Закари, будто я должна была знать все твои секреты. В какой-то момент Стивен даже не выдержал, подошел и сказал Коулу, чтобы тот отвалил, потому что он уже всех выбесил своими допросами. Я и сама ему что-то буркнула в духе «отцепись от меня», потому что видеть его не могу после того, как он с тобой поступил. Я просто сказала, что ничего не знаю, и чтобы он шел к черту.

Софи выпрямилась и внимательно посмотрела на меня, поправляя спутавшуюся прядь.

— О чем он вообще говорил, Рони? Почему он решил, что ты с ним общаешься?

Я молчала, пытаясь уложить в голове это имя, которое теперь обрело плоть и кровь. Закари Блэквелл.

— Я не знала, как его зовут, Соф, — тихо, но твердо произнесла я, поднимая взгляд на подругу. — До этой самой секунды, пока ты не произнесла его имя, я понятия не имела, кто сидит за рулем. Мне было всё равно. Вчера, когда я вышла из паба, у меня в голове была только одна мысль: убраться оттуда как можно скорее. Мне нужно было исчезнуть, понимаешь? Чтобы Итан не вздумал пойти за мной, чтобы не пришлось выслушивать его пьяные бредни или видеть, как он смеется надо мной с очередной девицей.

Я сжала пальцами край халата, вспоминая то чувство беспомощности на ледяном ветру.

— Я просто подошла к первой попавшейся машине на парковке, потому что больше не могла там оставаться. Я была готова на что угодно, лишь бы не возвращаться назад. Он как раз собирался уезжать и просто предложил меня подвезти. Я села к нему в машину, чтобы спастись от холода и от Итана. Это была просто случайность, Соф. Удобный момент, не более. Я даже не смотрела, кто сидит за рулем.

Софи замерла, и её глаза медленно округлились. Она смотрела на меня с каким-то печальным изумлением, будто я только что призналась в чем-то невероятном. Она покачала головой, и в её взгляде промелькнула смесь досады и жалости.

— Господи, Рони… — она тяжело вздохнула. — Ты ведь правда никого, кроме Уокера, всё это время не видела, да?

Она сделала паузу, видя, как я опустила голову, и её голос стал совсем тихим.

— Все знают, кто он, Рони. Но теперь я понимаю, почему ты — нет. Для тебя существовал только один человек.

Я отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слова Софи были горькой правдой. Моя преданность Итану оказалась моей тюрьмой. Я действительно не смотрела по сторонам, считая, что мой мир ограничен одним-единственным человеком, который в итоге меня и предал.

— А почему Итан так задергался? — спросила я, сглатывая слезы и пытаясь сменить тему. — Ну, подвез и подвез. Какая ему теперь разница?

Софи наконец отлепилась от косяка и сделала неуверенный шаг в сторону своей комнаты, но на мгновение задержалась.

— Потому что это Блэквелл, Рони. Статус, деньги, влияние. Итан всегда старался казаться здесь кем-то важным, но на фоне Закари он — просто тень. Его перекосило от злости, потому что он не понимает, как ты вообще решилась с ним заговорить. Он-то думал, ты будешь сидеть в четырех стенах и страдать, уничтоженная его словами, а тут оказывается, что ты как-то связана с Блэквеллом. Для него это удар по эго. Он просто не может осознать, что ты теперь вне зоны его контроля.

* * *

Весь день прошел как в тумане. Я переходила из одной аудитории в другую, машинально записывала тезисы лекций и отвечала на вопросы профессоров, но мысли упрямо возвращались к одному и тому же. Я ловила себя на том, что разглядываю людей в коридорах — тех самых студентов, которых раньше просто не замечала, считая их лишь фоном своей жизни с Итаном.

Внутри росло странное, колючее чувство: я злилась. Злилась на то, что даже сейчас, после разрыва, я продолжаю прокручивать в голове вчерашнюю сцену. Почему Итану вообще есть дело до того, с кем и куда я уезжаю? Мы расстались. Между нами больше нет обязательств, и он больше не имеет права вмешиваться в мою жизнь, контролировать мои шаги или требовать отчетов. Вчерашняя поездка была моим выбором, и то, что Итан был в ярости, больше не имело для меня никакого значения. Это осознание своей свободы было пьянящим и пугающим одновременно.

В обеденный перерыв я решила не идти в общую столовую — там было слишком шумно. Вместо этого я купила кофе в небольшом автомате в дальнем крыле и вышла во внутренний двор. Здесь было совершенно пусто. Свежий снег лежал нетронутым слоем на каменных скамьях, а небо над головой было тяжелым и серым. Я прислонилась к холодной колонне, согревая руки о картонный стаканчик. В голове, точно заезженная пластинка, звучало имя, которое утром назвала Софи: «Закари Блэквелл».

— От кого ты здесь прячешься, Вероника?

Голос прозвучал совсем рядом, низкий и пугающе спокойный, но я была настолько погружена в собственные мысли, что он долетел до меня словно сквозь толщу воды. Я не сразу поняла, что обращаются ко мне, и даже не вздрогнула — просто не успела среагировать, застряв в своих рассуждениях о праве на свободу.

— Что? — я встрепенулась, едва не выронив стаканчик, и медленно повернула голову, пытаясь сфокусировать взгляд на источнике звука.

У края дорожки, небрежно прислонившись к заснеженному парапету, стоял он. Только сейчас, в резком и честном дневном свете, я смогла по-настоящему рассмотреть Закари Блэквелла. У него была выразительная, почти кинематографичная внешность. Лицо состояло из безупречных, но мужественных линий: чётко очерченная линия челюсти и ровный нос создавали гармоничные, благородные пропорции. Его кожа выглядела ухоженной, с тёплым оттенком, будто он часто бывал на солнце.

Волосы тёмные, густые, слегка волнистые, были уложены небрежно — так, будто он не тратил много времени на прическу, но всё равно выглядел идеально. Пряди ложились естественно, подчеркивая его привлекательность. Но сильнее всего меня зацепили глаза — карие, глубокие, с теплым, внимательным взглядом. В них было что-то спокойное и уверенное, но одновременно скрыт намек на внутреннюю сложность. Такой взгляд задерживался, будто оценивал, запоминал и чувствовал больше, чем показывал. Его губы, чётко очерченные, сохраняли серьёзное выражение. В нём была сдержанная харизма человека, который не старается привлекать внимание, но всё равно его притягивает.

Закари чуть склонил голову, наблюдая за моей растерянностью, и заговорил снова:

— Не самое теплое место для отдыха. Скажи, ты всегда выбираешь самое холодное место, чтобы спрятаться, или это твой способ наказать себя за что-то?

Я замерла, пораженная его проницательностью. Стаканчик в моих руках стал опасно горячим.

— Я не наказываю себя, — ответила я, стараясь вернуть голосу твердость. — Просто здесь… тише.

— В этом университете тишина — дефицитный товар, — он сделал шаг ближе, и я невольно выпрямилась. — Твой приятель… он больше не досаждал тебе?

Я почувствовала, как горячая краска заливает шею и щеки. Он не спрашивал о сплетнях, которых, к счастью, не было — он спрашивал лично о моем состоянии.

— Он мне больше не приятель, — отрезала я, глядя ему прямо в глаза. — И мне жаль, если вчера возникли какие-то проблемы. Это была просто случайность. Ошибка момента.

Закари хмыкнул, и на его губах промелькнула тень улыбки — холодная и дразнящая.

— Случайности — это по моей части, Вероника. А вот «втягивать» меня во что-то… это еще никому не удавалось без моего на то желания. Так что не бери на себя слишком много.

Он окинул меня внимательным взглядом, задержавшись на моем полупустом стаканчике.

— Обед в одиночестве на морозе — сомнительное удовольствие. Я как раз собирался съездить перекусить в одно место неподалеку. Там спокойно, и точно нет лишних глаз. Составишь компанию?

Я почувствовала, как внутри всё напряглось. Рядом с ним я ощущала что-то совершенно новое, необъяснимое, и это пугало меня до дрожи в пальцах. Я не могла понять, хорошее это чувство или плохое, но оно было слишком интенсивным, слишком… настоящим. Я помнила всё, что Софи рассказала мне этим утром про его статус, про его семью и ту «высшую лигу», к которой он принадлежал. Я не была готова к таким играм. Я не хотела снова становиться частью чьего-то сценария, особенно такого опасного и непредсказуемого.

— Спасибо, но я не голодна, — быстро проговорила я, избегая его пронзительного взгляда. — И мне уже пора идти. Следующая пара скоро начнется.

Я покрепче сжала стаканчик, чувствуя, как пульс учащается просто от его близости. Мне нужно было уйти, пока это странное притяжение не заставило меня сделать глупость.

Захари не выглядел удивленным моим поспешным отказом. Он продолжал смотреть на меня, и в его глубоких карих глазах читалось какое-то странное одобрение, смешанное с привычной иронией.

— Решила выбрать прятки? — спросил он, чуть приподняв бровь.

— Решила выбрать покой, — поправила я его, стараясь говорить твердо. — Всего доброго, Закари.

Я коротко кивнула ему и пошла к дверям корпуса. Я буквально чувствовала его взгляд между лопаток до тех пор, пока тяжелая дверь не закрылась за мной, возвращая меня в привычный ритм университетского дня. Я знала, что поступила правильно, но почему-то сердце продолжало биться так, будто я только что совершила самый рискованный поступок в своей жизни.

Глава 6
Вероника

Январь окончательно сошел с ума, сменив колючие морозы сырой, промозглой мглой, которая пропитывала сами стены университета. Несколько дней после встречи во внутреннем дворике прошли в странном, вакуумном оцепенении. Я старалась максимально загрузить себя учебой, чтобы не оставлять мыслям ни единого шанса вернуться к тому разговору и к карим глазам, которые, казалось, видели меня. После занятий я отправилась в супермаркет. Холодильник в нашей с Софи комнате напоминал ледяную пустыню, а перспектива ужинать магазинными крекерами в одиночестве меня совсем не прельщала. Набрав полные пакеты — продукты на неделю, бытовую химию и всякие мелочи, которые Софи вечно забывала купить, — я подошла к кассе, уже чувствуя гудящую усталость в плечах.

Мокрый снег начался внезапно, стоило мне переступить порог магазина. Это была тяжелая, серая стена из воды и ледяной крошки, которая мгновенно превратила парковку в хаотичную мозаику из глубоких луж. Ветер швырял эту слякоть прямо в лицо. Я поглубже спрятала подбородок в воротник своего старого, поношенного худи. Пакеты безжалостно врезались в пальцы, пластиковые ручки натянулись до предела под тяжестью покупок.

Я замерла под узким навесом магазина, чувствуя, как ледяная сырость кроссовок уже начинает покусывать пальцы ног. Достала телефон, открыла приложение такси и тут же поморщилась. Из-за непогоды цены взлетели втрое, а время ожидания растянулось на добрых сорок минут. Я ненавидела такие непредвиденные траты — мой бюджет и так трещал по швам, а отдавать дневную норму на еду за десятиминутную поездку казалось верхом расточительства. Но перспектива тащить эти баулы пешком под мокрым снегом пугала еще сильнее.

Я уже была готова сдаться и нажать кнопку заказа, когда к самому бордюру, почти бесшумно, подкатил знакомый черный внедорожник. Его фары на мгновение ослепили меня, разрезая пелену ледяной крупы.

Дверца распахнулась, и из салона вышел Закари. На нем была только черная кожаная куртка, расстегнутая, несмотря на пронизывающий ветер. Он двигался с той пугающей грацией, которая заставляла окружающий хаос казаться декорацией. Мое сердце сделало неритмичный кувырок. Облегчение смешалось с острым уколом смущения — мой вид сейчас был максимально далек от того «сдержанного» образа, который я выстраивала в университете. Старые лосины, кроссовки в темных пятнах и волосы, собранные в растрепанный узел. Но Закари, казалось, даже не заметил этого. Он просто подошел и, не глядя на меня, уверенно забрал пакеты из моих рук.

— Эй… — начала я, но он уже шёл к машине.

Я осталась стоять под навесом, растерянно наблюдая, как он открывает заднюю дверь, аккуратно ставит пакеты на сиденье и оборачивается.

— Тебя тоже отнести, принцесса? — крикнул он сквозь шум ледяного ветра.

— Что? — я едва расслышала собственный голос.

Мокрый снег повалил сильнее, холод пробрался глубже, и голос предательски охрип.

— Садись в машину, Рони, — повторил он громче.

От этого сокращения стало неожиданно тепло. Я не знала почему. Он говорил так, будто мы знакомы уже много лет, будто между нами не было всей этой неловкой дистанции. Это было странно и непривычно.

Я опомнилась и побежала к машине, стараясь не поскользнуться на каше из снега и льда. Захлопнув дверь, я на секунду просто сидела, переводя дыхание и чувствуя, как мокрая одежда липнет к коже. В салоне было тихо и пахло дорогой кожей.

— Привет, — сказал он, улыбнувшись.

— Привет, Закари, — ответила я. — Что ты здесь делаешь?

— Проезжал рядом и увидел, как ты стоишь там, — он кивнул в сторону входа. — Как маленький забытый щенок.

— О, ну спасибо, — сухо сказала я.

Я добавила, что собиралась вызвать такси, хотя это было неправдой. Он лишь хмыкнул, будто прекрасно это понял.

— Зачем тебе столько еды? — спросил он, бросив взгляд на пакеты за моей спиной.

— Для меня и Софи. Я обычно закупаюсь наперёд. Ненавижу ходить по магазинам, но питаться всё-таки приходится.

Он кивнул, словно это объяснение его устроило.

— Замёрзла?

Он дотронулся до моих рук — я действительно грела их, зажав между коленями. Прикосновение было неожиданным и слишком интимным для ситуации, но в его движении не было ни паузы, ни намёка, ни попытки задержаться дольше необходимого. Почти сразу он снял кожаную куртку и накинул мне на плечи, затем наклонился и начал переключать обогрев, направляя поток тёплого воздуха в мою сторону.

Я машинально запахнула куртку плотнее. От неё пахло приятно. Не резко и не навязчиво — чем-то тёплым, сухим, с едва уловимой горчинкой, как от дерева после дождя и дорогого мыла, которое не старается понравиться. Запах был удивительно спокойным, уверенным, и от этого хотелось закутаться сильнее, вдохнуть глубже, почти жадно, словно этот аромат мог защитить от холода и от мыслей одновременно.

Он тем временем сосредоточенно настраивал климат в машине, будто происходящее не выходило за рамки обычной заботы. Я смотрела на него, не отрываясь, и не знала, как всё это воспринимать. Всё происходило слишком естественно, слишком просто — словно для него подобные жесты были привычными.

Возможно, так оно и было.

Я сидела, укутанная в его куртку, слушала, как мокрый снег барабанит по крыше машины, и чувствовала, что эта случайная встреча нарушила куда больше, чем просто планы на дорогу домой. И мне совсем не хотелось это признавать.

Машина плавно разрезала темноту, застилая стекла тающим снегом. В салоне царила та самая тяжелая, густая тишина, в которой каждый вдох кажется слишком громким. Когда внедорожник замер у самого входа в общежитие, мягкий свет уличных фонарей очертил профиль Закари, делая его черты еще более резкими и волевыми.

Я потянулась к воротнику, собираясь снять куртку, но его рука легла поверх моей. Это не было грубым жестом, но в нем чувствовалась такая непререкаемая власть, что я замерла.

— Не снимай, — произнес он, и его голос в замкнутом пространстве машины прозвучал глубже, почти вибрируя у меня под кожей.

— Закари, я не могу… — я попыталась высвободить руку, но он лишь слегка усилил нажим, не давая мне пошевелиться. — Ты же сам промокнешь. Посмотри, что там творится.

Он посмотрел на меня, и в полумраке салона его глаза блеснули чем-то, что заставило мое дыхание сбиться. На его губах заиграла едва заметная, уверенная улыбка.

— Со мной всё будет в порядке, Рони. Оставь её себе. Отдашь как-нибудь потом, сейчас она мне не нужна.

— Но…

— Иди, — пресек он любые возражения.

Он вышел из машины первым, обходя капот так стремительно, что мокрый снег не успел даже коснуться его плеч. Я вышла следом, утопая в его огромной куртке, которая всё еще хранила его жар.

Закари достал пакеты и шагнул к крыльцу. Козырек над входом был совсем крошечным, едва защищающим от ледяной крупы, и чтобы не стоять под ударами ветра, ему пришлось подойти ко мне вплотную. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Я оказалась зажата между холодной стеной здания и его мощным, горячим телом.

Когда он протянул мне пакеты, он не спешил выпускать их из рук. Закари смотрел прямо на меня, не отрываясь, и этот взгляд был настолько тяжелым и откровенным, что внутри всё болезненно сжалось. В этом молчании было больше электричества, чем в грозовом небе. Я чувствовала, как по телу разливается странная, забытая истома — нечто пугающее и притягательное одновременно. Это пробуждало во мне те чувства, которые, как мне казалось, давно превратились в пепел.

Его близость дурманила. Запах дерева, дорогого мыла и чего-то чисто мужского, первобытного, смешивался с запахом озона. Я подняла глаза, встречая его взгляд, и на несколько секунд мир вокруг просто перестал существовать. Не было ни снега, ни университета, ни прошлого. Были только эти карие, бездонные глаза, которые, казалось, забирали мою волю, по капле выпивая все мое сопротивление.

В его взгляде не было вопроса — там был вызов и какое-то темное, властное обещание. Мое сердце билось о ребра так сильно, что, казалось, он мог это чувствовать. Это было то самое напряжение, от которого подкашиваются ноги, когда ты понимаешь, что стоишь на краю пропасти, но тебе невыносимо хочется сделать шаг вперед.

— Спасибо, — наконец выдохнула я. Голос подвел меня, прозвучав севшим, почти лишенным силы звуком.

Я забрала пакеты, коснувшись его пальцев, и этот мимолетный контакт отозвался во мне коротким разрядом. Закари ничего не ответил, лишь едва заметно склонил голову, продолжая изучать мое лицо так, словно читал мои самые сокровенные мысли.

Я развернулась и почти вбежала в двери общежития, не оглядываясь, чувствуя, как горит кожа там, где ее касался его взгляд. Только оказавшись в теплом холле, я поняла, что всё еще судорожно сжимаю полы его куртки, а в легких не хватает воздуха, будто я только что пробежала марафон.

Я закрыла дверь комнаты и наконец позволила себе остановиться.

Тело догнало меня не сразу — сначала было только тепло, глухой шум мокрого снега за окном и тяжесть пакетов, которые я поставила на пол, почти не чувствуя пальцев. Я прислонилась спиной к двери, и прохладный пластик едва ли мог остудить тот жар, который начал медленно, но неумолимо расползаться под кожей.

Я была возбуждена.

Это осознание ударило в голову неожиданно ясно, почти болезненно. Это не было легким девичьим волнением или приятным головокружением. Нет, это было настоящее, глубокое и пугающе взрослое желание, от которого до предела сжимается низ живота, а в собственной коже становится тесно. Я давно не чувствовала ничего подобного. Ни с Итаном. Ни с кем-либо еще. Словно всё моё тело долгое время находилось в глубокой коме, в режиме выживания, а теперь вдруг резко, от одного лишь присутствия этого человека, вспомнило, зачем оно вообще существует.

В комнате Софи не было, и я выдохнула с облегчением. Мне совсем не хотелось сейчас подбирать слова и объяснять, почему на мне куртка Закари Блэквелла. Почему я не сняла ее сразу. Почему даже не попыталась возразить, когда его ладонь накрыла мою.

Я медленно прошла к кровати, всё ещё не раздеваясь. Куртка пахла им — теперь, в тишине и тепле комнаты, этот аромат стал невыносимо плотным. Он окутывал меня со всех сторон, проникая в поры, будто я унесла с собой не просто вещь, а часть его самого. Запах холодного воздуха и чего-то острого, мужского, будоражил воображение, заставляя пульс частить. Я поймала себя на том, что хочу сохранить это ощущение как можно дольше, не хочу вылезать из этого кокона, пахнущего силой.

Мне не хотелось уходить от него. Эта мысль всплыла на поверхность так честно, что мне стало страшно. Я хотела остаться в той машине. Хотела, чтобы он не делал этот шаг назад на крыльце, разрывая пространство между нами. В ту секунду, когда он смотрел мне прямо в глаза под козырьком общежития, я каждой клеткой своего существа хотела, чтобы он взял меня за лицо и поцеловал — так, как он смотрел. В его взгляде было что-то такое, от чего внутри всё плавилось, но я совершенно не знала, что он чувствует на самом деле. Я не видела его мыслей, не знала его намерений, и эта неизвестность только подстегивала мой собственный пожар.

Я действительно этого хотела. И именно это сбивало с толку. Я была так заворожена его присутствием, его манерой говорить, его пугающей уверенностью, что почти перестала соображать. В нём было что-то опасно притягательное — то, что не давит, но затягивает вглубь, как водоворот.

Я села на кровать, не снимая куртку, и закуталась в неё сильнее, вжимаясь лицом в кожаный воротник. Закрыла глаза и вдохнула так глубоко, что в легких закололо. Возбуждение никуда не делось. Оно стало тише, превратившись в тягучую, ноющую пульсацию где-то глубоко внутри. И впервые за долгое время мне не хотелось от него избавляться.

Когда я наконец заставила себя встать и повесить куртку в шкаф, тишина в комнате стала невыносимой. Она давила на уши, заставляя слышать каждый удар сердца, каждый вздох. Я разделась торопливо, почти лихорадочно. Одежда казалась колючей, лишней, она мешала дышать. Сбрасывая вещи в корзину, я накинула халат, но кожа под ним буквально горела. Тело было напряжено до предела; я всё еще чувствовала фантомный вес его присутствия и тот невысказанный поцелуй, который так и остался висеть в воздухе между нами.

В душе я открутила кран на максимум. Раскаленные струи ударили по коже, почти обжигая, но мне было плевать — внутренний жар требовал большего. Я уперлась ладонями в скользкий кафель, тяжело дыша и подставляя спину под обжигающий поток. Но вода не могла смыть то, что он оставил на мне своим взглядом.

Пальцы сами, ведомые постыдным, голодным инстинктом, скользнули вниз. Я раздвинула себя, ощущая, как плоть разбухла от желания, став болезненно чувствительной. Стоило подушечкам пальцев коснуться набухшего клитора, как горло сдавило спазмом. Я была мокрой не только от воды — я текла от одних лишь мыслей о нем.

Перед глазами стоял Закари. Его руки, уверенно сжимающие руль, его костяшки пальцев… Я представляла, как эти руки вместо пакетов сжимают мои бедра, впиваясь в кожу. Как он смотрит на меня в этом тесном салоне авто, и в его глазах не просто интерес, а животный, голодный запрос на обладание. Я представила, как его губы — жесткие и требовательные — накрывают мои.

Я начала двигаться быстрее. Пальцы скользили внутри, имитируя его ритм, пока большой палец терзал пульсирующий центр моего безумия. Дыхание превратилось в хриплый, рваный скулёж. Тело выгибалось навстречу воображаемым толчкам. Я хотела, чтобы это был он. Хотела чувствовать его вес, его грубость, его запах, смешанный с запахом дождя и дорогого парфюма.

Электрический разряд прошил позвоночник, когда оргазм начал накрывать меня — резкий, выламывающий кости. Я прижала лоб к холодной стене кабинки, и этот контраст льда и пламени выбил из меня последний воздух. Губы разомкнулись в надрывном, откровенном стоне, который утонул в шуме воды.

Я давно не чувствовала себя такой… содранной. Живой. Он не просто посмотрел на меня — он вскрыл меня, как консервную банку, обнажив всё то грязное и истинное, что я прятала за фасадом «правильной девочки». Оргазм оставил после себя ватную слабость и звенящую честность: я не хотела быть свободной. Я хотела принадлежать ему. Хотела, чтобы он смотрел на меня так каждый чертов день, напоминая, что я — девушка, чье тело пробуждается только от его тьмы.

Я вышла из душа, вытираясь полотенцем, и посмотрела на закрытый шкаф. Завтра мне придется вернуть ему вещь. Но сегодня… сегодня его запах и этот пробужденный им пожар принадлежали только мне.

Я спала удивительно хорошо. Глубоко, без снов, без резких пробуждений, без привычного ощущения, будто ночь прошла мимо меня. Сон был плотным и тёплым, как укрытие, в которое давно хотелось завернуться. Тело наконец отпустило напряжение — не сразу, но полностью, и это чувствовалось даже во сне.

Проснулась я от света. Он пробивался сквозь шторы мягко, ненавязчиво, ложился на пол и край кровати, будто осторожно проверяя, готова ли я к утру. Я потянулась медленно, лениво, прислушиваясь к себе — к дыханию, к мышцам, к тишине.

Мне было хорошо. Не восторженно, не на подъёме — спокойно и ровно. В теле оставалась приятная усталость, как после долгой прогулки или теплого душа, и что-то ещё — тянущееся, едва уловимое, словно след от вчерашнего вечера. Не воспоминание, а ощущение.

Я перевернулась на бок и какое-то время просто лежала, глядя в потолок. Мысли о нём пришли не сразу и не резко — они просто были. Его голос. Его руки. Та пауза между нами на крыльце, в которой было больше, чем в словах. Я не пыталась анализировать, что он думает или почему он поступил именно так, — я просто позволяла этим моментам всплывать в памяти, наслаждаясь их весом.

Я поймала себя на том, что думаю о куртке. Она была в шкафу — я точно помнила, как аккуратно спрятала её туда, будто пыталась сделать вид, что это ничего не значит. Но даже сейчас, без неё рядом, мне казалось, что запах всё ещё где-то здесь — в волосах, на коже, в подушке. Это было глупо и иррационально, но слишком ощутимо, чтобы игнорировать. Запах Закари стал моим секретом, спрятанным за дверцей шкафа.

Я не чувствовала стыда. И не чувствовала тревоги. Только странную ясность — редкое состояние, когда не нужно ничего объяснять ни себе, ни миру. Как будто что-то внутри наконец встало на место, не требуя немедленных решений.

Я встала, накинула халат и подошла к окну. Кампус уже жил своей утренней жизнью: кто-то спешил на пары, кто-то бегал, кто-то стоял с кофе, сонный и сосредоточенный. Всё выглядело привычно — и в этом было что-то успокаивающее.

Мир не изменился. Изменилась я.

Не резко, не показательно — просто внутри появилось ощущение, что я снова чувствую своё тело и свои желания, а не только планы и обязательства. Это было тихое знание, но оттого не менее важное. Вчерашний вечер сорвал с меня оцепенение, в котором я жила последние месяцы.

Я глубоко вдохнула и позволила себе короткую улыбку — не ему, не ситуации, а себе. Как бы ни сложилось дальше, я знала точно: это утро было хорошим.

* * *

Аудитория заполнялась медленно, без спешки — типичное утро начала семестра. Я выбрала место сбоку, не в самом конце, но и не на виду. Так было проще сосредоточиться и не чувствовать на себе лишнего внимания.

Рид вошел ровно в назначенное время. Он всегда делал это одинаково — спокойно, без лишних жестов, будто считал, что дисциплина начинается не с интонации, а со структуры. Он положил папку на стол, открыл ноутбук и почти сразу начал говорить на изысканном французском.

— Le style n’est pas seulement une parure, c’est l’architecture même de la pensée, — начал Рид, обводя класс взглядом. (Стиль — это не просто украшение, это сама архитектура мысли.)

Тема лекции была сложной: стилистика и точность выражения. Мы работали с аналитическими текстами, разбирая, как грамматика формирует позицию говорящего.

— Regardez cette phrase, — он вывел текст на экран. (Посмотрите на эту фразу.) — Le choix du subjonctif ici n’est pas accidentel. Il introduit un doute, une nuance de subjectivité. (Выбор сослагательного наклонения здесь не случаен. Он вносит сомнение, оттенок субъективности.)

Я делала пометки почти автоматически. Такие лекции мне нравились: в них не было механики, только работа с ощущением языка.

— Dans la langue française, l’erreur est rarement bruyante, — продолжал он, и его голос звучал гипнотически. (Во французском языке ошибка редко бывает громкой.) — Elle sonne simplement «faux». Votre tâche est d’apprendre à l’entendre. (Она просто звучит «не так». Ваша задача — научиться это слышать.)

Я подняла взгляд — и поймала его. Рид смотрел в зал, но задержался на мне чуть дольше, чем на остальных. Это не был жест, скорее мимолетное касание взглядом, но достаточное, чтобы я ощутила укол напряжения.

— Извини… — раздался рядом тихий голос.

Я повернулась. Парень с соседнего ряда — Алекс, новый на курсе.

— Ты ведь Вероника? Мне сказали, ты сильная по французскому… Я немного теряюсь в subjonctif. Ты не могла бы потом помочь?

Это было сказано без нажима, но Рид тут же поднял взгляд от экрана.

— Si vous avez des difficultés avec la grammaire, — произнес он вслух, чеканя слова, — il vaut mieux venir me voir après le cours. Les consultations sont faites pour ça. (Если у вас возникают сложности с грамматикой, лучше подойти ко мне после пары. Консультации существуют именно для этого.)

Алекс смутился. Рид сделал это намеренно. Лекция продолжилась, но ощущение нейтральности исчезло. Когда пара закончилась, я поспешила в dining hall, мечтая о кофе и покое.

В обеденном зале было шумно. Я нашла свободный стол у окна, надеясь на уединение, но знакомый голос разрушил тишину:

— Можно?

Алекс сел напротив, не дожидаясь ответа.

— Этот профессор… Рид. Он всегда так себя ведёт? Будто контролирует каждый вдох в аудитории. Особенно когда речь идёт о тебе.

Мне это не понравилось сразу.

— Он просто делает свою работу.

— Может быть, — Алекс пожал плечами. — Но ты не можешь не замечать, что он тебя выделяет.

В его тоне сквозил неприятный намек. Я уже собиралась встать, когда он подался вперед, понизив голос до вкрадчивого шепота:

— Ты производишь впечатление человека, который любит… подчиняться. Который любит слушаться.

От этой неприкрытой дерзости у меня перехватило дыхание. И тут он сделал то, что окончательно перешло границу. Алекс протянул руку и коснулся моих волос, лениво накручивая локон на палец. Это было слишком уверенно. Слишком нагло.

— Не надо, — сказала я тихо, цепенея от возмущения и внезапного страха.

И именно в этот момент воздух рядом стал плотнее. Я не слышала шагов, но вдруг поняла — кто-то стоит слишком близко.

Блэквелл был в нескольких шагах. Он не вмешивался, не делал резких движений. Его взгляд был направлен на Алекса — спокойный, ледяной, с таким убийственным вниманием, что у меня внутри всё сжалось.

Алекс заметил его мгновенно. Его рука дрогнула и сразу отпустила мой локон, словно он коснулся раскаленного железа. Улыбка сползла с его лица, открывая мелкий, суетливый страх.

— Ладно… — пробормотал он, отводя взгляд. — Я, пожалуй, пойду.

Он почти выбежал из-за стола, растворившись в толпе dining hall. Я осталась сидеть, глядя в чашку. Внутри было странное чувство: кто-то только что провел за меня границу, которую я не успела обозначить сама.

Я снова посмотрела туда, где стоял Закари. Он больше не смотрел на меня. Он развернулся и ушёл так же молчаливо и внезапно, как появился, не оставив после себя ничего, кроме запаха сандала и тяжелого ощущения незавершенности.

Глава 7
Закари

Я не знал, кто он. И мне было плевать.

Он не принадлежал к моему кругу, его имя не значило ровным счетом ничего. Просто еще одно никчемное лицо в толпе, еще один выскочка, решивший, что его похотливый шепот и самоуверенный жест останутся безнаказанными. Еще одна рука, позволившая себе коснуться того, на что у него не было права даже смотреть.

Этого оказалось достаточно, чтобы внутри меня сорвало предохранители.

Я вышел за ним не сразу. Хладнокровно выждал, давая ему пройти по коридору, свернуть за угол, расслабиться. Пусть думает, что всё закончилось. Что он «победил» в той короткой стычке в столовой. Пусть наслаждается иллюзией безопасности.

Он не услышал моих шагов. Он услышал только, как пространство вокруг него вдруг сжалось, становясь невыносимо тесным.

Я впечатал его в нишу между стенами — в тусклый, душный закуток, где шум студенческой жизни глох, отсекая нас от реальности. Он не успел даже вскрикнуть. Мои пальцы сомкнулись на его горле мертвой хваткой. Не в слепой ярости, а осознанно, с каким-то жутким, ледяным удовлетворением.

— Ты коснулся того, что тебе не принадлежит, — выцедил я. Мой голос звучал пугающе тихо, почти ласково, но в нем вибрировала неприкрытая угроза. — И теперь за это придётся отвечать. Каждой секундой своего страха.

Он захрипел, его глаза расширились от первобытного ужаса, пальцы судорожно вцепились в мою руку, пытаясь разжать захват. Бесполезно. Я не дал ему времени на осознание. Первый удар пришелся ему прямо в скулу — я вложил в него всю тяжесть своего бешенства. Сухой хруст кости эхом отозвался в тесном пространстве. Он пошатнулся, ударяясь затылком о стену, и начал оседать на пол. Я не дал ему упасть просто так. Перехватив за воротник, я вздернул его выше и нанес второй удар — в челюсть, снизу вверх, заставляя его голову мотнуться назад. Губа лопнула мгновенно, и первая струйка крови потекла по его подбородку, капая на воротник. Третий удар, в переносицу, окончательно выбил из него волю к сопротивлению. Раздался отчетливый хруст перебитого хряща, и багровая юшка брызнула мне на пальцы, заливая его рот и щеки. Только теперь я позволил ему рухнуть. Он осел на пол бесформенной кучей, хватая ртом воздух и захлебываясь собственной кровью. Унизительный, жалкий вид.

— Я… я не знал… — выдавил он сквозь кашель, размазывая кровь по лицу дрожащими руками. — Я думал, она свободна… мне жаль…

Эти слова подействовали на меня как бензин на угли. «Думал, она свободна»? Он посмел рассуждать о ней как о товаре на полке? Контроль, который я выстраивал годами, просто испарился. Моя нога врезалась в его ребра. Без сдержанности. Без жалости. Раз за разом. Он вскрикнул и свернулся калачиком, пытаясь защитить голову, но это выглядело просто жалко. Я наклонился к нему, хватая за волосы и заставляя посмотреть мне в глаза. Моя ладонь, уже испачканная в его крови после тех ударов, оставила на его лбу липкий, грязный след.

— Запомни раз и навсегда, — прошептал я прямо в его дрожащее лицо. — Больше ты к ней не подойдешь. Не посмотришь в ее сторону. Даже в мыслях не посмеешь произнести ее имя. Если я узнаю, что ты хотя бы на секунду оказался в ее поле зрения — ты пожалеешь, что вообще родился на свет.
Он только судорожно закивал, давясь слезами и слюной. Я отшвырнул его голову, как мусор, и ушел, не оборачиваясь.

Злость не отпускала. Она гудела в венах, пульсировала в висках тяжёлым свинцовым ритмом. До этого момента мне удавалось оставаться в тени, направлять события так, чтобы никто не видел моей руки. Я привык действовать тонко, расставлять капканы чужими руками, оставаясь для всех лишь сторонним наблюдателем. Но этот сопляк… он заставил меня выйти из образа. Его грязные пальцы на её волосах разрушили мою выдержку за долю секунды.

Я всегда считал, что полностью контролирую ситуацию вокруг Вероники, что мне достаточно лишь тихих слов и правильных акцентов в нужные уши, чтобы мир вокруг неё вращался так, как мне нужно. Но реальность оказалась грубее. Всегда находился кто-то вроде этого уебка — случайный, тупой, не знающий правил. И то, что я сорвался, что прижал его здесь, в коридоре, вместо того чтобы уничтожить его карьеру одним звонком через неделю, — это была моя ошибка. Мой проигрыш самому себе.

Эта мысль на мгновение протрезвила меня и напугала. Я понял, что если бы остался там ещё на минуту, всё могло закончиться необратимо. Темнота внутри требовала большего, чем просто пара сломанных ребер. Она требовала полного стирания любого, кто посмеет на неё претендовать.

Мне нужно было уйти. Срочно.

Я вышел на улицу, и ледяной январский воздух обжег легкие. Руки всё ещё дрожали — не от страха, а от дикого, первобытного желания вернуться и довести дело до конца. Это было ненормально. Я привык быть игроком, а не зверем, сорвавшимся с цепи. Одержимость — это не любовь. Это болезнь, которая пожирает изнутри, лишая способности мыслить стратегически. Но я знал одно: если кто-то снова решит, что может так просто прикасаться к ней… мой самоконтроль может окончательно превратиться в пыль.

Я сел в машину, захлопнув дверь с такой силой, что, казалось, стекло не выдержит. В салоне стояла мертвая тишина, пахнущая кожей и моим собственным тяжёлым дыханием. Я несколько секунд смотрел на приборную панель, сжимая руль до хруста в суставах.

Я на самой грани.

Телефон оказался в руке сам собой. Номер отца. Единственный человек, чей голос мог заземлить меня в этом аду.

— Да? — раздался в трубке сухой, деловой голос. Без лишних вступлений.

— Ты занят? — я старался говорить ровно, но голос все равно звучал хрипло.

— Если ты звонишь, значит — нет. Что случилось?

Я выдохнул, глядя на пустую парковку перед собой.

— Ничего конкретного. Просто… хотел спросить. Как ты обычно понимаешь, что пора остановиться? Когда эта черта становится видимой?

На том конце воцарилась тяжелая пауза. Я кожей чувствовал, как отец на другом конце города откидывается в своем кожаном кресле, анализируя не мой вопрос, а ту бездну, которая за ним стоит.

— Ты уже чувствуешь, что зашел слишком далеко, Закари? — его вопрос ударил в цель.

— Иногда, — признался я. — Бывает момент, когда кажется, что еще один шаг — и всё станет проще. Весь этот гнев, всё это давление… просто исчезнет, если я позволю себе сорваться. А потом понимаю, что проще не будет. Будет только кровь и пепел.

Отец хмыкнул — коротко и безрадостно.

— Это значит, что шаг уже был сделан, — отрезал он. — И ты это знаешь лучше меня.

— А если причина кажется оправданной? — я почти сорвался на крик. — Если я уверен, что защищаю то, что дорого? Если я прав?

— Самые опасные преступления всегда совершаются с полной уверенностью в собственной правоте, — ответил он ледяным, отрезвляющим тоном. — Особенно когда разум ослеплен чувствами. Чувства — плохой советчик для тех, у кого в руках власть.

Я закрыл глаза, вжимаясь затылком в подголовник.

— И что ты делал? Когда хотелось просто… уничтожить?

— Отходил, — ответил он без секундного колебания. — Не из слабости. А потому, что знал: если не отойти сейчас, завтра придется отвечать за то, что уже нельзя будет исправить. Закари, если ты позвонил — значит, ты еще держишь руку на рычаге. Не отпускай его. Если сорвешься — ты проиграешь самому себе.

— А если не получится?

— Тогда ты снова наберешь мой номер. Но пока ты борешься — ты остаешься человеком. Не позволяй ситуации решать за тебя, кто ты есть.

Связь оборвалась.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и долго сидел в тишине. Гнев не исчез, он просто свернулся в клубок где-то внизу живота, затаившись до поры до время.

Я понял одно: я на самой грани. И если я хочу сохранить остатки своей души — и не напугать ее до смерти тем зверем, который просыпается во мне рядом с ней, — мне придется научиться тормозить. Даже если внутри всё требует войны.

Хотя бы ради нее.

Я сидел в машине, вцепившись в руль так, что суставы ныли, и смотрел в пустоту перед собой. Двигатель работал, наполняя салон едва уловимой вибрацией, но я застыл. Внутри все еще полыхало. Зверь, которого я спустил с цепи в том тёмном коридоре, не хотел возвращаться в клетку. Он требовал еще крови, ещё хруста костей под кулаками, еще того панического страха, который я видел в глазах этого ничтожества.

Я тяжело дышал, пытаясь заставить легкие работать ровно, но каждый вдох казался обжигающим. Перед глазами всё ещё стоял момент, когда он накручивал её локон на свой палец. Эта картинка выжигалась на сетчатке, заставляя меня снова и снова сжимать кулаки.

Стук в стекло водительской двери заставил меня вздрогнуть.

Моя реакция была слишком резкой — я рванулся в сторону звука, готовый ударить любого, кто посмел нарушить моё одиночество. Но за стеклом стояла она.

Вероника.

На секунду я забыл, как дышать. Она выглядела такой маленькой и хрупкой на фоне серого бетонного здания университета. В руках она сжимала пакет. Моя куртка.

Я опустил стекло, и в салон ворвался холодный январский воздух, но он не принёс облегчения.

— Рони? — мой голос прозвучал как скрежет металла по камню. Хриплый, чужой.

Я видел, как она смотрит на меня. Её взгляд метался по моему лицу, и я знал, что она видит. Я не успел надеть маску. Она видела тьму, которую я так тщательно прятал под слоями вежливости и сдержанности. Она видела безумие, которое все еще искрилось в моих глазах.

— Я… я принесла куртку, — прошептала она.

Я заглушил мотор. Тишина обрушилась на нас, прерываемая только свистом ветра. Я вышел из машины, чувствуя, как мышцы спины и плеч натянуты до предела. Я встал слишком близко — я не мог иначе. Мне нужно было чувствовать её присутствие, её тепло, чтобы окончательно не сойти с ума.

Она протянула мне пакет, и я увидел, как ее глаза опустились к моим рукам. Моя правая рука всё ещё горела. Костяшки были разбиты, кожа налилась багровым, а из одной ранки медленно сочилась сукровица. Она не могла этого не заметить.

— Я видела Алекса, — сказала она тихо. Голос её был ровным, но в этой тишине он прозвучал как выстрел. — Его только что увели к медикам. Сказали, он упал.

Я замер. Внутри поднялась новая волна — не гнева, а чего-то тёмного и торжествующего. Я медленно потянулся к пакету, намеренно касаясь её пальцев своими — горячими, разбитыми, пахнущими недавним насилием.

— Люди часто падают, когда не смотрят под ноги, Рони, — произнёс я, и мой голос стал опасно тихим. — Им стоит быть внимательнее. Особенно когда они переходят границы.

Я видел, как расширились ее зрачки. Она не была глупой. Она всё поняла. И то, что она не отшатнулась в ужасе, а продолжала смотреть на меня, ловя каждое мое слово, сводило меня с ума ещё сильнее.

— Почему ты это сделал? — этот вопрос был едва слышным вдохом.

Я сделал ещё шаг, почти прижимая ее к дверце машины. Ветер трепал её волосы, те самые, которых касался он. Я наклонился к её лицу, вдыхая ее запах — чистый, цветочный, абсолютно невинный на фоне того дерьма, в котором я только что вывалялся.

— Потому что никто, — я почти рычал эти слова ей в губы, — не имеет права трогать тебя. Никто не смеет даже думать, что может позволить себе лишнее рядом с тобой.

Я смотрел на неё, и всё, о чём говорил отец — о контроле, о том, чтобы «отойти», — казалось прахом. В эту секунду я хотел только одного: затащить её в эту машину, увезти как можно дальше и никогда не выпускать из поля зрения. Чтобы ни один ублюдок в этом мире не мог на неё даже взглянуть.

Это была не забота. Это было обладание. Чистое, первобытное и абсолютно эгоистичное.

— Иди на пары, Вероника, — выдохнул я, через силу заставляя себя отстраниться. — Уходи. Сейчас же.

Я не мог больше гарантировать свою выдержку. Если бы она осталась ещё на минуту, я бы сорвался. Я бы сделал то, о чём мечтал всё утро — прижал бы её к этой машине и поцеловал бы так, чтобы она забыла собственное имя, чтобы на ней остался только мой след.

Я сел в машину и рванул дверь на себя. Завёл двигатель, не глядя на неё, и вдавил педаль в пол. Гравий заскрипел под шинами, когда я вылетал с парковки.

В зеркале заднего вида я видел её одинокий силуэт. Она стояла там, укутанная в свой свитер, глядя мне вслед.

Я снова был один. В салоне пахло ней и моей яростью. Я бросил взгляд на пакет с курткой на соседнем сиденье.

Я знал, что эта партия только начинается. Но теперь я также знал, что ради неё я готов сжечь этот университет дотла. И самое страшное — мне было совершенно не жаль.

Глава 8
Вероника

Вечер в общежитии тянулся мучительно долго, превращаясь в вязкое марево из несбывшихся надежд на спокойствие. Я сидела за столом, ссутулившись под тяжестью собственных мыслей, и невидящим взором гипнотизировала экран ноутбука. Там, в открытом файле, застыла неоконченная курсовая по филологии — сравнительный анализ архаизмов в переводах французской поэзии. Буквы казались мертвыми насекомыми на белом фоне; я перечитывала одну и ту же строчку Верлена пять раз, но смысл ускользал, вытесняемый гулким эхом событий в кафетерии.

В ушах до сих пор звенел издевательский смешок Алекса. Каждое его слово, пропитанное ядом гнусных намеков, жалило кожу. Я знала, откуда взялась эта грязь. Итан. Мой бывший мастерски владел искусством разрушения: после нашего расставания он не просто ушел, он выжег землю вокруг меня, пустив слух о моей связи с профессором Ридом. Он всегда умел выставить меня виноватой, послушной и бесхребетной, и теперь весь университет шептался за моей спиной, считая меня легкой добычей, привыкшей подчиняться.

Я была в ярости от этой несправедливости, но внутри всё дрожало от другого. Закари.

То, как он сорвался на Алекса… это было первобытно. Его слова о том, что никто не имеет права даже смотреть на меня без его позволения, звучали пугающе собственнически, почти одержимо. От него исходила такая темная, сокрушительная мужская сила, что у меня перехватывало дыхание. Я чувствовала леденящий страх, но вместе с ним — постыдную, электрическую тягу к нему. В том, как он смотрел на меня в ту секунду, был голод. Чистое, неразбавленное желание, которое я не заслужила и к которому не была готова.

Внезапно тишину комнаты вспорол резкий свет телефона. Сердце совершило кульбит и застряло где-то в горле. Сообщение от незнакомого номера.

«Пожалуйста, давай поговорим. Хочу всё объяснить. Я внизу. Закари».

Дыхание сперло. Я замерла, не зная, как реагировать на это прямое вторжение в мое убежище. Что ему нужно от меня? От занудной, сломленной первокурсницы, которая прячется в растянутых свитерах от взглядов мира? Закари Блэквелл мог получить любую девушку в этом кампусе одним движением брови, мы были из разных вселенных. Я — обломок разбитого корабля, он — скала, о которую этот корабль разбился бы в щепки.

Я медленно подошла к окну и осторожно приподняла край шторы. Он стоял там, под тусклым, желтоватым светом фонаря, прислонившись к своему массивному черному внедорожнику. Закари поднял голову и посмотрел точно на моё окно, словно его взгляд обладал лазерным наведением. Секунд десять я не могла пошевелиться, даже моргнуть. Его присутствие ощущалось физически даже через стекло — оно вытягивало меня из комнаты, лишая воли.

Я развернулась, натянула объемное теплое худи, сунула ноги в кроссовки и, не давая себе времени на раздумья, почти выбежала из комнаты. Мне нужны были ответы. Но где-то глубоко внутри я знала: я просто отчаянно хотела снова оказаться в поле его гравитации.

Когда я вырвалась на улицу, ночной холодный воздух обжег легкие, отрезвляя. Я подошла к нему, чувствуя, как мелко дрожат колени. Закари молча отделился от внедорожника, его высокая фигура в кожаной куртке перекрыла свет фонаря. Он сделал шаг навстречу и открыл для меня тяжелую пассажирскую дверь.

— Не мерзни, — его голос, низкий и бархатистый, коснулся моей кожи, вызвав стайку мурашек. — Давай поговорим внутри.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и скользнула в салон внедорожника. Меня мгновенно окутало густое, обволакивающее тепло и его запах — смесь дорогой кожи, морозной свежести и какого-то терпкого мужского парфюма. Когда он сел рядом, пространство вокруг сузилось до критического предела.

Закари долго молчал, сложив руки на коленях. В тусклом свете приборной панели я видела его пальцы — костяшки были разбиты в кровь, кожа вокруг них припухла и потемнела от свежих ссадин. Я смотрела на эти руки, и перед глазами всплывала ярость, с которой он обрушился на Алекса всего несколько часов назад. Эта дикая, необузданная жестокость ради меня не укладывалась в голове.

Захари медленно повернулся ко мне, и я увидела его лицо. В нем не было привычного холода.

— То, что ты видела и услышала сегодня… — Закари замялся, и это было самым странным. Непобедимый Блэквелл выглядел непривычно уязвимым. — Я сорвался, Рони. Такого не должно было произойти. Я никогда не хотел, чтобы ты видела меня таким… диким. Я не хотел тебя пугать.

Он сделал глубокий вдох, его плечи под курткой напряглись.

— То, что я сказал… я не хотел бы, чтобы ты подумала, будто я присвоил тебя себе. Ты не моя вещь. Ты вообще не чья-то собственность.

Он снова замолчал, и в полумраке салона его глаза казались темными бездонными омутами, которые затягивали меня глубже и глубже.

— Ты стала моим проклятием с того самого момента, как я тебя увидел, — его голос стал глубже, вибрируя от сдерживаемого напряжения. — Я не просто думаю о тебе — я живу тобой. Это уже не выбор, это гребаная необходимость. Клянусь, я не хотел во всем этом признаваться. Я планировал оставаться в тени, быть просто тем, кто проходит мимо, но я больше не могу молчать. Я не могу просто стоять в стороне и смотреть, как ты летишь в пропасть. Смотреть на твое падение и ничего не делать — это выше моих сил.

Он подался вперед, заставляя почувствовать жар своего тела.

— Я хочу, чтобы ты позволила мне быть рядом. Не как тень, а как твой защитник, твой любовник… твоя собственность. Называй это как хочешь, но я хочу быть твоим до последнего вздоха. Если ты только позволишь мне коснуться твоей души так же близко, как я хочу коснуться твоего тела.

В машине стало так тихо, что я слышала оглушительный стук собственного сердца. Это казалось бредом, сюрреалистичным сном. Я была готова к чему угодно: к холодному прощанию, к дежурной вежливости или даже к попытке просто затащить меня в постель. Я ожидала любой понятной, предсказуемой грязи, но определенно не этой исповеди.

Его слова не стали спасением. Напротив — они прозвучали как самая изощренная и опасная ложь на свете. После Итана, который годами методично вбивал мне в голову, что я — ничтожество, не заслуживающее даже взгляда, искренность Закари казалась мне хорошо отрепетированным спектаклем.

Как он может говорить такое? Мы ведь едва знакомы.

Вместо того чтобы растаять, я почувствовала, как внутри всё заледенело. Мои стены, возведенные из страха и боли, не дали трещину — они стали только выше. Я слишком хорошо знала, как звучит капкан, когда он захлопывается, и голос Закари сейчас был подозрительно похож на этот звук. Я не верила ему. Ни единому слову. Потому что в моем мире «быть чьей-то» всегда означало одно: стать чьей-то мишенью.

— Рони? — его голос вырвал меня из оцепенения. — Ты скажешь что-нибудь?

Я подняла на него взгляд, чувствуя, как внутри закипает горькая, защитная ярость. Он выглядел таким обеспокоенным, таким искренним, что это казалось почти издевкой.

— Закари, ты смеешься надо мной? — выдохнула я, и мой голос сорвался, превращаясь в жалкий шепот. — Это какой-то спор? Очередной способ развлечься для «золотых мальчиков»? Скажи прямо: сейчас из-за угла выскочит Итан со своими дружками, чтобы поржать над тем, как сломленная, жалкая Рони снова поверила в сказку о принце? Чтобы посмотреть, как я в очередной раз разлетаюсь на куски?

Лицо Закари мгновенно изменилось. Вся мягкость испарилась, сменившись ледяной, почти пугающей решимостью. Он резко подался ко мне, лишая меня кислорода и пространства. Я оказалась в ловушке между его тяжелым телом и дверью машины.

— Я бы никогда так с тобой не поступил, — отчеканил он, и его голос вибрировал от такого глухого, яростного гнева, что у меня по спине пробежал холод. — Слышишь? Никогда. Не смей, черт возьми, ставить меня в один ряд с этим ублюдком. Мне плевать на их гребаные игры, мне плевать на всё, что не касается тебя.

Он схватил меня за плечи, не больно, но так крепко, что я поняла: он не отпустит, пока я не посмотрю правде в глаза. Его зрачки расширились, затопляя радужку чернотой.

— Что мне нужно сделать, Рони? — прорычал он прямо мне в губы. — Вырвать сердце и положить его к твоим ногам, чтобы ты увидела, как оно кровоточит из-за тебя? Что мне сделать, чтобы ты, наконец, поверила, что я — твоя единственная реальность, а не очередной кошмар?

Я смотрела в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю притворства, хоть тень той насмешки, к которой привыкла за последний год. Но там была только пугающая, концентрированная серьезность. Воздух в салоне внедорожника стал настолько густым, что каждое слово давалось с трудом.

— Что тебе сделать? — я горько усмехнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы жгучего бессилия. — Для начала — дай мне дышать, Закари. Ты ворвался в мою жизнь, как ураган, и ждешь, что я сразу упаду в твои объятия?

Я уперлась ладонями в его грудь, чувствуя под пальцами бешеное биение его сердца, но он даже не шелохнулся.

— После того, что Итан сделал с моей репутацией, после всех этих грязных слухов о профессоре Риде… я только начала привыкать к мысли, что я — никто. И, черт возьми, мне это нравилось! Тишина была моим единственным спасением. А теперь появляешься ты и несешь всё это… Ты ведь меня совсем не знаешь! — мой голос сорвался, стал резким и колючим. — Ты видел меня пару раз в университете и один раз возле паба. Этого достаточно, чтобы составить мнение? Или ты просто наслушался того, что болтает мой бывший? Наслушался басен о моей «доступности» и решил, что я — удобная цель для твоих игр?

Я всхлипнула, чувствуя, как внутри всё дрожит от несправедливости.

— Как ты можешь бросаться такими словами? «Жить мной», «быть собственностью»… Ты не знаешь меня настоящую. Ты просто решил, что раз я «сломлена», то мной легко управлять. Нормальные люди не клянутся в верности девушке, чье имя смешали с грязью в каждой курилке. Либо ты безумец, либо ты просто хочешь проверить, насколько быстро я сдамся. И я не знаю, что из этого пугает меня сильнее.

Я замолчала, тяжело дыша, ожидая, что он разозлится или рассмеется мне в лицо. Но Закари лишь пристально посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сомнения.

— Мне плевать на слова твоего бывшего, Рони, — его голос прозвучал низко и твердо, как удар колокола. — Ты думаешь, я слушаю тех, кто захлебывается собственной желчью? Я не верю ни единому грязному слову, которое сорвалось с губ этого недоноска или тех, кто подпевает ему в коридорах. Я вижу тебя. Не ту картинку, которую они нарисовали, а тебя. И если ты думаешь, что чужая ложь может изменить то, что я чувствую, когда смотрю тебе в глаза, то ты совсем меня не знаешь. Для меня ты чище любого из них.

Его уверенность была почти осязаемой, она заполняла пространство между нами, лишая меня привычной защиты. Это было слишком. Слишком честно. Слишком опасно.

— Если ты действительно хочешь, чтобы я тебе поверила, — начни с того, что оставь меня в покое, — каждое слово давалось мне с трудом, во рту пересохло от страха и собственной дерзости. — Не подходи ко мне в коридорах. Не вздумай защищать меня на глазах у всех. Не провоцируй новые сплетни! Я не вынесу, Закари… я просто сдохну, если завтра весь кампус будет смаковать, как «сломленная Рони» нашла себе нового покровителя.

Закари застыл, и в салоне стало так тесно от его ярости, что мне показалось — стекла вот-вот лопнут. Я видела, как на его челюсти до белизны проступили желваки, а пальцы на руле сжались с такой силой, что кожа на разбитых костяшках натянулась до предела. Моя просьба не просто задела его — она ударила по нему сильнее, чем любой физический отпор.

— Ты просишь меня делать вид, что ты мне безразлична? — его голос упал до опасного, вибрирующего шепота, от которого по моей коже поползли ледяные мурашки. — Хочешь, чтобы я просто проходил мимо? Чтобы я смотрел в другую сторону, когда всё, чего я хочу — это вытащить тебя из этой чертовой раковины, в которой ты заживо себя похоронила?

Он медленно повернул голову ко мне, и в его глазах полыхнуло нечто первобытное, почти дикое.

— Ты требуешь от меня невозможного, Рони. Ты просишь меня ослепнуть, когда я только начал видеть. Ты хочешь, чтобы я стоял в стороне и молча наблюдал, как эти стервятники клюют тебя в коридорах? Я не умею играть в такие игры. И я не умею быть равнодушным, когда речь идет о тебе.

— Да, это то чего я хочу — твердо ответила я, хотя сердце предательски пропустило удар. — Если ты не очередной «хозяин», который хочет мной владеть, ты должен уважать мой страх. Мне не нужен защитник, из-за которого я стану мишенью для еще большего количества грязи. Я хочу сама распоряжаться своей жизнью, даже если эта жизнь — просто тишина в библиотеке.

Он долго молчал, глядя в лобовое стекло на пустую ночную улицу. В полумраке его профиль казался высеченным из камня. Я видела, как тяжело ему дается это решение — усмирить свой инстинкт, свою одержимость ради моего комфорта.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, и это слово прозвучало почти как физический удар. — Если это единственный способ доказать, что я не такой, как он… я отступлю. Я и дальше буду для тебя призраком.

Он повернул голову, и его взгляд снова пригвоздил меня к сиденью.

— Но знай одну вещь, Рони. Я не перестану смотреть. Я буду рядом, даже если ты меня не увидишь. И когда тебе станет слишком холодно в твоей тишине — ты будешь знать, где меня искать.

Я ничего не ответила. Просто кивнула, чувствуя странную смесь облегчения и внезапной, острой тоски. Я открыла дверь внедорожника, и холодный ночной воздух мгновенно вытеснил его тепло и запах.

— Спасибо, — тихо бросила я и, не оборачиваясь, почти побежала к дверям общежития.

Я знала: он будет стоять там и смотреть мне в спину, пока в моем окне не загорится свет. И я знала, что завтрашний день в университете станет для меня самым тяжелым испытанием — ведь я сама попросила человека, который заставил меня снова что-то чувствовать, стать для меня никем.

* * *

Следующее утро встретило меня колючим туманом и гулом в голове. Я вошла в здание университета, плотнее кутаясь в пальто, и сразу ощутила на себе десятки взглядов. Слухи в кампусе распространялись со скоростью лесного пожара. Люди перешептывались, провожая меня глазами, и я кожей чувствовала, как за моей спиной всплывают имена Итана, профессора Рида, а теперь ещё и Закари.

Алекс в коридорах не попадался. Я не знала, прячется он или просто занят, но его отсутствие должно было принести мне долгожданное облегчение. Вместо этого я чувствовала лишь нарастающую тревогу — ту самую тишину перед бурей, к которой привыкаешь, когда ждешь удара в спину.

С Закари всё было иначе. Насколько я знала, у него вообще не было лекций в моих корпусах — его факультет находился на приличном расстоянии от моего, почти на другом конце кампуса. В обычных обстоятельствах наши пути не могли пересечься случайно, если только он не искал встречи специально.

Весь день я упрямо убеждала себя, что это к лучшему. Я получила именно то, о чём просила прошлым вечером в машине: тишину, отсутствие лишних глаз и возможность снова стать невидимой. Моя броня была на месте. Но почему-то эта невидимость, которая раньше казалась спасением, теперь ощущалась как холодная, пустая комната.

После полудня, когда последняя лекция наконец закончилась, я вышла из корпуса. Свежий воздух ударил в лицо, но не принес ясности. Я шла по привычной дороге к общежитию, стараясь слиться с толпой студентов, уткнувшись взглядом в носки своих ботинок.

Казалось, день прошел именно так, как я планировала: серо, тихо и абсолютно предсказуемо. Я почти убедила себя, что вчерашний разговор в машине был плодом моего воображения, навязчивым сном, вызванным усталостью. Но стоило мне свернуть на аллею, ведущую к жилым корпусам, как я увидела его.

Закари стоял у невысокой каменной ограды в компании нескольких парней. В своей неизменной кожаной куртке, с растрепанными ветром волосами, он выглядел так, словно сошёл с обложки журнала о плохих парнях. Он курил, лениво выпуская в морозный воздух густые клубы дыма, и внимательно слушал, что говорил ему один из друзей.

Мои ноги на мгновение стали ватными. Я замедлила шаг, не в силах просто пройти мимо. Расстояние между нами было метров двадцать, но я чувствовала его присутствие каждой клеточкой своего тела. В какой-то момент он, словно почувствовав мой взгляд, медленно повернул голову.

Наши глаза встретились. На долю секунды мир вокруг замер, шум толпы студентов смолк, и остались только эти тёмные, пронзительные глаза, смотрящие прямо в мою душу. В этом взгляде не было вчерашней неуверенности — только холодная, высеченная из гранита решимость.

И тут он сделал именно то, о чём я просила.

Закари так же медленно отвел взгляд, возвращаясь к разговору с друзьями, словно я была случайным прохожим, деревом или тенью на асфальте. Он даже не дрогнул. Просто стряхнул пепел и что-то ответил приятелю, больше не удостоив меня ни единой секундой внимания.

Я стояла посреди двора, обдуваемая ледяным ветром, и чувствовала, как внутри всё осыпается. Это было странно и почти больно. Я получила свой покой. Я получила свою безопасность. Никто не связывал нас взглядами, никто не тыкал пальцем. Но это внезапное чувство тотального одиночества оказалось куда тяжелее, чем я себе представляла.

Я заставила себя идти дальше, глядя под ноги. Скорлупа была восстановлена, но теперь в ней стало чертовски холодно. Я сама выстроила эту стену, и Закари Блэквелл, будучи человеком слова, просто отошёл в сторону, оставив меня наедине с моей драгоценной тишиной.

Шли дни. Каждое утро я входила в здание факультета, до боли в пальцах сжимая лямку сумки и готовясь к обороне, но обороняться было не от кого. Сплетни об Итане и профессоре Риде поутихли, перебитые свежими скандалами и новыми именами, которыми теперь захлебывался кампус. Алекс окончательно исчез с моего горизонта, словно его и не существовало вовсе.

Я снова стала той самой «занудной Вероникой» — фоном, тенью, человеком, чье имя забывали раньше, чем успевали договорить. Тишина, за которую я так отчаянно боролась, наконец наступила, но она оказалась не уютным коконом, а вязким болотом.

Я должна была радоваться этой свободе, но вместо этого ловила себя на том, что в каждом мужском силуэте в конце коридора, в каждом случайном повороте головы я подсознательно искала один единственный взгляд. Тот, который обещал стать моим проклятием, но почему-то стал единственным, что заставляло меня чувствовать себя живой.

Закари держал слово с пугающей, почти хирургической точностью.

Он больше не попадался мне на глаза. Ни в коридорах, ни на выходе из университета, ни даже случайным силуэтом в окне внедорожника. Закари просто… стер себя из моей реальности с той же пугающей эффективностью, с которой в ней появился.

Все вернулось на круги своя: серая рутина, привычное одиночество, чужие спины в толпе. Стало точно так же, как было до нашей встречи — тихо и пусто. Если бы не странный, фантомный жар, который всё еще вспыхивал под кожей при одном воспоминании о его голосе, я бы решила, что он мне просто приснился. Что все его слова, его ярость и обещание быть моей тенью были лишь плодом моего измученного воображения.

Он действительно стал призраком. И от этой внезапной «нормальности» внутри было почему-то еще тревожнее, чем от его присутствия. Я получила тишину, о которой умоляла, но теперь эта тишина казалась мне ловушкой.

Спустя две недели я поймала себя на постыдном, почти болезненном занятии. Я специально выбирала путь через внутренний двор именно в то время, когда у его факультета заканчивались пары. Это было похоже на одержимость, которую я сама в себе презирала.

Я шла нарочито медленно, поправляя сумку и то и дело оглядываясь по сторонам — якобы в поисках знакомых или просто наслаждаясь воздухом. Но это была ложь. На самом деле мои глаза, вопреки воле, жадно выцепляли в толпе только один силуэт. Я искала его плечи, его походку, его манеру держать голову.

Сердце колотилось в горле, каждый раз обрываясь вниз, когда мне казалось, что вдалеке мелькнула знакомая кожаная куртка. Я сама выстроила эту стену между нами, я сама потребовала тишины, но теперь эта тишина оглушала меня. Я хотела увидеть его не для того, чтобы заговорить — я просто хотела убедиться, что он всё ещё «смотрит». Что я всё ещё не одна в этом сером, равнодушном мире.

И я увидела его. Он стоял на том же месте у ограды, резко выделяясь на фоне гудящей толпы студентов. Но он был не один. Рядом с ним, почти вплотную, стояла Камила Грин. По словам Софи, она была самой сногсшибательной девушкой в кампусе — воплощением власти, денег и безупречного стиля. На ней была дизайнерская одежда, которая идеально подчеркивала её точеную фигуру, а каждое движение источало уверенность хищницы.

Камила что-то увлеченно рассказывала, сияя ослепительной улыбкой, и то и дело собственнически касалась его руки. Закари курил, глядя куда-то вдаль поверх голов, и на его лице застыла маска ледяного, почти пугающего безразличия. Он выглядел так, словно всегда принадлежал этому кругу — миру дорогих машин, статусных девушек и недосягаемой уверенности. Миру, к которому я никогда не имела и не могла иметь отношения.

В какой-то момент он медленно, словно нехотя, скользнул взглядом по толпе и наткнулся на меня. Воздух в моих легких мгновенно превратился в битое стекло. Я замерла, глупо и отчаянно ожидая, что он хотя бы на секунду задержит на мне этот черный, тяжелый взгляд, от которого раньше плавились внутренности. Что он хотя бы сожмет челюсть или едва заметно кивнет.

Но Закари просто прошел по мне глазами, как по неодушевленному предмету — без тени узнавания, без единой искры интереса. Словно я была лишь случайным пятном в пространстве. Он тут же отвел взгляд и снова склонился к смеющейся Камиле, что-то отвечая ей.

Он выполнил мою просьбу с пугающей, хирургической точностью. Он стал призраком, который больше меня не знал.

Внутри меня, где-то в самом низу живота, разлилась горькая, раскаленная кислота. Это была ревность — уродливая, неуместная и совершенно дикая. Я была ошарашена её силой: как я могла ревновать человека, которого сама же прогнала? Как могла злиться на то, что он уважает мои границы?

Это было невыносимо. Скорлупа, которую я так бережно строила вокруг себя, чтобы выжить, внезапно превратилась в одиночную камеру. Я хотела тишины, но в этой тишине я теперь отчетливо слышала, как рушится всё, к чему я так стремилась. Я стояла посреди двора, окруженная сотнями людей, и чувствовала себя погребенной заживо.

Вечером я сидела над книгами, пытаясь сосредоточиться на тексте, но тишина в комнате стала почти физической — она буквально давила на барабанные перепонки. Я то и дело косилась на телефон, застывший на краю стола. Экран оставался темным. Никаких «как ты?», никаких «я внизу». Ничего.

По своей наивности я всё еще чего-то ждала. Где-то в глубине души, вопреки здравому смыслу, теплилась надежда, что он нарушит свое слово. Что его одержимость окажется сильнее моего запрета. Но я знала — этого не случится. Закари не из тех, кто играет в кошки-мышки; если он решил исчезнуть из моей жизни, он сделает это беспощадно.

Я получила тишину, о которой просила, но теперь она казалась мне бесконечной серой пустыней. Глядя в пустой экран, я впервые осознала, насколько пугающей может быть холодная покорность мужчины, который просто вычеркнул меня из своего мира. Он не просто оставил меня в покое. Он забрал с собой весь воздух, которым я дышала последнее время.

Я получила свой покой. Я получила свою свободу от его «одержимости». Так почему же мне хотелось разбить этот чертов ноутбук об стену? Почему я чувствовала себя еще более сломленной, чем когда уходила с той вечеринки? Тогда я знала, что меня предали. А сейчас я чувствовала, что я сама себя лишила кислорода.

Гнев, обида и какая-то дикая, иррациональная тоска смешались в один тугой узел. Я больше не могла работать, не могла переводить эти фальшивые истории о любви, потому что моя собственная реальность превращалась в серый пепел.

Я резко закрыла ноутбук. Глухой звук удара крышки о корпус разрезал тишину комнаты, будто острое лезвие. В этом пустом пространстве, которое я целую неделю старательно превращала в свой личный склеп, этот звук стал единственным подтверждением того, что я всё еще существую.

Мне было тесно. Не в четырех стенах комнаты — мне стало тесно в собственном теле.

Я не понимала, что со мной происходит. Весь этот «покой», о котором я так отчаянно просила Закари, теперь казался мне медленным удушьем. Внутри что-то гудело и вибрировало, натягиваясь до предела, как струна перед обрывом. Это не была просто тревога — это была странная, дезориентирующая смесь: лихорадочное предвкушение без причины и напряжение, у которого не было направления.

Кроме одного.

Закари. Его имя возникало в мыслях само, пульсируя где-то под коркой сознания. Оно всплывало так естественно, будто всегда было там, просто раньше я боялась признать его право на существование.

Я встала рывком, почти сорвавшись с места. Ноги сами нашли кроссовки, я даже не посмотрела, затянула ли шнурки. Сунула в уши наушники, и музыка ворвалась в голову мощным ритмом, вытесняя липкую тишину. Мне нужно было бежать. Не важно куда, главное — прочь от этой пустоты, которая начала меня пожирать.

Я выбежала из дома. Не думая. Не планируя. Просто — прочь.

Зимняя ночь была влажной и прохладной. Воздух пах мокрым асфальтом, промерзшей землей и чем-то металлическим, напоминающим отдаленный дым. Ветер касался кожи почти физически, обжигая щеки. Я бежала быстро, агрессивно, надеясь, что скорость поможет оставить за спиной не только улицы, но и всё то, что клокотало внутри.

В голове крутились кадры сегодняшнего дня: двор университета, Закари, который смотрит на меня и — впервые по моей же просьбе — отворачивается. Его холодное безразличие, которое я сама купила ценой своей «безопасности».

«Я хочу быть твоим до последнего вздоха».

Его слова из той ночи в машине не давали мне дышать. Я ускорялась, пока не поняла, что улицы стали незнакомыми. Фонари здесь горели редко, тусклым желтым светом, будто они тоже устали от этой бесконечной зимы. Тени стали длиннее и гуще, скрывая в себе то, что я не хотела видеть. Где-то вдалеке зашелся лаем пес, а из темного проулка донесся рваный, пьяный смех.

Я остановилась так резко, что чуть не упала. Сняла наушники. Тишина вокруг не была тишиной — она была наполнена шорохами, чужими шагами и тяжелым дыханием ночи. Я осознала, что не знаю, где нахожусь. И в этот момент страх перестал быть абстрактным. Он прошелся по позвоночнику ледяной волной.

Я достала телефон, пальцы дрожали так сильно, что я едва попадала по кнопкам. Экран слепил, мешая разглядеть карту.

— Заблудилась, малышка?

Голос. Мужской. Слишком близко. Я обернулась. Один стоял у стены, второй — чуть дальше в тени. Они смотрели на меня так, как никогда не смотрят на человека, которому хотят помочь. Я не ответила. Я просто развернулась и побежала.

Адреналин ударил в кровь мощным током. Ноги несли меня быстрее, чем я успевала осознавать движения. Я не знала куда, я знала только одно — нельзя останавливаться. В груди жгло, в горле стоял металлический привкус крови. Я свернула за угол, потом в какой-то узкий проулок и вдруг — со всего размаху врезалась в кого-то.

Резко. Больно. Тяжелые руки мгновенно перехватили мои плечи, удерживая на месте. Я закричала, начала бить кулаками, отталкивать, не разбирая, куда попадаю. Паника захлестнула меня, лишая рассудка.

— Тише, — раздался голос. Глубокий. Знакомый. — Тише, принцесса.

Я замерла, вглядываясь в темноту. Эти карие глаза. Темные, глубокие, полные скрытого огня. — Закари…

Это было не имя. Это был выдох всего того ужаса, который я накопила за вечер. Я не помнила, как сделала этот шаг, я просто оказалась в его руках, вцепившись в его кожаную куртку так, будто от этого зависела моя жизнь. Я прижалась к нему, пряча лицо на его груди, и чувствовала, как его сердце бьется ровно и сильно. Я дрожала всем телом — не от холода, а от осознания, что мир снова обрел опору.

Он обнял меня сразу. Не осторожничая, не спрашивая разрешения. Его руки легли на мою спину, фиксируя, не давая упасть. Мы стояли так долго, что время потеряло всякий смысл.

Наконец я немного отстранилась, чувствуя себя неловко. Закари был напряжен до предела. Его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном, а взгляд был темным, почти черным.

— Рони, — сказал он хрипло, — тебе не следует бегать по этому району. Особенно одной. Особенно ночью. Он провел рукой по волосам, явно сдерживая бушующие внутри эмоции. — Ты вообще понимаешь, что могло случиться?

В его голосе была злость. Но не на меня — из-за меня. Из-за этого жуткого страха за меня, который он даже не пытался скрыть. — У тебя напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, — добавил он и тяжело выдохнул. — Если бы я не поехал за тобой… Я просто чувствовал. Знал, что сегодня должен быть рядом.

Это признание пробило мою последнюю защиту. Внутри всё горело: страх, облегчение, бешено колотящееся сердце и его запах — табака, холода и парфюма. Я не планировала этого. Я вообще ничего не планировала в этот вечер. Но я поднялась на носки и поцеловала его.

Он ответил мгновенно, будто только этого и ждал все эти бесконечные дни. Одна его рука жестко легла мне на талию, прижимая так плотно, что я почувствовала бешено бьющееся сердце в его груди, а вторая зарылась в волосы на затылке, заставляя меня запрокинуть голову.

Поцелуй был требовательным, почти сокрушительным. В нем не было нежности — только дикое напряжение, которое мы оба старательно подавляли. Его губы, сначала горячие и сухие, сминали мои с такой жадностью, будто он пытался выпить сам мой страх, лишить меня воли. Я чувствовала привкус мяты и морозного воздуха, исходящий от него, и это сочетание кружило голову.

Мои пальцы судорожно вцепились в его плечи, сжимая плотную ткань куртки, а затем скользнули выше, путаясь в жестких волосах на его шее. Я отвечала ему с той же порывистостью, срываясь на сбивчивое дыхание, когда его язык коснулся моего — этот жест был собственническим, не оставляющим места для сомнений. В этом поцелуе было всё: и горечь двух недель тишины, и та уродливая ревность, что грызла меня во дворе, и внезапное, пугающее облегчение от того, что он снова здесь. Мы буквально вжимались друг в друга, пытаясь стереть любое расстояние, пока мир вокруг окончательно переставал существовать.

Когда он отстранился, его лоб всё еще касался моего. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, — что ты со мной делаешь.

— Тогда скажи, — прошептала я в ответ. — Потому что я правда не понимаю, Захари. Я боюсь, что это какой-то абсурд, игра, какой-то мимолетное влечение.

Он закрыл глаза на мгновение, а когда открыл их, в них была такая глубина, что у меня закружилась голова. — Ты думаешь, мне нужно просто трахнуть тебя и забыть? Что это всё ради спортивного интереса? Рони, для меня ты не «одна из». Ты — единственная. Я не прошу, чтобы ты стала моей. Я прошу, чтобы ты позволила мне быть твоим.

— Что это значит? — я смотрела на него, чувствуя тепло его дыхания на своих губах.

— Быть рядом, — просто ответил он. — Не давить. Не вторгаться. Просто быть там, где ты позволишь. Я видел, как тебя сломали, Рони. И я не хочу быть тем, кто будет тебя лечить или собирать по кусочкам. Я хочу быть рядом, пока ты снова учишься дышать.

— А если я не смогу? — спросила я, и мой голос дрогнул.

— Тогда я все равно буду рядом, — сказал он так уверенно, что я почти поверила. — Я не боюсь трудностей. Я боюсь только одного — что ты уйдешь сейчас и я больше не услышу твой голос так близко.

Я смотрела на него, пытаясь найти хоть каплю лжи. Но он стоял напротив — честный, до боли настоящий. — Дай мне время, — попросила я. — Не чтобы сбежать, а чтобы принять всё это.

— Я могу ждать, — кивнул он. — Но я больше не смогу притворяться в университете, что тебя нет. Это было невыносимо. Просто скажи, где проходит граница, и я не переступлю её.

Мы стояли в тишине зимней ночи, и она больше не пугала.

— И позволь мне отвезти тебя домой, — сказал он, внимательно вглядываясь в моё лицо. — Я не оставлю тебя здесь одну.

Я медленно кивнула, соглашаясь на это предложение. Мы вышли из тени проулка, и когда наши подошвы коснулись тротуара, Закари нашел мою руку. Его ладонь была горячей и надежной. Мы пересекли пустую дорогу, держась за руки, и этот простой жест в пустом ночном городе казался мне сейчас важнее любых слов.

Он подвел меня к машине, стоявшей на другой стороне, и открыл пассажирскую дверь. Я села в салон, и тепло мгновенно окутало меня, проникая под кожу. Закари обошел автомобиль и сел рядом. Пока он заводил двигатель, я чувствовала, как между нами медленно, по кирпичику, начинает строиться что-то совершенно новое, совсем не похожее на моё прошлое.

* * *

Лучи холодного зимнего солнца пробивались сквозь морозный узор на окне, расчерчивая мою комнату длинными полосами света. Я лежала в постели, прижав ладонь к щеке — именно туда, где вчера вечером коснулись губы Закари. Тот поцелуй на прощание у дверей общежития был совсем не похож на его обычную напористость. Он был теплым, почти невесомым, пропитанным какой-то щемящей нежностью, от которой внутри до сих пор всё замирало. Это было обещание беречь меня, и это пугало и восхищало одновременно.

Позже днем в аудитории пахло старой бумагой и мелом. Профессор Рид, поправив очки, облокотился на кафедру и обвел нас проницательным взглядом. Сегодняшняя лекция была посвящена Стендалю, и в воздухе витала меланхолия французского романтизма.

— Regardez Julien Sorel, — начал Рид, постукивая пальцем по корешку книги. — (Посмотрите на Жюльена Сореля.) — Il construit une forteresse autour de son cœur. Pourquoi? Parce qu’il croit que l’émotion est une faiblesse. (Он строит крепость вокруг своего сердца. Почему? Потому что верит, что эмоции — это слабость.)

Я записывала тезисы, но мои мысли постоянно соскальзывали к вчерашней ночи. К тому, как Закари держал меня, когда я дрожала от страха в том темном переулке.

— Mademoiselle Moore, — повторил он, — que pensez-vous du silence de Julien? Est-ce une protection ou une prison? (Мадемуазель Мур, что вы думаете о молчании Жюльена? Это защита или тюрьма?)

Я подняла голову. Взгляды студентов, привыкших к тому, что профессор Рид всегда превращал лекцию в мой личный допрос, неприятно кололи кожу. Но в этот раз его пристальное внимание не вызвало во мне привычного паралича. Желание немедленно исчезнуть просто не пришло.

— Je pense que pour Julien, le silence est un mensonge qu’il se raconte à lui-même, — начала я, и мой голос, на удивление, не дрогнул. — (Я думаю, что для Жюльена молчание — это ложь, которую он внушает самому себе.) — Il croit qu’en cachant son âme, il devient invincible. Mais en réalité, il ne fait que s’effacer. La véritable tragédie n’est pas d’être blessé par les autres, c’est de mourir sans avoir jamais été découvert. (Он верит, что скрывая свою душу, становится непобедимым. Но на самом деле он просто стирает себя. Настоящая трагедия не в том, чтобы быть раненным другими, а в том, чтобы умереть, так и не соприкоснувшись ни с кем по-настоящему.)

Рид едва заметно наклонил голову, призывая раскрыть мысль.

— C’est de laisser quelqu’un nous voir tel que nous sommes, même si cela nous rend vulnérables, — добавила я, глядя прямо перед собой. — (Мужество в том, чтобы позволить кому-то увидеть нас настоящими, даже если это делает нас уязвимыми.) — On ne peut pas apprendre à respirer si on refuse d’ouvrir la fenêtre par peur du froid. (Нельзя научиться дышать, если отказываешься открыть окно из-за страха перед холодом.)

Последняя фраза повисла в воздухе. Я говорила о Жюльене, но каждое слово было адресовано той стене, которую я сама воздвигла между собой и Закари. Весь этот час я анализировала роман, но на самом деле препарировала собственную жизнь. Я поняла, что больше не хочу быть заложницей слухов Итана или собственных опасений. Я хотела чувствовать. Хотела верить, что заслуживаю той одержимой, но в то же время невероятно бережной любви, которую предлагал Закари.

Когда лекция закончилась, я не стала, как обычно, ждать, пока все уйдут. Я быстро собрала сумку, чувствуя, как внутри пульсирует предвкушение. Скорлупа треснула, и сквозь эти трещины наконец-то начал пробиваться свет.

Выйдя из здания, я сразу начала искать его глазами. Паника на мгновение сдавила горло, когда я не увидела знакомый автомобиль на привычном месте, но затем я заметила его. Знакомый черный силуэт на фоне серого снега, чуть дальше, чем обычно.

Закари стоял у машины, прислонившись к дверце. Он разговаривал с кем-то из своего окружения, кивая в такт словам собеседника, но его взгляд был неотрывно устремлен в сторону моего корпуса. Даже будучи частью компании, он оставался отстраненным, и это ледяное спокойствие в сочетании с его сосредоточенным ожиданием делало его чертовски красивым. Он строго соблюдал наш договор о дистанции, не делая шага навстречу, но я кожей чувствовала, как он выхватил меня из толпы студентов в ту же секунду, когда я переступила порог.

Я глубоко вдохнула колючий зимний воздух. Моя невидимость слишком долго была моим щитом, но сейчас, под его пристальным взором, я была готова его отбросить.

Глава 9 Закари

Я стоял у машины, прислонившись спиной к холодному металлу, и делал вид, что внимательно слушаю очередную порцию бреда, который нес Брайан о предстоящем матче. Но на самом деле все мои чувства были выведены на максимум, как оголенные провода под высоким напряжением. Мой внутренний локатор, работавший на пределе последние несколько чертовых дней, был настроен только на одну точку — тяжелые дубовые двери корпуса гуманитарных наук.

Все это время я был образцовым призраком. Я методично, с какой-то мазохистской точностью выжигал в себе желание сорваться с места, подойти к ней, просто проверить, не дрожат ли её пальцы, когда она поправляет сумку. Я видел её каждое утро — хрупкую, обернутую в тяжелое пальто, которое, казалось, давило на её плечи своей грубой шерстью, как непосильная ноша. Я ненавидел это пальто, потому что оно было частью её брони, её отчаянного желания исчезнуть и стать невидимой для этого мира.

И вот она вышла.

Когда я заметил, что она не сворачивает к тропинке, ведущей к общежитию, а направляется прямиком через парковку ко мне, я едва не выронил сигарету. Брайан замолк на полуслове, проследив за моим ошарашенным взглядом, и я почувствовал, как внутри всё натянулось, словно струна перед обрывом.

Это было не просто удивление — это был чистый, незамутненный шок. Рони шла ко мне, игнорируя десятки пар глаз, шепотки и моего друга, стоявшего рядом. Она нарушила наш договор о «невидимости» так демонстративно и смело, что я на секунду забыл, как дышать. Она подошла вплотную, и я увидел, что её взгляд больше не ищет спасения в асфальте.

— Привет, — тихо сказала она, и этот звук полоснул меня по нервам сильнее любого крика. — Не хочешь пообедать вместе? Конечно… если ты не занят.

Я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри всё переворачивается. «Если я не занят?» Да я был готов сжечь это расписание к чертям, лишь бы она просто стояла рядом. Не раздумывал ни секунды. Мне было плевать на Брайана, на застывших с открытыми ртами студентов, на Итана и на весь этот чертов мир. Я просто отшвырнул сигарету и одним резким движением открыл перед ней тяжелую дверь своей машины, приглашая внутрь своего пространства, куда не было входа больше никому.

Мы ехали молча. Я чувствовал, как салон наполняется её запахом — смесью морозного воздуха и чего-то неуловимо цветочного. Я вез её прочь от кампуса, туда, где стены не умеют подслушивать.

Местечко на окраине встретило нас тишиной и уютным полумраком. Я выбрал самую дальнюю кабинку с высокими деревянными спинками, где янтарный свет ламп создавал почти осязаемую атмосферу приватности.

Она медленно сняла своё тяжелое пальто, которое так долго скрывало её от меня, и я наконец позволил себе рассмотреть её по-настоящему в этом мягком свете. Теперь я смотрел на неё уже не просто как на красивую девушку — а как на чувство, которое медленно, опасно входило в мою кровь.

Её кожа казалась мне тёплой даже на расстоянии, словно она хранила в себе солнечный след, вопреки зиме за окном. Мелкие веснушки рассыпались по её лицу так естественно, что мне до боли захотелось провести по ним губами, не разбирая — где заканчивается мысль и начинается физическое прикосновение. В этом не было показной, кричащей привлекательности, только тихая, притягательная телесность, от которой я просто не мог отвести глаз.

Волны её светлых волос ложились на плечи небрежно, и в этом была своя, почти запретная интимность — как будто она не старалась быть красивой для кого-то, а просто позволяла себе быть собой рядом со мной. Я ловил себя на том, что хочу запомнить каждую мелочь: как движутся её блондинистые пряди, когда она чуть наклоняет голову, как мягко они касаются нежной кожи у самой шеи.

Она была в платье, открывающем её красивые ноги, которые казались бесконечными в этих сексуальных сапогах на каблуке. Но в этом полумраке её внешность была лишь вершиной айсберга. Её светлые серо-зеленые глаза с золотистыми искрами у самого зрачка смотрели спокойно, но в этой спокойности было что-то пугающе глубокое — обещание той близости, которой ещё нет, но которая уже стала возможна между нами. В них было столько жизни, что я кожей чувствовал: если она однажды посмотрит на меня так снова, я уже никогда не смогу остаться прежним.

Её губы… не вызывающие, не демонстративные — но в их форме было что-то медленное, тёплое, как долгая пауза перед самым важным поцелуем. Я вдруг подумал, что они созданы не для того, чтобы произносить лишние слова, а для той особенной тишины, которая случается только между двумя людьми.

Когда она оперлась щекой на ладонь, этот жест вдруг стал запредельно интимным — будто она не просто поддерживала голову, а в этом простом движении доверяла весь вес своей уязвимости миру. И мне.

И в этот момент я окончательно понял: моё желание к ней не было резким или грубым — оно было глубоким. Я не хотел просто взять её. Я хотел быть допущенным в её мир.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё затихает, подчиняясь её ритму. В этом приглушённом янтарном свете кабинки она казалась чем-то нереальным, вырванным из контекста моей привычной, жёсткой жизни.

— Ты очень красивая, Рони, — произнёс я низко.

Это не был дежурный комплимент, чтобы заполнить паузу. Это была капитуляция. Я смотрел на неё уже не просто как на девушку, которая мне нравится — а как на чувство, которое медленно и опасно входило в мою кровь, становясь частью системы жизнеобеспечения.

Она вздрогнула, будто мой голос имел физический вес. Тонкие пальцы мгновенно взлетели к лицу, заправляя выбившийся светлый локон за ухо — жест был таким изящным и одновременно беззащитным, что у меня свело челюсть. Она тут же опустила глаза в меню, судорожно пробегая взглядом по строчкам, которые явно не видела. Мне безумно нравилась эта её черта — утончённая скромность, которая не имела ничего общего с жеманством. Это была порода. Тихая, притягательная сила, которая манила меня сильнее любого вызова.

— Спасибо, — едва слышно прошептала она, не поднимая головы. — А ты… ты уже выбрал, что будешь?

Я усмехнулся, глядя на её макушку. — Я постоянно смотрю на тебя и, кажется, вообще забыл, зачем мы здесь. Меню для меня сейчас — просто кусок пластика.

Она наконец подняла на меня взгляд, и в её глазах промелькнула тень улыбки. Подошла официантка, и Рони, едва взглянув на карту, заказала какой-то лёгкий салат и мятный чай. Я же, не глядя, захлопнул папку и заказал себе стейк прожарки medium rare и двойной эспрессо — заказ мужчины, которому нужно было что-то весомое, чтобы не потерять связь с реальностью в её присутствии.

— Я хотела бы узнать тебя поближе, Закари, — начала она, и её голос стал твёрже. — Я могла бы собрать информацию в интернете, про Блэквеллов там пишут много. Или довериться слухам в кампусе. Но я хочу услышать это от тебя.

Я откинулся на спинку диванчика, скрестив руки на груди.

— Спрашивай что угодно. Я буду честен. Или хотя бы постараюсь.

Она на мгновение задумалась, подбирая первый вопрос.

— Откуда ты, Закари Блэквелл?

— Чикаго, Иллинойс. А ты, Вероника Мур?

Она улыбнулась — так легко и открыто, что моё сердце пропустило удар.

— Эшленд, Огайо.

Она наклонилась чуть ближе, её предплечья легли на край стола, сокращая расстояние между нами.

— Тебе ведь совсем немного до диплома, — сказала она. — Какие у тебя планы? Не в деталях. Кем ты себя видишь дальше? Или… где?

Вопрос был задан спокойно, но он был слишком точным, чтобы я мог отмахнуться.

— Раньше у меня был очень точный ответ. Почти механический. Заканчиваю учёбу, вхожу в бизнес отца, беру на себя одно направление, потом второе. Всё логично. Всё предсказуемо. Как по рельсам.

— А сейчас? — спросила она тихо.

Я усмехнулся, но без иронии.

— А сейчас я впервые ловлю себя на том, что думаю не о том, что будет по протоколу, а о том, как я хочу жить. И это, честно говоря, сбивает с толку.

— То есть ты не уверен, что после окончания учёбы всё останется так же?

— Я уверен, что ничего не останется «так же». Вопрос только в том, насколько сильно всё изменится.

— Бизнес твоего отца в Чикаго, верно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично, но я заметил, как она на мгновение задержала дыхание.