Бесплатный фрагмент - Решение проблемы

Дракон в мусоропроводе

1

Ты, читатель, видел когда-нибудь драконов? Я с подозрением скрестил руки на груди. Я имею в виду не тех крылатых огнедышащих куриц, которые появились на свет благодаря неуемной и подчас испорченной фантазии сказочников, и о которых были потом написаны тонны книг. Я говорю о настоящих и как там еще (о, вспомнил!), из плоти и крови, гордых существах, которые куда милее и симпатичнее своих выдуманных собратьев? Я озабоченно прищурился. Так что, читатель, не встречал? А вот мне, человеку не особо удачливому, вдруг выпал такой шанс. Я весь засиял от радости.

Мне в детстве никогда не разрешали верить в драконов и говорить о них. Я с грустью склонил голову. Да что уж там, мне вообще запрещали под страхом смерти и наказания (правда, не все угрозы наказания такими и оставались: обычно просто брали ремень или розги и били) думать и говорить не только о драконах, но и в целом обо всем, что запрещало Священное писание. Я погрустнел еще больше. Я вырос не просто в религиозной семье. Здесь еще можно на что-то глаза закрыть, на что-то посмотреть с другого ракурса, будь это действительно обычная религиозная семья. Но нет, надо сгустить краски до предела: мое несчастное детство прошло в бесконечном страхе перед отцом — религиозным фанатиком, мелочным, поверхностным и грубым лицемером, который ни дня не видел без наркотиков. Меня охватила злоба. Да, моя несчастная жизнь это не мед, которой можно ложкой зачерпывать, однако, впрочем, это не отвратило меня от людей, мира и Бога — с чего бы это!? Я рад.

Как известно, кроме тебя, никто твою проблему не решит: вот и я решил свою проблему с отцом как мог: я его убил — живьем сжег! Я сделал мрачное лицо. Всего две незначительные вещи мне для этого понадобились: спички и бензин. У меня пятно от ожога осталось на плече. Надо было быть повнимательнее. Я себя осуждаю. Но ай-ай, читатель, не сжимай свои милые кулачки, чтобы в гневе наброситься на меня и с криками осуждения мое лицо в кровавую кашу превратить. Я равнодушно покачал головой. Ну, сжег отца и сжег, сгорел он, так сгорел — эй, читатель, не забивай голову дешевыми драмами: жизнь одна, потрать ее лучше на нечто, что заставляет тебя радоваться. Хочешь шутку? Молчишь? Значит, нет!? Желаешь услышать рассказ о драконах? Ну, тогда хорошо.

2

Все началось с того, что я решил на днях навестить близкого друга Вову. Он низкий голубоглазый шатен — кажется, что таких скучных описаний полным-полно, куда ни глянь. Я могу упомянуть эти три его характеристики, не скривив от скуки лицо, но при упоминании еще одной его особенности у меня лицо само собой начинает морщиться от досады. Серьги в ушах — красиво? Я не ханжа, не старой закваски и гордо смотрю в будущее, и все же меня коробит при виде людей, которые нагружают уши серьгами. Сам я никогда не хотел проколоть себе уши и носить серьги, поскольку они не идут моему образу. От неприязни я закатил глаза. Что касается Вовы — это другая история. Его уши — его дело, и он волен как угодно поступать с ними. Я стараюсь не порицать. Он носит в ушах нелепые крупные, размером с обычный наручный браслет, серьги в виде колец. Когда он совершает какое-то действие, например, голову поворачивает, то серьги путаются и застревают друг в друге — и кажется, что уши у него нещадно растягиваются. Я вздрогнул от омерзительной мысли об изуродованных ушах.

3

Я палец не успел убрать с кнопки дверного звонка — у меня есть привычка невыносимо долго звонить, как Вова сразу же — будто он меня специально поджидал — распахнул перед моим носом дверь, и даже не пригласив пройти в дом, с порога обескуражил странным вопросом:

— Хочешь, я покажу тебе дракона?

Я растерялся. Я сощурил глаза и с недоверием окинул его с ног до головы и обратно. Я с укоризной подумал: «А где „здравствуй“, куда делось „как дела“ и прочие банальности, которые говорят о человеке: он правильно воспитан». Вова из интеллигентной семьи. Хотя при этом редко и в меру он может быть нагловатым, быдловатым с привычкой курить как паровоз парнем, который вечно кому-то что-то доказывает, и все же его не отчитаешь за отсутствие гостеприимности и манер. Однако не сегодня.

— В смысле? Какого дракона? — уточнил я. Я все никак не мог собраться с мыслями. Я — практичный, часто сдержанный и любящий честность в окружающих парень, которого Бог наделил твердым умом, но в ту секунду я был застигнут врасплох настолько, что даже на секунду дар речи потерял.

— Настоящего! — загадочно произнес Вова.

Я быстро вышел из замешательства.

— Да. — В одно мгновение во мне все поднялось, и я ощутил, как у меня загорелись глаза. Я сам не ожидал от себя такого нетерпения и восторга: замахал руками и был готов разрыдаться, на меня нахлынуло такое безумие, что странно, как не поймал сердечный приступ.

— Тогда пойдем.

Вова взял из дома фонарик, на покупку которого он занимал у меня деньги, но не надо думать, что меня сюда привело тайное желание вернуть свои кровные. Он подвел меня к открытому мусоропроводу — вертикальной трубе: грязной — понятно почему, не алмазы с бриллиантами по ней сбрасывали, — с облупившейся зеленой красой. И с таким резким амбре, что не пройдешь мимо, не зажав нос от гадливости, но я парень закаленный и поэтому постарался вытерпеть эту неприятность. Вова включил фонарик, с деловитым видом передал мне и с полуулыбкой предложил:

— Посмотри внутрь.

Я с замиранием сердца заглянул в мусоропровод и посветил в черноту. Яркий и до раздражения ослепляющий свет — береги глаза, читатель, пуще всего, никогда не свети себе в глаза, а то ослепнешь, — сразу выхватил из мрака его — живого, дышащего дракона. Я опешил и округлил глаза. Дракон словно прилип к внутренней стенке трубы. Дракон был не таким громадным и толстым, чтобы заполнять собой весь просвет мусоропровода, и ее стенка трубы не трещали от страшного напряжения и не бугрились под напором его тучного чешуйчатого тела. Впрочем, он был и не настолько крошечным, чтобы мог спрятаться так удачно, что его ни с какого ракурса не получилось бы не то что различить невооруженным глазом, но даже поймать светом фонарика. В целом дракон был размером с белку. Я был впечатлен.

У дракона было длинное змеевидное тело: не пугающее своей кошмарностью (оно может повергнуть в шок разве тех, кто боится змей), а удивляющее и, как это ни странно, где-то даже восхищающее своим изяществом: стройностью, плавностью, гладкостью. Вот уж где достигнута золотая середина — ни одной лишней и уродливой детали, от которой брезгливо можно поморщиться: ни нелепого отростка, ни несимпатичной выпуклости. У дракона были красивые лоснящиеся крылья: вроде коричневые и в то же время вроде черные — я так и не понял, видимо, освещение было неподходящим. Я никак не мог налюбоваться им. Можно было подумать, что это не живой дракон, а какая-нибудь драгоценная фигурка в виде дракона. Он весь сверкал, так что казалось, будто его стразами обклеили. Переливался бликами, словно кто-то сказал: ни одной чешуйки на его теле не должно оставаться без глянцевого покрытия. Меня обдало жаром экстаза, рука с фонариком от напряжения затряслась.

Драконам предписано буянить, вести себя самым возмутительным образом — но этот дракон вел себя спокойно. Может быть, он спал? Драконам ведь так же важен сон, как и человеку, возможно, он просто ленился. Дракон лишь изредка вздрагивал то ли от холода, в мусоропроводе, понятное дело, никто обогревателей не устанавливал, то ли от чего-то другого. Вздрагивали его крылья, вздрагивал хвост, вздрагивали одна за другой передние и задние лапы. Мне это показалось милым, и я тихо хмыкнул.

— А как ты его обнаружил? — немного заикаясь от волнения (замечательно, теперь тратиться на логопеда), что понятно: ведь когда в последний раз меня приглашали посмотреть на дракона, поселившегося в мусоропроводе? Интересно, этот нахлебник, заброшенный сюда невесть из какой сказки, находится тут на законных правах? Неучтенных голодных ртов никому не нужно. От глупой мысли я негромко рассмеялся.

— Случайно, — слишком уж ровным тоном ответил Вова. Видимо, он уже успел привыкнуть. — Я пошел выбросить мусор, увидел торчащий из мусоропровода кончик хвоста. Сначала подумал — крыса, а когда приблизился, присмотрелся, понял, что никакая не крыса, а дракон.

— Как долго он живет в мусоропроводе?

— Не знаю.

— Его кто-нибудь подкармливает?

— Не знаю, — бесстрастно ответил Вова и вяло выдохнул.

Я озадаченно почесал лоб.

Перемещение

Я сейчас нахожусь в той тихой части городского парка, где много прелестных птичек, всяких красивых цветов и совсем нет людей. Я с показным облегчением выдыхаю. Что в действительности хорошо, потому что я человек необщительный, самовлюбленный тип, карьерист. Я не люблю ни людей, ни многолюдные места и поэтому специально выбираю для прогулок и отдыха глухие богом забытые закутки. Никогда не знаешь, какие у людей сумасшедшие тараканы в голове и в плену, каким яростным демоном обуреваемы их сердца и души — вот и стараешься держаться от греха, как говорится, подальше. Я сделал серьезное лицо.

В общем, ситуация такая. Я нахожусь в той части парка, о которой я прежде не имел никакого представления. От растерянности я пожал плечами. Да, я птица в здешних местах не залетная, не случайная, и все же чувствую себя здесь первопроходцем, первооткрывателем, которому еще предстоит по камешку, по песчинке разгадать все тайны и секреты, какие только попадутся. Так, что я вижу? Меня сейчас переполняют чувства восторга и трепета. Меня обступают громадные безмолвные березы с массивными стволами и пышными ветвями, одна листва чего стоит, ее так много, что если она вся опадет, то, наверное, хватит, чтобы почти полностью скрыть дерево. Меня много что пугает, но такие исполины вызывают во мне настоящий ужас. Я поежился и слегка похлопал себя по щекам, чтобы успокоиться. Я повернул голову вправо и увидел сооружение, напоминающее ограждение. Больше информации — точнее вывод: я подошел ближе и принялся с любопытством рассматривать его. Ограждение невысокое, практически мне по колено; если бы я был лошадью и захотел перепрыгнуть его, то не думаю, что это было бы проблемой. Я скривил губы в полуулыбке.

Ограждение сложено из серых грубых камней, которые как будто просто подобрали, где попало, а потом без огранки — видимо, о красоте не особо заботились — пустили на строительство ограждения. Камни различаются размерами: одни большие настолько, что, сложи ладони вместе и положи в них камень, он не поместился бы в них; другие — маленькие до того, что легко прошли бы и в горлышко обычной стеклянной или пластиковой бутылки. Все камни плотно подогнаны один к одному: скажем, в зазоры между ними не удалось бы протиснуть десятирублевую монету, а впрочем, бог его знает, может, что и потоньше туда не пролезло бы. Я хмыкнул от некоторого восхищения.

Я опять с интересом осмотрелся. Сооружение имеет полукруглую форму, то есть, чтобы картинка в уме получилась правильной, сооружение с высоты птичьего полета напоминает большую русскую букву «С». Я заинтересованно ахнул. Потом возник бы закономерный вопрос: что эта глупая штука вообще делает в дебрях, в которые по собственному желанию не попадешь? Это нелепо! Я не стремился сюда. Вот вам крест, хотя я как верующий не должен осенять себя крестом по мелочам.

Любопытство во мне усилилось, и я в нетерпении огляделся: не видно, чтобы это место было проходным двором, то есть не видно человеческих следов. Я озадаченно сжал губы. Я уверенно залез на сооружение: получилось быстро, без разминки и изящно. Эх, судьи и зрители, где же ваши оценки, когда они так желанны. Гимнастика, которой я в подростковом возрасте занимался, может, конечно, со временем засесть в печенках, но одного положительного достоинства у нее не отнять: после этого можно такие классные кульбиты совершать, как, например, сейчас. Я с толикой гордости прищурился. И решил пройти по сооружению до самого его конца. Ой, какой я храбрый или безрассудный парень, как бы моя храбрость или безрассудство не сыграли со мной никакой дурной шутки, а то уже бывало так, что головой едва не поплатился. Я помрачнел. У меня есть два шрама у виска. Я сделал первый робкий шаг: сейчас не самое удачное время, чтобы разогнаться до скорости пули, поэтому лучше не усердствовать. Затем я более уверенно шагнул еще и еще, а вот сейчас можно и поднажать: хорошо, сказано — сделано, я пошел быстрее. Я уже ни в чем не сомневался.

Дойдя до противоположного края сооружения, я на секунду в нерешительности замер и поднял ногу для последнего шага, чтобы спрыгнуть и… вдруг кругом резко потемнело и похолодало. Я опешил и не знал, как реагировать. Странно, никто не обещал сегодня солнечного затмения, и вроде как никто из синоптиков не предупреждал, что так похолодает, будто наступил ледниковый период. Меня точно оставили в Антарктиде без теплой одежды, в целом без всего, что могло бы меня согреть. Я испугался: кругом страшно темно и дико холодно; я запаниковал и так сильно, что едва не пошатнулся и не упал. Я, почувствовав себя одиноким и потерянным, обхватил голову руками. Однако в следующую минуту все прошло: кругом опять посветлело — стало приветливым, как и прежде, — неужели кто-то услышал мои недовольные мысли и отменил затмение? Я почувствовал, как резко потеплело, причем потеплело сильнее, чем до этого: ух, хвала небесам, что не забыли и про это. Я обрадовался, даже преисполнился сил и смело поднялся на ноги.

Но вот снова я почувствовал сильное беспокойство: мой нюх на разные нехорошие вещи, вещи, которые могут и жизнь перевернуть с ног на голову, меня никогда не подводил — вот и теперь я носом уловил, что что-то пошло не так! Я попал в прошлое: па-па-па-пам (пытаюсь, как в фильмах, подчеркнуть драматизм ситуации). Я с ужасом осознал это, когда, нервно оглядевшись, увидел, что меня окружали совсем молоденькие, тонкие и низкие березы с еще редкими ветвями и девственными немногочисленными листьями. Трава выгладила юной, цветы были робкими и едва заметными — им далеко до тех пестрых букетов, которые тут появятся позже. В принципе, все находилось на своих местах, только казалось намного моложе. Только мои годы никуда не делись. Обидно!

Из жизни 9

Я не хочу, конечно, осуждать себя, однако придется. Мне надо было о случившемся написать не сейчас — спустя время, когда эмоции уже утихли, а в день самого события, которое могу с уверенность назвать знаковым. Я тогда очень обрадовался ему. Дело в том, что нам, наконец, дали газ. Причем не только нашу скромную квартиру осчастливили этим благословенным даром, но и весь многострадальный дом, а на него много разных ужасных бед свалилось за эти годы. Случился маленький и тем не менее опасный пожар. Я поднял руки и с облегчением выдохнул: обошлось, не разыгралась безобразная драма с человеческими жертвами. Потом пришла другая напасть, которая всех долгое время злила и раздражала: в подвале трубы прорвало, эпопея с ними — отдельная история для негодования. Скажу только, что вода в подвале лилась чуть ли не год, однако и тут все разрешилось вполне удовлетворительно, не с такими большими и горькими слезами, как могло бы быть. Здесь я также с легким сердцем выдохну.

Газ отключили не из-за того, что произошла утечка или было превышено положенное количество — я слышал, будто проводилась какая-то непонятная проверка по этому поводу (да знаю я эти «проверки»: пришли, понюхали, посмотрели, ничем не пахнет, поломок не видно, что же — можно с чувством выполненного долга расходиться). Насколько я понял, были только проблемы с дымоходами и то лишь в двух, кажется, квартирах. Газ отключили по лживому заявлению, хотя было бы правильно назвать эту греховную кляузу не благородным словом «заявление», а гнусной писулькой. Как пальцы еще не отвалились у того, кто так бессовестно клеветал? Здесь я озадаченно развожу руками: я не знаю, кто и что поимел от своей затеи. Ужас. Вот мой сердитый выкрик: эй, как не стыдно! Целый месяц жильцы дома страдали без газа, перебиваясь от отчаянья заказами еды на дом (кто богаче, тот заказывал курьером еду, кто беднее, тот на электрической плитке готовил, как мы, например). Очень неудобно, страшно накладно: но, как говорится, в море без спасательного круга не прыгнешь с корабля. Ох, какими же все были разгневанными! Впрочем, ситуация могла бы еще больше ухудшиться, и да, как ни странно, могло бы быть еще катастрофичнее, ведь газ могли бы не включать жильцам еще месяц или даже два. У меня от этой удручающей мысли сердце закололо.

Проблему с газом решил я — если хочешь все правильно сделать, сделай это своими руками, так ведь говорят? — вот я и проявил энтузиазм, от чего меня распирает гордость. Я горделиво бью себя в грудь. Я написал заявление в прокуратуру Москвы. На это радикальное решение, а это именно что решение, вызванное глубоким отчаяньем, меня натолкнула соседка (я не стану называть имен и описывать людей, поскольку я не спрашивал их разрешения, и в целом слишком много ненужного внимания к их персонам). Так-то по своей наивности, которая должна была вообще-то давно выветриться из моей души — все-таки здоровый лоб на четвертом десятке, — я думал, что все как-нибудь само решится. Не угадал, ничего не решилось, и в те дни я сильно огорчался из-за этого. Стыд и позор мне и моему по-детски несерьезному отношению к миру. В своем заявлении или, что уж там мелочиться, крике души я разложил все по полочкам: описал, как мог и что знал, а я, если честно, располагал скудной информацией, только несколькими фактами, и отправил заявление по электронной почте. Я с чувством удовлетворения даже выдохнул, что не сидел, сложа руки от уныния.

Я не питал каких-то уж очень больших иллюзий насчет того, что мое заявление возымеет действие, но, видно, Бог или судьба, а может, они в праведном тандеме, посодействовали тому, чтобы справедливость восторжествовала. Я пишу эту историю, а самого переполняет счастье. Мое заявление приняли, рассмотрели и спустя некоторое время положительно отреагировали: попросту говоря, по голове настучали всем виновным. Причем так хорошо, что они сразу подняли свои… как бы помягче выразиться, свои пятые точки, которые никто до этого то ли от вредности, то ли от лени не хотел утруждать и решили проблему — дали долгожданный газ всему несчастному дому. Я доволен собой.

***

Газ включили нашему многоквартирному дому 08.08.2025.

***

Самое смешное — 11.08.2025 отключили горячую воду. Но ее, правда, каждое лето отключают, и тут нечему удивляться.

Из жизни 10

Сейчас я расскажу о том, как я защищал диссертацию больше десяти лет назад. Первое мое высшее образование — юридическое, как, впрочем, и второе тоже. Увы, судьба так распорядилась, что мне не посчастливилось работать ни юристом, ни адвокатом, хотя природа наделила меня всеми нужными атрибутами для того, чтобы достигнуть в сфере права больших высот. У меня проницательный ум, усидчивость, способность искать нетривиальные решения, напористость и, разумеется, любовь к делу: да с такими плюсами я бы стал похож на одного из тех гениев-адвокатов, про которых на Западе снимают популярные сериалы. Я с горечью и смирением закивал.

Я защищал магистерскую диссертацию в Москве; сам я родился, вырос и до сих пор живу в Воронеже, прекрасном городе с богатой историей. Моя защита должна была состояться зимой, в январе. Это последние зимы выдались такими теплыми, что можно и без шапки, шарфа и варежек на улицу выйти, да что там говорить, в прошлую теплую зиму кое-где даже трава зазеленела, а в то время зимы кусались довольно сильно. Меня накрыло чувство ностальгии от воспоминаний о прошлом, и я улыбнулся. И хотя Москва и Воронеж, считай, друг у друга под боком находятся, я тем не менее поехал на защиту в столицу не один, а с отчимом. Для меня эта поездка в другой город была первой, а вот он часто наведывался в столицу, к тому же я боюсь ездить на такие огромные расстояния в одиночку. Это на безобидные поездки в черте города, где еще могу как-то сориентироваться, поскольку многое знакомо, я могу без страха решиться, но на поездку куда-нибудь за его пределы у меня духу не хватит.

Мы поехали на поезде. Забегу вперед и упомяну вот о чем. Я сделал серьезное лицо. В первый раз мы с отчимом ездили в Москву на поезде, с относительным комфортом и без драматичных историй, которые могли бы оставить печальный и горький отпечаток на всю жизнь, а уже во второй раз выбрали автобус. Но там уже была другая цель поездки. Я по-доброму подмигнул. На автобусе оказалось быстрее — сэкономили несколько часов.

Я опять сделал деловитое лицо. Сейчас я шагну в сторону от истории и расскажу об отчиме. Вот уже больше десяти лет он не является членом моей семьи — каждый выбирает для себя лучшее, вот и он выбрал то, что ему показалась лучшим — связал жизнь с какой-то мерзкой теткой не первой молодости, у которой было пагубное пристрастие к алкоголю. Я с отчимом не поддерживаю отношения, не знаю, помнит ли он обо мне. Я немного огорченно выдохнул. Я не знаю, как с ним связаться, поскольку у меня нет ни его номера телефона, ни общих знакомых, которые могли бы мне помочь. Я, к слову, сейчас уже целиком не опишу его внешность, зато отмечу пару качеств, которые очень хорошо засели в памяти. Во-первых, когда он выпивал, то начинал сразу кашлять, и кашель был долгим, удушливым и хрипящим. Во-вторых, мой отчим был уступчивым и надежным и поэтому быстро согласился поехать со мной в Москву. Не то, что мой родной отец (я его ненавидел, и этого не скрываю, и даже ради приличия не стану лгать), и все мои похвалы будут адресованы не кровному родителю. Я отчима уважал и хорошо относился! Я одобрительно закивал.

Мы успешно приехали в Москву (я не ищу приключений, я не адреналиновый наркоман), и заселение в гостиницу также произошло без ненужного беспокойства — опять ура. За более-менее комфортное проживание мы заплатили по тем деньгам десять тысяч рублей: с одной стороны, как мой кошелек выдержал такой удар, а с другой стороны — чем только не пожертвуешь, чтобы избавить себя от лишних неудобств. Я с иронией развел руками. Я тогда был не с пустыми руками: с самой диссертацией и кратким ее пересказом — чем-то вроде конспекта, чтобы можно было освежить в памяти основные моменты, если вдруг что-нибудь вылетит из головы от волнения, — и скромным подарком, дабы умилостивить комиссию. Моим подарком была бутылка дорогого коньяка, упакованная в красную картонную коробку, и сразу предупреждаю: идея с подарком была не моя.

Наконец наступил день защиты (к слову, мы приехали за день до защиты, ибо нужно было уладить одно дело — забрать у одного преподавателя рецензию на мою работу). Моя защита должна была состояться то ли в девять, то ли в десять утра, сейчас я уже и не вспомню, во сколько точно. С утра все пошло наперекосяк, точно сама вселенная хотела мне что-то сказать, да вот только я не понимал ни ее, ни ее настойчивых намеков. Сначала была неудачная, разозлившая меня поездка до университета, где должно было решиться мое дальнейшее будущее как профессионального юриста. Мы с отчимом сели в автобус. Перед этим мы долго спрашивали у прохожих, какой нам нужен транспорт, чтобы добраться до университета, и только один подробно просветил нас, все же прочие только в недоумении разводили руками. У меня в тот момент был только адрес и номер кабинета, и мне показалось, что этого будет вполне достаточно. У меня и тени сомнения не возникло, что могут случиться проблемы с поездкой.

Однако я парень дотошный, правда, как практика жизни мне уже не раз доказала, дотошность у нас не всегда в почете. В общем, я еще у нескольких людей, с которыми мы ехали, уточнил, верный ли это маршрут. Я понимаю, никто не обязан знать весь город, и осознаю, что сейчас столько всякого строится, что любой растерялся бы, и все же должен же найтись хотя бы еще один человек, успешно ориентирующийся в городе? И такой человек нашелся, правда он нас обескуражил неприятной новостью: нас ввели в заблуждение — как оказалось, мало того что мы сели не на тот автобус, так еще и ехали в противоположную сторону. Сначала я забеспокоился, но в следующую минуту запаниковал.

На этом злодейка вселенная не захотела останавливаться: я вдруг почувствовал странное смятение, как будто что-то не так, словно о чем-то забыл — я опустил глаза. Так, сумку с диссертацией и памяткой, самой главной вещью в моей жизни на тот момент, взял. Я облегченно вздохнул. А где сумка с подарком? Черт, я забыл подарок в номере гостиницы! Я от ужаса чуть не закричал. Без подарка меня принять примут, грязными тряпками в три шеи в гневе не погонят, но дело в том, что подарок мой не просто подношение, чтобы меня не сильно судили, а знак глубокого уважения. Какая удручающая ситуация! Но оба недолго пребывали в шоке, поскольку быстро придумали, что делать: мы вышли на первой же остановке. И теперь самое уморительное, о чем я потом не без гомерического хохота всем рассказывал: с меня свалились брюки, не прямо на землю, обнажив в сильный мороз все мое срамное естество, но резко сползли до самых колен. Я с раскрасневшимся от стыда лицом бросил сумку и поспешил подтянуть выше пупка брюки и посильнее затянуть пояс — я, видимо, второпях не удосужился проверить, достаточно ли затянут ремень, до конца ли поднята молния на ширинке и застегнута ил одна крупная пуговица на поясе. У меня от сердца отлегло. Я поднял сумку.

Мы быстро пешком вернулись в гостиницу — автобус увез нас недалеко, только до второй остановки. «Первым делом подарок», — держа в голове эту мысль, сумку с диссертацией я, скрепя сердце, отдал отчиму: мне еще не хватало в сумасшедшей суматохе и эту главную драгоценность где-нибудь забыть. Мысленно упрекая себя и размышляя, что надо быть вдвое дотошнее и внимательнее (не знаю, как получилось, что я сумку с подарком забыл, хотя думаю, всему виной стал мой недосып и дикая тревога насчет защиты), я не мешкая влетел в номер, схватил сумку с подарком, лежавшую в прихожей, и, задыхаясь от напряжения, вернулся к отчиму, забрал у него сумку с диссертацией и передал сумку с подарком, поскольку та была довольно тяжелой.

Я и отчим решили больше не испытывать судьбу с транспортом, тем более еще одной ошибки моя хрупкая психика не выдержали бы. Я в тот момент был подавлен и обессилен от навалившихся трудностей, а тут еще свою роль сыграло то, что не выспался. Я не привык вставать рано, от этого я делаюсь раздражительным. Мне всегда нравилось говорить, что просыпаться не свет ни заря — грех. Мы попросили парня у стойки регистрации вызвать нам такси. У нас с отчимом были с собой сотовые телефоны, однако мы не знали ни одного номера, по которому можно было вызвать такси. Да что там — я и сейчас, живя в родном Воронеже, не знаю ни одного номера, по которому можно заказать такси. Мы могли бы и не беспокоить парня, а только спросить у него номер телефона и сами позвонить, но я не знаю, почему нам тогда эта мысль не пришла в голову. Что сказать: на пределе эмоций каких ошибок только не совершишь.

Парень вызвал такси, сказал, что оно приедет через пять минут. Затем ему перезвонили, он назвал марку, цвет, номер — в целом все те важные данные, которые помогут без проблем разыскать в массе других машин нужную. Я и отчим обрадовались, оба набрались терпения и стали ждать. Опять это неуместное ожидание — да, да, именно то, что нужно людям, у которых время, считай, не на часы, а на минуты пошло. И все же время, слава богу, оставалось. Сначала мы ждали, когда пройдут обещанные пять минут, потом минули не обещанные десять минут. Прошло уже пятнадцать минут, а такси все не было. Мы опять забеспокоились, однако лично мое новое беспокойство оказалось тяжелее прежнего, оно словно гирей упало на дно живота. Отчим попросил парня перезвонить и уточнить, где такси, мол, тут люди уже все ногти до ушей себе сгрызли от томления, а такси никак не хочет спасать наше положение, что это за наплевательское отношение к клиентам! Я тогда в душе рассвирепел. Парень — сердечное ему спасибо от меня, что не отмахнулся от нашей проблемы, — перезвонил, уточнил и огорошил ответом. Оказалось, такси уже давно у дверей гостиницы и ждет не дождется нас. Мы с отчимом в недоумении переглянулись.

Мы вышли на улицу и стали глазами искать такси, благополучно нашли — и минутой не пожертвовали ради этого. Правда, из этой бочки меда внезапно всплыла ложка отвратительного дегтя: мы не увидели в салоне самого водителя. Я изумленно поморгал. Эй, водитель, куда тебя, чёрта, дьявол унес? Я и отчим подошли к такси (сейчас я смутно помню цвет машины, кажется, она была серая или что-то в этом роде) и заглянули внутрь. Результат удивил: сквозь запотевшее почему-то именно изнутри окно — стекла были даже без тонировки — мы увидели водителя. Это был мужчина не тех лет, когда его можно назвать неоперившийся птенцом, и не тех, когда о нем с почтением отзываешься как о старике, — нет, он был средних лет. На нем была теплая зимняя куртка и шапка. Он спал, заложив за голову руки, на откинутой спинке водительского кресла. О, кажется, этот работник месяца сильно утомился крутить руль. Неужели у него выдалась настолько напряженная работа, что он, буквально на секунду закрыв глаза, сразу провалился в глубокий сон? Это какое-то издевательство.

Отчим громко постучал по стеклу. Водитель резко открыл глаза — видно, сон не таким уж глубоким оказался. Спросонья сначала стал растерянно озираться, пытаясь понять, что происходит, увидел нас, а когда у него в мыслях прояснилось, живо опустил стекло и, смущенно улыбнувшись, сбивчиво извинился. Мы разместились на задних сиденьях, только я отказался класть в багажник сумки: я столько пережил, несчастное мое сердце, как оно не остановилось, словно войну прошел. Я поклялся, что со своей многострадальной поклажи глаз теперь не спущу. Оказавшись в салоне, я сразу ощутил удушливый запах перегара, причем не застоявшегося и притупленного, а довольно свежего, будто перед самым нашим приходом здесь устроили обильную попойку. Но я своего отвращения не показал. Кстати, потом отчим объяснил мне, что стекла запотевают от перегара. Это интересно, но я, если честно, не совсем понял, как одно с другим связано, однако, видно, надо самому пить, чтобы тайное стало явным.

Мы добрались до университета с блеском: ни в одной из пробок ни секунды не потеряли, ни минуты не заскучали в движущемся потоке машин, хотя было еще утро, а по утрам, как известно, редко когда дороги бывают пустыми. Я возликовал. Я защитился на высший бал, отчего был на седьмом небе от счастья и получил восторженные мнения о своей диссертации. Это была моя сладко-горькая награда за мытарства.

Находка

Как-то раз я отправился гулять в лес, я, надо заметить, страсть как люблю это дело. Тогда был у меня выходной день, не могу же я гробить себя на работе, которая мне хоть и не нравится, но с которой приходится мириться, поскольку я пока ей замены не нашел. О себе я так скажу: мне не нравится подолгу задерживаться на одной работе (со своей последней работой я расстанусь с радостью, так как через силу и с уговорами заставляю себя ходить на нее). Впечатлительности во мне убавилось, легкомысленностью я никогда не страдал; я стал больше ценить домоседство, однако мне не хватает стабильности. У меня удалили аппендицит; я стал чаще бояться располнеть — известно ведь, что людей с лишним весом ненавидят. Я с грустью отмахнулся. Ну, довольно все стрелки на свою личность переводить. Я постарался резко переключиться на что-нибудь более веселое. И непринужденно улыбнулся.

Природа, лес, деревья — сам Бог повелел подняться с места и пойти наслаждаться его творениями. Я с воодушевлением вздохнул. Я углубился в самую чащу, немного устрашающую — даже в парке опасность может тебя поджидать на каждом шагу, чего уж говорить о лесе, где все опасности удваиваются. Но я постарался не драматизировать, не забивать голову мрачными мыслями о том, сколько людей могло тут пропасть по своей глупости, или чьей-нибудь преступной воле (чему удивляться — ведь каждый из нас хотя бы раз в жизни ужасался новости о найденном бездыханном теле). Я с серьезным лицом упер руки в бока. Это царство деревьев: угрюмых елей и сосен, у которых не спросишь дорогу, если вдруг заблудился — они только безразлично пошумят на ветру и затихнут; о, а этих соседей — навевающих утешающие размышления берез — какой судьбой сюда принесло? Вряд ли их посадили, руководствуясь эстетическими чувствами, мол, ну посмотри кругом: все однотипно и скучно, разве глазу это будет приятно, поэтому давай разнообразим картину. У меня на сердце сделалось умиротворенно, и я на секунду закрыл глаза.

Все словно пребывает в полудреме. Куда торопиться, куда бежать — так я думал, когда медленно шел по переплетению тропинок, — какой выбор, сколько возможностей, только в таких дорогах ноги и закаляются. Представить жутко, сколько обуви тут можно до шнурков стереть. Я с благоговением вздохнул. Все клонило меня в легкую дрему, но я держал себя в руках. Я с каким-то животным трепетом рассматривал монументальные ели, сосны, березы, которые благодаря игре тени и света напоминали лестницы и стремянки — одни ветви сплетались так, что их можно было спутать со ступенями, другие располагались так, что их легко можно было принять за перила. Как тут не удивиться. Правда, захоти подняться хоть высоко, хоть не очень по таким вот природным лестницам — ничего не получилось бы, их ступени никуда не привели бы, а перила, обопрись на них — не поддержали бы рук. Я постарался взбодриться, похлопав себя по щекам, лбу и подбородку. Отлично — взобрался!

Но сколько бы веревочке ни виться, а конец всегда найдется. Пословица не подвела: деревья, которые долгое время сопровождали меня рядами, наконец, как ворота, разошлись в стороны. «Бог — мой добрый защитник и опора — спасибо!» — обрадовался я и поцеловал маленький серебряный крестик, висевший на шее. Тропинки, обвивавшие друг друга, точно выводок змей в одном гнезде, вывели меня не к поляне, коих в лесах не сосчитать, не к озеру, которые тоже попадаются, хотя и в разы меньше, а к самой неожиданной цели — к дому. Я от удивления на миг сбавил шаг. Ветхое здание, не полностью превратившееся в удручающие видом руины, но заметно покосившееся — видимо, у свирепых ураганов сил не хватило полностью сровнять его с землей — ютилось на голом участке. Я изумился еще больше и замер на месте. У кого-то явно не хватило денег прикупить участок для семейного гнезда побольше. На участке даже кот с его природной грацией едва поместился бы. Я растерялся, потом окинул изумленным взглядом дом. Однако в ту же секунду собрался с чувствами, меня охватил такой сильный интерес, что я не заметил, как ноги сами понесли меня в сторону дома — он словно гипнотизировал.

Я подошел ближе. Где же мое животное чувство самосохранения, почему этот природный тормоз, которые бережет от глупостей любое живое существо, сейчас заклинил? Я ничего не боялся. Дом имел один этаж и массивную треугольную крышу, и я не удивился бы, если бы оказалось, что внутри она размерами превосходила бы любую комнату, над которой нависала. Каким еще был дом? Бревенчатым, а не из моего любимого кирпича. У меня перед глазами сразу почему-то возникла отчетливая картинка избушки на курьих ножках из сказок про Бабу-ягу, что меня в действительности позабавило, ибо я не нашел ни одной причины для подобного сравнения: ни курьих ножек, ни самой Бабы-яги. Возможно, окружение подбросило лишних дров в огненную топку моего воображения. Через дверной проем — самой двери я не нашел, не может же быть так, чтобы ее украли, кому и зачем это делать, белкам что ли она понадобилась? — я проник в дом.

Какими бы эпитетами мне описать ту атмосферу, которая сгустилась в этих старых стенах, под этой старой крышей, и которую я ощутил всей кожей? Я со смущенным видом огляделся. Внутри дом состоял из одного большого пустого помещения, не угрюмого и темного, что хоть глаз выколи — нет, какой-никакой свет все же разгонял тьму, но этот свет не сравнишь с яркими солнечными лучами, он, скорее, напоминал робкое свечение уличного фонаря в туманную погоду. Я почувствовал себя неуютно, поежился. Откуда свет, если электричества нет, свечей тоже не видно? А, понятно: окно! Свет проникал через мутное грязное окно, которое находилось в правой стене. Я впал в уныние. Чувствовалась безлюдность и заброшенность — если тут в былые времена и жили люди, то теперь от их духа не осталась ни намека. Мебель отсутствовала — может, ее выбросили, возможно, забрали с собой, мол, нечего пропадать добру. Запах сырости и подгнившего дерева не тревожил мой нос, наверное, потому, что не было двери, и сквозняк беспрепятственно, словно к себе домой, врывался без приветствия внутрь.

Я посмотрел вперед и увидел еще один дверной проем — опять без двери, определенно, у хозяев дома было какое-то предвзятое отношение к дверям, — за ним новое помещение, но намного меньше того, где я стоял и переваривал впечатления. Я направился туда, вошел. Назвать комнатушку кухней язык не повернулся бы — какая же это кухня без плиты, холодильника, раковины и прочего, что сейчас есть в каждой квартире. Это было просто какое-то безликое помещение. И вдруг я испуганно вскрикнул и от замешательства неуклюже пошатнулся и припал к стене. Я и слова не мог выдавить. Вот уж где я получил настоящую встряску, и в самом кошмарном сне не приснится та жуткая картина, из-за которой я мог навек заикой остаться — в пыльном углу, затянутом только под потолком грязной паутиной, лежал громадный кокон. Я скривился от брезгливости.

Кто? Что? Как? По форме кокон напоминал каплю. Я не биолог и по зоологии никаких званий и степеней не получал, поэтому даже предположить не мог, какое живое существо могло его создать. Может, в ответе за него какое-нибудь животное; возможно, тут виновато насекомое: а что, не все еще насекомые попались на глаза ученым? Я преодолел брезгливость, немного наклонился и с интересом принялся изучать кокон. В общем, на чей счет записать появление этой вещи? Кокон был живым: он заметно подрагивал, то ли от прохладного сквозняка, то ли от чего-то еще, но может быть, он таким образом реагировал на мое присутствие, вдруг ему не понравилось, что я без разрешения потревожил его сон. Не знаю.