В конусе призрачного отражения на стене из-за неплотно прикрытой шторы стою в ожидании. На самой границе тени, откуда вышел. Там, где свет передо мной — может, город или чья-то история… — не знаю, но там начнётся моя жизнь.

Я только-только обозначился, а мой предшественник третьего дня ушёл к людям сентиментальным рассказом о ремесленнике из чешской глубинки. Откуда мне известно? Это просто. Мы все рождаемся в её голове…

Ага, вот она просыпается. Не шевелясь, несколько мгновений наслаждается прикосновением мягкого хлопка и медленно открывает глаза. В полумраке взгляд выхватывает неровный и неявный ряд близких в рамках, бездумно плывёт по краю сознания. Вот скользнул по моему отражению… вернулся. Теперь её чувства напоминают дикую кошку: внимательную, осторожную, группирующуюся. Она всматривается.

Видит ссутулившуюся мужскую фигуру. Фигура колеблется, меняя очертания. Кажется уже — это не мужчина, а женщина с раскрытым зонтом. «Что она там забыла в глухой час?»

В голове моей хозяйки вспыхивают, как снопы в августе, темы:

Я — детектив, а мой герой хакер, взломавший госсекрет. Ему, по правде, место за решёткой. Но цифрового гения прячут сильные мира. По тёплому следу бежит свора агентов главных держав… Конец повести непредсказуемый.

Или я — одиночество в мегаполисе — трудный и актуальный… Или…

Не суть. Важно, что мы различные жанрово, взрываем заезженную жизненную колею. Пусть люди, читая, смеются и плачут. Смех и слёзы очищают душу.

Не ведая стыда

Моё бессознательное — это дикий мир полураздетых безумных инстинктов, подавленных фантазий и страхов, бьющихся барабанной дробью или колокольным звоном волн в стальную обшивку линкора — мозга. У одного из островов страны грёз.

Не обращая внимания, я дрейфую, пока не ударит гром среди ясного неба или не порвётся в потаённом углу сада невесомая паутина — что-то тотально важное для меня…

Я пристально рассмотрю своё отражение в вещном мире, как в зеркале, и, совпав в моменте с внутренним импульсом, начну сознавать и объединять свои помыслы и действия. Так я прорастаю явью, добавляя себе жизни.

Тогда же рождаются мои герои и истории. Вначале они не более чем плод воображения, с трудом привыкающий к земной пище моего опыта. Им неудобно в том или ином углу зрения, неловко под софитами множества ракурсов. Мала или велика одежда изображаемой эпохи…

Время в подобном творческом процессе играет первую скрипку — таинственным образом превращается в последний, оживляющий компонент.

И происходит самое интересное, ради чего я пишу: герои начинают жить отдельно от меня. Проживают собственные, неподвластные мне, миры.

Возможно — это ваши миры.

Посвящается нам — людям

Повести

Избранные повести автор посвятил непопулярной нынче, но вечной теме человеческого зла.

Будь оно в масштабе всего общества или отдельной личности, это качество опасно тем, что способно аккумулироваться и превращаться в самостоятельную губительную сущность, управляющую человеком.

Две повести разворачиваются на реальном историческом поле и представлены вариантами реабилитации героев, оклеветанных современниками. Третья написана в жанре социального детектива. Цикл завершают драматическая история героини, победившей личное зло благодаря помощи рода, и мистическая новелла о взрослении.

С каждым героем вы пройдёте его нелёгкий путь или к фиаско, или к победе. И автор надеется, что в своей жизни успеете найти спасительное решение.

Висяк

Предисловие

Победители в Семилетней войне поделили Пруссию, и восточный кусок пирога достался России. Падкая на мучное, царица Елизавета недолго потчевалась — вскоре померла, и когда власть перешла адепту пруссаков Петруше Третьему, слабый ум нашептал юноше сделать широкий жест — вернуть кумиру завоёванное не им. «Никакого прока в этих скучных топях. Даже тренировочный плацдарм не развернуть. Пусть носят свою кёнингсбергчину на шее и благодарят великодушного поклонника», — задирал нос малорослик.

Так что край, вновь претерпевший от разделочного ножа после Второй мировой, лишённый развития, но залитый в затхлое тевтонское высокомерие, как муха в янтарь, долго оставался глухой провинцией Германии.

Новая власть депортацией очищала территории от врагов и недоброжелателей, тем самым загоняя души коренных жителей в топи ненависти, порождающие время от времени взрывы безумства на поверхности.

Герой нашей повести оказался как раз в эпицентре такого выброса.

Глава 1. Исчезновение

Ударив по доскам тяжёлым кольцом, за дочкой Караваевых громко хлопнула дворовая калитка. В будке заворчал потревоженный Рекс. Люся, вцепившись в руль велосипеда и надув от усердия щёки, преодолела засыпанную гравием подъездную дорожку.

Сегодня она решила покататься без папы. Тот уже сутки не покидал кабину «Бергмана» и, когда Люся отважилась позвонить и напомнить про обещанную прогулку в выходной, снова пообещал, что к вечеру его сменят и тогда…

— Не обижайся, доча, — сквозь рёв мотора прокричал отец, и связь оборвалась.

«Чёртова работа!» — Николай выругался, едва не сбив зеркало заднего вида, когда тягач подскочил на ухабе.

Бешено вращая баранку, в пыли грунтовки вёл трактор к месту погрузки рулонов сена. От недосыпа он вымотался, а конца страды не видно, и сменщика, как назло, свалил радикулит. Ко всему Николай чувствовал вину перед Валей и дочерью, но бросить работу не мог и поэтому костерил на чём свет Артураса Бакселя, протиравшего дорогие брюки на заседаниях Думы в Москве. Бывшего другана, якобы поднимавшего сельское хозяйство на северо-западе Родины. «Ха-ха! Чья бы корова мычала». Местные не забыли, как в своё время, ловко спекулируя земельными участками, пробивной и наглый Артурчик набивал мошну. По первости нацелился на похеренное немецкое коневодство, но не потянул дорогой бизнес. «Подумаешь, делов-то», — такого не остановишь: закупил несколько сельхозмашин за бугром и нанял специалистов-аграриев. Эксплуатируя дешёвую рабочую силу, в длинных кирпичных хозблоках разводили коров, свиней и распахивали безбрежные луга под кукурузу. Через пару-тройку лет по дорогам края катили «Бергманы» и «Джондиры» — возили кукурузную сечку, скошенную траву, молоко и мясо на перерабатывающие предприятия. Круглый год ни на минуту не останавливался станок, печатающий доллары теперь уже для сельхоз-магната.

Когда Бакселя попал на страницу «Форбс», ясное дело, забыл дорогу в вотчину. Главный агроном ежедневно по селекторной докладывал, как работает станок. Наёмники из отставных полицейских, бывших зеков и участников военных конфликтов, гоняя на белых «фордах» по дорогам, связывающим хозяйства, за большие деньги бдительно охраняли разросшуюся Артурову собственность…

«Так что этому кобелю свезло отмыться добела, — Николай криво усмехнулся, но его грызло сомнение. — Неужто на коровах и кукурузе так можно разжиться?!»

В очередной раз почувствовав укол зависти, рабочий разозлился: «А куда тут деваться нормальному мужику, если постоянной работы днём с огнём не найдёшь? Вот и идём на поклон к дельцам, чтобы сутками вкалывать без нормальной еды в пропотевшей рубахе, — он с досады закусил губу. — Ладно, прорвёмся. Валюха умница, не жалуется на судьбу и с дочкой ещё не раз покатаемся».

Завидев сеноукладчик, прищурился и сосредоточился на деле.

* * *

Люся оглянулась. Мама в окошке махала рукой. Девочка помахала в ответ и не удержала на лице серьёзное выражение, с которым отправилась в самостоятельное путешествие, рассмеялась в ответ.

В июле, на день рождения, папа подарил ей настоящий взрослик. С дамской рамой, розово-белый — о таком она мечтала. Велик был лёгкий, с несколькими скоростями, и буквально за три недели она сносно научилась им управлять. Конечно, родители строго-настрого запрещали ездить одной дальше Заветов. Но сегодня мамуля смягчилась, нарядила дочу в самое яркое платье и разрешила час покататься. Люся осенью пойдёт в первый класс, поэтому носила на руке маленькие часики и умела следить за временем.

Легко оттолкнувшись от земли, девочка удобно уселась и, поглядывая в зеркало на руле, неспешно покатила. Изредка её обгоняли машины соседей. Приветственно сигналили и махали рукой. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны в аллее вековых дубов и дробились весёлыми зайчиками на пути. Свежий воздух, напоённый запахом ромашки и заполненный птичьим щебетом, понуждая безмятежно улыбаться, щекотал разгорячённые щёки и шею. Она представляла себя королевой волшебной страны цветущих лугов, объезжающей свои бескрайние владения: «Пусть бы грачи были моими пажами, а орлы — моими…» — обрывок мысли оторвался облачком и поплыл в пространстве.

Неподалёку от домика стариков Емельяновых, как раз перед крутющим поворотом к посёлку Заветы, росли две коренастые сосны. Их толстые ветви расположились низко над землёй, и всякий водила с определённой точки на трассе мог бы, присмотревшись, увидеть кусок голубого неба в прямоугольнике будто бы деревянной рамы, образованной этими ветвями. В тот момент, когда юная велосипедистка достигла поворота, а зрительный эффект готов был распасться на два безобидных дерева, луч солнца ударил в невесть как образовавшуюся зеркальную поверхность в той раме, ослепил Люсю, и она не успела не только домечтать, но даже сбросить скорость. Мелькнуло отражение: девочка с испуганным лицом в пышных бантах и ярко-красном платье на розовом велосипеде. Мелькнуло и исчезло вместе с оригиналом.

Глава 2. Дело

Девять лет спустя в областном ГУВД прошло видеосовещание между начальником следственного комитета капитаном Верховцом и представителями региональных отделов по делам, связанным с насилием над несовершеннолетними и о пропавших детях.

— Егор Валентинович, Неманское отделение. Докладываю. Третьего дня ушёл, вернее, уехал на мотоцикле подросток. До сих пор не вернулся.

— Подробнее обрисуйте ситуацию, — мужчина в синей рубашке провёл большим пальцем за воротом и повернул к себе кондиционер.

Душный сентябрь испытывал на прочность закованных в форму блюстителей закона.

Воздух от вентилятора сдул со лба каштановую, тронутую сединой прядь. На докладчика внимательно смотрели чёрные как ночь глаза.

Оперативник, вытянувшись на невидном стуле, бойко отрапортовал:

— Сергей Висла, двенадцать лет, э… сын Андрея, дорожного инженера. Отцу для единственного пацана ничего не жалко. Ну вот, мальчишка катался на новеньком мотоцикле… Послушный, до сумерек всегда возвращался. Третьего дня не приехал. Андрея все в округе знают. Их семья тут с девяностых. Простые трудяги…

— Давай по делу, чего ждали три дня? — пророкотал капитан.

— Я и говорю, Сергей Висла пропал двадцать шестого. Людей у нас мало. Поисковый отряд пока обшарил все технологические дороги, заброшенные хозяйственные и жилые постройки, местные пруды. Время ушло, и ни парня, ни мотоцикла. Свидетелей тоже нет. Только пара бабок, которые на грядках копошатся, слышали звук, мол, тарахтела Серёгина железяка. Эти из Заветов…

— Из Заветов, говоришь? — уголок рта Верховца дёрнулся.

— Ну да, — в голосе собеседника прозвучало удивление, но через мгновение он вспомнил старый случай и поспешно добавил: — Точняк, в тех местах дочь Караваевых пропала. Только она в Заветы ехала, а парнишка домой. Тётки сказали, что звук удалялся.

— Ну это ещё проверить надо. Можешь время уточнить, когда мальчик проезжал?

— Так точно. Сделаю.

— И вот ещё что. Ты этих тёток ещё поспрошай. Может, что необычное слыхали-видали: может, кто к кому в гости приезжал в эти дни; может, кто-то, наоборот, уехал? Короче, местные новости. Они сороки любопытные, ну сам знаешь.

И, не дожидаясь ответа, следователь сообщил, что едет к ним и чтобы поиски не сворачивали. В конце добавил:

— Выводы пока не делаем, но всем подразделениям быть начеку: возможно, у вас вскрылся серийник. Рот держим на замке, уши моем как следует, за утечку лишу премии всё подразделение. Ясно?

— Так точно! — ответил за кадром нестройный хор.

Набирая номер участкового, пробормотал: «Господи, пронеси».

— Михей, что у вас?

Трубка зло закаркала в ответ. Егор отвёл от уха сотовый.

— Понятно. Загляни под каждый камень.

— Да блин, ясен пень. Тут из опрокинутых камней уже можно чёртову крепость складывать, — проорал полицейский.

Верховец, кивая и изредка переспрашивая, слушал доклад не сразу успокоившегося коллеги.

Отключил телефон и, прежде чем выйти, провёл пальцем по прикреплённой скотчем к компьютеру фотокарточке маленькой улыбающейся девочки рядом с велосипедом.

Сквозь металлическую конструкцию переплётов парковки бешеное солнце, отражаясь от блестящих поверхностей, било прицельно. Рубаха на спине разом взмокла. Он поспешил укрыться за солнечной оправой очков в тонированной прохладе «эксплорера». Машина под уверенной рукой мягко снялась с места. За спиной быстро сгрудились высотки вычурного новостроя и, подобно местному природному янтарю, освещённому солнцем, мягко сверкнула оплавленными гранями удалявшаяся столица древней Пруссии. До места ехать чуть больше двух часов, есть время морально подготовиться. Он хмыкнул.

* * *

Полицейское отделение Немана занимало внушительное здание с галереей вдоль мощёного брусчаткой тротуара. На втором этаже в кабинете начальника Михеева беседовали двое: лейтенант с младшим сержантом. В ожидании приезда областного гостя мужчины попивали кофе и обсуждали текучку.

Молодой сержант, отработавший в Немане два года по переводу, из любопытства поинтересовался, что за гусь к ним летит. Михей решил не таиться, всё равно Стива скоро узнает, так уж лучше от прямого руководителя.

— Висяк (это между своими) — капитан полиции Егор Верховец, родом из здешних мест. Обычный парень, но способный, дружил тут с одной, а после в армию ушёл. Служил на авианосце в Находке. По направлению окончил академию — голова! Морской карьере и московской прописке предпочёл службу в родных местах. За это я его уважаю, — Михей с досадой крякнул, — а вот того, что с ним приключилось, в толк не возьму. Ну вот, девять лет назад, сразу после выпуска, его назначили следователем к нам в Неман. К несчастью, в тот же год в посёлке Чистые пруды пропала дочка водителя Караваева, Люся, семи лет. И что ты думаешь, лейтенант по причине, которую не установили, слетел с катушек, попал в психушку, и его сняли с дела, поэтому и прозвище. Правда, через полгода восстановили в звании, но оставили в центральной конторе. Тоже непонятки. Ну да не наше дело.

Михей твёрдо посмотрел в глаза подчинённого. Тот сморгнул и кивнул. Повисла короткая пауза. Тон рассказчика стал сухим, формальным:

— Егор не подкачал, за почти девять лет дорос до капитана, раскрывая самые тухлые дела: хищения госсобственности и по наркотикам. К нам до сих пор не приезжал ни разу. Родители его в центре сами навещали, но эти люди умеют держать язык за зубами. Отец — полицейский в отставке.

Опер резко свернул разговор и перешёл на тему, волновавшую обоих.

— Ты, Василич, давай по новой опроси людей, кто в огородах, и на полях мужиков. Может, мы что-то упустили. Мнится мне, водители могут нам помочь. Они точно многое видят, но не придают тому значения.

— Так точно, — медленно пережёвывая полученные сведения, не сразу ответил сержант. Очнувшись, быстро добавил: — Слушаюсь. А ты, товарищ лейтенант, психолог.

— Выполняй давай, лиса, вечером доложишь.

Когда входная дверь хлопнула внизу и заурчал движок «Нивы», лейтенант, заложив руки за голову, откинулся на спинку стула.

«Что же с тобой приключилось, господин Верховец? И только ли с тобой? Может, ты увидел то, что мы, слепые кроты, под носом не видели?» — старый опер зло скрипнул зубами.

* * *

Взглянув на навигатор, инспектор отметил, что от давнишнего потрясения его отделяло каких-то девятнадцать километров. Дороги здесь европейские — не заметил, как домчал. У борда «Заветы — 7,5 км», прежде чем стрелки веером вправо увели машину на второстепенную дорогу, притормозил. Нестерпимо захотелось, как в детстве, повернуть и бежать куда глаза глядят — как можно дальше от неминуемых воспоминаний. В том, что ему предстоит узнать что-то из ряда вон, Егор не сомневался. Правда, теперь он ехал за фактами и ответами. Машина тронулась с места и медленно покатила. За обсаженной вековыми дубами узкой полосой асфальта мелькали в просветах зелёные плюшевые пастбища и бежевые пшеничные волны бескрайних полей. Между просторным небом, наполненным птичьим пением, и землёй, молча хранившей людские тайны.

Егор уверял себя — в этот раз его не сбить с толку — он ответит на вопрос, мучавший девять лет, и возможно, даже раскроет причину гибели Люси. То, что девочка погибла, он каким-то образом знал. Только бред свихнувшегося на пустом месте опера-новичка никто не стал бы тогда слушать. Теперь — другое дело. Он прошёл трудный путь оперативника, закалился в провокативном противостоянии с хитрыми, изворотливыми бандитами и бездушными психопатами. И, конечно, если бы не старый кореш отца, полковник из главка Поликарпов, такого опыта без удостоверения не видать бы ему как своих ушей.

Все девять лет случай с Люсей выжигал на сердце Верховца огненную клятву найти душегуба и засадить в клетку навсегда. Упрямый инспектор работал и ждал, когда, как в детской сказке, он снова осмелится заглянуть за поворот, за которым детишек поджидает людоед, и его одержимость глухой Неманщиной или отпустит, или, вероятнее всего, обернётся страшной явью. Рука крепче сжала упругую кожу руля.

Дорога до села Чистые пруды, где жила семья Караваевых, узкой лентой петляла от посёлка к посёлку. Корни могучих деревьев крошили обочины и ломали полотно. Его без конца латали — тёмные пятна свежего асфальта мешались с солнечными. Туда-сюда сновали, подпрыгивая на неровностях, ржавые малолитражки, остатки прусской брусчатки проглатывали белые пикапы, притворно мягкие протекторы огромных тракторов покачивали переполненные сенными рулонами и зерном кузова и стальные клыки конструкций сельхозтехники. Меж ними, подобно назгулам, на предельных скоростях пролетали байкеры. Мужчина, въезжая в памятный поворот, усмехнулся ассоциации.

А вот и рогатый с ружьём. Сломанная бурей столетняя липа явила свету таившуюся в дряхлом стволе причудливую фигуру: крутой вираж охранял курносый чёрт в юбке из грубой коры, с одностволкой за костлявым плечом. Водитель невольно поморщился. Теперь глаз то и дело выхватывал раскатанные по полотну трупики лисят, щенят и котиков.

Настроение капитана понизило и так невысокий градус оптимизма. Высокое небо, широкие поля и романтичная аллея представились искусной декорацией, заманивающей граждан и животных на кровавое шоу, куда девять лет назад не повезло попасть маленькой девочке и неопытному копу.

Отметив сигналом в Прудах очередной памятник неизвестным воинам, вскоре навигатор остановил машину у небольшого, увитого виноградом финского дома. Навстречу вышел хозяин. Багровые прожилки, испещрившие худые щёки и потухший взгляд, выдавали человека, сломленного и добитого алкоголем. Николай Караваев вяло пожал протянутую руку, не пригласив войти, поинтересовался, зачем пожаловал столичный гусь.

— А я помню «Ниву» твою… хороший ремонт, — он криво усмехнулся, кивнув на «эксплорер».

— Николай, я налажал тогда, прости. Даже не смог вовремя покаяться. В больничку угодил… Но теперь, в связи с новым делом, мне нужна твоя помощь, — Егор понимал, что только искренность ему поможет.

Если он хочет получить от бывшего друга информацию, придётся выворачивать изнанку.

— А, помощь. Да-да. В каждой сводке о помощи стране… Она тоже просила, а я… не… — дребезжащий голос прервался, и Егор заметил, что собеседник уже пьян.

— А давай выпьем, — Николай оживился, — ты мне поможешь, а я тебе.

Он сипло рассмеялся и, поперхнувшись, закашлялся.

Они прошли к дровяному сараю. У двери стоял чурбан, накрытый тряпкой, в одноразовой тарелке кусок хлеба, покусанная луковица и ополовиненная поллитровка.

— Один никак не привыкну, — пробурчал Караваев, булькая в стакан.

Выпил и налил до краёв Егору.

— Давай, помяни Люсеньку мою, — по щетине потекли и повисли на подбородке мутные капли.

Егор молча выпил водку. У калитки крикнул, что утром придёт снова.

— А где… — спросил напоследок.

— В дис… спансере, — донеслось невнятное от сарая.

Как ни тяжела была встреча с отцом, потерявшим единственную дочь и семью, как ни тяжела была мысль, что по его вине, скорее всего, не нашли девочку, работать придётся с самого начала, с теми же людьми и скудными свидетельствами. Сколько воды утекло. Однако теперь, когда случившееся покрыло души близких коркой и сквозь неё сочится сукровица неизбывного горя, теперь вновь придётся бередить отчаянье родителей, злость местных… и, главное — вновь придётся нырнуть в мутный омут личного помешательства, причины которого ни он, ни его психиатр так и не нашли.

Егор прикусил губу и оглянулся. «Кончай ныть, бежать некуда. Давай, включай голову, старик. Перво-наперво надо подумать, где жить». Только он прикинул, что вряд ли кто из местных обывателей предложит неудачнику комнату, как тут же взглядом наткнулся на Квасю, подпиравшего дверцу его машины. «Ну, блин, на ловца и зверь бежит».

Бывший морпех, а нынче авторитетный бомж, казалось, уже заждался осчастливить приезжего лестным предложением.

— Привет, офицер! Я недалеко приглядел приличный брошенный кусок металлопластика, — с места в карьер попёр худой высокий мужик с весёлыми глазами. — У тебя вона какая тачка: багажник — как ворота. Не поможешь довезти до моей хибары? Вот-вот дожди, надо бы крышу подлатать. А я уговорю Стёпу пригреть тебя, ха-ха-ха. Опять же, продукты твои… ну ещё какая мелочовка. Чё скажешь?

Егор знал Квасю, знал, что баба его, умом тронутая, даже чай не заварит. Таскается за мужем хвостом, и только. Знал, что ютятся они без света и септика в брошенном домике. «Там, верно, только что ужи не водятся… Но, может, это как раз то, что не даст ему расслабиться?»

— Ты никак синоптиком работаешь, тут пекло, откуда дожди? Но лады. Только секцию ограды подвезу, не клянчи больше ничего, не выгорит.

Квася осклабился, быстро закивал и мигом уместил тощий зад в грязной спецовке на пассажирском сиденье:

— Буду тебе дорогу показывать. А вот, помянешь меня, осень в этом году будет холодная — зуб даю.

Пока ездили на заброшенную свиноферму и обратно, мужик трепался без умолку. Главная тема — где в округе что плохо лежит и как это притащить ему во двор.

— Ты, Егор, не представляешь, я уже велосипед собрал, ещё нашёл старый культиватор, там надо с зажиганием покумекать, ты чё-нить в этом соображаешь? — не ожидая ответа, продолжил: — Надо к нему тележку надыбать, Стёпку возить, а не то она, шастая следом, ноги в задницу по колени вобьёт. Ха-ха-ха.

«Вот брехло. Ладно, мне бы только ночью перекантоваться, не в гости же я к ним приехал», — прикинул инспектор.

Оказалось всё не так уж плохо. Его устроили на сеновале. Старое бельё было мятое, но выстиранное. Лоскутные подушка и одеяло пахли сеном. Вскоре по ветхому шиферу зашуршал дождик. «Однако, синоптик», — вспомнилось предсказание Кваси. Перед тем как уснуть, капитан надел на лоб фонарик и в блокноте набросал короткий план дел на завтра. Утром с Михеем они проедут путь Люси и Сергея. Где-то там надо искать их пересечение. После пора побеседовать с волонтёрами и бабками — свидетелями.

Инспектор успел побрызгать на руки репеллентом, провести ладонями по лицу и шее, выключил фонарик и провалился в глубокий сон до пяти утра. Вместе с голосистым петухом очнулся от собственного крика. В душистом сумраке сеновала прямо в ногах его сидела и поправляла складки заскорузлого платьица пропавшая девочка. Головка Люси, или то, что от неё осталось, вместе с частью распущенных волос свесилась на грудь.

Егор кубарем скатился вниз, захлопнул за собой ворота и схватился за грудь, пытаясь удержать в ней сердце. Лихорадочно осматриваясь, взглядом наткнулся на бочку под стрехой. Окунулся по плечи, по-пёсьи потряс головой и тогда уже задышал, пришёл в себя. От воды защипало руку. Верно, напоролся на что-то, когда падал. Кровь из раны намочила рукав и была такой же чёрной, как на платьишке… Егор закусил губу с намерением не возвращаться в этот двор, не оглядываясь вышел к машине.

Никто из хозяев не проснулся. Всё вокруг тонуло в плотном тумане мороси. Спустя несколько минут, пока он, нервно затягиваясь, курил первую за девять лет сигарету, дождь усилился. Этой осенью старожилы будут сетовать на то, что впервые за двадцать с лишком лет лето оказалось короче на целый месяц.

Глава 3. Между делом

После такого «приветствия» вечерний план полетел к чертям. Никого не предупредив, капитан уехал на побережье. По дороге загрузился кофе и чебуреками в Талпаках и на Косе нашёл безлюдное место в поросших ковылём дюнах.

Здесь на удивление было сухо, тепло, и ветер, тихо посвистывая от разочарования, сбивался с курса в холмах. А главное — встрёпанные нервы улеглись и уступили место разуму.

В байки и страшилки Верховец не верил. За годы службы понял, что ими прикрываются люди либо недалёкие, либо с нечистыми помыслами. Никто не доказал, что он свихнулся — ни мозгоправ, ни комиссия, и ворох раскрытых дел сам за себя говорит. Значит, что? Значит, есть дымовая завеса, и нужны факты, чтобы её разогнать и увидеть суть происходящего. Зачем? Кому? Как? Вот на эти вопросы он собирался ответить до конца своей командировки. Ему отпустили максимум месяц. «Мы не можем транжирить и так скудные дотации на заведомо дохлые дела», — благословил на дорожку прагматик майор.

«Ну, дело покажет». А пока Егор вздохнул полной грудью запах моря и расслабленно улыбнулся. Закрыл глаза, намереваясь помечтать о возможной встрече с Гражкой, о надежде на её великодушие, покемарить, и в тот же момент увиденная поутру картинка сжала мошонку железным кулаком страха. Он вскочил, решительно направился в сторону набегающей волны. Аккуратно сложил одежду, проверяя, не дрожат ли пальцы, и с ходу нырнул. Ахнул, вода даже на мелководье обожгла. Да, Балтика уже не скрывает свой нрав. Купание, однако, вернуло самообладание. Сейчас не время разгадывать психические шарады. Пусть жертва держит его в напряжении — это к лучшему. Он столкнулся с необъяснимым фактом: и месяца должно хватить разобраться, что к чему. Всплывут новые имена, появятся зацепки. Интуиция подсказывала рассматривать оба дела как части целого.

На мелком песке балтийского поморья, заложив за голову загорелые руки, лежал высокий, широкоплечий мужчина и пристально, будто искал там ответы, смотрел в безоблачное небо. Этому красавцу не хватало фотографа, снующего около, выхватывающего удобный ракурс для лучшего снимка в новый выпуск глянцевого мужского журнала. Егор Верховец тоже искал некий фокус, скрывающий исчезновение Люси и Сергея. Следовало раскусить его.

Вернувшись, неподалёку от участка встретил лейтенанта. Не открывая дверцу, тот через опущенное стекло придирчиво осмотрел капитана и, усмехнувшись, поприветствовал:

— Егор Валентинович, тебя уже и водой окатили, и в перьях вывалили, и первую рану нанесли… Ты сейчас сходи-ка в больницу. А то у Стёпки на довольствии только клещи да микробы. После поднимайся в контору, там Стива тебе кофейку горяченького нальёт, а я покуда до Вислы съезжу, есть мысля одна, надо прояснить. Лады? Потом наши планы сведём.

И уже с заведённым двигателем проорал:

— Жить будешь у меня. Место есть.

— Лады, — тихо ответил капитан завихрившейся вслед машине палой листве.

В этот момент он смотрел на девушку у светофора. Та не решалась нажать кнопку. Их взгляды пересеклись. Словно очнувшись, Гражина решительно затормозила движение и прошагала в сторону ЦРБ. У Егора на мгновение закружилась голова, и этого хватило, чтобы его первая пылкая любовь скрылась за поворотом. Инспектор рванул было следом, но резко затормозил и, повернув в сторону, в несколько шагов преодолел брусчатый тротуар и крутую лестницу в кабинет Михея. Там, посмеиваясь, за ним в окно наблюдал сержант Мосюлис, но встретил с важным видом в кресле начальника. В косом луче из кружки поднимался призрачный парок.

Однако в кабинет с непроницаемым лицом вошёл старший по званию. Сержант спохватился поздно, неловко поднялся и выплеснул на куртку и стол изрядную порцию из кружки. Краснея, бумажным полотенцем попытался загладить свой косяк.

Важняк будто бы и не заметил конфуза, прошёл к кофемашине, нацедил в синюю кружку и, обжигаясь, стал прихлёбывать. Стива, вытаращив глаза, заворожённо смотрел, как маньяк из Кёнига сжигал свои кишки.

Егор, наконец, опомнился:

— Я сейчас в больницу, скоро вернусь. Ждите распоряжений.

— Е, товарищ капитан, — задавленно пискнул Стива. — Разрешите представиться: младший сержант Стива Василе Мосюлис. Вам непременно следует показаться доктору, небось, всё нёбо спалили.

— Да нет же, сержант, вы не поняли, — прозвучало в ответ. «Боже, как она похорошела. Настоящая красавица».

— Так точно, товарищ капитан!.. — отсалютовал подчинённый, мысленно покрутив у виска.

Сворачивая на тропинку к районной больнице, Егор вспоминал мимолётную встречу. В голове отпечатался облик теперешней Гражинки: будто перебродивший виноград превратился в изысканный винный вкус. Высокая, гибкая. Бархатные глаза и медовые кудри по плечам… «Да, свалял я дурака. Такая девчонка не останется одинокой».

В приёмном покое белым халатом и надвинутой на глаза шапочкой с забранными в пучок волосами девушка провела между ними демаркационную линию. Коротко расспросив пациента о ране, обработала её и, закатав рукав, сделала укол.

— Не мочить, не мыться, — она вышла, не поднимая глаз.

— Гражка!

Взволнованного Егора и Гражину, зажавшую рот обеими руками, отделяла тонкая, выкрашенная белой масляной краской переборка и девять лет страха напополам с недоумением.

Звонок сотового вернул опера в реальность.

— Ты где пропадаешь? Я к Вислам не попал. Хозяин уехал на пилораму за досками для теплицы. Лина сказала, что к обеду должен вернуться. Давай вместе к ним наведаемся. Хорошо?

— Я тоже сегодня планировал, дорогой обсудим вопросы, — обрадованно согласился капитан.

— Хорошо, поедем на твоей. Сержант сейчас на «Ферме» — со свободными водителями беседует, после к огородницам заедет.

Андрей Висла вернулся раньше, и жена, пользуясь случаем, орудуя поварёшкой в дымящейся кастрюле, выносила хозяину мозг. Тот сцепил зубы и изредка, вроде соглашаясь, мычал.

— А я тебе говорила. Говорила? — Лина с вызовом посмотрела на мужа красными, как у кролика, глазами. — Говорила, что балуешь мальчика, что приятельство с этими мотобесами до добра не доведёт? Говорила-а!

Она завыла и уткнулась в передник. Суп из половника вывернулся на пол.

— Мать, ну ты чего? Ошпаришься же, — муж неловко и безуспешно попытался её обнять.

Жена замахнулась на него, и в этот момент в дверь постучали.

Пока гости ждали, когда откроют, Егор осмотрелся. В ранних сумерках дом на высоком фундаменте с цветником перед ним, с ухоженным двором и огородом, с хозяйственными постройками, теплицей и целым углом ремонтантной малины за ним выглядел добротно. В разорённом, с брошенными домами посёлке, такое хозяйство вызывало уважение. Словно Андрей Висла стоял в ледяном потоке и спокойно ловил форель.

Он открыл дверь, без заминки пригласил полицейских в дом. Заплаканная Лина смахнула полотенце со спинки стула и, не здороваясь, ушла в комнату.

— Вы на жену не обращайте внимания. Ей сейчас тяжело, мы Серёжку больше десяти лет ждали… — на скулах у мужчины выступили красные пятна. — И кажется, уже всё рассказали вашим. Как ведутся поиски?

Егор заметил, что в глазах мужчины, когда он мельком посмотрел на них, потонуло сильное чувство. Печаль? Боль? Нет, что-то другое. Похоже — вина. Может, Андрей не всё им рассказал.

За чаем Верховец похвалил дом и двор Вислы, мужчина не прореагировал.

— Слушай, прости за любопытство, но меня впечатлило. Чтобы так вести хозяйство, это сколько же бабок надо. Знаю: ты давно дорожный инженер. Но как в вашу глушь залучить нужных спецов на подмогу? Впечатляет, — Егор повторился и в подтверждение слов качнул головой.

Неответ его удивил. Но, учитывая семейное горе, он вежливо слушал.

— Ты, Егор, давно у нас не был, а так бы знал, как убегали люди в города, как на копейки от продажи скотины старались мало-мальски выучить детей… Эх, да что там. На моих глазах район хирел, как старый боярышник, покрывался паршой. Бакселя арендовал огромные площади под корма, организовал «Ферму», нанял охрану — настоящих головорезов, шныряют по дорогам, всё вынюхивают, и только у него есть рабочие места с приличной зарплатой. Тасует людей, как карточную колоду. Неугодных вышвыривает без выходного пособия. В никуда. Но люди боятся и молчат… Один рыпнулся, да и того быстро заткнули.

Он тяжело вздохнул и вернулся к теме.

— Короче, мы тут с друзьями, у кого руки из нужного места растут, покумекали и решили поучаствовать в программе использования капитала зарубежных фермеров для привлечения молодых семей в наш район. Цель, конечно, аховская — рост населения и развитие хозяйств. Но что нам терять? Зарубежным фермерским партнёрам намного выгоднее сбывать свою продукцию и старую технику голодным и неопытным соседям, опять же, им льстит, когда в рот сельскохозяйственным зубрам заглядывают «простофили». — Андрей хмыкнул. — Проценты за аренду они не берут первые два года. — Рассказчик помолчал и договорил: — Но мы окрепнем, и всё встанет на места.

Чувствовалось, что мужик будет добиваться своего.

Не заметили, как вошла Лина, молча разложила пироги по тарелкам и с полотенцем у лица тихо присела рядом с мужем.

Гости для приличия ещё посидели, похвалили угощение и стали прощаться. Пожали руки, полицейские обещали держать семью в курсе поисков.

За воротами оперов обступила плотная мгла. Дождь тоже стих, лишь в свете фонарика светилась мелкая влажная морось. Капитан предложил пройтись. Какая-то мысль застряла занозой, нужна была пауза, чтобы от только что услышанного улёгся сумбур в голове. Кажется или нет, что он нащупал первую убедительную зацепку? И что-то ещё важное сказал Андрей, нужно вспомнить разговор. Где-то тут связь с исчезновением. «Думай, Егор, думай». Надо вернуться к первому делу и там искать подтверждение. Значит, снова встретиться с Николаем, как бы ни хотелось избежать тяжёлой встречи.

Шарканье подошв в кромешной тьме заставило двоих остановиться. Сейчас, в первой декаде октября, когда ещё нет и восьми вечера, весь прибалтийский край земли вдали от городов уже тонул во мраке. Редкие посёлки, в узкие улочки которых не дотянулись длинные пальцы Теслы, скрылись в густых зарослях кустов и лиственных богатырей. Подобно огромным чёрным свечам, стояли в тишине земли дерева. Лишь гудел напряжённо заблудившийся в кронах ветер.

Такой порой кажется, что жизнь в синкопе собралась табором и ушла в безбрежную глубину космоса. Вместе с невидимым в темноте караваном перелётных птиц, заполнивших призывными кликами весь переливающийся мириадами миров далёкий небосвод.

Когда звуки птичьего клина стихли, а мужчины мыслями вернулись в своё настоящее, на них вдруг обрушился отрывистый крик отставшего. Он кричал и кричал кому-то. То ли вдогонку улетевшей стае. То ли им внизу. Но ответных голосов слышно не было.

В этот момент Егору подумалось, что пернатый собрат кричал о всех пропавших, мятущихся душах. Но он не был одинок в своём преходящем одиночестве. Дрожанием связующей сущее нити в своей руке, нутром, как охотник, Егор чувствовал, что только в подобной тьме возможно заметить едва уловимую полоску света в лабиринте их дела.

— Слышь, Михеич, ты не заметил ничего необычного в словах и поведении хозяина и хозяйки? — капитан с интересом ждал ответ.

— Ну, если ты думаешь, что у них нет сердца, то ошибаешься. Говорить о том, что тебя волнует: о противостоянии конкуренту или о возможных очень неприятных сюрпризах от зарубежных партнёров — хороший способ смягчить удар судьбы. У Андрея сильный инстинкт самосохранения.

Михей включил зажигание и не услышал слов напарника:

— Удар судьбы, говоришь…

В участке их ждал Мосюлис с докладом.

— Дороги на полях развезло, мужики злые, послали меня куда подальше, мол, не о чем толковать. Всё уже по пятьдесят раз сказано. Посоветовали нам бросить больше людей на поиск, потому что чёртовы дожди скоро и новое дело утопят. От женщин тоже ничего не добился. Сидят по хатам, пироги пекут. Разве только это: «У нас миргантов энтих понаехало — не продохнуть от их лепёшек и пацанвы беспризорной, воровали всё подряд, нам пришлось продать свою пекарню и перебраться сюда. Здесь тоже пока не обжились, но надеемся», — слова одной бабы из Славска.

Егор похвалил сержанта и поднял эту ниточку. Оказалось, в Славском районе много пропавших детей. Статистика в целом по северо-западу за девять лет дала ужасающую картину. Около двухсот человек. В основном детей мигрантов, беглецов из приютов и подростков, уехавших поступать в колледжи. В поисках временной работы переселенцы, как цыгане, нигде не приживаясь, переезжали с места на место. Семьи распадались, теряя одного, а то и обоих родителей — алкоголиков, наркоманов, хроников. Замотанные работой, они поздно узнавали о пропавших детях. Администрация, прикрывая зад, связывала эти случаи с наркотиками, распространёнными в эмигрантских семьях, мол, причина в них. Бродяжек же вообще никто не искал.

Связи между семьями не прослеживались. Общим было то, что в районы они расселялись такие же неблагополучные. Безработица замкнула порочный круг. И, в частности, здесь, в Неманщине, а не где-то ещё, следовало искать причину исчезновения Сергея Вислы.

Инспектор понял, что дело выходит за рамки одного округа и потребует времени, а значит, дополнительных средств, поэтому составил письмо в главное управление. Последняя фраза в докладной записке должна была повлиять на положительное решение руководства: «Мы раскроем дело, отыскав связь между пропажей Л. Н. Караваевой семи лет и С. А. Вислы двенадцати лет — детей из благополучных семей».

Он получил добро под личную ответственность. Им дали ещё месяц. Местные полицейские въяривали в свободное от работы время за будущие отгулы и отпуска. Никто не возражал.

Глава 4. Фокус

Между тем дожди в виде мороси, обложные глухие туманы, неожиданные ливни, бури, прискакавшие с Балтики ломать старые аллеи, — вся эта хроническая непогодь, отягощённая короткими хмурыми днями и глухими ночами, окончательно лишила жителей надежды не только на обычно спокойную осень, но главное — на возможность найти Сергея живым.

Поисковые работы свернули. Верховец несколько раз работал в областном архиве, составлял карту местности, где чаще пропадали люди. Запрашивал в ФМСах списки уехавших и причины отъезда. Картина вытанцовывалась неутешительная и подтверждающая подозрение следователя. Все три района с наибольшим числом пропавших находились в местах приграничного Неманского округа. «Может, это беглецы и есть платная тропа в соседнюю Литву? — размышлял инспектор. — Тогда почему больше шестидесяти процентов сбежавших — дети от шести до шестнадцати лет? Нет, что-то тут не срастается». Он в отчаянье кусал губу.

— Ты, Егор, не там ищешь, — похлопал его по шее старик Поликарпов. — Обычно то важное, что потерял, находится под носом. Это закон.

— Так точно, Антон Юрьевич.

Знакомой дорогой капитан, обдумывая слова своего патрона, возвращался в Неман. Он был согласен: искать нужно не там, где светло, а где потерял. Вот он не поднял ниточку в разговоре с отцом Сергея, а теперь мучается. Дома нужно ещё раз вспомнить, о чём толковали.

Сегодня не было дождя, но хмурое небо смотрело вниз недоброжелательно, того и гляди вывернет свои контейнеры. С великанов-дубов на обочины облетела листва, и перспектива шоссе просматривалась ясно, вплоть до редких поворотов. Скоро Калинов мост, за ним крутой изгиб, а там и бес с ружьём. Руки невольно крепче сжали руль. «Чего это я? А это что за фигня? — Егор увидел прямоугольник рамы. — Похоже на раму. Нет, скорее на колодец. Интересный фокус».

Он снизил скорость, проезжая у сосен, зрительный эффект распался на фрагменты.

Остановив машину, вышел и осмотрелся. На противоположной стороне у шоссе стояло несколько утонувших в сиреневых кустах домов. Хозяева держали улья, поскольку их жильё располагалось рядом с широкой луговиной, покрытой разнотравьем. Сюда ещё не добрался Бакселя с пестицидами и тягачами. Люди из окрестных мест охотно покупали натуральный мёд — этим пробавлялись калиновцы.

Егор пересёк полотно, обошёл сосны, погладил шершавые стволы. Деревья как деревья. За ними начиналась едва заметная просёлочная дорога, которой, видимо, давно не пользовались. Он вспомнил, что она вела к конюшням. «Да это же рядом совсем. Разрушенное конное хозяйство Кюмеля». Через несколько минут за поворотом открылись заросшие бурьяном руины длинных кирпичных построек и уцелевшая водонапорная башня. Дальше Егор, намочив до колен брюки, не пошёл. Просека потерялась в высокой траве. Сюда даже косари не заглядывали. «А почему?» — привычно спросил внутренний дотошный дознаватель. Верховец усмехнулся и вернулся в тепло салона. Он на миг отвлёкся, представив давнишние прогулки с Гражинкой, как тут же резкий гудок вывел из равновесия. Мимо, едва избежав столкновения, на бешеной скорости пронёсся белый пикап. Егор мысленно чертыхнулся, обозвав себя дураком за то, что остановил машину близко у поворота. Ему вдруг стало трудно дышать, как тогда… Но тогда он слетел с дороги и, не ощутив удара, почувствовал, что улетает в тартарары.

Мужчина руками вцепился в руль — единственный предмет, удерживающий сознание в реальности. В мозгу вспыхнула лампочка — он вспомнил. Трясущейся рукой открыл дверцу, вывалился из салона, выблевав весь завтрак в кювет. Там, сидящего на обочине, его нашёл хозяин одного из домов.

— А я смотрю — машина дорогая возле нас в неположенном месте припаркована. Что за чёрт, думаю. Пошёл посмотреть, а это наш придурочный Егорка. С десяток годков не показывался, не смешил народ, и вот нате вам, — хозяин ульев обстоятельно свидетельствовал Михеичу.

Лейтенант пожал мужику руку за помощь и выпроводил за дверь. Быстро прошёл по коридору до буфета, где Верховец отогревался чаем, и с ходу спросил, что вспомнил капитан.

Егор не сопротивлялся. Сейчас, как никогда, ему требовались профессиональные уши оперативника Фёдора Михеева.

— С тяжёлым сердцем я тогда ехал дорогой Люси. Увидел кусок неба в деревянном прямоугольнике. Затем то ли зеркальная поверхность в нём, а скорее фары (в голосе появилась неуверенность) на встречке ослепили меня, и я врезался в дерево. Очнулся в каком-то кирпичном подвале — будто в кино про Отечественную… Несколько человек в халатах сгрудились у металлического стола. Никто на меня не обращал внимания… Кровь из раны на лбу сочилась в глаза. Скользкими пальцами протёр их, но ничего не изменилось: я видел, как девочку примерно Люсиного возраста, словно часы, эти люди разбирали на части. Её окровавленная головка с широкими прозрачными лентами ударилась о металлическое дно таза, и это последнее, что я видел. Очнулся привязанный ремнями к каталке. Дальше ты в курсе: полгода закрытого стационара, сотни тестов, неутешительный диагноз — острый психоз неясной этиологии.

— Зачем преступники таскали меня в тот подвал, но оставили в живых? Жадность или хитрый расчёт? — Егор вопросительно посмотрел на лейтенанта. — А главное — где он находится?

— Хм, почему жадность? А, понял — ну, неожиданно подфартило с товаром, — Фёдор зло цыкнул сквозь зубы. — Интересно, что помешало?.. А может, ты и прав: страх в этом деле — главный козырь. Тебя они напугали на девять лет и нам путь отрезали. М-да, где-то там должен быть ход, и надо поискать следы монтажных работ. Дорогу досматривали и чем-то тебя и других ослепляли. Сегодня пошлю техника.

Пожевал губу и добавил:

— Кстати, «Ниву» с развороченным бампером и тебя нашли на месте аварии. Уроды постарались, но вряд ли хорошо. Там, небось, отпечатков навалом, никто же не удосужился посмотреть.

Со словами «ты сейчас отдохни» похлопал Егора по плечу и быстро вышел из кабинета. Острый ум опытного аналитика быстро привёл восхищённого Верховца в равновесие: «Ну Михеич, вот это работа!»

Вечером в дверь дома Михеева постучалась Гражина, увела Егора к себе, накормила, и до утра двое изо всех сил старались стереть из памяти девять лет расставания.

Опьяневший от счастья капитан всё утро безуспешно пытался собрать в твёрдую линию расплывающийся рот. Наконец в конторе это всем надоело, и его откомандировали опрашивать Караваевых.

На этот раз гостя встретила Валентина. На вопрос, где хозяин, со словами «где ж ему быть» махнула рукой в поле.

Она мало изменилась, разве что в течение их короткого разговора будто бы находилась в другом месте, где важно напрягать слух — отсутствующий взгляд, у рта скорбные морщины.

— …Коля всегда был на первом месте у Бакселя. Зарабатывал хорошо… но редко бывал дома, и не каждый вечер мы проводили вместе. Летом всё подменял кого-то, зимой помогал технику чинить… Словно Артур, ревнуя его ко мне, прости господи, заваливал работой… — Она помолчала, набираясь сил. — Люся, — женщина тягостно всхлипнула — очень любила папу.

Валя замолчала надолго. Может, ушла в свои воспоминания, кто знает.

Верховец засобирался, верно, хозяина не дождаться сегодня. На пороге услышал:

— Что же это я, даже чаем гостя не напоила?

Женщина стояла, опёршись о край обеденного стола, и смотрела поверх плеча Егора.

«Бедная Валентина, до сих пор не оправилась от горя». С этими мыслями Егор поехал на «Ферму». Николая он застал возле сеноукладчика. Мужчина полулежал, опёршись спиной на металлическое полукружье захвата. Багровый небритый подбородок с остатками какой-то еды, грязные спецовка и сапоги — жалкий вид опустившегося забулдыги.

— Николай! — Егор схватил мужика за плечи и встряхнул. — Вставай давай, замёрзнешь же.

В ответ прозвучало нечленораздельное мычание. Но мужик заворочался и встал на карачки.

— А, это ты, друган… всё рыщешь.

Он покачнулся и снова упал.

Падая, извалявшись в грязи, двое с трудом добрели до машины. Егор побоялся в таком виде вести хозяина в дом. Увёл в предбанник. Растопил печь, решив, что Валя сама найдёт мужа. Он уже пошёл на выход, когда его остановил почти трезвый голос старого друга.

— Я, Егорка, этого никому не говорил, стыдился. Помнишь, был случай, мои предки нашу баньку перекладывали? — он помычал.

Егор обрадовался такому повороту.

— Ага, вы ходили к Бакселя мыться, а я отказался. И чего?

— А того, что Артурчик, улучив момент, зажал меня в предбаннике и сделал предложение… С-сучка… После он всё свёл на хохму, но мы все разбежались в тот год. Ты да я — в армейку, Артурчика папа пристроил в академию… А после армии я получил самую высокооплачиваемую работу здесь. Женился на Вале, родилась Люся… Мы с Артуром больше не пересекались, он же в Москву переехал. Перед отъездом зашёл к нам в гости. Меня дома не было. Валентина сказала, что погладил дочку по голове, но разговор не состоялся. Жена постеснялась и даже чаю не предложила… Знаешь, мне всё кажется, что это я погубил Люсеньку, — здоровяк Караваев зарыдал.

Пришла Валя, присела перед мужем на корточки, приговаривая что-то ласковое, утешительное, стащила сапоги, расстегнула ремень на брюках… Егор почувствовал себя лишним и быстро вышел.

Михеич внимательно выслушал техника и капитана, когда те вернулись. Коллеги пришли к единому мнению — пора посвящать в дело сотрудников.

Ранним утром Верховец собрал оперативку.

— В нашем деле появились подвижки. Фактами их не назовёшь, но мы нашли связь между Караваевой Люсей и Вислой Сергеем. Эти двое из благополучных семей, в отличие от остальной детворы.

— И чего?! — кто-то недовольно буркнул.

— Предположительная причина их похищения — месть отцам. В первом случае — личная, во втором — опасение конкуренции. Всё ещё нужно доказывать, и нужны свидетели. Кроме этого, я вспомнил, как попал в аварию и чему стал свидетелем. Ваш техник сейчас доложит о своих предположениях, а я после продолжу.

Спец по оборудованию в двух словах сообщил о находках:

— На крайней сосне у поворота есть механические следы — вырубленная в дереве площадка для крепления видеокамеры и ржавые следы от шурупов. У основания сосен лежит крышка канализационного люка. Хозяин соседнего дома сказал, что это его старый септик. Туда надо послать следственную бригаду.

— Это только предположение, но, возможно, похитители наблюдали за сложным поворотом и ослепляли жертву, — добавил Михей.

Люди задвигались, пробежал шумок, и снова всё стихло.

— Отличная работа, сегодня этим и займёмся. Я теперь точно знаю, зачем похищали людей, но у нас нет доказательств. Начнём искать место, где их содержали, и подтверждающие факты. Все силы сосредоточим в этих квадратах: у Калинова моста немецкий дом и на выезде из Чистых прудов ещё два дома.

Егор маркером нарисовал круг на карте.

— Имейте в виду: в посёлке разрушенные постройки граничат с жилыми домами. Нужно быть предельно внимательными и корректными. Мы не должны вызывать вспышки раздражения у жителей. И не лишним будет напомнить, что все полученные сведения держим в секрете. Разобьёмся на три группы по два человека — каждой группе по дому. Докладываем здесь в шесть, — капитан окинул взглядом присутствующих. — Всё ясно?

— А что ищем-то хоть приблизительно? — Мосюлис вопросительно посмотрел на докладчика.

— Изолированный, хорошо сохранившийся кирпичный подвал. Возможно, со столами и шкафами или пустой. С электричеством, — резко ответил Верховец.

В кабинете поднялся шум.

— Тихо! Ещё вопросы есть? Если нет, расходитесь, — приказал Михей.

Стива вызвался показать капитану заинтересовавший того полуразрушенный дом у поворота на конюшни.

Таких немецких домов из красного кирпича в посёлке было шесть. Четыре на двух хозяев восстановлены. Дома щеголяли новыми крышами и огромными сухими подвалами. Здесь жили — и которым не было нужды ностальгировать о прошлом и не страшна атомная война. Ухоженные участки, огороженные цветниками, кормили жильцов круглый год. От развалин их отделяла широкая полоса земли, заросшая рудбекией, снежником и камышом. К самому крайнему у поворота до бывшего тракененского конезавода двое полицейских и направились с утра.

В полвосьмого ноябрьское небо всё ещё хмурилось. Неприбранное, с распущенными чёрными космами туч, раздражённо раздумывало: выпустить на землю приевшуюся холодную морось или уже скрыть мокрым снегом наглую зелень озимых. Презрительно посматривало на ползущие в тумане, в полосе ненадёжного ближнего света, машинки. На их упорное стремление доставить грузы и людей в каменные коробки.

Картина внизу настраивала на философский лад. «Люди похожи на муравьёв, — констатировало поднебесье. — С той лишь разницей, что не верят в личную смертность и в ими же придуманного всемогущего Бога. Хм. Это нормально, но неразумно, ведь люди большую часть отпущенного срока пытаются понять суть вещей. А трудяги-мураши просто создают свой рай, пока живы. Это очевидно мне… сверху».

Первый раз за утро небо улыбнулось, и на линии горизонта появилась золотая нить. По мере того, как полоска становилась шире, пашни и луговины очистились от тумана, паутина из голых веток деревьев засияла розовым золотом, и голубая воздушная страница проявила священные письмена жизни.

Как раз в этот момент двое шагнули в зияющий, оскалившийся красными каменными клыками запах тлена. Дыры в перекрытии пропускали пыльные полосы тусклого света на кирпичные завалы, поросшие кривыми деревцами. В ржавой луже извивался уж, пискнула потревоженная крыса.

— Товарищ капитан, мы чего ищем? — тихо спросил Стива. — Здесь, кроме Лениной берлоги, ничего не найдёшь…

— Ленина? — удивлённо уточнил капитан.

— Не, Лени Турпо, — засмеялся и разрядил обстановку сержант. — Она местная бомжиха. Живёт тут давно, правда, теперь вряд ли вернётся, сейчас в больнице после операции, — пояснил он.

— Я её не помню, где она тут живёт? — недоверчиво переспросил Егор.

— Раньше-то жила в Немане, говорят, родственница конезаводчика Хенрика Кюмеля, а лет десять как здесь объявилась. Никто не знает толком про неё. Люди ей помогали. Едой, тряпьём. Многие сочувствуют бывшим хозяевам. В конце дома есть сухой участок. Давайте я покажу, только надо вернуться и зайти с торца. Здесь нечего делать, лишь ноги переломаем, — он недовольно буркнул.

— Это точно. Убедительный образчик кладбища для поиска смысла человеческой жизни, — отозвался Верховец.

Он не мог вообразить, по какой такой причине можно поменять безопасное существование на подобный крайний риск. Разве что причина должна быть основательная. В небе в подтверждение громыхнуло.

— Чего? — не понял сержант и с опаской посмотрел на капитана.

«Хрен поймёшь этих психов. Тащит за собой к чёрту на рога. Надо с ним поосторожнее… Сегодня выпадет снег», — отметив примету, тут же вернулся мыслями в привычное русло сельского жителя.

— Лени, говоришь. Надо её проведать. Она в себе?

Через пролом в стене мужчины выбрались наружу и, жадно глотая свежий воздух, преодолевая бурелом и кирпичные кучи, пробрались к торцу здания. Здесь и правда было сухо из-за уцелевшего фундамента. Вход затянут пластиковой мешковиной, внутри помещение, больше похожее на берлогу: коробки с хламом до потолка, наверное, для утепления. В углу свалка из тряпья, на ней старый спальник. Егор свистнул, когда в этом гадюшнике нашёл старинный бювар. Быстро осмотрел, выдвинул ящички. Здесь пария, по-видимому, хранила самое важное: старое фото и протестантский эбонитовый крестик. Карандаша или ручки, как и бумаги, он не нашёл.

— Старая совсем, едва живая, но в себе, — непрерывно чихая, запоздало откликнулся помощник.

Пока сержант вёз его к больнице, инспектор рассмотрел порыжевшую от времени карточку. Прислонившись спиной к ограде загона, в камеру глядят старик в цилиндре и девочка лет шести. Над ними возвышается голова вороной или гнедой лошади. Девочка в платье и кружевном воротнике улыбается, у старика вместо глаз две неровные дыры в плотном, искрошившемся на изгибах картоне. «Скорее всего, на снимке Лени с Кюмелем, и если из всего прошлого бомжиха сохранила две вещи, то с дедом и Богом её до сих пор что-то связывает. Интересно, что. Вряд ли относится к нашему делу, но давно известно — камни на твоём пути валяются не случайно».

В хирургическом отделении им выдали бахилы, халаты и повели в социальную палату. В дверях они столкнулись с нянечкой с судном в руках. Перед кем-то внутри оправдываясь, она тараторила, что только что убрала за больной. В ответ послышалось: «В какашках я не смогу провести осмотр». В нос ударила вонь. Егор невольно поморщился, но тут же внутренне обругал себя, наткнувшись на ледяной взгляд выцветших глаз. Из подушки на обтянутом желтоватой кожей черепе воинственно торчал острый подбородок и тонкий с горбинкой нос. Между её согнутых в коленях ног-ходулей стояла женщина в медицинском костюме. Шёлковая лиловая ткань мягко оттеняла зелёные глаза и забранные в пучок блестящие волосы. В руках она держала гинекологическое зеркало. С интересом взглянув на вошедших, улыбнулась уголками рта и быстро вышла, узнав причину посещения.

Егор сосредоточился на Лени. Её тощее тело с разметавшимися по плоской подушке седыми космами заканчивалось двумя голыми культями на месте стоп. Капитан от неожиданности обернулся к напарнику, но Стива исчез. Пришлось снова повернуться к больной. «Что превратило девочку, любившую дедушку и лошадей, в полускелет с горящими ненавистью глазами? К кому обращён этот взгляд?» Он был уверен, что Лени есть что рассказать, что огонь в её груди не даёт померкнуть рассудку, но что она намерена молча унести свои тайны.

Сжав волю в кулак, ни на что не надеясь, капитан поднёс к её лицу удостоверение, сказал, что ищет пропавших детей, и показал фотографии.

Женщина, как от удара, дёрнула головой, зажмурилась, в немом крике раскрыла чёрный беззубый провал рта, и в изломанные морщины побежали слёзы.

— Вы, если это всё, шли бы уже, господа хорошие. Мне больную для доктора подготовить надо, приходите в другой раз, — нянечка широким боком оттеснила замешкавшегося полицейского.

— Расспроси у местных и на «Ферме» о Кюмелях. Я съезжу в центральный архив, — Верховец нашёл бледного сержанта на крыльце у ведра для окурков.

— Никому бы не поверил, не увидев сам. Чёт, товарищ капитан, расхотелось не только стареть… — прежде чем ответить старшему по званию, дрожащим голосом пробормотал Мосюлис. — Слушаюсь, всё сделаю.

Нетвёрдой походкой парень потопал к участку.

Только через два дня руководство архива рассмотрело заявку из Немана, и Верховец был допущен в святая святых. В столице Егор провёл несколько весьма плодотворных часов.

Ветки исторического древа рода Кюмелей простирались аж до первых основателей Тевтонского ордена. В сухих перечислениях бесконечного числа баронов и баронетов, переплетении германских родов с польскими и прибалтийскими ничтожно мало было характеристик биографических. Только общие. Орден вышел из госпитальеров и стал самостоятельным. Основная его цель — помощь страждущим, больным, неимущим. И ещё, пожалуй, чистота рода определялась национальным признаком. А именно — германским. Весь северо-запад Пруссии был застроен замками потомков тевтонцев и, по сути, к мировым войнам стал форпостом немецкого национализма.

«Нацизм победили и замки разрушили, а людей депортировали в свою вотчину. Но никуда не исчезла ложа. Где рыцари ордена, там и масонство. Насильственное „миссионерство“ у фрицев не выгорело, но сегодня не скрывается, пусть и не афишируется то, что члены братства собираются на съездах, посвящают новообращённых. У них есть программа: в умах граждан продолжать культивировать некий мистический страх перед организацией, наделённой неограниченной властью». Порывшись в зарубежных источниках, Егор наткнулся на значительный процент масонов в европейских парламентах. Современные рыцари храма изменили политический курс: теперь они не исповедуют грубую силу, а создают события в мире.

«Это реально богатые и влиятельные люди, обеспечившие себя нужными связями в разных сферах человеческой деятельности. Вряд ли до сего дня они черпают из закромов награбленного пращурами», — Егор невесело усмехнулся.

Они научились выращивать капиталы. Этот факт не мог не заинтересовать капитана полиции Верховца. Он помнил: в любом деле наиболее вероятный мотив — деньги. Чуйка подсказывала оперу, что в его деле рулила нажива. И чем глубже он увязал в неманскую хлябь, тем больше утверждался в своей правоте. Слишком обычным на первый взгляд казалось дело, да вот только в слишком необычном месте.

«К примеру, взять барона Кюмеля», — размышлял опер. Стиве о старом хозяине здешних земель охотно рассказали рабочие «Фермы». Барон был примером для всех в округе. В Немане он и его семья до депортации жили в трёхэтажном особняке, где сейчас районный суд. Недалеко, на сочных луговинах реки, он построил завод: несколько по-немецки основательных конюшен, водонапорную башню, складские помещения, ремонтную мастерскую, зернохранилище и мельницу. У него был штат служащих и рабочих. Левады для выгула и тренировки лошадей. Лаборатория. Всё хозяйство автономное. Годами могло себя содержать. Здесь была выведена тракененская порода. Сначала тяжеловозы для военных целей, а позже кюмельская тракененская не уступала в соревнованиях элитным европейским рысакам. «Если бы таких людей побольше, не было бы безработицы, нищих и униженных», — сетовали работяги.

«Какие же деньжищи на всё нужны — страшно подумать». Но Егор подумает крепко. Потому что нащупал реальный мотив. Не хватает одной связующей ниточки, или он не видит перед собственным носом. «Вот и думай, Егорушка», — в голове прозвучал голос полковника.

Глава 5. На чистую воду

Ночью Верховцу приснились друзья. Жарким днём он, Колька, Артур и Гражка автостопом добрались до Выштенца. Прямо в одежде на мелководье купались, брызгались и веселились. Молодые, беззаботные. Вот картинка помутнела, отдалилась, и повзрослевший Караваев, до бесконечности растягивая слова, пьяным голосом произнёс: «Откуда такие деньжища, не за кукурузную же сечку». И захохотал. Егора разбудил дождь. По подоконнику стучали крупные капли. От порывов сильного ветра их звук напоминал барабанную дробь.

Капитан сел в кровати, посмотрел в чёрный квадрат окна. Он вспомнил разговор с Николаем. Тот удивлялся скороспелому богатству Бакселя.

«А если Артур каким-то образом знал Кюмеля лучше, чем мы? Они все катались в леваде. И что? К тому времени Кюмель давно уже не кормил червей… Надо ещё раз встретиться и попробовать разговорить Лени». С этой мыслью капитан уснул, а утром отправился в больницу.

В палату его не пустили, а отправили в ординаторскую. Заведующий отделением сообщил следователю, что у Лени обнаружили неоперабельный рак, ей осталось совсем немного, и медики предпочитают, чтобы полиция не беспокоила больную. Егор выторговал полчаса.

Она ждала, он почувствовал это по глубокому вдоху, когда вошёл в палату. Сейчас женщина была укрыта до подбородка, видна только голова. Ничто, кроме сбившегося дыхания, не указывало на волнение. Чувствуя, что у них мало времени, Лени заговорила сразу. Тихим и слабым голосом с сильным акцентом:

— Предки Хенрика Кюмеля были крестоносцами с собственным гербом и флагом и жили в родовом замке в Тильзите. Трепетно относились к историческим свидетельствам величественного прошлого ордена и хранили их в библиотеке. Все потомки рода с молоком матери впитали чувство избранности, были масонами, умело создавали атмосферу таинственности и власти. Побочные ветки рода, большей частью прибалтийцы, как мои родители, и поляки, «чистыми» Кюмелями презирались. И даже преследовались, если не разделяли взглядов и действий посвящённых. Так произошло со мной, внучатой племянницей барона.

В детстве и юности я жила в доме деда. Мой папа погиб на фронте, а мама — от тяжёлой работы в лагере на строительстве дамбы. Сам Хенрик Кюмель был конезаводчиком, избежал мобилизации, поставляя армии тяжеловозов, позже по всему краю организовал хозяйства для выведения породы для лёгкой кавалерии. Так вот, однажды, будучи уже весьма престарелым, он к нам приехал… Фотография, которую ты показал, тех времён. Помню, это был высокий, худой и довольно крепкий ещё старик. Мы прошлись вдоль левады. Мне новые хозяева позволяли выезжать лошадей. Я не помню, о чём шла беседа, но Хенрик на прощание обнял меня легонько и, глядя в глаза, проговорил, что я должна семье продолжать бороться с инакомыслием за своих отца и мать. Он ничего не пояснил, я просто покивала ему, а он погладил меня по голове. Больше мы не виделись. Всех, кроме меня, бонны и двух работников, после войны выслали в Германию. Мы остались в большом гулком особняке. Через год нам дали квартиру, а дом занял суд. Прошло больше двадцати лет. Я работала в кадастровом районном комитете геодезистом. Нам спустили большой план разведки пойменных земель на предмет развития тут колхозного хозяйства. Часть этих земель — нынешние Заветы. На них располагался бывший конезавод Кюмеля. Хозяйство у Хенрика конфисковали перед депортацией…

Егор воспользовался паузой, достал фотографию Артура в молодости и показал Лени. В её глазах мелькнуло узнавание, она кивнула и продолжила рассказывать:

— …Мы осмотрели земли, провели замеры, чтобы доложить наверх об их состоянии. У ворот хозяйства стояло несколько машин, нас встретили какие-то люди, среди них был молодой Бакселя (она кивнула в сторону фото). Выглядели они настороженными. Но я не придала этому значения. Уже дома, расчерчивая кальку, обратила внимание, что схема отличается от произведённых расчётов. Административный блок располагался ниже уровня земли на полноценный этаж… Ну, и любопытство сгубило кошку. У меня не было семьи, детей, замуж я так и не вышла, — она горько скривилась. — Одна работа. Взяла с собой паренька из наших, и особенно тёмной ночью мы осмотрели здание. Там, по-видимому, гостей не ждали и никого не опасались. Я позже поняла, какую глупость совершила. Пока нас не обнаружили, мы успели хорошо рассмотреть, что унаследовал от моего деда нувориш Бакселя. В подвале душегубы резали людей на органы. Почему меня раньше не посвятили, я не знаю. Почему мальчика моего — сотрудника — убили, а меня оставили, тоже…

Она помолчала. Потом сказала, что устала и что передохнёт и договорит, мол, обождите. Егор выключил диктофон. Через несколько минут она заговорила снова:

— Так вот, вскоре к моей регистрации придралась милиция, ко мне пришли приставы, и буквально через пару недель я осталась без документов и жилья. Некоторое время пооббивала пороги ведомств, надеясь восстановить справедливость, но быстро отчаялась. Соцслужбы, милиция, горсовет и кадровое агентство выстроили передо мной глухой забор. Так Бакселя обезопасил себя. Оставалось самой спасаться — не до преступления было. Нашла место в заброшке, кое-как оборудовала каморку и долгими ночами мечтала, как выведу на чистую воду душегубов через независимое СМИ. Бродила в окрестностях, узнала график перевозок и работы охраны. Однажды заметила, что пикапы останавливаются возле лестницы к Пореченскому кладбищу. По ней поднимался мужик с белым медицинским контейнером. Там я обнаружила дверь в подземный ход и прошла его под рекой. Слышала родную речь пограничников… Но одно дело — знать, а другое — быть бомжом в стране, где нет безработных. К такой никакого доверия, разве что сочтут сумасшедшей. Я просто замкнулась, пока особенно холодной зимой не потеряла ноги.

Она безмолвно заплакала… Её голос прошелестел:

— Про Люсю и Сергея я узнала из новостей… И теперь мне недолго осталось, так что молчать нет уже сил.

Женщина прикрыла глаза и спустя пару минут ровно задышала.

Верховец тихо вышел.

«Значит, не зря Николай думал, что не на кукурузной сечке обогатился выродок Бакселя. Ну теперь мы вас достанем».

Егор сделал звонок в область и вызвал охрану к палате Лени.

Доклад о коротком звонке из неманской больницы заставил встать никогда не дремавшего депутата Артура Бакселя на задние лапки.

«Вот же придурку Егорке неймётся. Кажется, на этот раз дело принимает серьёзный оборот и пора заметать следы. Жалко тратить нажитое кровью и потом на жадных чиновников и продажные СМИ. Каким мягким и комфортным ни было бы депутатское кресло, но и оно не защитит. Только Европа, учитывая его заслуги, членство в ложе и капиталы, пригреет беглеца. Жаль, не придушил гадюку Лени вовремя». Он импульсивно врезал кулаком в кирпичный кухонный «фартук». Костяшки пальцев засочились сукровицей.

«А всё потому, что дурак. Почитая старого Кюмеля, пообещал зарубежным господам заботиться о членах семьи. Жизнь Лени сохранил, старая шваль сама себя схоронила. Но вот же, не подохла спокойно, а продала их всех Егорке. Сука».

Дуя на раненую руку, Артур сетовал на коварную судьбу.

Жизнь при Советах началась вполне удачно. Их семья не попала под железный победный кулак. Наверное, голоштанным советчикам нужно было у кого-то учиться. Как сам он, первый сын крепкого литовского фермера, учился вести хозяйство у отца Вито. С самых ранних лет, сколько помнил себя, напополам с молоком матери пропах скошенной травой, навозом и речной водой. Капризной погодой Неманщины.

Он рано понял, что если к ним один раз прислушались, то это можно повторить. Ждал и дождался — Советы развалились, без хозяйской руки остались бескрайние земли. А к ним с неожиданной стороны пришла финансовая помощь. Старый Кюмель только раз увидел отца Артура на своём любимце Фердинанде. Лошадь под умной и властной рукой вела себя покорно. Это определило выбор старика. Он законсервировал на первенца Вито Бакселя круглую сумму. В пояснительном письме оговаривалось условие: наследник поднимет сельское хозяйство в районе Заветов, если точнее — окружит плодородными землями порушенный конезавод, не трогая постройки и окружающие их луга. Артур, помнится, удивился такой причуде, но спорить не стал. Мало что на уме выжившего из ума богача. Успехи их «Фермы» скоро заметили местные СМИ, раструбили окрест. Слухи дошли до главного руководства — Артура пригласили в Москву на аудиенцию, заодно проверили на лояльность. Компромата не нарыли и к выборам в Госдуму выпекли нового колобка.

Ему пригодились все знания и навыки, привитые отцом. На первые барыши благодарный сын отгрохал родителям небольшой мавзолей на склоне старого поселкового кладбища. Там, в родительской усыпальнице, жизнь наследника сделала такой виток, от которого мог бы отказаться только умалишённый.

Давно нет Кюмеля, но в надёжных руках избранного Артура Вито Бакселя осталось наследие рыцарей храма. Он по традиции помогает особенно нуждающимся — смертельно больным детям самых влиятельных в мире людей.

Артур гордо вскинул подбородок.

Глава 6. «У попа была собака…»,

или Homo proponit, sed Deus disponit

И это истина: есть отдельные люди со своими жизнями и судьбами, и есть человечество, занимающее определённое место в мире. Жизнь человека с переплетениями судьбы подобна пресловутой вьющейся верёвочке с концом, а для судьбы человечества срок не определён. Верно, в силу разума ему дан некий шанс использовать интеллект во благо. Что это за благо — тема, уходящая далеко за пределы какой-либо истории. А в нашей повести покорные судьбе люди рождаются и умирают, естественной или насильственной смертью, и есть герой — капитан полиции Егор Верховец, который поднял конец неправедного дела и потянул неподъёмный груз для одного смертного. Времена Данко давно канули в лету. Сегодня мы все находимся в некоем безвременье, когда в пустоте трудно зарождается коллективный созидательный договор.

Так дело о преступной трансплантации органов осталось незаконченным. На нём поставили штамп «закрыто», потому что как только, казалось, всё пошло на лад, одно за другим произошли ряды непредсказуемых событий.

Депутат от северо-западной области страны взял самоотвод в связи с болезнью сердца, а свою сельскохозяйственную собственность оформил в виде дарственной государству.

Через два месяца после исчезновения вернулся домой Сергей Висла. По его словам, парень обнаружил себя на обочине дороги рядом с мотоциклом далеко от родного посёлка без одежды и памяти. Инстинктивно хоронясь оживлённых дорог, добирался домой. На хуторах, где дверь не запирают, воровал съестное. Там же нашёл одежду… Счастливые родители ни о чём не расспрашивали. Живой — и слава богу.

Память частично к нему вернулась, но как он оказался в районе посёлка Красная Рожь, чуть не за двести километров от родного дома, не мог объяснить. Ещё через полгода Сергей вспомнил ослепляющие фары, подвал, лица в масках, укол… чтобы, вспомнив, тут же постараться забыть увиденное. Лишь бессонными ночами к нему стучались страшные видения, но ни одному человеку, даже родному отцу, он так ничего и не рассказал.

Напрасно Верховец разложил перед младшим Вислой схему страшного преступления. Мальчишка упорно повторял, что ничего не знает.

К тому времени в неизвестном направлении покинул область и бывший охранник, упомянутый в разговоре Андреем Вислой. Ещё один реальный свидетель преступления, связанного с заказами на органы из-за рубежа, исчез с радаров правоохранительной системы.

Найти участников преступления или других свидетелей также не удалось. Все следы пребывания в том подвале людей были уничтожены специальным химическим составом. Пособники Бакселя растворились на необъятных просторах страны быстрее, чем рафинад в стакане с кипятком. Запись допроса умирающей Лени как оговор правовой системы суд не принял во внимание.

Капитана полиции Верховца отозвали в ГУВД и вернули на прежнюю работу, а дело-висяк о пропавших детях из-за отсутствия улик сдали в архив.

Послесловие

Полковника Поликарпова с почестями проводили на пенсию. Есть на Немане, в районе посёлка Речное, невысокий утёс. Защищая берег в этом месте от нахальных ветров, он образует довольно приличную по размерам мелкую заводь. Здесь стоит несколько домиков рыбаков, есть деревянная пристань с лодочками. Сюда ребятня водит коней на водопой. В этом идиллическом месте у Антона Юрьича дача. В один из редких выходных Верховец навестил своего патрона. Тот радушно принял гостя. Они выпили по рюмочке и сытно пообедали на террасе.

И только после угощения старик, подняв седую лохматую бровь, испытующе посмотрел на Егора.

— Ты, сынок, о чём-то хотел поговорить со мной? — старый опер не стал разводить балясы.

— Неужели это дело останется похороненным? — сухо спросил Верховец.

По-стариковски пожевав губами, прежде чем ответить, полковник в отставке произнёс:

— Пожалуй, тот самый случай. Даже с войнами не сравнишь. Они хоть и варварство, но результат политического противостояния. Так сказать, выбор людьми царя зверей. А то, чему мы стали свидетелями, называется гибель цивилизации. Человечество таки выпустило джинна зла из бутылки: почище атомной войны, и нам — современникам — свезло оказаться свидетелями этой катастрофы. Дай бог, чтобы после неё человеческая ДНК утратила ген убийства.

А пока, думаю, лет этак через двадцать, ты вновь поднимешь это дело, будешь искать свидетелей, новые зацепки и факты. И, может статься, кто-то влиятельный из корыстных, одному ему известных побуждений, возьмёт, да и расскажет про орудовавшую в первой четверти двадцать первого века преступную группировку в Неманщине. О тебе никто не упомянет. Для жертв справедливость не восторжествует…

Такие дела, сынок.

Они тепло попрощались. Садясь в машину, Егор нащупал в кармане пальто ствол. Это был старый парабеллум со спиленными номерами.

Едва дождавшись начала рабочей недели, он сдал удостоверение и табельное, прихватил фотографию Люси и уехал в Москву.

Рожь с морской солью

Все герои и события повести вымышлены. Действие происходит в реальных исторических рамках, но не претендует на достоверность их отображения. Однако подобная драма вполне могла произойти.

Пролог

— Саша! Сашка-а! Ну, где ты, дрянная девчонка, шляешься? Петрович мне всю плешь проест… — возле низкой калитки у побелённой мазанки баба Нюра, из-под ладони оглядывая берег, костерит внучку.

Ещё с вечера договорились, что соседский Ромик перенесёт в лодку соль, пайку на три дня и смену одежды, а Саша утром отвезёт всё на остров. «И вот куда её леший унёс?» Нюра злится, потому что утро, а уже жара, и еда с уловом, как пить дать, испортятся. Злится потому, что подозревает мужа в браконьерстве. Там с ним участковый Вилейко вместе с законом.

«Ну, объявишься ты дома, — она мстительно прищуривается — я тебе последние волосёнки повыщипаю, старый дуралей».

Над пляжем колышется марево, узкая синяя полоса моря бликует так, что выбивает слезу. Видны несколько сараев для лодок и вышка спасателей. «Может, внучка треплется с парнями? — гадает бабуля. — Погоди ужо!»

Она выдёргивает прут из плетня и решительно направляется к берегу.

Александра Арчакова лежит в тени баркаса, смотрит в линялое небо и слушает, как накатывают волны. Девчонка пытается из скучного однообразия извлечь чудо: «Вдруг бы я превратилась в жар-птицу!.. В жар — запросто. В таком пекле в жареную курицу можно превратиться». Она звонко хохочет, тут же слышит призывы бабушки и вспоминает о делах. Вскакивает, вытрясает песок из балеток и несётся к дому.

Сейчас Шура похожа на птицу: лёгкие кудри и короткий ситцевый топ трепещут за спиной, словно крылья.

Нюра облегчённо вздыхает. Напутствует и, когда внучка готова сорваться с места, вспоминает про панаму. Суетливо шарит на полке и протягивает:

— Надевай! А не то голову напечёт. Тебе час идти. — Она на мгновение превращается в бывалую мореманшу. — Может, Ромика позвать?

Но, заметив презрительно скорченное личико, только машет рукой, мол, ну и ладно.

— На обед сделаю окрошку. Не опаздывай.

Уже на бегу девчуля повернулась к дому, помахала на прощанье, а вскоре раздался звук будто игрушечного из-за расстояния движка, и над водой растаяло дымное облачко.

Саше не видно, как над перевёрнутой днищем вверх лодкой разогнулся темноволосый юноша, вытер ветошью перепачканные ладони. Приставив одну козырьком над синими глазами, провожает моторку Петровича. Парень скалит белые зубы, приговаривая: «Сашечка-букашечка».

— Всем морякам — семь футов под килем и Нептуново благоволение, — скороговоркой прошептала старая рыбачка.

Анна Емельяновна, Нюра, для соседей — просто бабка Нюра, прожила С Фёдором Петровичем Арчаковым без малого пятьдесят годочков. Так что нюхом чуяла не только самогонные пары, закусанные салом с чесноком на очередной дегустации, но даже тонкую материю его пиратской души. Супруг не мог жить без приключений на задницу. Слава богу, все они оказывались почти безобидными или зарученные с кем-то, кто мог деда выгородить, ежели что. Вот как сейчас. Скорее всего, Миша Вилейко и подбил старого поставить сеть на осётра. «Под статью подводит дурня, — кипятится жена. — А девка вся в деда. Ей тоже перца под хвостом не достаёт. И куда мать смотрит?»

Она некстати вспоминает, что каждый год Христа ради умоляла дочь привезти Сашу на лето. Ведь как хорошо здесь девчушке. Здоровый климат, натуральная еда, фрукты. Опять же, не торчит в телефоне, а помогает по хозяйству… друзей завела. Не то что в каменном мешке. «Город — тоже мне… За ванну, унитаз и телевизор люди сидят всю жизнь в четырёх стенах и пашут на дядю».

Мысли перебегают на другую важную тему: «Может, доча замуж выйдет скорее». Но что-то ей подсказывает: после залётного удальца Илюши, поп-звезды центрального разлива, обжёгшись на молоке, та будет теперь долго дуть на воду. Нюра обескураженно машет рукой с плеча. «Сами разберутся, не дети малые. На всякие глупости утро потратила, а обед да картошка для свинки сами не сварятся». Старая женщина решительно развернулась и, прихрамывая, поднялась по ступенькам. За ней хлопушкой стрельнула лёгкая дверь веранды.

Каспийская зелёная волна ласкает днище катера, слегка потряхивает его, но в целом настроена благодушно. Сашка заломила козырёк панамы и твёрдой рукой ведёт свою шхуну на абордаж острова Птичьего. Кусок земли над водой зарос камышом, и осенью здесь перелётные птицы устраивают базарный гвалт. Издали видны рыбачья изба с железной трубой на плоской крыше и два человека.

Саша никогда не задумывалась, насколько старые её родные. Бабушка переспорит белый свет, и все согласятся, что она ещё хоть куда, лишь бы отвязаться, а дед… дед ещё на внучкиной свадьбе сплясать обещал. Долго ему ждать. Ей в прошлом месяце только пятнадцать исполнилось. Да и жених ещё не вырос. Она внезапно вспыхивает, представив насмешливый синий взгляд соседа Ромика Корчени. Конечно, он уже на второй курс техноложки перешёл. Она для него пигалица. Всё ухмылочки отпускает. Фу-ты ну-ты… павлин. Сашка звонко смеётся и крепче сжимает руль.

Её мысли возвращаются к дедушке.

Небольшого роста шустрый мужичок, весь просмолённый на горячем солнце, сморщенный, как чернослив, с синими искрами глаз и в красной бандане, он никогда не сидит на месте и выглядит намного живее тугодума лейтенанта.

Мужчины стоят у металлического стола, на котором несколько поколений ело, чинило сети, разделывало рыбу.

Сашка представила, как раскалился, что твоя сковородка, сейчас стол — можно яйца жарить, и вновь засмеялась.

Мужчины услышали звук мотора, и дед суетливо сложил вчетверо большой, похожий на старую газету лист. «Интересно, что это у них? Может, места прикормленные?» Но пусть, ей всё равно, а вопрос застрял в голове. Однако она уже причалила и мешалась, желая помочь взрослым вытащить моторку подальше на песок.

Дед заглянул в переносной холодильник, и в воздухе раздался победоносный крик:

— Ай да Шурочка, ай да умничка! Всё привезла, ничего не забыла. И Нюре низкий поклон. Пущай и побрешет когда, зато не жена, а «но пасаран»: сказала — сделала.

Деда не ругался, зато употреблял какие-то смешные слова, как теперь. Саша не маленькая, могла узнать, что они обозначают, но чаще оставляла всё как есть. Так веселее. Но пасаран — так но пасаран.

Фёдор Петрович повернулся к молчаливому напарнику:

— Не бойся, Мишаня, собаки, которая лает…

Девочка громко засмеялась. Она понимала, когда дед шутил. Мужики — старые приятели. Не один пуд соли съели. Дядя тоже знал, что Петрович без приколов — не человек.

— Шура, останешься на рыбалку? Юшки с костра наварю. Звёзды будем считать… — он, щурясь, лыбится щербатым ртом.

— Так бабуля звала обедать. Она окрошку собирается готовить, — внучка помнила наказ, но знала, что останется. Деда насквозь пропах тайнами и любил выделывать коленца… Вот, нате вам — запрещённая ночная рыбалка.

Дядя Миша спокойно, сидя на табуретке, выстругивал из ивовой ветки дудочку младшему сыну. Значит, всё в порядке. Приключение состоится… и никто в округе не сварит рыбацкую уху вкуснее. «Ура-ура-ура!» — торжествовала про себя Сашка.

Ночь окутала землю. Девица отвоевала у мужчин спальник и теперь, как тарашка, пучила слипающиеся глаза на звёздный бал. Там легкомысленные кавалеры-кометы не могли дождаться мерцающих бриллиантами, вечно сомневающихся космических невест, и пролетали мимо.

В городе звёзды — просто любопытные соседи, а здесь — манящие миры. Как дедушка. Пришло вдруг на ум странное, но подходящее сравнение.

Вот нализался с дядькой и что наплёл. Мол, в давние времена на Каспии ходил грабить персов датский королевич. Воевал с ордынцами да местными казачьими атаманами. А после вроде как новую лоцию проложил и круто изменил жизненный маршрут.

Деда тыкал пальцем в истрёпанную карту волжских островов. Девять лет назад обменял её с нательным медальоном у астраханского бомжа. Пьянчужка, глядя на бутылку, кричал: «Малё даёшь! Чистое золёто. Давай ещё бутыльку!»

Дедушка смеялся: «Кой чёрт золото!» Да чтобы не спугнуть удачу, отдал две.

Горячим шептал на ухо, что скоро ужо найдёт остров пирата, а в одной из пещер — его сокровища.

«Ага, пещер там как раз видимо-невидимо — обязательно найдёт…»

Саша, не в силах бороться со сном, пробормотала:

— Дедуня, хоть ты назюзюкался, я тебя всё равно люблю… и бабулю… и… маму.

На грани сонного морока Саше мнится, будто она ножиком с трудом разжала створки ржавого медальона и посмотрела на себя странно одетую. Прямое до пола платье из мягкой серой ткани под грудью перетянуто серебряным шнуром. Пышные рукава белой рубашки с круглым вырезом также перехвачены в двух местах. На шее похожий, только новенький, блескучий медальон. Шёлковую головную накидку держит серебряный обруч с башенками. Кто-то синеглазый легко взял её руки в свои, и пара, смеясь, кружится и подпрыгивает.

По кругу несутся каменные стены, цветные окна, плывёт огонь свечей. Мельтешат мужские и женские лица: открытые рты, блестящие глаза…

Александру подхватил мир грёз. Унёс в диковинную страну, где хранятся преданья старины, в которой она ни много ни мало принцесса.

Глава 1

Пять с половиной веков до того у датского конунга Вильфреда Ольденбургского во дворце играли свадьбу. Отец выдавал замуж единственную дочь. Жалел её, как любой родитель: мала Гутрун, едва пятнадцать исполнилось. Не хотел расставаться, отправляя любимицу в чужую страну. Когда ещё повидаются?

Сам владыка пребывал в постоянных хлопотах о стране, в борьбе с внутренними противниками укрепления государственности — феодалами и подминавшими под себя датские земли католическими епископами. Высшая знать, на поддержку которой уповал король, расширяла свои владения, а захудалые дворы рвались получить патент на титул. Эти мужи суетились в тленном вместо того, чтобы объединиться и укрепить престол военными подвигами, как им и следовало поступать. Да ещё постоянная грызня со шведами за главенство на Балтике. Всё это кого угодно утомит. «Ох-хо-хо!.. И он не молодеет», — печалился Вильфред.

Но правителю должно, наступая на горло личным интересам и предпочтениям, смотреть шире. Волей-неволей приходится укреплять страну родственными связями с набирающим мощь голландским домом Нассау. Те в свою очередь роднились с испанскими Габсбургами. Такой факт нельзя игнорировать. И то, что слабоумного принца Зефа матушка герцогиня не смогла до сей поры пристроить и остепенить.

Вот поэтому старый конунг воспользовался нуждой соседей и пожертвовал любимой дочуркой, дабы Дания не затерялась в политической тени.

Альянс состоялся, и теперь короля мучила совесть: «Кому? Ну кому, старик, ты отдал Гутрун?»

Принцу Зефу тридцать пять. Он не умён и падок на собачьи утехи. Нидерландский герцогский двор согласился на столь сомнительный брак — как это для них унизительно! — со сдувшимися данами по причине, далёкой от власти и денег. Некрепкого на передок сынка женили на датской красавице-принцессе в последней надежде уберечь наследника от шлюх и их страшных болезней.

Вильфред устал. Прикрыв ладонью глаза, он делал вид, что углублён в раздумья. На самом деле через щёлку меж пальцами рассматривал гостей.

Зеф перебрал пенного и скачет, что твой необъезженный жеребец. То в одном, то в другом тёмном углу залы раздаются удивлённые и оскорблённые возгласы дам. Румяный толстяк ловко щиплет зазевавшихся жинок за филейные места. Их захмелевшие супруги петушатся друг перед другом и не обращают внимания на чудачества вельможи.

Король смотрит, как к молодожёну, переваливаясь на кривых ножках, решительно направляется старый шут. Морщинистое лицо выражает крайнюю степень деловитости. «Сейчас будет розыгрыш», — отмечает равнодушно Его Величество.

Старый прохиндей, будто не замечая туши на своём пути, толкнул её. Опешивший аристократ, готовый дать отпор, обернулся к обидчику и замер. Низкорослик в одежде короля поманил кривым пальцем нагнуться. Зеф не осмелился противиться. Даже ему известен злобный и мстительный нрав королевского джокера. Рыцарю в ухо брызнула слюна и горячие уголья слов:

— Пока кто-то щупает чужих курочек, его подружка подставляет зад другому петуху.

Последние слова карлик прокричал, и гости захохотали. Пусть они пропустили главное, но положено смеяться.

С лица зятя сбежали все краски. Он похож на недоделанную куклу. Пустые глазницы и чёрный овал дыры на месте рта. Через мгновение щёки налились пурпуром, глаза забегали в поиске защиты от удара, рука порвала кружево воротника. Вильфред кивнул охране, и сиятельного родственника усадили в кресло рядом. Поднесли кубок. Близость к королю и любимый напиток привели того в чувство.

Во дворце играют скрипки. Танцуют пары. Запах пота и гарь от свечей поднимаются сквозняком к створкам в высоких стенах и растворяются в морской свежести.

Владыке доложили, что сказал шут. Он движением пальцев отослал придворного. «Гутрун не настолько глупа, просто ядовитый гриб-гаер не терпит неподобающее поведение от других», — эта мысль развеселила венценосца.

За ним из-за колонны наблюдал, растягивая в гнусной улыбке толстые губы, довольный виновник скандальчика.

Праздник нескончаем. Не пьют и не танцуют несколько человек. Сын Карл — наследник престола. Достойный и надёжный муж. По левую руку от него умная и весьма непривлекательная супруга. Эти двое сейчас очень выгодно отличались от прочих гостей. «Карл зарабатывает очки», — думает отец.

Но он вовсе не против сына. Из того получится пусть недалёкий, не рисковый, зато надёжный хозяин двора. И, дай боже, мир в стране продлится дольше, чем полгода.

Короля что-то тревожит, мысли скачут, как беспокойные волны. Дурак посеял сомнение, и владыка незаметно высматривает среди гостей дочь. Той давно не видать. Как не видно и Эйвинда. «Этого ещё не хватало!» Он кивнул начальнику стражи и жестом отправил наружу.

Гвардейцу слова не нужны, службу знает, поклонившись сюзерену, быстро выходит на крепостную стену.

Под ней, на зелёной траве пологой части холма, расстелили в несколько рядов полотна. В честь свадьбы правитель выставил угощение подданным. Хлебы, похлёбку, копчёную рыбу и пиво.

Дудкам, трещоткам и барабанам не перекрыть гам всеобщего веселья. Людские головы в танцевальном кругу похожи на подскакивающий горох в сите. В такой редкий день можно позабыть тяготы жизни. Мужчины, женщины и дети, как их пращуры-викинги, отдались простым радостям: обжорству и безудержному танцу.

Внизу, почти у самой воды, видна закутанная в плащ женская фигура в сопровождении охранника с фонарём. Пара медленно, огибая валуны, бредёт вдоль берега к месту, где каменная гряда начинает подниматься над уровнем моря. Там мерцал огонёк. Но с башни не видно, что там. Гвардеец прежде, чем спуститься, подождал некоторое время на площадке и заметил, что путники остановились…

День клонился к закату, но пока хорошо был виден скальный берег слева от дворца. Низкое серое небо над спокойным в этот час морем по цвету почти сливались. На самой границе посверкивали далёкие безобидные стрелки молний. Завтра будет также спокойно. Суровый пейзаж величествен и прекрасен.

Гутрун рукой остановила сопровождающего. Ей хорошо виден сидящий на большом чёрном камне Эйв. Сводный брат не пришёл на торжество оттого, что толстый рыжий кот пробежал между ними.

«Но зачем же демонстрировать непочтение? — подумала она. — Всё уже давно было решено, и братец ведёт себя неразумно». Она не приближалась, не желая накалять ситуацию.

И правда. Сейчас молодой человек вовсе не был склонен выяснять отношения. Он глядел на родное море, подставлял разгорячённое лицо путавшему кудри ветру и думал о матушке.

О том, как стыдился её, простолюдинки, и как тайно бегал к ней в закуток, чтобы дать себя обнять и приласкать. Она слишком рано оставила сына, простудившись на весенних мостках, где прачки отбивали господское исподнее. Забрала с собой грубые на ощупь, но самые добрые на свете руки. Вместе с надеждой на утешение.

Зачем конунг признал бастарда своим сыном и воспитывал во дворце? Зачем назначил пусть и небольшое, но всё же наследство? На что ему теперь всё это? Без матушки и звёздочки — теперь «чёрной звезды».

Принц с грустью вспоминал, как они — родные и неродные братья и сёстры — учились и отдыхали вместе. Игру в камни с Гутрун на побережье. Как они веселились, когда строили целые крепости из каменных блинчиков.

И тот случай, что вселил в его сердце надежду. Однажды сестрёнка оступилась и подвернула лодыжку. Пришлось ей опереться на его руку, чтобы добрести в покои. Он подставил локоть и накрыл её кисть своей. Гут заметила, конечно, но руку не убрала. Так и дошли. У входа девочка остановилась, перекинула на одно плечо волосы и, сняв медальон, отдала его Эйву. Улыбаясь, он отдал свой. «Разве это могло ничего не значить?!» — горечь потери ядом разъедала свежую сердечную рану.

После помолвки Гутрун и Зефа девочек и мальчиков разделили. Первые занимались с бонной. Вторые осваивали военное искусство: морское дело, фехтование и верховую езду.

Тогда его надеждой была любовь… «Погубила Гутрун нас, погубила меня», — тяжкие мысли жалили почище ос.

До слуха доносились обрывки праздничного гама на холме. Шум не отвлекал от невесёлых дум, скачущих, что жеребцы первогодки: «Брат Карл заслужил своё право и своё особое положение при дворе. Он достоин почестей. И бог даст, добудет славу королевству. А в чём моя слава? Так и буду прихвостнем у старого конунга?»

Молодой человек потемнел лицом. «Вдобавок жирная голландская свинья отняла мою любовь, чтобы глумиться над ней… Все знают, брак этот — чистый расчёт датского и голландского дворов. Отец мечтает о былой славе королевства. Амстердам хочет остепенить борова. Бедная, бедная звёздочка… Нет! Не бедная. Она не должна была соглашаться выходить замуж по расчёту… Так пусть же все получат, что заслуживают!»

Воспалённый блуждающий взгляд проводил длинную волну до самого берега. Меловое дно превращало воду на мелководье в непрозрачное молочно-зелёное стекло, напоминавшее штофы в трактире у Локи.

Юноша резко соскочил с валуна и, не глядя по сторонам, прошёл метрах в десяти от своей избранницы не чая в сторону неминуемой гибели. Хорошо сложённую широкоплечую фигуру съедали сумерки и поглощала тьма. Мгла не сразу справилась с вольными кудрями цвета янтаря.

Глава 2

Пока отвергнутый, как он думал, набирался пивом в трактире: засыпал на жирных от сала досках стола и снова требовал штоф. Пока не надоел всем жалобами на несговорчивую судьбу и, наконец, не оказался в кольцах Орма с «Пинты» — его «звёздочка», откинувшись в угол кареты с гербом чужого двора, пыталась уснуть.

Слабые рессоры не спасали путешественников от толчков, когда колёса спотыкались об усыпавшие дорогу камни. Карету мотало из стороны в сторону. Зеф выходил блевать на обочину. Он скучал в поиске забавы. Поймал муху и раздавил ногтем на стекле. Долго рассматривал жёлтую каплю, а после, обращаясь в пустоту, пробормотал:

— В этом салопе ты меня не возбуждаешь. Но неужели и под твоей нежной кожей вот такая же гадость?

Он брезгливо скривился и ткнул грязным пальцем в лицо молоденькой жены. Захохотал, тут же лукаво взглянул и ласково улыбнулся:

— Что, если я раздавлю тебя, как эту тварь?

Перепуганная Гутрун вжалась в подушки сиденья и перестала дышать.

— Да ладно, вначале мы порезвимся. Ты же не против, птенчик? — толстяк дурашливо ущипнул её за щёку…

Наконец, на зелёном бархате склона, в излучине реки, показалось родовое гнездо герцогов Нассау. Вдовствующая герцогиня Лизбет ладонью подняла за подбородок голову невестки и благословила:

— Если ты научишься угождать капризам моего сына, будешь жить долго и счастливо.

Её глазки между пухлыми складками век доброжелательно поблёскивали.

Долгий путь в Голландию измотал путников. Им дали отоспаться, принять ванну и отправили на супружескую половину.

Покинутый родной дом, бесконечные унылые чужие равнины, насупившийся молчаливый супруг — всё вместе впервые заставило девушку усомниться в разумности королевского решения и почувствовать себя пленницей. Мятущейся душе и пешке в политическом альянсе равнодушно внимали толстые стены чужой крепости.

Зато с лёгкостью открывали потайные отверстия наушникам и соглядатаям. За парой, как в театре, забавы ради, наблюдала хозяйка с приближёнными. С этой целью большое помещение с огромной кроватью в центре было максимально освещено.

Накануне представления семейный доктор послюнил палец и через минуту подтвердил Её Милости, что будущая мать продолжателей рода Нассау девственница.

Зеф знал о невинных дворцовых забавах. Не единожды был участником или свидетелем игр в кошки-мышки. Лишь только за ним закрылась дверь, быстро разделся. Тонкая рубаха спереди поднялась и дрожала, вздёргиваясь над коленями.

Гутрун спряталась за колонной. Она помнила слова «матушки» и не могла позволить себе обморок.

— Где же ты, мой воробушек? Слышу, как стучит твоё сердечко. Тук-тук-тук — так быстро… — возбуждённо, делая вид, что ищет, бормотал мужчина.

Но спрятаться здесь было негде. Вот он пошарил с одной стороны опоры кровати, с другой… и с победным криком выскочил перед женой. Схватил её в охапку и бросил на кровать лицом вниз. Задрал юбки, стянул панталоны и загоготал, впившись в упругие бледно-розовые полукружья ягодиц. С видом мальчишки, нашедшего припрятанную поварихой банку варенья, раздвинул их, нашёл, что искал, и заурчал. Насытившись, отвалился на спину, придерживая неподвижное тело рукой. Наваливался снова и снова. Каждое соитие сопровождалось кошачьими звуками: басовым подвыванием, когда удовольствие нарастало, и диким воплем в момент разрядки. Зрители пребывали в восторге.

Гутрун потеряла чувства в первые полчаса и оставалась безвольной куклой в руках безумца до того, как он захрапел на ней. Под ними расплывалось тёмное пятно…

Мать-герцогиня при такой активности сына напрасно ждала скорейшего зачатия. Не дождавшись, была вынуждена вывезти незрелую невестку на лечебные грязи.

— О боже! Матушка наконец разрешила все мои маленькие заботы, — обняв воображаемую герцогиню, ликуя, вальсировал сын по лаковой поверхности паркета. — Мамаша, это живая девочка, не кукла. Она здоровая и крепкая. Будет служить мне долго. Ах! Когда захочу — всегда под рукой. Знаешь, хорошо, что она противится, а не то быстро прискучила бы, — Зеф скорчил брезгливую гримасу и вновь воодушевился: — Прелестно! Каждый день мы выезжаем туда, где я хотел бы побаловаться: в домик на пруду, там ещё есть сеновал, и там есть коза, помнишь? Гутти сначала посмотрела бы на нас, аха-ха-х!.. На горбатый мостик, а… а ещё, я придумал, отвезу её к девочкам, — он выпучил глаза и прыснул. — Устроим свалку с мёдом. Обожаю мёд. Всем завяжут глаза, и пусть грум запустит пчёлку к нам — а-а-а! Как они будут визжать, как будут трепетать их груди и бёдра… а-а-а! я кончаю, кончаю… хр-р!.. Где она? Немедленно приведи её. Ты меня утомила, я не могу ждать.

Зазвучали одновременно капризные и угрожающие нотки.

Слуга у двери громко объявил, что Её Высочество с невесткой утром велели заложить карету и отбыли.

Запыхавшийся принц остановился с открытым ртом. Его щёки пылали. Он помотал головой и вдруг заорал:

— Что такое?! Куда?! Почему меня не спросили?

Неделю после исчезновения Гутрун сама Лизбет сторонилась Зефа. Мужчина напоминал зверя. Ходил в секретную комнату, заглядывал в глазок и, замерев подолгу, чего-то ждал. Не дождавшись, бежал в супружескую спальню и крушил там всё. Герцогиня вынуждена была отпустить сына в бордель после того, как Зеф обрушил дубовые перекладины, поддерживающие балдахин. Случайность спасла его от переломов. Но нос спасти не удалось.

Через полгода дом официально объявил о сердечной болезни наследника и предписании ему постельного режима. Зефа содержали в крепостной башне на замке. Один раз в неделю приковывали кандалами к стене, чтобы убрать комнату от нечистот и перестелить кровать. Служка с помощью вил просовывал в щель под дверью вино и мясо на подносе. Вечером, перед тем как загорится первая звезда, в башне открывалась бойница для проветривания. И тогда окрестные леса оглашал нечеловеческий гнусавый вой… Безносый бедолага Зеф проклинал Создателя, ту, что его родила, и свой срок на земле.

Поездка на лечебные грязи с невесткой породила новые слухи о вдовствующей герцогине как о заботливой матушке и мудрой властительнице. Лишь для несчастной Гутрун закончилась публичным позором и затворничеством.

В это же самое время Эйвинд продавал душу дьяволу…

* * *

Теперь мы с тобой, мой читатель, ненадолго оставим наших героев и нырнём на несколько веков глубже, чтобы проникнуться духом эпохи. Попробуем представить, насколько проще современной была нить, из которой небесные ткачихи вязали характеры людей и их взаимоотношения. Куда как более грубой, более суровой, чем хитросплетение душевной организации наших с вами современников. Тут спешка так же вредна, как при подъёме с морской глубины… М-да!

В конце XII века в нескольких северогерманских городах организовалась торговая и оборонительная лига для продвижения взаимных коммерческих интересов в защиту от пиратства. Договорённости в конце концов объединились в Ганзейский союз. Его члены пользовались беспошлинным провозом товаров, защитой и дипломатическими привилегиями. Торговые города постепенно разработали общую правовую систему и создали собственные армии. Нанимали на службу пиратов — каперов. Ослабление бюрократических барьеров привело к взаимному процветанию.

Но нет в мире ничего постоянного, а в мире людей и подавно. Развал Ганзы из-за конкуренции и алчности правительств начался в XVI веке и всё сильнее беспокоил дальновидных стратегов, до того беспрепятственно набивавших казну выгодными сделками.

Семь лет датчане бились со шведами за утраченную власть в северном регионе. Война захлебнулась кровью, оставив государства в прежних границах. Дании пришлось утешиться правом торговать в одной Нарве.

На раскалённых перепутьях враждующих сторон их суда грабили морские стервятники. Полчища бандитов вне закона, или организованных каперством пиратов, рвали жирное, дряхлеющее тело Ганзы, вбивали в умирающую плоть великана клинья раздора.

Хитрый московский великий князь Иван пусть не имел собственного флота, но не собирался терять свои порты на Балтике. Он ловко воспользовался моментом и заключил каперский договор с самым удачливым датским корсаром. Теперь фартовый бандит на законных основаниях грабил торговые суда врагов русского трона: норвежцев, шведов, поляков. Разорял их казну, набивал карманы царской шубы.

Кто был тот морской разбойник, мы скоро узнаем. А сейчас вернёмся к нашим героям. У них как раз происходят драматические и кардинальные перемены в судьбе.

* * *

Хоть и пьян был Эйвинд, но по-прежнему оставался чувствительным в отношении своих границ. Кто-то справа упорно пытался оттеснить его от стойки. Одновременно длинные пальцы субъекта норовили прощупать подклад табарда*.

Принц, не имея сил сопротивляться, наблюдал эту сцену будто со стороны. Лишь вжимался щекой в столешницу и гримасничал в надежде проснуться.

Но вот рядом хрустнула крупная ветка, закричал человек, и Эйву стало легче дышать. К выходу, придерживая искалеченную руку и смешно извиваясь телом, уползал грязный бродяга.

У носа пьяного звякнул монетами его сафьяновый кошель, стукнули толстым дном две кружки с пенными шапками и хлопнула чёрная треуголка. Напротив, затрещав стулом, уселся здоровяк в шейном платке и безрукавке. Человек ухмыльнулся, наблюдая безуспешные попытки сопляка побороть гравитацию. Презрительно пососал щель между зубами, обнажив при этом челюсть под изуродованной ещё свежим грубым шрамом щекой.

Эйвинд с усилием оторвал голову от поверхности, мотнул в знак благодарности. По щекам текли слёзы. Сквозь муть парень пытался разглядеть миниатюру в открытом медальоне.

— Ну что ж. Вижу благородного человека в неподобающем месте. Милорд, хотите попасть в подобающее? — громила говорил медленно, чтобы слова дошли до горемыки.

В ответ визави резко кивнул и ударился лицом о столешницу.

— Вот и славно. Вижу, эта безделушка вам дороже жизни… Слушай меня внимательно, — голос внезапно превратился в шипение. — Завтра за ней придёшь на «Пинту». Спросишь Орма. Ты меня понял?

— П-понял, — раздалось от столешницы.

— Заберёшь у скупого Орма, — повторил детина и хохотнул.

Жестом подозвал двух оборванцев, и те, выяснив у Локи имя случайного гостя, отнесли принца к воротам крепости.

Глава 3

Утро бедняги сосредоточилось ломотой в затылке. К ней поспешила душевная, и мир превратился в овчинку.

Приказ явиться к королю на время отвлёк от переживаний.

Вильфред при встрече вёл себя сдержанно и не спешил. Таким образом дал сыну возможность проникнуться чувством вины и испытать позор так глубоко, насколько вообще возможно. И когда увидел искреннее раскаянье, вынес приговор:

— Мужчины из династии монархов Ольденбургских традиционно и особенно в трудные для королевства времена ведут себя мужественно — как истинные патриоты. Ты разочаровал меня: не прошёл самое простое испытание гордыней — обнаружил кровь слуги-простолюдина, претендующего на звание защитника монаршего трона и королевского наследника. Дарую тебе последний шанс вернуть наше доверие службой в гвардии. Будешь охранять северные границы державы. Возглавишь отряд стрелков-шпионов. Отзову, когда посчитаю нужным. Отправишься немедленно.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — ответил подданный.

Отец успокоился и вернулся к более важным делам. Заботы и самоуверенность надолго вычеркнули из его памяти образ ослушника.

Принц тем временем нашёл новое доказательство своей никчёмности. Двор предлагает ему незавидную роль охранника, шпиона и карьериста. У родного отца не нашлось ничего более достойного для сына прачки. «Всё правильно. О какой любви, каком великодушии я размечтался? Обо мне позаботились, и довольно». В душевную горечь и мрак змеёй вползли небрежно брошенные слова: «Заберёшь у скупого Орма с „Пинты“».

Молодой человек встрепенулся: «Вот куда мне надо!»

Ушёл к себе. Быстро собрал кожаный мешок со сменой белья. На дно уложил завёрнутый в тряпицу каравай с далерами внутри.

На пороге комнаты столкнулся с братом. Тот сделал вид, что случайно проходил мимо.

— Куда-то собрался, братишка? — Карл сочувственно похлопал парня по плечу.

Эти двое понимали друг друга. Но честь короны для старшего была превыше всего.

— Я уже слышал про приказ. Кто тебя сопровождает? Советую Мунта, он надёжный.

И после паузы добавил:

— Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Не забудь клетку с голубями. Да не задерживайся, обоз отправляется до рассвета.

Карл резко повернулся и быстро вышел.

В предутренний сумрак ворота крепости выпустили двух всадников. Неподалёку от рыбного пирса Эйвинд, спешившись, передал адъютанту лошадь.

— Господин, — произнёс, переборов страх, слуга. — Не отправляйте меня назад, оставьте при себе. Буду служить верой и правдой.

Принц задумался на мгновение и согласился. Ближе него у парня всё равно никого не было. А преданный друг в незнакомом месте не лишний.

— Ладно, но дороги назад нет, дружище.

Камердинер молча поклонился.

В душе он ликовал и вновь благодарил папашу Томаса, однажды спасшего подкидыша. Эту историю супруги Брам любили вспоминать на святки.

— Хе-хе! — посмеивался старик, помешивая полешки в очаге в задумчивости. А после начинал свой рассказ:

— Дело было как раз в такую пору. До рассвета, по обыкновению, я проснулся. Лотта отняла заспанное лицо от подушки, но я похлопал супругу по плечу, мол, не беспокойся, и кряхтя поднялся. Наша комната ещё хранила кой-какое утекающее в щели тепло, но кухонька уже насквозь выстыла от ледяного дыхания.

Я быстро оделся, отрезал краюху хлеба и положил в карман куртки. Хлеб не даст околеть на набережной, и там у пакгауза меня всегда ждала старушка Роза. Мой участок фонарщика приходился на складскую часть рыбного порта. Нужно было погасить фонари и заправить маслёнки.

Я перекинул через плечо торбу и стал отдирать от наледи входную дверь. Та не поддавалась. Уже и щель по краю забелела, но что-то мешало снаружи. «Наверное, снегом завалило», — подумал я и навалился всем телом. Заскрипел, посыпался лёд, дверь отодвинула тяжёлый предмет и позволила выглянуть наружу. На крыльце стоял тёмный короб, внутри кто-то мяукнул.

Трясущимися руками, осеняя себя крестом, втащил коробку в дом. Зажёг свечу и заглянул внутрь. В замотанном парусиновом свёртке багровело сморщенное личико младенца. Его синие губки из последних сил пытались сложиться в плач. Я расстегнул куртку, камзол и прижал свёрток прямо к голой груди. Отчего-то побоялся сразу пойти в комнату. Быстро разжёг приготовленную лучину и через несколько минут почувствовал, что тельце перестало корчиться. Вот тогда мы пошли к Лотте. Жена знала, как накормить и выходить младенца. Недаром больше полувека была повитухой. Тут до меня дошло, почему подкидыш оказался у нашей двери.

— Ты, — обращаясь ко мне, своему названному сыну, фонарщик в тот момент поднимал седые брови, как будто до сих пор удивляясь, — не замёрз насмерть, даже не заболел. С каждым днём становился только крепче. И басовитей становился твой голос. Требовательный, громкий. Тебя успокаивали лишь начищенные до блеска бока фонарей. Кто-то из их стальной глубины кривился и корчил рожицы нашему малышу. И ты начинал смеяться. Наш домик посетила удача. Мы назвали тебя Мунтом*. А как иначе назвать того, кто стал нашей защитой от хандры на склоне лет…

Всякий раз рассказу Томаса внимала вечерняя звезда.

Лицо Мунта озарила скромная улыбка, а после исказила печаль.

Скоро папаша забрал домой и дворнягу Розу. Несколько лет его старики были главной новостью портовой окраины. Но счастье так же внезапно, как приходит, не попрощавшись, уходит. Томас отдал Лотте тепло своего сердца, когда проводил жену в последний путь. Он знал, что и самому ему недолго мерять отведённый участок фонарей. У него осталось одно очень важное дело.

Он решил, что сын не будет фонарщиком. Заложил дом и упросил градоначальника взять меня в обучение гефрайтерству, обеспечив пансионом на время подготовки к службе. Знакомые с детства служаки ударили по рукам, и я стал военным денщиком сержанта.

Когда господина Эйвинда отправили охранять северные рубежи Дании, ему в сопровождение дали лучшего гефрайтера. Мунт даже не сомневался в этом, он отдал бы душу за молодого принца. И без рассуждений готов был пройти со своим патроном самый страшный путь…

Они осмотрелись. Здесь под флагом северного креста была пришвартована для разгрузки трёхмачтовая пинка. Туда-сюда сновали рабочие, выкатывая по трапам за борт большие бочки. Похоже, работа заняла ночь и подходила к концу.

У одного схода произошла заминка. Принимающий случайно или по злому умыслу оказался один, не выдержал вес груза, и по нему прокатился барабан в пол-ласта*.

Эйвинда собравшаяся группа матросов отнесла на место происшествия. Юноша не мог оторвать взгляд от картины, написанной смертью и хорошо видной через щель между глянцевыми от пота голыми торсами.

В основании трапа, где у бочки от удара треснул обод и она раскрылась большим деревянным цветком, на куче белых, тускло мерцающих кристаллов, перемешанных с зерном и кровью, лежал парень примерно его возраста. Худое лицо с ямкой на подбородке и тело атлета выглядели расслабленными. Будто сон сморил-таки человека в самом неподходящем месте.

«Вот она — свобода…» Додумать не дал увесистый хлопок по спине и хриплый голос:

— Орм не любит ждать.

Принц оглянулся, но не обнаружил вестового и Мунта. Нагнувшись, прихватил с края немного просыпанного и поспешил на борт. По дороге понюхал и лизнул ладонь. Свобода оказалась солёной, пахла порохом и железом…

Дул упорный норд-ост, и Орм поверх безрукавки надел шерстяной камзол. Платье шкипера выглядело весьма помятым, но из-под треуголки посверкивали почти прозрачные глаза. Серая щетина на багровой коже и угрюмость придавали ему настолько опасный вид, который один превращал снующую по палубе команду в крыс, готовых пищать, обороняясь.

Здоровяк никого не дожидался. Прислонившись к лестничной балясине, посматривал на темнеющий горизонт и наблюдал последние приготовления к отплытию. Рядом стоял боцман Слип и простуженным срывающимся голосом кричал, отдавая команды.

Орм не слушал, думая о наболевшем. Вчера, после расчёта со скупым королевским казначеем — «Жалкий мешочек ноблей», — решил, что «Пинте» не нужно настолько дешёвое покровительство двора и пора увеличивать команду. Оводом кусала мысль, что он совершил первый настоящий промах, а второго не будет. «Слишком велик риск получить чёрную метку и галстук от Слипа».

Вдобавок под горячую руку попал упёртый лоцман Барт, твердивший, что ветер нагоняет снегопад и надо переждать бурю. После короткого препирательства отправил надоеду кормить рыб.

Всё это раздражало кэптена. В трактир шёл злой, соображая, где маленькой пинке раздобыть большой корабль.

Кажется, ещё вчера удар абордажной кошкой выбил его из седла. Прошло-то всего полгода, а от непобедимой армады, непререкаемой власти и прежней славы осталось грузовое вёсельное судно, несколько пушек и самые суеверные бродяги.

Однако ему не изменил быстрый, как у пресмыкающегося, ум («за что получил свою кличку, хе!») и хитрость обезьяны. И вот-те на! Всего-то одну монету поставил на тёмную лошадку у Локи и поймал фортуну за хвост. Но эта портовая шлюха снова пыталась ускользнуть.

Он пососал меж зубами и как раз увидел перелетающий через борт кожаный мешок. А следом — светлую голову золотого мальчика с птичьей клеткой в руке.

В приступе оглушительного хохота капитан сложился пополам. Любопытные «крысы» — палубные матросы, гримасничая, боязливо обступили их.

— Господа! К нам пожаловала сама Фортуна с почтой! — воскликнул он и внезапно сделал книксен.

Дикий гогот поднял в небо стаю воробьёв.

— Но дамам, даже если это самые великие чародейки, не место на корабле. Поэтому мы будем её называть… мм… Как, милейшая, изволите? — наигранная галантность не скрывала издёвки.

Бледный Эйвинд едва держался на ногах. Он боялся открыть рот, сдерживая рвотный позыв. Если сейчас опозорится перед этим сбродом, дикари вышвырнут слабака за борт. Еле слышно прохрипел:

— Эйвинд… Ви…

Из-за поднявшегося гвалта вторую часть имени расслышали лишь двое ближайших к нему: шкипер и боцман Слип.

— Чудесно. Мы будем, памятуя, кто ты есть, звать тебя Красавчик Эйв. Согласны? — повеселевший капитан уже обращался к команде.

Послышались отдельные выкрики, а следом тройное:

— Орм! Орм! Орм!

Боцман рядом хохотнул, скривился, изображая презрение, но развивать внезапно возникшую неприязнь к вельможе времени не было. Подул в рожок и приказал:

— Отдать швартовы!

Глава 4

Заскрипели уключины. Пинка, разглаживая волны, медленно развернулась и, покинув бухту, направилась в сторону открытой воды. Королевский крест превратился в скрещённые кости, а вольный ветер трепал чёрное полотнище. Взбудораженные новой охотой работяги сновали на палубе, проверяя крепёж такелажа.

Через две склянки их спеленал плотный туман и полетели первые рыхлые мухи — предвестницы снегопада. В этих широтах — нередкое явление летом. Вскоре косой мокрый снег за считаные минуты облепил низ парусов, надстройки и всю палубу. Море наконец оставило манеры, взбесившись от долгого ожидания: подбрасывало судно, словно мяч.

Живая картина перед глазами быстро смешивала краски в пользу чёрного цвета. В какой-то момент произошло ужасное, чему суеверные бродяги приделают длинный хвост небылиц, пересказывая происшествие береговым бездельникам. Морское чрево вздулось, внутри него загрохотало, а после, сопровождаемое непереносимым визгом урагана, стало опадать. Пинта, проваливаясь в бездну, превратилась в неуправляемое пёрышко.

Боцман, пытаясь перекричать вой ветра, в рупор приказывал гребцам табанить вёслами, а парусным матросам — спускать паруса. Нужно было во что бы то ни стало предотвратить ускорение навстречу шторму, чтобы удержать судно на плаву.

«Ежели оно повторит трюк, мы встретимся с Бартом», — в голове морского волка мелькнула трусливая мысль.

Эйвинд вывернул остатки вчерашних излишеств за борт и, хватаясь за ванты, пробрался к Орму.

— Капитан, оставьте один косой и гребите изо всех сил зюйд-зюйд-вест. Держитесь примерно восемнадцати градусов западной долготы. Там остров и маленькая бухта. Так успеем проскочить по касательной, иначе погибнем! — кричал гость в заросшее седыми волосами ухо.

Орм на секунду оцепенел от непонятных слов и наглости мальчишки. Но Слип уже отдавал новый приказ:

— Латинский с подветренной. Гребите, черти!

Лёгкая пинка будто по нотам скользнула параллельно береговой линии и спустя пару часов бросила якорь в защищённой с севера бухте у ярко-зелёного, словно отмытого щёлоком, островка. Неподалёку в бессильной ярости громыхало, и в чёрных тучах трещали злые молнии.

Пираты с перекошенными лицами и выпученными глазами приходили в себя. Истово целовали амулеты, благодарили фортуну, в очередной раз спасшую от ада. Палубные надстройки снесло волнами. Судно с размотанными бухтами серых канатов напоминало морское животное с выпущенными кишками… Кэптен Орм исчез.

«Сдаётся мне, наступило моё время, — прикинул Слип и внутренне подобрался. — Теперь или никогда».

Ему, сыну свободного крестьянина Енса Тамба из Истеда, кажется, подмигнула ветреная фортуна.

— Всего-то нужно сделать правильный ход. Этот новичок непрост. Да и я не пальцем деланный, — самодовольно рыгнул мужчина.

Перед ним промелькнула непрошеная картина почти позабытого проклятого прошлого.

Его отец и дед до того разводили свиней в луговине на балтийском берегу для королевской семьи. Жили крепко в каменном домике под травяной крышей. Трудились от зари до зари, но гордились, что на короткой ноге с самим конунгом и могут позволить себе свободно сходить в путину на собственном гукере (рыбачья лодка, позже их размер увеличился, и гукеры стали транспортами с несколькими пушками на борту и длинным бушпритом. — Прим. автора).

Хорошее было время, и ведь никто из нас не ждёт беды. Та ходит свободно, где заблагорассудится. Так и с ними. Однажды набежали вооружённые люди местного помещика и сожгли свинарник, разметали двор, разрушили дом.

Слипа тогда звали Гунаром. Ему исполнилось двадцать семь, и осенью отец обещал отделить сына…

Озлобленный вероломным нападением, уже тогда будучи здоровяком, Гунар взял с поленницы колун, молча перешагнул через мёртвое тело папаши и с размаху всадил в спину спешившегося захватчика. В сумятице никто его не задержал. Он ушёл к плёсу, вывел лодку на чистую воду и спустя три дня пристал к Борнхольму.

Там скоро и тесно переплелись их с Ормом пути, а вскоре Гунар стал Слипом — незаменимым помощником старого пирата. Шкипер назначил его боцманом и не ошибся.

Выносливый, сообразительный, преданный, а главное, чертовски злой, Слип поначалу мечтал заработать денег, чтобы вернуться в деревню, жениться и вести хозяйство, как это делал отец. Но пролитая вражеская кровь, лёгкая добыча и уважение среди морских оборванцев опьяняли получше пенного.

С каждым годом тускнела картинка мирной сельской жизни, пока не растаяла в небе глупым облаком. Тем более что слухи доносили с суши нерадостные вести о плачевном состоянии крестьянского люда. И всё из-за разросшихся аппетитов феодалов, которым новый закон позволял захватывать земли свободных скотоводов и землепашцев — будь прокляты все господа! — Слип так скрипнул зубами, что Эйв с любопытством на него покосился. Но тот быстро оправился и, когда люди очухались, собрал совет, чтобы команда выбрала нового капитана.

Расчётливая жилка подсказала морскому волку, как теперь следует кинуть кости на игральной доске. Главной фигурой пусть считается Эйви. «Сперва нужно подмазать королевскому высерку, чтобы втереться в доверие. После выпытать, по какой такой надобности он сбежал из-под опеки двора. Из места, куда не мечтает попасть только слепоглухонемой. Хм!.. Дело явно в распре.

Все людишки — слабые грешники: хоть в рубахе, хоть голые родились. Когда узнаю, что такого не получил принц-полукровка от датского короля, буду им вертеть как хвостом. Дайте чуток время.

Буду помнить, что молокосос — откуда, и не допрёшь сразу — дока в нашем деле и то, как он дал Орму сто очков вперёд! Рыбы, жрущие жирные бока змея, не дадут соврать. Ха-га-га! — сдавленный хохот дрожью прокатился по кливеру…

А какие ещё тузы за пазухой у золотого мальчика? Мой нос не проведёшь — чует большой куш, — он окинул мысленным взглядом свой безупречный план и, довольный, подвёл черту: — Да, это самый лучший расклад: командовать посудиной, оставаясь в тени. Perfekt!»

Никто не верил, что Красавчик сможет заменить старого шкипера. От этой тёмной лошадки так и разило законом. Но изгои заподозрили новичка в связи с нечистой силой: «А иначе как он сумел нас спасти?!» Одно это вызывало суеверный страх. Плюс прямой приказ Слипа, которому не один год доверяли жизни и деньги.

Глава 5

Пока «Пинта» латала потрёпанные во время шторма бока, Эйвинд, одержимый отчаянием, укреплял свои позиции в незнакомом мире отщепенцев. Когда в клетке с голубями нашёл мешочек с ноблями, уже решил, что путь домой ему заказан. Мысленно попросив прощения у брата, часть денег потратил на вооружение и оснастку пинки: дополнительную пару пушек, порох, парусину и доски для ремонта. Сам отобрал и нанял новых матросов. Таким образом заинтересовал бывалых и окружил себя лояльными новичками.

А через неделю неподалёку от стоянки они пленили одномачтовый буер, шедший с грузом соли и сельдей. Это судно не представляло никакой боевой мощи, хоть имело на борту две пушки. В то время подобное было распространённой мерой безопасности, вызванной грабежами на море — скорее для острастки. На захваченного торгаша кэптен перевёл Слипа и несколько человек из команды. Сам остался на «Пинте». Не то чтобы он боялся оставлять за спиной враждебно настроенного конкурента, но доверял в то время только своему чутью. Пары верных тактических ходов хватило, чтобы создать мало-мальски боевой кулак и, не догадываясь, отодвинуть реализацию плана соперника на неопределённое время.

«Из молодых, да ранний», — с долей невольного восхищения злился Слип, вынужденный перестроиться на затяжную осаду. Опыт ему подсказывал: выскочку сломает его же собственный характер. А пока они грабят и наживаются, какая, к дьяволу, разница, кто царь горы. «Походу, я единственный здесь истинный пират. С молоком мамаши впитал главное правило суки-жизни. Уж коль тебе суждено вылупиться на этот сомнительно белый свет, бери от него всё и даже больше, чем хочешь. Нет и не будет никого, кому ты нужен без расчёта. Все живут только для себя. Наслаждайся каждым днём, пока не заберёт беззубая. Всё остальное не стоит и чиха…» — злобная зависть распирала Слипа.

Но бандит не мог признаться себе в слабости и придумал месть за «друга». Он никогда не простит этому выскочке Орма. Его кэптен заслужил право владеть душами грешников пинки. Они вместе прошли чёртов ад. А эта гадина воспользовалась моментом и влезла в их дом. Устанавливает какие-то порядки. Сопляку в качестве подачки — тьфу! — позволили обучиться с родными детками короля, а он подумал, что ему по судьбе везёт. Отобрал у Змея «Пинту»… «Приятель Орм, я затаюсь, но, когда придёт время, ударю вора в самое больное место. Обещаю — я отомщу!» — распалял себя Слип.

Добычу с буера продали в гавани, где пиратские суда запросто стояли бок о бок с датскими военными кораблями, и поровну разделили на всех. Не успели матросы перетереть это удивительное событие, как снова вышли в море. Уже на двух судах и сплочённые жаждой лёгкой наживы. Красавчик рассчитывал на удачу. Дама не заставила себя ждать.

В поиске жертв корабли разошлись в стороны, а через восемь дней встретились в пиратской гавани. Каждый с уловом. Буер на крюках привёл когг с тяжёлым грузом выделанных кож и отборного корабельного леса, что и стало причиной захвата. Судно сняло вооружение, чтобы оставаться на плаву, но всё же потеряло значительную долю манёвренности. «А не надо жадничать», — ржали разбойники.

«Пинта» снова всех удивила: поставила на прикол каракку водоизмещением восемьсот тонн. При виде этой громадины бандиты пучили глаза, бормотали проклятья и плясали джигу одновременно. Дураку понятно, что только неподвластным разумению силам было угодно сделать так, чтобы трёхмачтовая пинка, уступающая четырёхкратно в размерах, смогла пленить манёвренное океанское судно с почти сотней пушек на борту.

Слип, а за ним весь Борнхольм уверовали, что Красавчику благоволил сам Левиафан. Эта история обросла ракушками вымыслов, что корма той каракки, и превратилась в легенду.

На деле же всё оказалось проще пареной репы. К вечеру пятого дня недели вблизи северной границы Дании окуляр подзорной трубы кэптена выхватил чёткий силуэт большого корабля на горизонте. Шкипер отдал приказ на сближение. Цель вела себя странно. Спустя несколько часов, когда судно можно было осмотреть невооружённым глазом, оно шло к берегу под полными, потрёпанными штормом парусами. Без видимых попыток маневрировать в виду земли и явного противника. На расстоянии в полмили стало понятно, что судно неуправляемо.

«Что там произошло?» — прикидывал варианты атаки Эйв. Он приказал зайти с подветренной стороны и приготовить орудия к бою. Нужно было сделать упреждающий удар, чтобы убедиться в силе ответной реакции. Как только самая низкая часть борта сравнялась с ними, пушки плюнули ядрами в противника. Удивлённые пираты провожали взглядом проплывавший мимо, подёрнутый лёгким шлейфом дыма, похожий на привидение, огромный парусник с трёхглавым орлом на парусах.

Красавчик, напротив, не растерялся и действовал молниеносно. По каракке открыли огонь. Один из залпов завалил грот и почти обездвижил корабль. Пираты нагнали сухогруз, и на высокий борт полетели абордажные крюки и верёвочные лестницы.

Но боя не случилось. Жертва выкинула на корму белое полотнище. Перед поднявшимися на борт захватчиками предстала унылая картина смердящего лазарета. Команду уже повергла вульгарная дизентерия.

Шкипер отозвал матросов. Побеждённым, кто ещё был на ногах, поручил собрать трупы в шлюпки и сжечь на берегу. Самим же уносить ноги куда угодно.

Слим в гавани заставил каждого из экипажа «Пинты» выпить галлон настоя «кровохлёбки» и с раствором сулемы отправил отмывать захваченный борт.

Добыча гружёной рожью и дубовыми досками русской каракки для недавнего выскочки означила помазание его на пиратство и в мгновение ока осенила шкипера-сира суеверным ореолом нечистой силы.

Эйвинд не спешил никого разуверять. Он думал, что нашёл свой путь. Каракку назначил флагманом будущей эскадры и назвал «Чёрной звездой» в честь предательства звёздочки Гутти. После удачного похода, никому не дав расслабиться, завинтил гайки своего предприятия ещё крепче. Списал на берег враждебно настроенных, выплатив им небольшое пособие. Нанял новых бандитов из борнхольмцев и датчан. По острову вновь поползли слухи о жестоком, но верном слову и делу пирате. Красавчик стремительно, ничтоже сумняшеся, доселе невиданными способами укреплял преступную репутацию: сколачивал мощную команду-армию, нёсшую службу уже за жалование.

Глава 6

После первого крещения водой в судьбе Красавчика наступил черёд адского огня. Люди, сворачивая фигу в карманах, болтали, мол, не иначе как с дьявольской помощью смертный за полгода смог захватить и вооружить до зубов пять кораблей. Говорили шёпотом, выкатив для убедительности глаза. Уверяли, будто бы он видит во тьме, может взглядом притягивать не только предметы, но и набитые дорогим товаром корабли. Что купцы, внезапно обнаружившие «Звезду» с подветренного борта, сдавались без боя. И что не найти среди морских бандитов человека, сумевшего его облапошить.

Простые морские бродяги боялись вечно хмурого шкипера: завидев, опускали голову и хватались за амулеты. Но ни у кого ещё не смогли бы заработать больше и получить причитающееся до пеннинга. Личный суеверный страх и несвойственная миру клятвопреступников надёжность этого человека привлекали к нему самых отчаянных головорезов. Преданней таких людей до поры до времени не найти.

Иногда Эйвинда отпускала волна ненависти к близким. Тогда он пытался разумно объяснить причину своего страшного успеха. В преступной среде морского разбоя, конечно же, были люди, более чем он образованные, талантливые и не в пример более дерзкие авантюристы. Но все они состояли на службе у держав, воюющих за власть на море. Открывали новые колонии и прокладывали путь золоту в казну правителя.

Ему же, как думалось вчерашнему пай-мальчику и надежде короля, судьба подставила ножку в самом начале праведного пути. Он почувствовал себя преданным отцом и жертвой неразделённой любви. Поэтому путь воина-одиночки казался единственно верным.

Намного чаще, пребывая в цепких лапах злости на несправедливую судьбу, он становился незащищённой мишенью дьявольского хвоста. Тот легко подхватывал жертву и мотал ею по замкнутому кругу: от лёгких побед к наживе, от откровенного восхищения разбойников к ненависти завистников. Туда-сюда. Всё выше и выше, вытряхивая душу. В пределы, откуда человеку вовек не выбраться не то что чистым, но вовсе живым.

Мнимое уважение суровых мореходов тешило юношеское самолюбие и затмевало разум. Запах пороховой гари заправлял полёт и подпитывал отчаянье вернуть себе былую веру в мужскую суть: служить Отечеству и защищать сирых.

В нём ещё не умерли корни, удерживающие от жажды насилия и крови: воспитание и образование. Но чаши весов добра и зла, на которых стоял потерявший себя Эйвинд, качаясь, расходились всё дальше друг от друга, грозя разорвать бренное тело заблудшей души. «А есть ли у меня Отечество?» — тосковала она.

Тут как тут возникал Слип — первый проводник и поборник демонической воли. Отвлекая от печали, одну за другой подкидывал «слюнтяю» привлекательные идеи. Он знал слабое место соперника. И как бы тот ни удивлял бесспорными способностями и ошеломительным успехом, Слип всё это относил к невероятному фарту: «новичкам везёт». Полукровка в их стае — чужак и никогда не станет своим. Уж об этом морской волк позаботится. Очень скоро наступит момент, когда ему достаточно будет подуть в затылок пареньку, чтобы тот улетел в тартарары. Где таким двуликим и место…

А пока карта шла, пираты веселились вовсю. Тогда все торговые суда Ганза вооружала. Но чтобы основательно обучать команды морскому и рукопашному бою, ей не хватало средств и сомнения в своей несокрушимости. Поэтому, завидев «Чёрную звезду», ганзейские предпочитали, если не получалось скрыться в подходящем месте, сдаться.

«Лёгкая добыча. Когда ещё так подфартит?..»

В первой охоте план боцмана сорвался. Три судна сгорели и ушли под воду. Пиратам достался один неповоротливый хольк. Но буквально днями позже капризная девица расщедрилась и подкинула такой кусок пирога, что будь кто-нибудь другой, так и челюсть сломал бы. Только не пираты Эйва. Бродяги наткнулись на торговый караван и напали с такой яростной дерзостью, настолько согласованно, что в итоге отбуксировали на Борнхольм четырнадцать сухогрузов с шерстью, сукном, дёгтем, древесиной, воском и зерном.

Факты перебили слухи. Шкипер «Чёрной Звезды» поднялся на недосягаемую высоту. Принц-полукровка теперь пугал и праведников, и отступников не одержимостью сумасшедшего, а тем, что не найти было ему равных в выборе тактики боя, в умении управлять людьми и планировать успешные операции. Самые тёртые калачи трепетали при упоминании его имени и шёпотом называли Красавчика капером дьявола.

Молниеносные боевые стычки, малые потери и большой куш запечатывали рты трусам. А безбашенные приверженцы отдали бы последнюю кровь за любимчика рогатого.

Но, верно, это Богу было угодно испытать своего грешного раба, принца Эйвинда Ольденбургского. Пути Господни неисповедимы. В короткой преступной истории «Чёрной звезды» человек, потерявший предназначение служить миру, познал ужасающие падения и не менее страшные взлёты.

В те дикие дни, когда помутившийся разум и воля затыкали крепким кулаком слабый голос чести, принца больше всего пугали не враги и предатели, а собственные сны. Он проводил за изучением течений, ветров, торговых путей и береговых линий — только бы не спать — большую часть суток, пока не валился с ног, как был в одежде и башмаках.

Яркие, пугающие реалистичностью, сны эти были абсолютно безумны.

Прошла не одна неделя, как они завладели русской шхуной, и чуть не каждую ночь шкипер во сне оказывался в диковинных палатах Ивана Грозного. Подталкивая в спину, его вели по фантастическому лабиринту Кремля государевы псы — опричники. Пленник знал, что ведут на казнь. Что об этом он должен услышать из монарших уст. Потому как он есть преступник. Казнокрад.

Эйвинд метался во сне, бормотал непонятное что-то. Будто хотел избавиться от тягла, избежать подобного исхода событий.

Но его кружили арки в вычурном пёстром орнаменте. Бесконечные ступеньки переходов, покрытые малиновыми коврами, заставляли сердце частить. Слепили глаза позолотой корешки фолиантов библиотеки. Над одним склонила белокурую голову Гутрун. Прежняя красавица, только волосы цвета льна. Он не мог остановиться, не мог позвать, влекомый неведомой силой.

Пространства становилось всё меньше, проходы всё уже. В тягучих чёрных хвостах от факелов и свечей, казалось, сгорал последний воздух, и вот сейчас он задохнётся в этом золотом ларе…

Тогда неслышно открывали створы тяжёлые двери, в затылок упиралась палка охранника:

— Падай ниц перед царём-батюшкой. Кайся, каторжанин!

— Каюсь, пресветлый царь! — медленно, отражаясь от стен, плыл его голос.

И так же глухо, словно из морской пучины, звучал ответ:

— …А за то, что вернулся и осмелился предстать пред наши светлые очи, повелеваю: быть тебе отныне Борейкой по прозванию… — в раскатах государева смеха тонула новая фамилия Красавчика.

Шкипер просыпался мокрый как мышь и несколько минут не мог унять нервную дрожь в членах.

И так чуть не каждую ночь…

* * *

«Что Слипу помешало занять место Орма сразу после гибели шкипера? Никто из команды тогда не был бы против. Так почему?» Подумав, она решила, что нужно искать причину в натуре этого человека и в его прошлом. Но дневник не хранил такие подробности о боцмане. Да вряд ли сам Красавчик знал о помощнике больше, чем тот позволял. Учитывая его отношение последнего к знати…

Зазвонил мобильный. Третий день Роман с женой говорил только по видео. Мелькнула прибрежная полоса со вспененным прибоем. На заднике пролетел полосатый зонт. Ромик дёрнул головой и широко улыбнулся. В динамике завывал ветер.

— Видишь, букашечка, нынче опять ночуешь без меня. Волнение всё ещё сильное. Одним влюблённым да психам нипочём, — он подмигнул. — А не то приходи к нам. Окунёмся.

— Ромча, ты там не геройствуй. У нас с тобой план. Не забыл?

— Не-а. Такое не забудешь. Я, может, отпрошусь даже, — теперь синие глаза напротив заискрили, и раздался хохот.

Саша звучно чмокнула экран и отключилась.

Она сделала несколько пометок в тетради, откинула её в сторону и отправилась на кухню за кофе. Забралась там с ногами на диван, укрылась пледом и, попивая осеннее настроение с дымком, смотрела в окно. Косой ноябрьский дождь выстёгивал город. Жёлтый, как китаец, кленовый лист прилип к ажуру решётки и, дрожа на ветру, всё порывался оторваться и улететь к своим собратьям на мокрую брусчатку тротуара. За листом пейзаж искажали безудержные слёзы.

«Наступило время открытий. Лучшее, о каком можно только мечтать», — хозяйка дома тряхнула белокурой чёлкой…

Саша, она же младший научный сотрудник Александра Арчакова, под руководством директора Волжского Краеведческого музея несколько лет назад защитила кандидатскую по теме: «Роль османов в развитии Прикаспийского региона». В изысканиях использовала местные и столичные исторические источники. Как правило, скудные отрывочные сведения подлинников. По крупицам скрупулёзно воссоздавала картину развития края, где родилась и выросла.

Исследуя архив Кремля, неожиданно наткнулась на приватную переписку Ивана IV и персидского шахзаде Фатемеха. В письме южного союзника сообщалось, что у своих границ он пленил моряка, называющего себя датским принцем Эйвиндом Ольденбургским. Его с беременной женщиной бросили в открытом море в корабельной шлюпке. Люди были крайне истощены и едва живы. Оправившись после перенесённой невзгоды, мужчина обратился к персидскому вельможе с просьбой сообщить русскому царю, что он готов служить и далее…

Александра тогда вспомнила свои деревенские летние каникулы, деда Фёдора и его фантазии о датском пирате. Но в документах Волжского архива подобных сведений не было.

Саша тогда будто помешалась. Заставила мужа поволноваться. Всё пересказывала Роману байки деда и свой странный сон. Уверяла, что речь идёт о реальной исторической персоне. И почему-то ей предначертано свыше… тут Ромик хватался за голову и мычал… узнать про датчанина всё, что в её силах. Со временем новость утратила остроту: муж, как обычно, смирился с женской причудой, и семья вышла из опасного пике…

Что до ноябрьского штормового вечера, в который мы вновь встретились с Сашкой, уже взрослой и счастливой, бродяга был бессилен против женщины, нашедшей своё предназначение.

Два с лишком года Александра после основной работы упорно собирала пазл-некомплект жизни датского принца: историю его происхождения, его любви и жизненной трагедии. Судьба датчанина так захватила исследовательницу, что несколько раз она брала отпуск за свой счёт, отправлялась в кремлёвский архив, чтобы окунуться в вековой исторический тлен, где живут тающие тени реальных событий. Не сомневалась, что хрупкая пачка свитков дипломатической переписки древних союзников со скудными сведениями о датчанине не случайно была оцифрована, а ей даровано было найти дневник самого принца.

Без вольных допущений дело, конечно, не обошлось. Забраться в голову кого бы то ни было невозможно, тем более проникнуть в средневековую тайну. Но она — учёный, умела работать с источниками и извлекать информацию. А свою одержимость объясняла предчувствием открытия.

Её близким и научному руководителю оставалось лишь смириться и ждать. И Александре удалось свести концы с концами. Она получила ответы на свои вопросы.

А мы с тобой, мой друг читатель, подхватим эту путеводную нить в драматичную судьбу принца-пирата и вслед за Сашей пройдём его путь до конца.

Глава 7

Балтийская волна прибивала к берегам сопредельных стран миф о дерзком и непобедимом корсаре. Наконец постучалась в королевские покои Дании.

Старый конунг Вильфред не придал значения лицемерной жалобе пленённого шведского капитана, якобы оказавшегося у датских берегов, ограбленного и обесчещенного пиратом по прозвищу Красавчик, ради спасения. Швед рассказал, что этот негодяй, разумеется, не без помощи нечистой силы, достиг такой мощи и власти за несколько месяцев, какая не по зубам смертному. И некому нынче остановить бандита. Подлец становится угрозой самому Союзу.

Личностью форбана король, однако, заинтересовался. Интерес перерос в подозрение, когда длинные языки нашли момент угодить Его Величеству. Принц Эйвинд до службы не добрался, а исчез вместе с камердинером. У короля случился удар. И пока он оправлялся от потрясения, Карл тайно снарядил конный отряд и возглавил его.

Брат знал немного больше сюзерена, и его грызла совесть. Неужели он так ошибался в Эйвинде, что отдал деньги на нечестивое дело?

«Эх, братишка, после всего, что отец для тебя сделал, ты повёл себя неразумно. Думаю, это неправедная любовь затмила твой разум. Никогда и никто в нашей семье не относился к внебрачным детям конунга как к неравным. Мы были одной дружной семьёй. И это настоящее достижение мудрого Вильфреда. Так он укрепил датский трон. К тому же мы — молодое поколение — получили самое отменное образование. Матримониальная политика упрочила нашу позицию в мире.

Конечно, я горюю о несчастной судьбе малышки Гутрун. Но такова воля Божья. Нам неведомы законы провидения, и мы — смертные — должны смириться. Тем более сплотиться в годы испытаний. Ни в коем случае не нарушать заведённый порядок. И твой проступок, как это ни печально, я называю предательством. Он порушил все наши религиозные и политические завоевания. Унизил, ослабил нас перед соседями. Положение Дании, ранее считавшееся достойным, сделало значительный крен не в лучшую сторону. Конечно, я не могу возненавидеть тебя и послать на виселицу, хоть и понимаю, что это было бы справедливо.

Конечно, когда я унаследую трон, то выправлю положение страны и продолжу внедрять в политику государства план Вильфреда по очищению нашей веры от алчных папских епископов, продолжу создание регулярной армии. А тебя, уж прости, постараюсь удалить с передовой линии нашей жизни. В надежде, что постепенно о тебе забудут. Как ни горько мне так думать и делать, но как будущий король я отвечаю за мирное развитие и процветание Дании». Много ночных бессонных часов провёл Карл в подобных раздумьях.

Его поход на север вышел неудачным. По возвращении в Копенгаген Карлу доложили королевские шпионы, что какой-то бродяга, бывший матрос с «Пинты», видел Эйвинда в трактире у Локи в обществе капитана Орма. Дело было давно, больше года или около того. Толком ничего от нищего добиться не удалось. Как, впрочем, и от самого трактирщика: «Да, был, да, пил пиво. Куда пошёл — неведомо. Торговцу что главное? Быстро обслужить клиентов и собрать пеннинги. Не так ли?!»

От мигрирующей морской шпаны вообще ничего не добиться — там концов не сыскать…

Вильфред не оправился. Так и не поднялся с постели. Он не был в преклонных годах, и во всей Дании не знали доселе мужа, столь ревностно служившего стране, боровшегося с засильем римского епископства, озабоченного вопросами централизации страны и армии. Его считали человеком несгибаемой воли и чести. Подданные привыкли, что эту лозу не может сломить самый ужасный шторм. И было бы неверно думать, что одно лишь подозрение или даже оскорблённые чувства могли подрубить здоровье этого богатыря. Таким дубам не страшны ни бедствия, ни катастрофы. Но вот же заведётся в стволе незаметная глазу червоточина, и тогда снаружи дерево может выглядеть могучим, а внутри него труха.

Одним словом, неведомо человеку, отчего обрывается нить его жизни. Уходят все. Самые могущественные и незначительные. Все. Пришёл черёд датскому королю завершить земной путь.

Подданные опустили знамёна, склонили головы, замерли в ожидании. Страна попрощалась со своим королём, чтобы принести клятву верности его наследнику:

«Да здравствует король!» Карл Первый, как и планировал, продолжил дело отца: внедрять лютеранство, создавать регулярную армию и объединять дворянство. Вильфред, несомненно, гордился бы своим сыном.

В заботах о дворе и государстве новый король не забыл о принятом решении в отношении отступника. Карл уже не сомневался, что Эйвинд перешёл черту закона. Но старшему брату хватило ума и мужества принять случившееся без ненависти. В душе он сочувствовал несчастному. Оставался единственный выбор — поскорее очиститься от связи с изгоем, порочащим королевское имя Ольденбургов, и закрыть рты врагам. Вскоре ему представился удобный случай. Замечательно, что инициировал его не он сам, а Московский царь.

Когда Ивану Васильевичу доложили о потере каракки с дорогим грузом и о подвигах удачливого корсара, московит понял, что нашёл человека, который будет носить ему каштаны из огня. Оставалось только встретиться с клятвопреступником, чтобы заключить соглашение на службу русскому двору.

Такой случай представился очень скоро. Жизнь пирата висит на волоске дьявольского хвоста. Нечестивец на досуге забавляется, размахивая своим отростком — бросает отребье из огня да в полымя.

Однажды, под покровом ночи, промышлявшее у берегов Дании шведское судно случайно пленило «Чёрную звезду», приняв её за датское. Королю немедленно доложили о крупном улове, и тот единый раз в жизни пошёл против закона. Приказал заточить команду в крепости до особого распоряжения.

Все думают, что самые живучие на земле тараканы и крысы. Это не верно, потому что нет на белом свете хитрее существа, нежели человек. И самые хитрые из нас — шпионы.

Клятва королю запечатала рот придворным. Весть о невольниках не просочилась сквозь толстые крепостные стены дворца. И всё же. Ровно неделю спустя Карл получил письмо с гербовой печатью в виде трёхглавого орла.

Дружественный монарх просил конунга вернуть ему каракку в том виде, в каком её недавно пленили. Со своей стороны божий наместник на Руси дал слово чести поддерживать датский двор в бедности и в богатстве, в болезни и здравии. Словом, принёс личную клятву верности.

Карл не закрыл глаза на предательство в стенах замка. На месяц открыл двери пыточных. С той поры датский двор прослыл самым безопасным в Европе.

«Чёрная звезда» в полном составе отправилась в сторону Нарвы, где исчезла с датских радаров, затерявшись в плотном тумане влиятельного покровительства. Близ Москвы, в Александровской слободе, принц Эйвинд Ольденбургский, именуемый отныне «Русского царя капером и царским атаманом» обязался:

«…со товарищи, преследовать огнём и мечом в портах и в открытом море, на воде и на суше не только поляков и литовцев, но и всех тех, кто станет приводить к ним либо выводить от них товары или припасы, или что бы то ни было… А буде, избави Бог, сам или который из его людей попадёт в неволю, — того немедля выкупить, выменять или иным способом освободить».

По данному соглашению наёмник получал десять процентов добычи, торгуя захваченным в русских портах. Пленных сдавал приказным людям. Его матросы теперь получали шесть гульденов в месяц.

Глава 8

Под надёжным прикрытием царёвой грамоты Эйвинд, исправно выполняя пункты договора, ещё год пиратствовал в северных морях. С лихвой набивал золотом московскую казну, сбывая награбленное в Нарве, на Борнхольме, в портах Копенгагена, Амстердама и Роттердама.

В последнем местный градоначальник проворачивал под носом сюзерена выгодные сделки с морскими бандитами. Его удел богател, богател герцог, и все оставались довольны. Как известно — деньги не пахнут. Жадный голландский двор не отличался от других каким-то особенным лицемерием.

Так вот, в тихом Роттердаме, больше похожем на деревню, разросшуюся благодаря хитрому наместнику до размеров городка, где пиратские суда могли не спеша разгрузиться, получить расчёт, отдохнуть и развлечься перед новой охотой, судьба вновь свела датского принца с Гутрун.

Флагман Красавчика уже два дня стоял у торговой гавани.

— Сир, мы готовы к отплытию. Разгрузились, казначей подписал бумаги и получил нобли, — Слип исподлобья разглядывал капитана.

Тот некстати замкнулся в себе. Боцман решил надавить.

— Кэп, команда просится на берег. Всего несколько часов. Мнится, они заслужили немного женского тепла, — он скабрёзно ухмыльнулся. — Обещаю: через восемь склянок все будут на местах.

Эйвинд мазнул взглядом по помощнику. Как же Слип ненавидел выскочку в такие мгновения. Так бы и раздавил ногтем, как вошь. Молча развернулся и вышел.

Вдогонку донеслось:

— Я с вами.

Старый пират споткнулся и, не повернув головы, протопал по трапу в кубрик.

Шкипер проводил взглядом удалявшихся от деревянного пирса галдящих бандитов.

— Ты, брат, когда-нибудь бывал на местном рынке? — повеселевший от только что пришедшей в голову идеи обратился к Мунту.

— Никогда, господин, — прозвучало коротко в ответ.

— Ну, если ты не намерен подцепить голландский сифилис, тогда порадуем себя земными чудесами, — Эйв хлопнул парня по плечу.

Вскоре они свернули в узкий проулок. Служивый тенью следовал чуть позади и слева.

Звуки рыночной площади дробились, отражаясь от стен домов невнятным гулом, и превратились в какофонию, когда мужчины вышли на открытое пространство.

Зазывалы, готовые драться за свой товар, старались перекричать друг друга. Хватали за рукава зевак и тащили в разные стороны. К гончарному кругу, на котором вырастал пузатый кувшин. К меднику, азартно выбивавшему дробь из блестящего бока чайника с длинным носом. К вонючим кожам, хомутам и отвесам…

Только божьих невест обходили стороной. Стайка босоногих кармелиток сгрудилась у специй. Одна потеряшка, прихрамывая, догнала остальных и, опустив голову под чёрным покрывалом, встала рядом.

Торговец специями заливался соловьём. Пусть монашки нищие, как церковные мыши, зато к ним тянутся грешники. А у тех водятся монеты. Он вложил цветок ванили в руку подошедшей и с важным видом произнёс:

— …и вам расскажу. Про этот бесценный цветок люди сложили легенду и передают из уст в уста испокон веку. Давным-давно в одной королевской семье родилась девочка. Её красота затмила разум отцу настолько, что тот не мог и мысли допустить, что рано или поздно Рассветная звезда, так нарекли малютку, покинет отчий дом ради обычного смертного. Король издал указ: по достижении совершеннолетия дочь отречётся от всего мирского, чтобы служить жрицей в храме. Рассветная звезда повзрослела и стала украшением святилища богини плодородия.

Ей было доверено собирать букет для главного божества храма. Однажды юная служительница в тени лесной чащи встретилась с прекрасным принцем. Юноша был покорён, любовь помутила его рассудок, и он решился украсть Звезду.

Девушка испугалась, но взглянула в глаза влюблённого и последовала за ним. Когда они достигли конца пути, дорогу преградило чудовище. Беглецам пришлось вернуться.

Послушники храма настолько были напуганы непристойным поведением весталки, оскорбившей богиню плодородия, что безжалостно убили влюблённых. Тела бросили в бездонное ущелье, а ещё трепещущие сердца возложили на жертвенный алтарь урожая.

Ловкий торгаш умолк с выражением ужаса на толстом лице. Затем покачал головой, сокрушённо поцокал языком и, выкатив глаза, продолжил:

— В том месте спустя время земля высохла и превратилась в кору. Казалось, она не приняла жертву и скорбит о невинных убиенных. Но вот пробились первые зелёные побеги. Ничего подобного люди ещё не видали. Нежные стебли через несколько дней превратились в густой кустарник. Растение изумрудного цвета было очень крепким, с сильными ветвями. В его тени появился вьюнок. Обвил могучий ствол и расцвёл белоснежными, прекрасными цветами с нежным ароматом…

Рассказчик обвёл замерших слушателей торжествующим взглядом, ханжески опустил веки перед монашками, перекрестил живот и завершил историю:

— Ни одна девушка, хранящая ваниль в ларце, не останется без внимания мужчины. Ни одного странника не покинет тепло родного дома и спокойствие в пути, если он носит ваниль в заплечном мешке, — торговец помолчал и теперь уже посмотрел лукаво. А после закричал: — Специи! Пряности! Кому здоровья? Кому наслаждения? Кому красоты? Всё-всё есть у меня. Налетай, пока не перехватили белые мухи!

Эйвинд слушал и зачарованно смотрел на знакомые щиколотки. Монахини купили по щепотке каких-то семян, сухих веток и гурьбой побрели прочь. Эйв нагнал скитниц у проулка. Когда фигура с цветком в руке на мгновение осталась вне поля зрения товарок, тихо позвал: «Звёздочка?!» Монашка остановилась, замерла и рванулась догонять своих.

Но Эйвинд уже перехватил её руку и развернул лицом к себе. Сомнений не было, перед ним Гутрун. Он потянулся поднять покрывало, женщина отшатнулась, запнулась о скапулярий и упала. Попыталась спрятать лицо, но было поздно. Некогда нежную кожу изрыла беспощадная оспа. У левого глаза язва оставила глубокий шрам, стянувший веко. Пока принц приходил в себя, монахиня скрылась.

— Господин, разрешите!.. — Мунт, готовый действовать, стоял рядом.

— Да. Ты мне пригодишься, — влюблённый уже оправился от потрясения, — у них служба начнётся в четыре. Мы должны успеть. Я сейчас пойду к обители, посмотрю там, что к чему, а ты мухой лети на «Звезду». Вот ключ от сундука. Принесёшь один кошель, рубаху и штаны. Мухой! — мужчина закричал, не в силах сдержать переполнявший его гнев.

Обнесённая высоким глухим забором обитель сестёр Кармель тонула под кронами могучих лип, в густых зарослях шиповника. Узкие ворота, способные пропустить внутрь только запряжённую парой повозку, закрывались, по-видимому, изнутри. Снаружи на высоте человеческого роста находилось забранное решёткой небольшое оконце. Ни молотка, ни колокольчика.

Уже вечерело и по-осеннему похолодало, когда оруженосец передал капитану серебро. Красавчик понимал, что стоит на кону. Он не мог опоздать к отплытию, не мог привести на пиратский борт женщину без веских оснований. Не мог даже представить, как отреагирует Гутрун на его предложение… Но всё это не имело никакого значения. Их больше ничто не разлучит!

За громкими ударами и звоном монет в кожаном кошельке последовал металлический скрежет запоров. В окне нарисовалась половина серого лица старицы. Острым сорочьим взглядом окинув пришлых, ещё не распрощавшись с заманчивым звуком, она тихо проговорила:

— Ввечеру принимаем только тяжелобольных… Может… — мелко перекрестившись, быстро добавила: — Приходи к заутрене.

Эйв приблизил лицо вплотную к решётке, сунул кошель перед собой и прошептал:

— Приведи сестру Гутрун и получишь ещё!

Привратница отшатнулась.

— Нет у нас сестры Гутрун. Есть только черница Зус.

— Веди! — приказал неумолимый пришелец.

Уже смерклось, когда окошко слегка приоткрылось, чтобы похититель смог явственно услышать злорадный вердикт: «Черница Зус отказалась от греха».

Тяжёлый кулак в бессилии упёрся в металлическую створку. Дорога к пристани остудила воспалённый мозг Эйвинда. Ему нужно подготовиться, чтобы появление Гутрун на «Звезде» восприняли не просто естественным, но желанным.

«Теперь, милая, нас никто не разлучит. Обещаю». Так думал молодой человек, окрылённый угасшей было надеждой.

Изображая хорошо набравшихся спиртным, горланя непристойности, они поднялись с Мунтом на борт. Шкипер, качаясь и беспрерывно шмыгая носом, приказал отплывать. Слип с облегчением вздохнул и помчался вытрясать винный дух из погулявших всласть морских бродяг.

Команда флагмана встретила похмельное утро в таком же хмуром, невыспавшемся море, которому сначала покоя не давали разухабистые песни, угрозы и стихийные стычки, а после рвотная вонь. Но к полудню небо прояснилось, мелкая волна вынесла мусор на берег и повлекла «Чёрную звезду» к Ливонскому берегу.

Накануне очередной войны за выходы в Балтику Грозный отозвал своего пса, опасаясь потерять несушку золотых яиц. У царя созрел новый план. Это окончательное решение, казалось, отрезало Эйвинду путь к Гутрун, что для него означало — путь к праведной жизни. Красавчик с тоской провожал удалявшуюся ленту берега как последнюю надежду на своё спасение.

Глава 9

В Нарве стрельцы царя арестовали судно с командой до дальнейшего распоряжения государя.

После нескольких дней томительного ожидания заскрежетал ключ в замке, засов припортового склада с грохотом упал на землю, и горячие испарения нескольких десятков грязных тел смешались с солёным морским воздухом. Пленники вразнобой закричали и в едином порыве рванули к выходу.

Путь им заслонили два мужика в высоких шапках и красных кафтанах с бердышами — царские опричники. Не обращая внимания на гвалт, один развернул свиток и медленно стал читать. Шум понемногу стих.

«Мы, Великий князь и Царь Всея Руси Иван Четвёртый Рюрикович, повелеваем нашему каперу Эйвинду Вильфреду передать имеющийся у него флот, боевой и торговый, в наше бессрочное владение здесь в Нарве. Вместе со всей морской и боевой оснасткой, а также с командами. О чём собственноручно вышеназванный капер должен подписать сию бумагу.

Далее, Мы, Великий князь и Государь Всея Руси, обязуемся выплатить каперу причитающуюся ему десятину золотом по предыдущему договору. Также позволяем взять из команды людей, коих сам решит. Все остатние должны присягнуть на верность Московскому царю.

Поелику наш подданный служит нашему Величеству верой и правдой, обязуемся обеспечить его оснащённой фелюгой для службы на Каспии.

В случае, ежели означенный Эйвинд Вильфред ослушается царского Указа, считать его дезертиром и преступником. Сыскать и посадить на цепь, аки пса».

Второй служилый, не тушуясь, растолкал опешивших от новости морских бродяг, безошибочно выбрал среди них шкипера, положил на ящик перед ним царский указ и ногтем, так, что чернила мелким бисером брызнули на свиток, откинул крышечку флакона.

Красавчик, скрипя пером, вывел своё имя ниже отпечатка царского перстня. Затем что-то сунул за обшлаг кафтана стрельца и прошептал в ухо. Тот пощупал рукав, согласно кивнул, сыпанул песку на бумагу, и цепные царские псы загрохотали засовами снаружи.

В помещении повисло тяжёлое молчание.

Эйвинд понимал: не скажи он сейчас что-то вразумительное — озверевшие пираты разорвут его в клочья.

Прежде чем заговорить, он окинул неспешным взглядом каждого. Словно взвешивал, кто сколько стоит. Как только открыл рот, буря придвинулась вплотную:

— Даже море — менее неверная невеста, чем хозяева. До Каспия водного пути на Руси нет. Смекаете?

Волна злобы опала. Кто-то нервно хохотнул.

— Скажу мало, запоминайте. Вы пришли ко мне, потому что лучшего шкипера не нашли. Так? — он подождал согласного «Ну» и спокойно закончил: — Так и есть, бумага, что я подписал, откроет эти ворота.

И точно. Вначале выпустили Мунта. Через две недели камердинер принёс серебро. Теперь с ворот сняли запоры.

Красавчик последний раз обратился к команде, в нетерпении ждавшей решения своей судьбы:

— Сегодня вечером я и Слип будем ждать вас у дальнего пирса. Рассчитаюсь с каждым как обычно. А дальше каждый сам за себя. Ждать будем две склянки. Всё уяснили?

Эйв, как в первый раз, неспешно окинул взглядом бродяг. При этом испытал невероятное облегчение — словно морская пучина вытолкнула его слабеющее тело на поверхность. Глубоко вздохнул и громко рассмеялся. Смех перерос в победный рёв толпы. Никто не покинул своего кэптена.

А он, не доверяя никому из правителей, в том числе дикому русскому патрону, жизнь бы отдал, лишь бы не расставаться с завоёванной свободой, флотом и теперь такой близкой любовью.

Пока в его рукаве был туз, шкипер действовал быстро. После короткой стычки с неготовой к такому повороту охраной, морская часть флота Эйва уходила в сторону Роттердама. В пути ему предстояло решить задачу с тремя неизвестными: не вызвав подозрения, найти для Гутрун работу на корабле, добраться до Каспия, вернуть расположение русского царя.

На море полукровка поставил всё, потому что в тот момент родная Дания, папа, русские, Ганза, герцог Нассау, поляки, немцы, шведы, ливонцы — весь ближайший сухопутный мир стал ему смертельным врагом.

«Редкие из живших получали такой расклад судьбы. Но этим безрассудным храбрецам по неведомой причине сопутствовал жизненный прорыв. Чаще они погибали не своей смертью, однако двигали исторический прогресс своей единственной жизнью, как будто обладали мощью непобедимой армады». Служащая музея Александра Арчакова на полях копии дневника принца ручкой делала важные для себя пометки…

На горизонте «Чёрной звезды» расстилались водные просторы без единого намёка на маломальский шанс. И в такое-то как раз время сдвигаются тектонические плиты в сознании человека. Мысли, чувства, намерения занимают свои исконные места.

Пришло время откровению для Эйвинда. Ему стало совершенно неважно кому-то мстить и доказывать свою правоту. Вернулось и оводом жалило чувство вины за утраченные честь и долг. Вместе с этим исчез проклятый изматывающий сон.

Впервые после встречи с любимой в голове отчаянного бунтаря зародилась надежда на возможность изменить жизненный путь.

Глава 10

И вновь роттердамский промозглый предутренний туман окутал плечи «Чёрной звезды».

Красавчик шёл на обоснованный риск. Он должен забрать Гутти, придумать для неё легенду и как можно дальше убраться от голландских берегов.

В этот раз корабли шли налегке, и Слип с самыми верными из команды схоронили их в глубоких и узких протоках между дюн. С мачт убрали все опознавательные знаки. На гротах оставили «мартышек» для связи.

Проделав главную часть работы, боцман потребовал увольнительную для рабочих.

— Кэп, как по мне, команда заслужила небольшой перекур, что скажете? — после тяжёлой бессонной ночи глаза Слипа опухли и налились кровью.

— Ты командуешь перевозкой матросов с бортов на берег, организуешь очередь и порядок. В помощь возьми офицера с «Лиса». Стоим сорок восемь часов. За сроки отвечаешь головой. Я подмажу градоначальника, чтобы нам не помешали уйти, — прозвучал в ответ спокойный голос шкипера.

Он внимательно осматривал берег.

— Всё сделаем в лучшем виде, — выходя из каюты, Слип довольно оскалился.

Эйвинд написал записку, вложил в кошель и с вахтенным отправил начальнику местной управы.

Грузный хозяин портовой полиции развязал шнурок, пересчитал золотые монеты, составляя их столбиком, пересчитал снова, а уж после прочитал послание:

«Отзови своих псов от берега до одной склянки, следующей пополуночи. Благодарный К».

В лысой голове служаки мелькнула мысль увеличить золотую стопу и сделать это, когда птичка, начирикавшая новость, снимется с места. Не раньше. Он знает цену своей жизни и цену слова шкипера «Чёрной звезды». Зачем суетиться? Толстяк в предвкушении потёр потные ладони о грязное сукно штанин.

Между тем занимался ненастный день. С моря ледяные порывы ветра гнали позёмку на бедные, хаотично разбросанные там и сям лачуги портовых рабочих и рыбаков. Над ними метались печные дымки с искрами.

Среди этой толчеи стихии и бедности врос в землю трактир «У мелких». Низкая каменная харчевня на пять длинных столов с лавками, большой печью и двумя спаленками, расположенными на крыше заведения. В их узких окошках уже мерцал свет…

Имечко харчевня получила от завсегдатаев благодаря тому, что здоровущего пузатого бородача-хозяина звали Повэль (маленький), а его дочку — широкую в тазу, высокую блондинку с всегда красными, словно обожжёнными руками — Фамке (маленькая девочка).

Трактир ломился от гостей. Когда свет в слюдяном оконце засинел, счастливый Повэ зажёг самую толстую свечу и поставил на подоконник.

Под низким потолком плавал серый табачный дым. Несколько пар любопытных детских глаз следило с полатей за тем, что происходит внизу. Из-за дыма они оставались незамеченными. Вздрагивали, когда невпопад или стройно стучали дном высокие кружки о столешницы. Ждали, что хлипкий скрипач вот-вот сядет мимо стула и встать уже не сможет. Пугались, когда, страшно вытаращив глаза, мужики хватали друг дружку за рубахи, а после снова хохотали, хлопали по плечам и, соединив руки, качались, что волны в море, из стороны в сторону, хрипло горланя песню. И дети смеялись с ними вместе. Провожали взглядами свою усталую мамку, то и дело подгоняемую в зад очередным гостем наверх. Скоро в их компании прибавится братик или сестрица. И будет орать, как сейчас орёт краснощёкая Яра. Надо бы нажевать ей мякиш, да некогда. В тёмном углу блеснул отсветом пиратский кинжал. Начиналось самое интересное…

Слип тоже был здесь. Сначала наливался элем в угрюмом одиночестве, и вот уже как час делил штоф с невесть откуда свалившемся на его голову британцем. Этот рыжий, на вид около пятидесяти, жилистый дылда в конце концов очень заинтересовал боцмана. Два пса вначале, порыкивая и скалясь, обнюхали друг друга. Но полупустой штоф и общие интересы сделали их закадычными друзьями.

Нового приятеля звали Дункан Булл. Капер из Дувра охранял морские границы этого английского порта.

Законными методами их король уже не справлялся с засильем пиратов на торговых путях. Купцы опасались за свои товары и суда и перестали выходить в море, отчего экономика страны трещала по швам.

От великого ума Его Величество издал указ о каперстве. Таким образом узаконил пиратство. Предполагая, что наёмные форбаны из клуба «Пять портов» будут топить чужих пиратов. Только чёрного кобеля не отмоешь добела. Дело стало ещё хуже. Пираты, махая официальной бумагой, грабили всех подряд. Чужих и своих. Аппетиты некоторых росли.

По наводке портовых шпиков Роттердама Булл знал, кто такой Слип, поэтому шёл напролом и подороже продавал себя. Природный ум и хитрость никогда его не подводили.

— Слип, ты почему боцманом ходишь? С виду крепкий орешек. А, неважно… Понимаю. У тебя есть план? — он хлопнул собеседника по плечу и подмигнул в ожидании ответа.

Облизнул губы красным языком, мотнул головой, не дождавшись ответа, и, будто решившись, заговорил приглушённым голосом:

— Ты, сдаётся мне, ещё тот тёртый калач: ешь рыбу, а не она тебя. Хы-гы-гы. Скажу тебе как на духу: я набираю команду настоящих головорезов. Нужен надёжный помощник. Ты — то, что надо. У меня в наличии кораблик и дорогой куш на примете. — Он потёр шею веснушчатой рукой и разоткровенничался: — Хм, около четырёх лет назад я не помышлял о мокром, — верзила хохотнул, что-то вспомнив. — Была у нас с одним мужичком ферма на двоих. И до того меня вся эта пахота достала: вламываешь как карла — получаешь ничего, а из этого ничего ещё десятину владельцу неси. Смекаешь? Ну всё! Жизнь проходит впустую. И я рванул по велению сердца.

Рыжий раскинул в стороны длинные, несоразмерные телу руки. Загремели кружки, заворчал пьяный народ, в чьих-то ножнах звякнул клинок. Но забулькало спиртное, и волна недовольств погасла.

— Вначале подкупил землемера и лишил своего дружка собственности. Когда тот прознал, пришлось закопать его на своей земле. Скажи, уже веселее? — рыжий засмеялся, не глядя на собутыльника.

— Фартовый ты, — откликнулся Слип и слегка отодвинулся, чтобы лучше разглядеть Дункана.

Тот отреагировал неожиданно:

— Если сниму шапку, то увидишь, что ещё и лысый, ага, рыжий и лысый, — мужчина громко захохотал, демонстрируя кривой забор огромных зубов цвета старой слоновой кости.

— Так вот, на меня донёс ветеринар… Теперь они там вдвоём не скучают. Посуди сам, что мне оставалось? Только морская охота с такими же, как я. Через пару лет — не скажу, чего это стоило — стал шкипером, выправил бумагу… Ходили близ родных туманных берегов, трясли зазевавшихся каботажных бродяг. А потом свезло, я встретил бешеного шотландца. Тот искал товарища на далёкий рейс. Мы расширили наше пастбище: два раза на португальских нефах ходили вокруг Африки на Мадагаскар. Ох, там и охота, скажу тебе! Золото, пряности — всё богатство мира, братишка. Только с нашими малыми силами поживу мы собрали хилую… Но теперь с Красавчиком… — он поперхнулся, побагровел и перестал дышать.

Слип со всей дури кулаком огрел рыжего по хребту. Тот сипло втянул воздух, вытер рукой мокрые глаза и криво ухмыльнулся: «Прокололся».

— Говори, сволочь, откуда знаешь про Красавчика? — боцман стряхнул пьяную одурь.

— Ну ты кончай. Кто о нём не знает. Кажись, твоего шкипера травят самые именитые охотники Балтии, и он попал-таки в медвежий капкан. За тысячу золотом его на блюде принесёт союзу каждый, — Рыжий хитро прищурился. — Но я умнее, поверь, мы можем с этого козлика иметь гораздо больше. У меня план, карта, опыт… ты теперь, — Бык нагло хмыкнул. — У него эскадра. Клянусь, брат, это королевский стрит-флеш! Считай, мы уже у берегов сладкого индийского острова, — Дункан добродушно осклабился.

Раздражающее было недоверие в душе боцмана потихоньку таяло. Но стоило ему взглянуть в спрятанные в глазницах пустые зрачки собеседника, как зверь в нём почуял дикую и беспощадную натуру незнакомца. Это наблюдение и помогло Слипу сделать выбор. В душе он ликовал. Его собственный план был угоден высшим силам, потому что осуществлялся. Теперь дело за малым. Оставалось найти слабое место Красавчика. И боцман уже знал, кто ему поможет в поисках.

На берегу пробило два раза. Пора менять отдыхающих.

Сообщники в лучших традициях пиратского фарса разыграли последнюю сцену: Булл сделал вид, будто бы проболтался, что ищет надёжных парней на очень клёвое прикормленное место. А Слип будто бы проболтался, что у него есть такие парни и есть одно препятствие, которое по плечу лишь Буллу. Имя всплыло снова, и бандиты расстались…

* * *

Как только из виду скрылся силуэт боцмана, Эйв с коком поспешили к монастырским стенам. Им пришлось подождать, пока привратница ходила сообщить о визитёрах. Наконец, ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы впустить пришлых в комнату без окна со столешницей на бревне и двумя лавками. Под низким потолком в металлическом круге горели три свечи. Их неровный, слабый свет выхватывал деревянное распятие на стене и тёмную женскую фигуру на одной из лавок. Женщина, не дожидаясь, пока гости осмотрятся, заговорила, обращаясь к Эйвинду:

— Странник, я сестра Марита. Знаю, кто ты и зачем пришёл вновь. Прежде чем ты заберёшь сестру Зус, я выполню волю Всевышнего.

Чуть более трёх лет назад в наши ворота постучалась обезумевшая девушка, в судьбе которой мы приняли участие. Вслед за ней к нам обратилась герцогиня Лизбет Нассауская. Наушник сообщил ей, где прячется невестка, пожелавшая погубить себя в расположенных неподалёку от лечебных источников Виртахена зыбучих песках, нежели вылечиться от бесплодия.

Герцогиня умоляла вернуть им невестку. Пусть та и не выполнила условие свадебного соглашения датской стороны: не уберегла сына от греховной болезни, отказывая мужу в естественной потребности. И потому Зеф теперь вынужден скрывать лицо в удалённой башне дворца. За ним ухаживают старухи. Их же за неимением супруги он вынужден пользовать. «И это, скажу я вам, очень несправедливо при живой-то жене», — сетовала герцогиня.

Дама вела себя достойно и была откровенна, её как мать судить мы не могли. Удерживать Гутрун не имели права.

Рассказ беглянки, когда она успокоилась в молитвах, очень отличался от слов свекрови. Молодую жену насиловал собственный муж и всячески над ней издевался. Пришлось приложить немало сил, чтобы поступить по воле Господа.

Мы молились и получили согласие на сеанс экзорцизма у святой Терезы Сердца Христа. Из мужского монастыря пригласили брата Одула. Большого знатока Писания и человеческих грехов. В присутствии Её Высочества он провёл сеанс изгнания дьявола.

Герцогиня Лизбет не выдержала сцены и выразила пожелание, чтобы Гутрун Ольденбургская была пострижена в чёрные монахини-кармелитки, став Божьей невестой Зус. Так и случилось, — сестра Марита замолчала ненадолго. Она выглядела умиротворённой. Худые пальцы медленно перебирали чётки.

— Скоро у нас наступит время обета молчания, — некоторое время спустя сообщила она. — И поэтому сейчас сестра Зус закончит нашу беседу. А после мы расстанемся.

В низкую дверцу, склонившись, прошла Гутрун. Она села рядом с матушкой и, слегка дрожа голосом, кротко продолжила:

— Впервые ясно я испытала чувство истиной любви к отцу и матушке, наблюдая, как мои ноги медленно погружаются в зыбучий песок возле пансиона с целебной водой. Мой мозг освобождался от помрачения медленно и неотвратимо по мере того, как тело засасывало непоправимое зло. Когда я уже могла только звать на помощь, мои настоящие чувства стали яркими и острыми, как никогда в жизни. И я понимала, что это последнее моё живое впечатление.

Не помню, как оказалась в монастырской келье. Мне не ведомо имя моего земного спасителя. Но я знаю, что экзорцист монастыря вырвал мою невинную душу из пасти дьявола. Мне подали глиняную кружку с настоем и велели выпить. Примерно через полчаса моё тело стало подёргиваться из-за неудержимой внутренней дрожи. Когда меня накрыла волна падучей, я ещё могла видеть, как мои ноги и руки кожаными ремнями вязали к кроватным столбикам. Дальше тело перестало мне повиноваться.

При этом я соображала. И это было воистину страшно. Мой позвоночник выгибался дугой, и некоторое время мостом я нависала над топчаном. Мои суставы готовы были покинуть свои гнёзда, я слышала скрип и скрежет костей и переживала чудовищную боль. Нет нужды говорить, что моё бренное тело уже не подчинялось мне: воздух вокруг пропитался запахом испражнений и крови. Моё горло издавало нечеловеческий звуки: визг напополам с воем.

Я видела неподвижный взгляд тёмных глаз в прорези клобука. Наступил момент, когда моя душа должна была покинуть грешный сосуд, и тогда произошло невероятное.

Откуда-то из непостижимой глубины я услышала: «Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская именем и добродетелью Иисуса Христа. Искоренись и беги от душ по образу Божию сотворённых и драгоценною кровию Агнца искупленных…»

И затем, грому подобный, возглас: «Покайся!»

Наверное, я смогла сложить звуки в слово, и тогда раскалённый жезл впечатался в моё левое плечо. Воздух пропитался запахом горелого мяса, мой искуситель снялся с насиженного места, и я потеряла сознание.

Следующие две недели я читала очищающие молитвы и пила только воду. В полном одиночестве. До момента, когда меня увидел Эйвинд, соблюдала обет молчания.

Когда испытание закончилось, никто из сестёр не напомнил мне о случившемся. Они молились о моём спасении, — девушка тихонько перевела дыхание, поднесла дарующую руку матушки к губам и легко поцеловала.

— Мы вместе отправляли службы, читали священные книги, готовили настойки, эликсиры, порошки — всё для миссионерства. Нам позволено было самим выбирать язык и страну, куда будем нести слово Божие. К тому времени, кроме родного языка, я знала голландское и английское наречия. Мне с детства мечталось постичь славянское и фарси, и никто не запретил.

В свободные от бдения часы мы работали в богадельне. Там я заразилась оспой. Видно, господу было угодно проверить крепость покаяния — моё тело выжило. Но я очень изменилась внутренне. Теперь я видела свою прежнюю жизнь в замке отца, свою настоящую жизнь и будущую настолько ясно, насколько ясно освещает предмет солнце, находясь в зените. И у меня появилась цель: прежде, чем окончательно приму схиму, сказать всем своим близким, друзьям и врагам, какой любовью я наполнена. Чтобы ни у кого даже тени сомнения не оставалось в отношении меня…

Но да, человек слаб. Как только я услышала звук голоса Эйвинда, я поняла, что моё предназначение — участие в спасении одного человека. И Господь об этом тоже знал.

Сестра Зус умолкла.

Настоятельница перекрестила нас, поднялась и уже выходила, когда её остановил вопросом Эйвинд.

— Святая сестра, почему ты нам помогла?

— Потому что таков промысел Божий — спасать заблудившихся во тьме. Мы же будем молится о вас.

— Жизнью клянусь, матушка, ты не пожалеешь о содеянном! — воскликнул потрясённый до глубины души Эйвинд.

В ответ старица что-то прошептала и вышла.

Когда в отдалении стихли её шаги, дверь распахнулась, привратница перекрестила проём, сплюнула через плечо, а после за ними заскрежетали засовы.

Ноги девушки подкосились, и Эйв подхватил на руки безвольное тело. Меняясь со слугой, донёс Гутрун до пристани. Здесь, среди террикона из бочек, она переоделась, и Красавчик, сорвав с головы Мунта шапку, напялил на голову любимой. Мужчины придирчиво её осмотрели. Догадаться, что это женщина, мог лишь тот, кто это знал наверняка.

Шкипер пригласил в каюту боцмана и рассказал про нового баталера:

— Слип, в кубрике объявишь, что мы наняли монаха-кармелита. Они в своём монастыре всё делают сами. Поднаторели в таинстве хранения пищевых запасов и воды. Как раз то, что нам нужно.

Боцман согласно кивнул.

— Его зовут Урбо. Будет делить каморку с коком. Приказываю монаха освободить от палубных работ и помогать, ежели попросит что. В определённые часы он читает молитву и заговор на воду и пищу. В другое время соблюдает обет молчания. Не вздумай что-то выведывать. За его жизнь отвечаешь головой.

— Слушаюсь, сир! А как его к нам отпустили? — помощник прищурился и тут же до крови прикусил язык.

— У них приор, похоже, в святые метит. Всюду рассылает миссионеров в свою веру обращать разный дикий народ и…

— Ха-ха-ха! — не дослушав, заржал Слип. — Дикий… Мы его скоро сами обратим. Запоёт по-нашему…

Он оборвал смех, и в его голосе послышались уважительные нотки:

— Это, кэптен, вы толково придумали. Братва будет благодарна. Когда выходим?

— С туманом. Приготовьтесь!

— Слушаюсь! — в сторону кубрика загрохотали подкованные башмаки.

Мунт встал у двери, а Эйвинд с мольбой посмотрел на Гутрун.

— Ты хоть что-то знаешь о хранении продуктов?

Прежде, чем ответить, Гутти переспросила:

— А с чего ты решил, что мне такое известно? — впервые после встречи она улыбнулась.

Эйв не мог глаз оторвать от этой улыбки. Прежней: белозубой, задорной. Он молчал очарованный.

— Да много знаю. Ты прав: кармелиты хранят в секрете книги с друидическими рукописями о свойствах металлов, растений: чистотела, адониса, аира, туи, полыни, берёзы, боярышника, омелы; минералов — всё, что способно очищать воду, хлеб, мясо, рыбу, овощи. Мне это приходилось заучивать в специально отведённые для занятий часы. Знаю заговоры на мёртвую и живую воду — нас готовили к миссионерству. В монастыре большие запасы лечебных трав и минералов.

— Звёздочка, как это хорошо вышло. Теперь никто тебя не заподозрит. И мы втроём придумаем, что делать дальше.

— Если ты решил, куда идём — прокладывай маршрут. Нам нужно вернуться и попросить сестру Мариту дать в плаванье часть запасов. В порту прибытия наше с Мунтом дело — подготовить провиант к дальнейшему плаванью. Думаю, нам понадобятся особые ёмкости для хранения воды и продуктов. Скорее всего, медные, в дубовых коробах. Ты сможешь оснастить все корабли? — девушка вопросительно на него посмотрела.

— Сделаю. Но металл тяжёлый, а суда у нас небольшие, — откликнулся Эйв.

— Я всё объясню, когда доберёмся в безопасное место. Пока скажу, что ты здорово сэкономишь пространство, убрав часть палубных надстроек, и сможешь, например, взять больше животных. Я лишь хотела узнать, есть ли серебро на дорогие покупки и приготовления.

— А, — откликнулся друг. — С деньгами у нас проблем нет. Сделаем всё, что требуется. Надеюсь, большую часть пути продвигаться в виду берегов. Сможем запасаться свежими продуктами и водой… Я изредка буду приходить к вам как бы с проверкой — так будем согласовывать наш план, согласны? — Он подождал ответа.

Повисло молчание. Затем Мунт несмело спросил:

— Сэр, вы уже знаете, куда мы идём?

— Да, но смутно представляю, как осуществить задуманное, — принц смущённо улыбнулся.

Тем не менее друзья оживились, заулыбались, скорее оттого, что они вместе, а после Мунт с Гутрун покинули каюту шкипера.

В тени опорного столба стоял Слип. «Как же втроём. Мы теперь вчетвером будем придумывать, — он закрыл рот рукой, чтобы не закричать. — Наконец-то чёртова шлюха фортуна поняла, кто на этом корыте настоящий мужик и кому ей следует служить. Теперь надо разыскать Рыжего, чтоб натравить на Красавчика. Вряд ли сир „белые панталоны“ откажет Быку. В его же интересах исчезнуть из поля зрения преследователей. А пока идём в Дувр, узнаю планы полукровки. Мунт мне всё выложит на блюдечке, или я не чёртов Слип».

* * *

Александра с возрастающим волнением разбирала дневниковую запись Эйвинда:

«…в тот же день, до рассвета судовая «мартышка» передала мне письмо.

— Кто дал?

— Не знаю. Бродяга. Отирался тут. Ну, когда я один был, свистнул и сказал, чтоб лично в руки отдал.

— Молодец. Сходи на камбуз, пусть Мунт тебе похлёбки горячей нальёт. Скажешь, капитан приказал.

Я развернул бумагу. Никогда до этого огрызок грифеля не ранил меня больнее отточенного клинка:

«Дворянское отродье и проныра, я знаю, кто ты и сколько на самом деле стоишь. Знаю, кто твой баталер, хм!.. но у меня свой товар залежался. Обменяемся у грузовых складов, если не хочешь вечером пятницы со своей подружкой висеть вниз головой на городской площади. На глазах дамы Лизбет и Зефа. Последний, смекаю, будет бесконечно рад».

Я заставил себя не думать, откуда незнакомец узнал о нас. Порт по обыкновению, как крысами, кишел шпиками. Но до поры, когда, как на бирже, ставки возрастали до предела, я мог чувствовать себя относительно спокойно. Видно, предательство было делом рук кого-то из команды.

Доверившись судьбе, я пошёл. В тени деревянных построек меня поджидал Рыжий Булл. Так назвался худой и лысый урод с длинными клешнями. По его словам, он был капитаном английского военного судна и по службе должен был найти меня, чтобы сдать властям. Я не поверил. Благородства, судя по письму, в нём не водилось. Это вскоре подтвердилось.

Рыжий больше не упоминал о преследователях, а предложил сделку: мол, у меня есть оснащённые для дальнего плаванья корабли, у него — стопудовый план разбогатеть. Мы идём в его Корнуолл, в порт Фауэй. Там наполняем трюмы водой и съестным, и его галеон «Пять портов» ведёт флотилию вблизи берегов Африки до Мадагаскара. Этот английский капер пару раз ходил по маршруту с португальским капитаном за душистыми маслами для королевы. Знал течения, зоны пассатов, штиля и прибрежных ветров. Рыжий Бык дерзко и крепко ухватил меня за самое уязвимое место.

Одного бандит, из его речи я не сомневался, не мог знать. Он и представить не мог, что наши планы совпадают почти идеально до места, где нам предстояло расстаться…»

Здесь запись прерывалась, чтобы продолжиться через несколько кое-как оборванных листков…

Глава 11

Всё европейское побережье окутал туман. Где-то между небом и землёй качался, пропадая, едва видимый топовый. Седой хмурый лоцман, не вынимая трубку изо рта, гипнотизировал бурую волну. Казалось, взглядом ощупывал сало её тяжёлого тела. Наконец, буркнув в пространство перед собой: Put down! и luck! — оторвал взгляд от воды и направился к шлюпке, чтобы уже шершавой ладонью погладить вожделенный влажный бок и вывести суда на надёжную глубину.

Пять кораблей вышли из гавани Роттердама в полном неведенье своей дальнейшей судьбы. Оставили позади разочарованных охотников Ганзы. Теперь, без согласия между собой, тем не на кого было свалить зашедшие в тупик договорённости. И страны были вынуждены вернуться в прежние безрадостные времена, когда проходило полгода и дольше в ожидании подходящего случайного транспорта с грузом. В тумане сомнения и безнадёжности остались их политические амбиции: увеличение территорий и казны. Паук войны насторожился — не начал ли кто подёргивать нити захвата…

Именитые дворы, их крепости и дворцы замерли позади в тумане разобщённости. Эпоха децентрализации под тяжестью крупного землевладения тонула в вековом тумане…

И в такой беспросветной мгле ни единой душе не было дела до безумца в одиноко торчавшей гнилым зубом башне замка герцогов Нассау. Там в небытие, подобно веку, уходил последний прямой наследник Зеф.

В краткие периоды угасающего сознания, сидя на полу и теребя рубаху руками в зашитых рукавах, тучное подобие человека монотонно бубнило:

— Я не могу снять эту чёртову маску, чтобы выезжать… Терплю сморщенные, беззубые, слюнявые рты старух. И мне нет ещё сорока…

Жалоба перерастала в крик ярости:

— Ненавижу! Ненавижу тебя, потаскуха! Приди, и я руками разорву твоё поганое чрево. Чтобы никогда не смогла меня родить… Родить и не давать мне того, чего больше всего на свете вожделею. Будь проклята, проклята, проклята! Сдохни, достославная Лизбет!

Дикий хохот обрывали конвульсии.

Вечером, перед тем как загорится первая звезда, открывалась бойница, выпускавшая из каземата пары зловония и ярости. Лютое зверьё в окрестных лесах пугал гнусавый человеческий вой.

* * *

Флотилия Красавчика весь путь до Дувра — порта приписки капера Дункана Булла — слепо повиновалась приказам англичанина. Один Слип проявлял обычную для него расторопность. Казалось, сразу в нескольких местах его видели, и могли поклясться в том, несколько человек. Но если бы кто-то озаботился передвижениями боцмана, то чаще всего мог бы встретить помощника капитана на камбузе. Там, у защищённой намертво от качки плиты, орудовал топором и поварёшкой Мунт. С тех пор, как Красавчик стал капитаном «Чёрной звезды».

Помощник шкипера вёл себя озабоченно и деловито. В который раз кок должен был ему доложить, что подадут к столу командующего состава. Какие продукты есть в наличии и какими требуется запастись по приходе? Как Мунт следит за состоянием съестных припасов? Заодно, чтобы разрядить обстановку и не получить от раздражённого кашевара по голове черпаком, сообщал, что трюмные крысы не отдыхают, помпа работает бесперебойно и припасам пока ничего не грозит.

Ничего не подозревающий Мунт просто терпел старшего по званию. Но от его внимания не ускользнуло особое любопытство боцмана по отношению к Урбо — Гутти.

Несмотря на запрет, Слипа как магнитом тянуло к баталеру. Тому выделили отдельный котёл, в котором порой кипела вонючая кирпичного цвета густая жидкость, а то варился отвар из трав. Полки одной стены в каморке кока заполнялись бутылками с плотно притёртыми пробками. Мешки, что монах привёз с собой, хранились здесь же. Ночами Урбо спал на них, а днём носил тяжёлый ключ от каморки на поясе.

У боцмана чесались руки и язык, но он помнил приказ Красавчика и чертыхался про себя. Но, как и предполагал, очень скоро нашёл общий язык с простаком Мунтом. Их сблизили картины деревенского детства. Слип расписывал прелесть предрассветной рыбалки, Мунт, вторя, вспоминал покосы и заготовку дров. В редкие свободные минуты мужчины болтали и смеялись, словно не удав и кролик, а свояки в гостях.

Хитрый Слип обрабатывал кока. Презирая простодыру в душе, то якобы беззлобно подначивал: «Ты ж не мужик, а шавка и подсирала кэптена»; то вдруг возвышал до главного на корабле, от кого зависели жизни морских бродяг. Давил на больную мозоль всякого нищего: «Ты достоин большей доли от награбленного, а не подачек сира-шкипера…»

Однако хоть и прост был Мунт, но преданность — единственный грех его — не был известен провокатору. И поскольку Слип не ведал о слабости кашевара, то и проглотить его никак не удавалось.

После того, как помощник капитана поведал матросам, какой тайной владеет монашек, команда перестала коситься на Рябого. Чудес не ждали, но каждый надеялся: чем чёрт не шутит, а вдруг и правда им в кои-то веки повезёт с харчами… Каждый под завязку был занят повседневной тяжёлой работой, после вахты валились с ног.

Эйв с Гутрун не встречались, пока корабли не пристали в Дувре, где Дункану нужно было отметиться. Баталер передал кэптену список предметов и вещей, необходимых для камбуза. Тонкие медные листы, дубовые брёвна, пакля, куски смолы, болты для навеса… и многое ещё. Список был длинным и требовал внимания и времени.

Шкипер дал указание боцману с помощниками отправиться в портовые склады. К возвращению Булла на борт подняли самое необходимое. Мунт и Урбо налегке сходили на рынок. Возвращались с тяжёлыми мешками за плечами и с грузчиками, катившими впереди себя бочки.

Как только отдали швартовы и караван ушёл в сторону порта Фауэй, напряжение от сборов частью спало, и короткая встреча разбередила желание принца во что бы то ни стало оказаться наедине с любимой. И настолько же сильное стремление избежать встречи. Он боялся узнать, через какие муки по его вине прошла девушка.

Гутрун запретила себе даже думать о своём спасителе. Обманывала себя, что лишь безмерно благодарна ему. Без конца уверялась, что отпущенный век проведёт в одиночестве. «Его любви я не достойна после того, как была настолько глупа и высокомерна, чтобы отдаться безумцу по прихоти отца».

Здесь, в море, она испытывала непередаваемое чувство свободы. Всё равно что ларус гипербореус, чайка, присевшая на леер «Чёрной звезды» отдохнуть и равнодушно поглядывавшая на седую лохматую стихию, вознамерившуюся потопить каждый корабль.

При случайной встрече с капитаном Гут опускала голову и торопилась убраться прочь.

Эйвинд, не привыкший к новому облику возлюбленной, всякий раз вздрагивал от неожиданности.

Полотняная рубаха, порты, едва прикрывавшие грязные икры, огромные башмаки — всё болталось на её костлявом теле, как на вешалке. Бритая голова с заплатой седины на темени, грубый рубец на глазу и изрытое оспой лицо вызывали сострадание такой силы, что он перестал спать. От прежней красавицы остались красивые руки с тонкими пальцами и нежный голос, который она скрывала.

И как же в это самое время потешался над ними осведомлённый Слип: «Ясен пень, почему вельможа растерял мужскую силу. Лучше есть „собачье пирожное“ в темноте, чем спать с такой уродиной. Брр!»…

Порт Фауэй — английский близнец Борнхольма — кишел корсарами. Под ледяными зимними дождями в короткой передышке перед новой охотой кто-то отрывался со шлюхами, кто-то в кости проигрывал награбленное, кто-то, наливаясь ромом в трактире, не просыхал, кто-то искал драки, чтобы выплеснуть злобу, а кто-то — новую посудину.

В отличие от своего северного братца — Борнхольма, британское прибежище форбанов населяли также и королевские каперы. Островное государство задыхалось в экономической блокаде по вине морских грабителей всех мастей. Торговые пути были перекрыты, и король издал указ, что любой честный дворянин может грабить корабли недружественных стран. Узаконив таким образом повальное пиратство. Потому что последним сразу стало плевать на закон и королей. Грабили любого, у кого кусок пожирнее, в том числе и своих.

В таких условиях большинство мирных граждан переживало голод и холод, тогда как в маленьком корнуолльском порту можно было раздобыть всё, что угодно твоей душе. Наши путешественники подновили днища, трюмы и такелаж. Чтобы разместить животных, убрали часть надстроек и пушечных портов. Каждый корабль, согласно размерам и количеству команды, получил дубовую ёмкость, оббитую изнутри тонкими медными листами, для воды.

Гутрун проверила короба с хлебом и бочки с солониной. Мунт и юнга помогали ей. Галеты, так гордо называли мореходы твёрдые, будто каменные, сухари, можно было сохранить. Их, пока ещё не основательно поражённые личинками долгоносика, размочили и снова запекли.

Жадный Слип в Роттердаме не послушал Мунта, и на борт одного когга подняли два ласта муки сомнительного качества, как оказалось, со спорыньёй*. Через неделю двое из команды затеяли драку, и дело закончилось массовой резнёй. Погибли шесть человек. Двое выпрыгнули за борт. Раненые матросы кричали, бормотали и отбивались в бреду от полчищ муравьёв, от тащившего в пучину дьявола в обличье огромного спрута, от набрасывавшихся змей… Всю эту муку пришлось выкинуть за борт и заменить.

Солонина хоть и выглядела ужасно, но памятуя, сколько месяцев плаванья может оказаться впереди, было решено мясо оставить. Гутрун пообещала как можно дольше протянуть без «мёртвого француза».

На каждый борт закатили бочки пеммикана* и достаточно сушёной трески — бакалао.

— Если плаванье продлится не больше трёх месяцев, как уверял Рыжий Бык, и вода не подведёт, — подводил итоги Мунт, — мы дойдём с наименьшими потерями. Мало того, мы дойдём и до места, обозначенного господином. А туда — куда дольше идти… По крайней мере, за камбуз я ручаюсь.

— Надеюсь на Нептуново благоволение и удачу, — согласилась с другом Гут.

Эти двое обеспечили предстоящему предприятию самую главную защиту по тем временам — качественную пищу. Но нет на земле человека, сумевшего победить стихию. Бросить вызов — это просто. Только люди — слишком хрупкие создания. Пока они строят в голове грандиозные планы покорения, ураганы, грохоча, сталкивают воздушные массы, рождают смерчи и смертоносные молнии, раскачивают непомерную водную массу в километровых горных впадинах. Угрюмо ворча, собирают дьявольское войско в огромный кулак и обрушивают его на континенты, стирая с лица земли в одночасье города, поселения, пастбища и посевы — всё созданное непосильным трудом человеческим.

* * *

Что равноценное по силе человечество может противопоставить природе? Ничего, что бы не уничтожило природу и его самого. Однако один путь у человека все-таки есть — приручить дикого зверя и жить в согласии с законами мироздания. Нашим беглецам предстояло претерпеть тяжкие лишения, чтобы постичь малую толику этой истины.

* * *

А пока послали за писарем, и тот слово в слово записал рецепты приготовления пищи из бочковых пресерв. Каждый кок забрал к себе на судно подробную инструкцию по очищению воды и сохранению пищевых запасов. Всем командам разделили приготовленные Рябым бутыли и коробки с порошком. Баталер «Звезды» не спал несколько суток, часами растолковывая кашеварам, когда и как использовать эти снадобья. Вскоре командам представилась возможность убедиться в том, что Урбо — великий травник.

Перед самым отплытием борта приняли партии кур, коз и овец. Палубные матросы чертыхались, но беспрекословно выполняли приказы шкиперов. Кроме того, им было просто любопытно наблюдать за поведением живой жратвы. Бандиты крепили клетки и ржали, обмениваясь непристойными шутками.

Глава 12

Промозглым серым рассветом от стылого английского порта в сторону Франции отошли пять кораблей. Экипажи и командиры были заряжены энергией такой силы, что никто не чувствовал обжигающего ветра, плевать хотели на ледяные несговорчивые водные валы и тем паче предстоящие невзгоды. Каждую, самую пропащую, душу наполнил вольный ветер вожделенной свободы. Кто-то просто стосковался по бродяжничеству, кому-то снились золотые горы и упругие бёдра живых трофеев, кто-то мысленно уже обрёл самую высшую власть — над себе подобными, а кто-то, редкий, надеялся отыскать утраченную, лучшую часть самого себя…

Наконец все они вернулись в привычный, пропитанный потом напополам с ромом мир ежеминутной борьбы за выживание. Меж снующих на палубах моряков, выбрасывая коленца, отплясывали Фортуна и Смерть.

В едином порыве и рутинной работе не заметили, как в виду Канарских островов прошли в тёплые воды. Булл вёл суда вдоль африканского континента привычным каботажным приёмом: когда позволял рельеф и континентальные ветры, корабли могли заходить в удобные бухты для мелкого ремонта, затариться свежими продуктами, овощами и водой.

За бортом проплывали унылые песчаные пейзажи. Там, в тягучем пустынном безмолвии, вдруг откуда ни возьмись появились скачущие, похожие на птиц, чёрные чёрточки. По мере приближения к берегу они увеличивались в размерах, превращаясь в бегущих полуголых, тощих и очень высоких людей. Их чёрная кожа отдавала синевой. Лишь белки глаз, словно яичница, плавали на лицах. Люди, напоминавшие птиц, гортанно выкрикивали что-то непонятное красными ртами. К Красавчику подошёл Урбо и, наклонив голову, пробормотал:

— Они предлагают воду.

— Ты смеёшься! Откуда в этих песках вода? — изумился шкипер.

— Нисколько. Здесь есть подземные реки и оазисы. Местные меняют воду на одежду, инструменты и деньги.

Как только корабли бросили якоря, их окружили лодки. Аборигены кричали все сразу. Совали бурдюки. Матросы перестали слушать команды, а просто пили и не могли оторваться от меховых мешков.

Как удар хлыста прозвучал выстрел, и всё вокруг замерло. Гутрун сообщила местным условие обмена воды на товары и деньги: двадцать бочек — один топор, или ружьё, или серебряный нобль.

Вначале песком очистили контейнеры в трюмах. Затем наполненные бочки катили до трапов и наполняли короба водой.

Осталось залить «Лиса», когда люди на берегу, побросав подсобные инструменты, размахивая руками, быстро разбежались. В пространстве повисла оглушающая тишина. Моряки, испуганно отступая к бортам, трясли головой, разевали рты и сглатывали, чтобы освободиться от заложенности в ушах. Затем, показалось, из-под земли раздался нарастающий ноющий непереносимый звук. На горизонте появились неясные клубящиеся тёмные тени, их очертания стремительно менялись. Они росли, пока не заполнили всё небо. Звук перерос в свист и вой. Шкиперы скомандовали командам задраить все люки и бросить дополнительные якоря.

Спустя считаные минуты их окутал раскалённый мрак, созданный песком и вихрем.

Смерть и Фортуна поделили трофеи пополам. «Лиса» с командой и пустыми резервуарами смерч унёс в океан. От него не осталось ничего. Будто бы и не было никогда посудины водоизмещением пятьсот тонн, дававшей приют полутораста мореходам, считавшим, что надёжней её нет. Потрёпанный экипаж «Маргерит» возносил небесам благодарственные молитвы.

Двумя часами позже даже намётанный взгляд не нашёл бы знакомых черт прежнего ландшафта. Вечный покой и девственные барханы до самого горизонта.

Отхаркивая из глоток песок, набившийся в поры, волосы и покрывший патиной корабли, караван, словно вылитый из бронзы, не мешкая отправился дальше. На закате вольный ветер очистил поверхности и мысли авантюристов. Про «Лис» и его экипаж забыли. Жизнь морских бродяг не стоит пеннинга, значение имеет только момент наивысшего напряжения, в который они отнимают честь, власть, имущество или жизнь у тех, кто всё это имеет. Момент, в который пират только и может сам чувствовать, что ещё живой.

Однако в планы капитанов не входили грабежи. Им бы оседлать береговые и океанские ветры, чтобы без задержек добраться до золотого острова. Поэтому матросы, не привыкшие к спокойной жизни, набирались рома и начинали бузить. Ко всему в Гвинейском заливе эскадра попала в зону мёртвого штиля между двумя пассатами. Как бы ни хорохорился Рыжий Булл, но в этих местах прежде он шёл ведомый, и проскочить опасность ему не удалось.

Корабли будто вросли в прозрачное океанское окно и стояли, словно голые старухи, с обвисшими грудями-парусами на виду у целого мира, не в силах от беспомощности сдвинуться с места.

Палящее солнце загнало матросов в трюмы. Туда, где не хватало воздуха, где от гнилых продуктов, грязных тел и полчищ грызунов поднимались удушающие миазмы и пары отчаянья напополам с яростью.

Из-за нехватки воды животных пришлось зарезать. Свеженина через два дня оставила после себя раздражающее воспоминание. Кашевары по приказу кэпов ограничили и так скудный паёк. Дёсны матросов кровоточили из-за сухарей. Ром не спасал. Обессиленный обезвоживанием экипаж напоминал лазарет: люди уползали в тень и в одуряющем опьянении отлёживались до темноты.

На мостиках и в кубриках тлел сухой хворост ярости. Помощники кэптенов вылавливали бузотёров и вешали на реях для острастки. Но вид гниющей плоти привлекал морских птиц и только ухудшал общее настроение.

«Пинта» единственная могла передвигаться и спасала команду «Маргерит», доставляя на борт воду с других кораблей.

К концу второй недели баталер «Звезды» доложил шкиперу, что день-два, и вода уже не будет пригодна для питья, а главное, её невозможно будет восстановить…

Красавчик, не веря монахам-кармелитам, всё же принял решение: если они не поймают волну и штиль продлится, ждать — всё равно что умереть. Чтобы спасти хотя бы часть людей, был отдан приказ активировать неприкосновенные запасы Урбо. Каждый кок, следуя указаниям Рябого, в условное время высыпал порошок кремния в медные чаны «Чёрной звезды», «Пяти портов», «Пинты» и начал читать заговор на мёртвую и живую воду.

В равнодушном океанском безветрии, едва догорели перед резервуарами пять свечей, забормотали слабые голоса:

— …В городе Иерусалиме стоит золотая церковь… Слово течёт, мысль волной набегает, король и королева воды слышат да могуществом наделяют меня через заклятие. Да будет так!..

В чаны полились отвары и настои.

— Заклинаю я: все силы земные и все силы неземные, все силы водные, все силы огненные, все силы ветреные, все силы человеческие, все силы Божьи, да придите вы ко мне на помощь, да окутайте воду эту силою своей всемогущей, да очистите её от зла демонического. Аминь. Аминь. Аминь. Могущественные силы. Чистая вода. Аминь. Аминь. Аминь…

На рассвете мёртвой водой промывали язвы во ртах и раны на теле. Чистили лишаи, снимали зуд, лечили глаза. Днём, в единый час, пили живую воду, и через несколько дней многие смогли есть жидкую похлёбку, приготовленную из трески и пеммикана. Бродяги ругались, подсмеивались друг над другом, но ободрённые обещанием получить галстук от Слипа, мирились с распорядком.

И наступила-таки пора — неведомые силы сжалились над заблудшими: вдали от морского каравана, где-то над самым сердцем африканской пустыни, пришли в движение раскалённые воздушные массы, наполнили вялые паруса и переместили корабли в зону пассатов.

Авантюристам бы воспользоваться картой течений в колыбели этих ветров, чтобы не столкнуться с ураганом, поджидавшим сразу за зоной штилей, а, держась береговой линии, обогнуть Мыс Доброй Надежды. Для этого пришлось бы оставить за кормой ослабевшую «Пинту» и неустойчивую «Маргерит». Но Булл пренебрёг правилами игры в кошки-мышки с горячим континентом, в которой побеждают скорость и изворотливость. Его алчность погубила эскадру. Британец настоял на сохранении полного состава кораблей. И случилось то, чего следовало ожидать. Не успел вольный ветер очистить лёгкие пиратов от смрада, а головы от дурного предчувствия, как огромная чёрная дикая кошка бури вцепилась в лёгкую добычу. Трепала корабли, подкидывала на шестиметровую высоту, как щепки, и, роняя в прожорливую бездну, погубила почти всё.

Кок вместе с другими матросами боролся за жизнь «Звезды». Хилого баталера как ценный груз прятали в каюте капитана.

На несколько ночных часов, когда шквалистый ветер сотрясал деревянные постройки каракки и выл заупокойную, а безумные волны в нетерпении проглотить двух беззащитных перед страстью и роком влюблённых бросали «Звезду» вверх-вниз… на несколько коротких часов ураган невольно стал союзником Гутрун и Эйвинда, однажды посеявших ветер, чтобы теперь пожинать бурю. Эти часы на грани смерти не только соединили влюблённых, но укрепили принца в окончательном решении добраться до Каспия во что бы то ни стало.

В относительном спокойствии, больше похожем на оцепенение, уцелевшие каракка, галеон и около трети экипажей прошли в Индийский океан и были вынуждены пристать в португальской гавани Порт-Наталь. Пришлось заплатить пошлину за стоянку и взятку за сохранение инкогнито.

Часть команды очищала трюмы, ремонтировала обшивку, мачты и паруса. Заново отстраивали каморку кока. Другая затаривалась продуктами и свежей водой. Шкиперы восполняли человеческие потери: набирали новую команду. Между делом прокладывали маршрут к Мадагаскару. У каждого была своя цель и очень слабая надежда на её осуществление. Принц не представлял, как в одиночку доберётся до Персии. Он старался не думать, что произойдёт после оглашения его плана пиратам. Дункана одолевали сомнения в успешности предпринятой экспедиции. Вряд ли двум посудинам по плечу крупный улов.

Тем не менее оба капитана отказались от долгих, дорогостоящих поисков новых бортов и команд. По традиции бездомных псов, всецело положившись на удачу, в первый день весны «Чёрная Звезда» и «Пять портов» покинули Рождественскую гавань.

Удача им благоволила. Вблизи зелёного острова парочка наткнулась на караван сухогрузов, направлявшийся в Европу. Под прикрытием горного кряжа, выступающего далеко в море, им удалось пленить португальский купеческий нао, по какой-то причине отбившийся от стаи. Пираты так стосковались по «работе», что во время захвата не прозвучало ни одного выстрела. «Звезда» и «Пять портов» действовали быстро и согласованно: судно противника окружили и прижали к отвесной скале. Поверженным оставалось или сгореть и потонуть, или выбросить белый флаг. Торгаш предпочёл последнее. На борту португалец нёс слоновьи бивни, шкуры диких зверей и золотой песок.

Охваченный азартом и алчностью, Дикий Булл перебрался на борт «Звезды», чтобы организовать погоню за недалеко ушедшим караваном. С «Пяти портов» доносились воинственные крики. Пираты «Звезды» молча ждали решения кэптенов. По палубе там и сям стучали игральные кости. Никто не сомневался в предстоящей охоте на очень крупную дичь, поэтому бандиты делали большие ставки и делили шкуру неубитого медведя.

Дверь каюты Красавчика с треском распахнулась, и на мостик с криком: «Измена!» первым выскочил рыжий Дункан. Его глаза налились кровью, а рот исказила гримаса бешенства. Он ткнул пальцем в сторону Слипа:

— Время не ждёт. Тащи шлюху!

Матросы, опасливо посматривая на британца, подтягивались к кокпиту. Раздались первые осторожные вопросы: «Что? Что стряслось-то?!»

На мостик вышел Эйв. Чувствовалось, что-то изнутри разрывает его, но он выжидал. В толпе шепоток перерос в гул недовольства. Как только боцман выволок на палубу Урбо с приставленным к горлу клинком, шкипер объявил, что «Чёрная звезда» идёт в Персию. За несколько следующих минут, пока пираты переваривали приказ, одно за другим произошли несколько событий.

Булл выстрелил в Урбо, а попал в Мунта, оттолкнувшего в сторону Гутрун. Боцман проворно взобрался на мостик и полоснул британца по горлу. Алая кровь залила его и стоявшего рядом Эйвинда.

По палубе прокатилась взбесившаяся волна ненависти: «Красавчику смерть! Смерть! Смерть! Галстук от Слипа!»

«Слип! Слип! Слип!»

На новенькую крышу только что отстроенной каморки кока с тихим свистом упала, а после взорвалась первая петарда от соседей…

* * *

В четыре часа ночи Александра добралась до места в дневнике датского принца с описанием бунта на «Чёрной звезде». От напряжения у неё разболелись голова и глаза. Бледная вязь букв с трудом открывала смысл письма.

«…Как только британец поднялся к нам на борт, я понял, что наши с ним пути разошлись и катастрофы уже не избежать. Они захватили Гутрун, угрожая ей смертью. Значит, уже знали о нас. Но как? В Мунте я не сомневался. И верно. Как только я объявил, что «Звезда» уходит в Персию, началось светопреставление. Если бы не друг, рыжая тварь зарезала бы Гут и всё закончилось бы намного хуже. Но Мунт заслонил её собою. Сколько жив, клянусь, дружище, я буду молиться о твоей душе.

Слип убил Дункана. Только недолго торжествовал этот негодяй. Петарды с английского борта подавили бунт. Сухое дерево быстро занялось. Паника среди команды только ускорила гибель нашего корабля.

Я воспользовался суматохой, подхватил бесчувственное тело любимой и, пока пираты скандировали имя Слипа, перенёс её в каюту. Крики переросли в вопль, медлить было опасно. Я похлопал себя по поясу, нобли на месте. Попробовал привести в чувство Гути, но напрасно. Наверное, она ударилась, когда упала — вся правая сторона лица была залита кровью. Пришлось перекинуть её на одно плечо, а на другое приготовленную заранее перевязь из двух бочонков с водой.

Слава господу, никто ещё не обратил внимания на лодку «Пяти портов», принайтовленную к борту «Звезды». По верёвочной лестнице, рискуя разбиться, мы перебрались в неё. Я грёб как бешеный, потому что с палубы каракки поднялся столб дыма, и мы, укрытые этой завесой, смогли уйти подальше от места трагедии.

Когда расстояние между нами увеличилось настолько, что огонь и дым на двух кораблях слились в одну траурную свечу, я какое-то время наблюдал последние минуты «Звезды». Окутанная чёрным саваном, наша каракка теряла оснастку. С треском и грохотом завалился грот, перевернул корабль, увлекая в пучину за собой морских бродяг, несостоявшегося капитана — Гунара Слипа и преступную главу моей жизни.

Палящее солнце днём и ледяной озноб ночами — для двух беглецов наступили самые мрачные дни. Казалось, дьявол нас покинул, а Бог не принял, и мы скитались во тьме чистилища в надежде достичь хоть какого-нибудь берега. Рана Гути загноилась, и пока я мог, аккуратно щепкой выковыривал из неё личинок. Всю воду отдавал любимой. Сам отжимал отволгнувшее за ночь сукно навеса и тем довольствовался.

Большую часть суток моя дорогая спала. Я тоже стал забываться. Иногда мне мерещились зелёные острова и крики птиц. Однажды совсем рядом — рукой подать — увидел солнечные блики от воды на глянцевых досках фантастического корабля…

Я очнулся от холода на закате уходящего дня. Люлька, в которой я лежал, мерно покачивалась в такт неторопливым шагам какого-то животного. По-видимому, это был верблюд, и его резкий крик привёл меня в чувство. Низкое солнце сжигало горизонт, над ним терялась в бесконечности синева, вышитая мерцающими звёздами. Впереди качал куцым хвостом колченогий собрат моего носильщика. С его боков свисали, уравновешивая друг дружку, такая же люлька и связка длинных рулонов, похожих на ковры.

Возле проскакал вооружённый всадник. Я окликнул. Тот осадил коня и спешился. Его голова и часть лица до самых глаз были обёрнуты красным платком. Глаза эти, словно уголья, прожгли меня, когда он подошёл, ведя под уздцы скакуна. Помолчал, не дождался ничего от меня, оттолкнулся от земли и, будто невесомый, взлетел в седло. Короткая складчатая юбка тужурки схлопнулась веером за спиной, и пыль, поднятая копытами, быстро скрыла его из виду. Долгим эхом средь песчаных дюн раздавался их перестук. Казалось, всё несчастье последних лет явилось ко мне в образе этого «бессмертного» воина. Я собрал всё своё мужество в кулак и честно признался себе в своих злодеяниях.

Около четырёх месяцев понадобилось мне, чтобы очнуться от страшной болезни, однажды воспалившей мой мозг. Постепенно, через тяготы плаванья, ко мне приходило понимание, что я не только совершил клятвопреступление: предал свою страну, своё отечество, свой род. Но главное — на мне несмываемый грех убийства. И нет мне прощения и покоя. Единственное, что было в моей власти — не допускать новых преступлений и жертв.

Изо всех сил я старался сберечь людей. Но в суровых условиях похода это не было возможно. Мы попали в песчаную бурю и в штиль, длившийся почти три недели. А после, вопреки россказням полуграмотного британца Дункана, в шторм, основательно нас потрепавший и унёсший в пучину большую часть судов и команд. До Мадагаскара дошли «Звезда» и «Пять портов». Только благодаря стараниям Гут и Мунта смогли сохранить оставшихся людей. И что же? Снова мы попали на торжество безумия и смерти — в бунт… Мы с Гутрун спаслись бегством, а остальные погибли… Неужели это истина: чтобы возродиться, часть себя нужно похоронить? Я вспомнил, о чём попросил человека в тюрбане, когда нас нашли: «Передай Московскому царю, что Эйвинд Вильфред возвращается на службу». По всему меня поняли, коли мы ещё живы.

От нахлынувших чувств я постарался забыться сном…

Проснулся под звёздным пологом неба. Караван расположился на стоянке. В воздухе плавал запах жареного мяса. Возле меня сидел, скрестив ноги и держа на них миску, прежний всадник. Он заметил моё пробуждение и дал попить. Тонкий изогнутый носик кувшина не позволял мне насладиться живительной влагой. Я вцепился в металлический сосуд руками, но человек вырвал кувшин из рук. Дал две или три ложки риса и снова, как тень, исчез.

Утром ко мне подвели Гут с перевязанной головой. Она оправилась быстрее. Теперь всадник говорил, а девушка переводила. Она сказала, что через четыре дня мы будем в Казвине, столице. Нас проведут к шахиншаху Тахмаспу I.

Так и случилось. Но беседовал с нами сын шаха — Шахзаде Фатимех. Гутрун переводила. Я рассказал всё, что со мной случилось со дня, когда стал себя осознавать в крепости короля Вильфреда, до последнего смутного воспоминания в море, где нас подобрала персидская шебека. Писарь, разбрызгивая чернила, быстро скрипел пером, а наш спаситель мерцал чёрными глазищами и только цокал языком.

В конце концов он объявил, что послание отправится к его другу, царю Ивану. И Великий русский брат будет решать судьбу его гостей.

Нас расположили в гостевых комнатах дворца. На мужской половине, в дипломатической миссии шаха — меня. Гутрун жила по соседству с главной нянькой Шахзаде. Женщина была немая, и поэтому Гут чаще можно было встретить с многочисленными жёнами шаха, упражнявшимися в фарси.

Мы потихоньку набирались сил, весь ужас перехода вокруг Африки стал отступать перед величественной красотой дикой природы вокруг стен Казвина. Почти два месяца мы читали старинные тексты о могуществе Персии, прежде чем нам передали волю Ивана IV.

Любовались облитыми солнечным золотом величественными горами, отделявшими нас от Каспия, голубым куполом Соборной мечети, восточным кружевом её орнаментов, слушали соловьёв в розовых зарослях гарема и могли лишь несмело касаться рук друг друга. В один из таких волшебных дней перед вечерней молитвой Гутрун сказала, что она ждёт ребёнка.

Передо мной забрезжил призрак надежды на спасение. Значит, всемилостивый Господь простил нас. Её от смертного греха самоубийства и меня, заблудившегося во тьме.

Письмо от царя принёс казак в лохматой шапке и ичигах с гремящими шпорами. У Гутти тряслись руки, когда она разворачивала долгожданный свиток. Послание было коротким и красноречивым:

«Я, Великий князь Всея Руси Иван Рюриков, повелеваю датскому бастарду Эйвинду Ольденбургскому отныне зваться Борей Арчак и назначаю сего мужа комендантом крепости Астрахан. Год 7065 от сотворения мiра»*.

* * *

— Шурочка, голубушка, что с вами? — в голосе завкафедрой истории Волжского университета Кобанца звучала обеспокоенность.

Молодая аспирантка вперилась в страницу откопированного текста и перестала дышать, отчего сильно побледнела.

— Вам плохо? Вы завтракали?

Девушка отрицательно качнула головой, с трудом оторвала взгляд от написанного и виновато улыбнулась своему куратору.

— Дмитрий Олегович, простите меня. Но я здесь ночевала, — она умолка, задумавшись, и вдруг быстро проговорила непонятное: — «…порой невозможно освободиться, даже если ты царских кровей, и порой необходимо сделать невозможное, чтобы добиться своего исключительного права на свободу…» — изумлённая до предела, Саша медленно проговаривала вслух только что прочитанную фразу. Не закончив, вскочила с места.

— Что?! — в голосе историка прозвучал испуг. — Да что с вами такое, Александра? Вы в своём уме? Немедленно отправляйтесь домой. Отгул на сегодня сам вам оформлю. И… будьте любезны, в течение следующих десяти дней сделайте мне почасовой рабочий отчёт. Вы меня поняли? — голос начальника набрал силу привычной мягкой требовательности.

Саша торопливо, со словами «отнесу в архив», аккуратно вложила документ в папку, поставила закорючку в графе пользователя и, пробормотав: «Спасибо, Димолич!», выбежала из аудитории. Перед её внутренним взором лежала страница текста с чёткой подписью: «Комендант крепости Астрахань Борей Арчак. Год 1557. Травень».

Старый педагог недовольно покачал головой. На мгновение любопытство возобладало, но опыт подсказывал: чему быть, того не миновать.

«Значит, так. Мы, Арчаковы, деда Фёдор, мама и я, ведём род от датских королей Ольденбургских. Вот-те на, Романчик!» Она закружилась, полы пальто распахнулись и завихрили стайку коричневых листьев у ног. «Слава ветрам, зачатым в седле!»

Люди оборачивались на заливающуюся счастливым смехом блондинку, а она, крепко прижав к груди папку, никого не замечала.

Эпилог

— Шура, просыпайся! — дед потряс внучку за плечо. Проспишь, а после я виноват. Вставай, пора.

Над горизонтом стальной нож распорол бархатную подкладку предрассветной мглы и приоткрыл лазейку для солнца. Туда, к свету, рвалась душа, а рыбари, натыкаясь на невесть откуда выросшие на пути предметы, чертыхались, прокладывая путь к снаряжённому баркасу. Цилиндрический фонарик Вилейко выхватывал путаницу кустов, огрызенные куски выбеленных брёвен для сетей, вязкий песок под ногами. Наконец мотор взревел, оглушив тишину, и лодка отчалила.

Саша закуталась в одеяло и дремлет, привалившись к переборке. Она не заметила, когда остановились в затоне. На посветлевшем фоне видно, как слаженно и молча две мужские фигуры выбирают сети в ближнем ерике. Ворот накручивает капроновые ячеи. Вдруг работа приостановилась. Двое замерли в ожидании, а через мгновение уже кричат, облитые с ног до головы. Похоже, что они ругаются. Мужики разбудили большую рыбину с чёрным хребтом, и та, накопив силы, сделала последний прощальный рывок.

«Порой невозможно выпутаться из тенёт, пусть ты и царских кровей. И следует сделать невозможное, чтобы добиться своего исключительного права на свободу чести», — девочка опешила от невесть откуда пришедшего в голову послания. Она разжала кулак. На ладони лежал блестящий медальон с выгравированной на передней створке короной.

«Откуда он?! Какая нелёгкая у меня впереди?» — кольнула в висок непривычная тревога. Но сонная оторопь отступила, и диковинный локет превратился в очередную шутку деда. Наверное, почистил мелом и подсунул ей, когда спала.

Вот уже закучерявились подкрашенные снизу розовым облака на горизонте, осветили полнеба, и морской бриз выдул из юной головки «глупости». Пора возвращаться к бабуле. Ужо они посмеются над горе-рыбаками.

Саша суетливо, чтобы никто не заметил, сунула находку за пазуху.

Хлябь

Вместо предисловия

Эту историю мне рассказал бездомный старик. На прощанье всё качал головой в унисон с узловатой кистью, непрерывно повторяя:

— Ты напиши-напиши-напиши…

Было время, мы жили в стороне от железнодорожной ветки. Попасть из глубинки в областной центр становилось целой историей.

Туда и обратно добиралась автобусом-поездом-автобусом. Время в пути — сутки. Самое долгое ожидание проходило в деревянном вокзале г. Кандалакши. В тот раз помещение, выкрашенное зелёной масляной краской, с затаившимся по углам сумраком и тусклой лампой на потолке было переполнено мигрантами. И напоминало огромный полосатый халат. Ароматный, храпящий на все лады.

Рядом с вещевым мешком пустовало место. Не глядя плюхнулась в него. Не стоять же в ожидании шесть часов… или всё же лучше постоять? Рядом бормотал заросший седыми патлами бродяга. Похож на городского сумасшедшего: голова мелко тряслась, пальцы подрагивали, перебирая редкие узлы меркнущей памяти. Я решительно выбрала первое и дёрнулась встать, но сосед ухватил меня за полу и принудил посмотреть на него.

Это был действительно очень старый, но жилистый, небольшого роста человек. Одет в поношенную, ещё крепкую одежду. Куртку с капюшоном, тёмную шапку, камуфляжные брюки и разбитые высокие берцы. Теперь я склонялась к тому, что он болен.

— Не бойся, я Филипп. (Как будто это представление могло меня успокоить.)

Но, принюхиваясь, села. Пахло лавашом с сыром. Наверное, от таджиков.

— Я всегда переодеваюсь, когда сюда хожу, а не то выгонят. Ты в Мурманск?

И, не дожидаясь ответа, чтобы не спугнуть удачу, торопливо начал рассказывать.

…Если и болен был незнакомец, то старостью, а вот на умственные способности этого дата-сейфа она никак не повлияла. Он точно многое забыл. Кроме важного для него. Как все мы.

Шесть часов до поезда мы прожили бок о бок. Выходили подышать морозным воздухом и покурить. Пили фанту из автомата и ели мои домашние котлеты. Несколько раз Филипп засыпал на полуслове. Ненадолго, минут на семь-десять…

Простились как старые знакомые.

* * *

Почему меня он встретил, а не работницу молокозавода, фитнес-тренера или кого-то ещё, далёкого от сочинительства, — напрасный вопрос. Я не верю в случайность.

Прошло больше десяти лет. Я стала писателем в море авторов, издала кое-что… и однажды проездом оказалась на том вокзале. Если бы его перекрасили или как-то обустроили… но нет, всё по-прежнему — вон там мы сидели.

Как живой, возник образ застрявшего на вокзале бродяги в ожидании, чтобы я написала его историю. Оказалось, такую свежую в памяти, так меня взволновавшую, что по прошествии многих лет я не чая стала хозяйкой дома неподалёку от упомянутых в повести мест. Там встретилась с ещё одной колоритной фигурой — капитаном милиции в отставке Павлом Кирилловичем Ельшиным — свидетелем и участником её неоднозначного завершения.

Тот всё ожидал чего-то подобного: с энтузиазмом принял эстафетную палочку от знакомца и с тщанием заштопал дыры в нашей с Филиппом памяти и в полотне столетней драмы.

Глава 1. Дерево Зумпф

В белёсом небе высоко над землёй парил орёл. Он не спешил. «Куда спешить? Что-нибудь скоро подвернётся: заяц, змея или мышь». Хищнику всё равно. Под ним расстилалось просторное поместье барона Курта Зумпфа. Большей частью болота. И на них он — главный хозяин. Здесь обширные охотничьи угодья: пойма с утками, куропатками и вальдшнепами. Небольшие озерца с кишащей в них живностью и рыбой. На одном видна лодка у берега, тонкие удочки блестят лесками. Два рыбака выпивают и мирно беседуют.

Мельница на реке. Сейчас там нет никого, а третьего дня неподалёку от места, где на пожарище нашли кости, он с иронией наблюдал за старым лесником в зарослях и Дитой в мельничной заводи. Голая женщина сверху была похожа на общипанную утку, что недавно стащил у зазевавшейся бабы с соседней фермы.

Филиппа орёл уважал. Тот знал повадки всех зверей и не раз ходил на медведя и кабанов… «Меня только не достать его ружью», — подумал тогда. Камнем упал над охотником, чиркнув крылом над головой, и легко взвился под облака. Слабый человек и ухом не повёл. Уважение и высокомерие птичьего царя уравнялись.

Сверху участок с домом-усадьбой и искусственным парком кажется небольшим. В нём постоянно копошится Стась. «Совсем как я, никогда не спит», — думает птица, не забывая ловить любое движение…

В усадьбе и рядом с ней устоявшаяся жизнь протекала так же неспешно, как у него.

Вот на крыльцо работник вынес кофры. Вышли молодые хозяева и экономка. «Видно, куда-то собрались. Мужчина, качая кистью, что-то внушает прислуге». Подъехало такси с шашечками, вещи поставили в багажник. Зять Вилен подал руку жене, и Эльза втиснулась на заднее сиденье. Водитель, сдавая назад, просигналил и плавно развернулся. Садовник отвлёкся от работы и посмотрел на стоявшую столбом, безучастно смотревшую перед собой экономку. Когда машина скрылась из виду, та ушла в дом.

«Что интересного нашёл в неподвижной самке мужчина?»

Мысль птицы перетекла в привычное русло: «Жаль, что старый хозяин перестал охотиться, да он и вообще-то перестал выходить. Эх, какие были времена! Сколько подстрелков: бери — не хочу…»

Хищник плавно развернулся и полетел в сторону конюшен: там тоже есть чем поживиться. Миновал реку с мельницей, пепелище детского дома. «Здесь раньше была хорошая база. Дети заводили котят, щенков, птичек. Не понимали, что животным нужна воля, а на воле они нужны ему».

Беркут ещё разок повернул и увидел цель. Приближались приземистые постройки. Раздался первый тревожный всхрап. И птица превратилась в радар, у которого нет памяти ни сиюминутной, ни тем более столетней. Мысли прерывались, слегка выплёскиваясь в область сознания: «Тридцать: ещё можно было бы приятное повспоминать… Только не сейчас… Не за тем летел».

* * *

Пока садовник выносил кофры и укладывал в багажник машины, отъезжающие давали последние указания экономке:

— Дорогуша, я тебя убедительно прошу. Не надейся на свой женский… (тут господин Никольский брезгливо поджал под рыжеватыми усами серую линию губ сердечника), а звони немедленно в неотложку и нам. Но надеюсь, — он повернулся к супруге, и его взгляд смягчился, — душа моя, всё обойдётся.

Полная моложавая блондинка со светлыми глазами слегка навыкате, в лёгком шёлковом платье, порхавшем на утреннем ветре, напоминала мороженое в летнюю жару.

— Папа, не волнуйся, наш дуся — крепкий перец. Он и нас переживёт. Давай поедем уже. Они справятся.

Безразлично мазнула взглядом по смиренным лицам прислуги и спорхнула к «Волге».

* * *

На сто лет не мог нырнуть и последний представитель рода — Курт Отто Иоганн Пауль фон Зумпф. Только в предания.

В унылые, холодные (независимо от сезонов), бесконечные вечера и ночи, если ему удавалось забыться беспокойным сном, приходил отец. Как обычно, заливался смехом. До кашля… До налившихся кровью глаз.

Когда Курт не мог уснуть — ныли кости спасался воспоминаниями, чтобы убить постылое время.

* * *

Великий реформатор и стратег Отто Бисмарк обладал таким же острым зрением, как наш новый пернатый знакомец. Имперские притязания распространял в самые отдалённые уголки своего обширного хозяйства. Потому на интересующей орлов и кайзера заболоченной территории побережья Балтийского моря поселил богатых помещиков. Те должны были вложиться в береговые укрепления, в осушение земель — увеличить территорию влияния императора. В эту колоду попал барон Иоганн Пауль Зумпф, представитель старинного прусского рода, крестоносец.

Когда речь заходила о доблестном военном прошлом, Иоганна долго уговаривали, прежде чем вояка поднимался с кресла, прихрамывая, неспешно подходил к витрине, поднимал раму и доставал бархатную подушку со шнурами, на которой покоилась высочайшая награда. Спина старика выпрямлялась, и крючковатый нос задирался выше.

Чувствуя превосходство перед гостями, он позволял себе несколько ироничный комментарий по поводу Австрии, разбитой во время семинедельного театра военных действий. И скромно упоминал свою роль адъютанта командующего 2-й армии, кронпринца Фридриха Вильгельма (потому как у города Бреслау получил лёгкое ранение и его война на этом закончилась). Но каким неожиданным триумфом закончилась! В честь победы и как наследному дворянину ему вручили крест чёрного орла на золотой цепи.

Курта по-прежнему душила зависть, и он сочился ехидством: «Вместе с высокой наградой семья получила гнилые земли в восточной окраине».

Теряя здравомыслие, забывал, на каком суку сидит сам.

Став стариком, бесился, что и проклятый крест как сквозь землю провалился. «Кто? Кто мог осмелиться украсть реликвию?» Маниакально подозревал всех: людей, животных, птиц… Забыл, что сам же и отдал орден Стасю.

Канцлер после чествования дворянина обратился к присутствующим на церемонии сановникам:

— Надеемся, барон будет настолько же успешен в борьбе с местными болотами, и дело вскоре завершится полной капитуляцией последних.

Собрание энергично аплодировало, скрывая коварные ухмылки в густых усах.

В шутке не было и намёка на иронию. Император отдавал подданному высочайшую награду как чёрную метку. Как приказ ценой жизни укрепить балтийский берег империи.

Отдал приказ без армии рабочих рук. Барон Зумпф стал заложником воли короля. Началась изнурительная война со стихией. Иоганн Пауль ревностно отрабатывал долг. Занимался земельным кадастром и осушением. Заболоченные участки прокладывали дренажной системой и костями пленных…

В Полесском районе выбрал здоровый кусок земли повыше и построил на нём усадьбу Шлёс (клодец) для многочисленного семейства. В отстроенном поместье находились обширные конюшни и свинарники. Помещик жил мечтой расширить личные владения, это стало идеей фикс для всех последующих поколений наследников, «кроме выродка Отто». Жил по-спартански, с адъютантом. Война сделала барона рыцарем-трудоголиком.

В последующие годы король обретался несравненно выше, и окраинами занимались бюрократы. Королевство превратилось в империю, а империей стал Отто Бисмарк. Вплоть до отставки он успешно играл в «культуркампф»: боролся с засильем католической церкви и качал мышцы юнкерства в политико-экономической сфере страны.

Иоганн справился с техническим заданием. Но умер раньше отпущенного срока. Надорвался на непосильной работе, пьянствовал и грешил. Юнкер отошёл в мир иной. Неизвестно куда. Его отпевал священник и болотные огни.

От него остались пять дочерей и сын. Скрепя сердце всё налаженное хозяйство с подробной инструкцией на сорока страницах был вынужден передать старшему наследнику, названному в честь Бисмарка. «Идиоту, заражённому идей Гитлера, визжащему „Хайль!“ по поводу и без», — Курт, так и не сумевший отомстить папаше, бессильно брызгал слюной и распалялся.

Имя ни на йоту не приблизило дефективного отпрыска к образу великого стратега. Тёзка не умел читать, любил опасные развлечения и всю жизнь с маниакальным упорством разорял Шлёс. Слабый ум компенсировали непомерная заносчивость и коварство.

Сначала придурок продал свинарник, потому что его рвало вблизи фермы. Затем раздарил почти всех племенных жеребцов, а когда потомство брало призы на скачках, в клубе во всеуслышанье заявлял о личной победе. Иногда его били. Но под покровом ночи и хранили секрет в строжайшей тайне. Никто в империи не мог покуситься на честь потомка носителя креста Чёрного орла. Никто!

Дед Иоганн подстраховался не только именем, но и выгодным матримониальным актом, женив юного недоумка на литовской княжне. Та родила белокурых близнецов и умерла, чтобы не видеть, чем обернётся эксперимент.

У Отто появилось новое развлечение. Живая девочка и мальчишка. С девочкой он баловался в кабинете, а против мальчика строил военные укрепления. Скоро Грета стала его наложницей, а он — сын — ненавистным соперником. Если бы не внешний лоск и манеры, передаваемые из поколения в поколение, то этот дегенерат, с трудом сдерживающий хвост в узких штанах, был настоящим животным в человечьем обличье.

Менялись мизансцены мирового театра, в котором Пруссия-прима активно боролась за власть и увеличение территории влияния среди алчущих того же актёров сопредельных стран. Неудачные дубли сменялись удачными… Вся эта чехарда ярких, громыхающих доспехом событий проходила на фоне, исподволь переходившем из чёрного цвета в коричневый.

Австрийская экспансивная волна, захлестнувшая тысячи незрелых умов, жаждущих реванша за неудачу в Первой мировой, выпустила на волю демонов их подсознания. В ней наслаждаясь, купался Отто Зумпф. Тем более что в реальные волны военных операций его и близко не пустили бы. Когда когорта фюрера создавала мощнейший опорный пункт обороны на Земландском* полуострове, Отто, выбрасывая руку в приветственном жесте портрету Адольфа, щёлкал каблуками и выкрикивал профашистские лозунги в закрытом мужском клубе любителей охоты. На этом его война заканчивалась. Исполнивший гражданский долг помещик сытно обедал и в предвкушении плотских удовольствий возвращался в усадьбу.

Глава 2. Детство Курта

Курт без желчи не мог вспоминать детство. Но от себя не убежишь.

В сумрачном коридоре перед массивной, обитой кожей дверью кабинета стоит, не решаясь войти, он — подросток. Бездумно считает золотые шляпки декоративных гвоздиков, пытаясь сдержать неровное дыхание. Худая кисть заметно дрожит.

— Курт, ну что же ты? Смелее, — глухо, будто со дна колодца, раздаётся зазывный голос отца.

Теперь нужно нажать на бронзовую ручку до щелчка, боком протиснуться внутрь, и окажешься на огромном ковре, разделяющем визитёра и двухтумбовый стол хозяина.

Игра началась. Так задумано: придать важности моменту для простодыр — ошеломить предмет издёвки.

Но Курту это всё равно. Кровь от крови Зумпф, он читал предков как книгу. И сейчас был занят спасением собственной шкуры.

По левую руку в глухой стене пылал камин. Над ним, перемигиваясь бусинами глаз, пернатые и меховые чучела трофеев изображали сцену охоты. Слева панорамное окно открывало вид на, кажется, бескрайние барские владения. Возле дома представленные роскошным парком, скрывавшим обширные заболоченные земли, — предмет головной боли, раздражения и огромных денежных вложений папаши…

* * *

Зумпфы титулованы, богаты и влиятельны. По наследству получали место в парламенте. Дед Курта курировал земельный кадастровый департамент и выбрал для большой семьи редкий в этих местах сухой плодоносный участок. Между заливом и рекой Лабой. Неподалёку от Полесска. С лугами и богатым зверьём лесом.

На всё это добро спокойно, как его безумный владелец на сгнивших в болотах невольников, их непокорных жинок и капризных дочек, смотрела двухэтажная усадьба, построенная из красного кирпича на века.

Замок умел хранить молчание. Правда, в то время в тех глухих местах это было напрасным предостережением. О мёртвых не волновались. Разве что осенней порой, в тоскливые времена, гадали на картах, гоняли по столу блюдце да щекотали нервы леденящим душу бредом местных колдунов, порождённым болотным газом, бормочущим заклятье над утопленниками.

Королевство, поражённое захватнической лихорадкой, не только плевало на забавы какого-то там юнкера из болот, но и на сами гидротехнические проблемы. Землеустройство и мирная жизнь бледной тенью плелись в обозе государства. Потому крепкий дом торчал едва не единственным целым зубом в гнилой челюсти Поморья.

«Откусить» что-то ещё для себя Отто был не в силах и безумную злость срывал на близких. Сынок Иоганна был точной копией отца. Но только внешне и на словах. Не работал ни дня. Своё призвание видел в том, чтобы не снимать ежовые рукавицы ни днём, ни на ночь. Держал в страхе рабочих, слуг и семью.

Он не мог бы объяснить бешенства, охватывающего его при виде сына. Курту недавно исполнилось двенадцать. Вот и сейчас. От этого пугала, одетого в форму гитлерюгенд, стоящего по стойке смирно напротив, нет никакого толка. Несмотря на неподвижный, выражающий преданность взгляд под косой чёлкой и плотно сжатые губы.

Не раз замеченное напряжение, выступавшее каплями пота на лбу и возле носа, готовое вот-вот повергнуть тщедушное тело в конвульсии припадка, отца только раздражало. «Слюнтяй», — думал и ошибался самодур, доверяя кому-то хихикающему в голове: «Что с него взять? С ним явно что-то не так».

Несколько бесконечных минут в комнате звенело молчание. Размышляя, не отводя пристального взгляда от сына, Отто одной рукой ласково поглаживал бок прильнувшей Греты. Та изображала кошку. Поднимала на отца взгляд, полный любви, и переводила пустой и холодный, как у кукол фрау Блюм, на братца-близнеца.

В такой момент думать о сестре Курт не мог. Он испытывал жгучую смесь ненависти и жалости: «К кому?! Дикость какая». Страх сковал шею, челюсти, дыхание, а беспорядочные мысли скакали: «Что на этот раз?! Птенец или кошка? Кошка… Нет, птенец».

— Подойди-ка ближе, маленький негодник. Ты должен научиться отвечать за свои проступки, — в голосе отдалённо громыхнул гром. — Должен? Отвечай! Господин Ланге пожаловался, что не может найти кота.

Оцепеневший Курт исподлобья следил за рукой, усыпанной веснушками, поросшей бесцветными волосами, безотчётно ползущей к едва обозначившейся груди Греты под пелериной платья. Он знал, что в такие моменты Бог занят более важными делами в других местах, а больше её никто не спасёт от бесчестья, а его — от порки.

Судьба в толстом велюровом халате с шалевым воротником медленно подняла колокольчик. Подержала, раздумывая, а после легонько потрясла. Стены коридоров разнесли позорную весть по дому. Мелодичный звон вырвался в приоткрытое окно и достиг заросшего диким волосом уха кучера Вальтера. Тот крякнул и глубже спрятал мякоть глаз под кустистыми бровями. Его широкая спина растворилась в тёмном проёме конюшни в направлении упряжи.

Осуждённый испытал такое облегчение, будто долго терпел нужду и наконец помочился. Никакая порка не сравнится с пыткой под чугунным пресс-папье барона.

Мальчик щёлкнул каблуками, вскинул руку в приветствии. По коридорам к выходу шёл неторопливо, пальцем вытянутой руки считая панели обивки. Уже знал, что старый Вальтер побьёт для отмазки слегка. Только один раз вытянет с плеча, чтоб герр Отто не заподозрил, а не то и места лишится.

Во дворе свернул к хозяйским постройкам. Испуганной, случайно перелетевшей изгородь пеструшке так поддал, что та, отчаянно кудахча, взлетела метра на полтора. В мелких окошках домика прислуги задёргались занавески.

Криво ухмыльнулся и, чтобы оттянуть унижение, резко свернул на дубовую аллею к реке.

Солнечные лучи сеялись сквозь листву, покрывая всё вокруг пятнами света. Здесь лето было как лето. Жаркое, хмельное от неугомонного щебета в густых шевелюрах крон. Юркие птицы перебегали дорогу прямо под ногами. Губы непроизвольно растягивались в улыбку от такой беспечности. Курт не мог надышаться свободой. «Вот подохнет герр Отто, и всё имение станет таким же, как эта аллея».

Почувствовав острый запах аира и прибрежных трав, помчался к реке. На ходу скинул рубашку, майку, шорты и голышом, не глядя куда, нырнул. Вода цвета грязного стекла вытолкнула тощее тело на поверхность. Он считал облака, искал похожие на людей и нелюдей, пока километра полтора ниже по течению не вспомнил про Вальтера.

Выбрался на берег и медленно побрёл назад за одеждой. В кустах бузины неподалёку кто-то ахнул, и всё стихло. Курт плевать хотел на очевидцев. Голым прошёл бы и перед кирхой. Всё равно Тот занят и не заметит. А люди ничего не значат.

Конюх пихнул рукояткой плети в сумрак амбара, к перевязи. Парень перекинул руки через бревно и повис на них в ожидании первого удара. Удара не последовало.

Мужик пытался справиться с охватившей его жалостью при виде выступивших рёбер под тонкой кожей на спине пацана. «И за что господин так гневается? Все хулиганили в детстве по мелочи. Этого же соплёй перешибёшь…»

— Одевайся, скажешь, не нашёл меня, — хмуро приказал старик.

— Бей, зараза! — закричал мальчишка. — Иначе Отто сам тебя высечет.

— Ну, получи тогда.

Кучер стегнул пару раз слегка и один сильно, с оттяжкой.

Курт отключился и упал в опилки.

— Матерь Божья, нешто забил мальчишку? — Вальтер схватил ведро с водой и окатил тело.

— Дурак! — заорал оживший барчук. Вскочил и выбежал во двор.

Он жалел только об одном, что до сих пор не украл «люгер» из сейфа папаши. Но скоро исправит свою ошибку, и тогда всем мало не покажется. Свернул в направлении реки и, несмотря на накрапывающий дождик, не изменил маршрут. «Лучше заболеть и помереть, чем такое унижение». Похожий на богомола, замер голый на берегу, рисуя воспалённым воображением грандиозный и кровавый план мести.

Но плану Курта не дано было осуществиться. Вскоре у него обнаружили туберкулёз, и долгие годы младшему Зумпфу пришлось скользить тенью рядом с бешеной популярностью Гитлера, а позже — в разочаровании — над лопнувшей аферой мирового господства маньяка.

Парень равнодушно наблюдал, как в доме появлялись какие-то гости, их неспешные беседы за стаканчиком с хозяином, как после они спускались в подвал к девочкам. Его не интересовало, откуда те. Жадный интерес вызывали отношения между Отто и Гретой. Через дыру в ванной брат подсматривал за ними.

С брезгливой ненавистью и тоской следил за тем, как сестра превращалась в холёную фригидную суку.

По настоянию отца она изучала историю области и составляла древо рода Зумпфов, чтобы убраться в конце концов в Берлин и открыть там бордель. Брат получал диплом кадастрового юриста в Кёнигсберге.

День открытия салона мадам Гретхен старый псих в знак протеста отметил своей смертью. Курт в бессильной ярости смотрел на изуродованные ноги улизнувшего Отто, подохшего от вульгарной подагры. «Это должен был сделать я!» Он тогда заплакал.

На территории кирхи викарий благостно смотрел на юношу, горевавшего у могилы отца.

Глава 3. Жатва

Теперь наследник стал помещиком и напрочь забыл, как выглядела дубовая аллея его свободы. Кроме ненависти у него появились Шлёс и крест — деньги и власть.

Жестокость Отто отперла дверь скрытым порокам сына. Острый ум его в зависимости от ситуации наряжался в тёмные одежды злобной и мстительной гориллы или в ослепляющие пёстрые тряпки изворотливой ящерицы, а то и в туман терпения и хладнокровия истукана.

* * *

Ценой неисчислимых потерь — материальных разрушений и человеческих жертв — коммунисты победили на его земле. Власть принудительно очищала захваченную область от коренных жителей: немцев, поляков, прибалтов — всех недовольных таким раскладом. Началась затянувшаяся на век война молчаливого сопротивления победившей стороне.

Нужны были лояльные и популярные местные. Отлично, если имели родственников и связи за границей. Хозяин старого поместья подходил по всем статьям. Информация с прежней родины текла пустопорожним потоком. Но молодой барон умел отделять зёрна от плевел.

Обоснованно опасаясь потерять только что обретённые земли, на которых был един в трёх лицах, Курт не раздумывая принял предложение НКВД стать агентом.

Ко всему он занимался переводом бесчисленной земельной документации, расселением хлынувших неимущих мигрантов, урегулированием неизбежных конфликтов, доносами на оставшихся земляков. Таких Советы ценили.

Поклонник Гитлера и реваншист по идейным соображениям, помещик их тотально ненавидел. Организовал группу неонацистов под безобидной вывеской охотничьего клуба «Вальдшнеп». Контора находилась в районном центре, а значимые даты отмечали в усадьбе.

Собирались раз в неделю. После нацистских словесных испражнений участники вымещали бессилие побеждённой стороны на детях из приютов вновь образованной Калининградской области. В сухих обширных подвалах Шлёса по выходным проводили весёлые вечеринки.

Курта вполне устраивала созданная легенда: спонсор мелиоративных работ в области, попечитель приютов, детских домов и кадастровый юрист. Собственность Зумпфов, семья и личная жизнь оставались под охраной и наблюдением. Молодой хозяин поместья плевал на соплеменников, знавших про овечью шкуру, и на красных, запустивших Вилена-шпиона в Шлёс. «Зять тоже всё знал, но наследство дороже», — старый педофил в усмешке скривил рот.

Лишь бы сохранялся статус-кво. Глотки участников невинных шалостей, членов клуба и сирот, под страхом смерти запечатал обет молчания. А открытый на помещика сезон охоты только добавлял куража в пресную жизнь…

Старик встрепенулся, услышав отдалённый мелодичный перезвон в японском садике Стася. Заросшие седыми жёсткими волосами губы растянулись в довольную ухмылку. Иногда скуки ради гордец в своё удовольствие дразнил гусей — своих врагов и завистников.

Золотого мальчика Стася он нашёл в списках освобождённых из Хохенбруха. Сын гродненских фабрикантов в Париже изучал ландшафтный дизайн. Учёбу прервал Гитлер, оккупировав республику. Родителей расстреляли, а парня угнали работать в трудовой лагерь Восточной Пруссии.

Скелет с пупочной грыжей, обтянутый пергаментной кожей, не мог быть предметом внимания Зумпфа, тем более дизайнером. Но Курт рискнул. Парнишка поправился, поднаторел в деле и в течение нескольких лет превратил территорию Шлёса в образец паркового искусства. Прекрасный сад представлял собой непрекращающийся аттракцион живописных ареалов.

В японском уголке дворянский слух ублажала нежная музыка ветра, ручей, пробегая через «клавиатуру» из бамбуковых трубок, играл музыку воды. Та падала на деревянные барабаны, рождавшие музыку гор. Эта гармония тешила барона и трепала нервные окончания завистливым врагам.

Были в парке и другие чудеса: водопады и поющие глиняные горшки. Был и маленький зоопарк: удав и крольчатник — для самых близких и доверенных. Кроме Стася, рабочих парка, сюда наведывались лишь гости клуба в сопровождении босса…

Этому сивому садоводу он не так давно поручил миссию. И не промахнулся… «Хе-хе!»

Замысел удался. Курт провёл всех, не вызывая ропота, не став изгоем. Осталось убрать нескольких свидетелей-врагов, возмечтавших контролировать его.

«Разве не благодаря смекалке?» — гордился собой старик.

Хитрец, он делал очень простые вещи. Женился на политэмигрантке из ФРГ. Жену называл только «она». Как случилось, что от него родился ребёнок — девочка? — этот факт не переставал изумлять Курта.

Но и тут умно воспользовался обстоятельством и нашёл ему практическое применение.

Уже в юности Эльза напоминала морской анемон. Привлекательная, мягкая хищница. Ежедневно девицу занимали два вопроса: что надеть и где получить удовольствие. Разумеется, ответы и были развлечением.

Родители развелись, когда дочь пошла в школу. Жена-истеричка из-за нелепого страха и безумной ненависти к супругу по его требованию стала информатором советской разведслужбы и получила разрешение на выезд из страны.

Эльза осталась в Шлёсе, чтобы вскоре фатер отдал её капитану Вилену Никольскому. Сыну кагэбиста, одного из руководителей карательных мероприятий по депортации местных граждан в зону оккупации Германии и по зачистке области от нелояльных к новой власти. Сынок продолжил дело отца, поддерживая до пенсии новый порядок на вверенной территории.

«Так-так, — барон вернулся к приятному. — Раз, два — и в дамки».

…Таким макаром он пролез на пастбище госуправления. Решительные шаги ошеломили недоброжелателей. Жизнь вошла в своё русло. Разделилась на видимое и скрытое. «То, что и требовалось», — старая голова на тонкой шее всё качалась, забыв остановиться.

По закону подлости мысли переметнулись на совсем уж неприятную тему.

Охотников вырезает Стась. А вот Дита… Моя старушка Дита… Зря я тогда погорячился с её высерком — Евой… Баба теперь похожа на бомбу с часовым механизмом. Что-то уже надо решать, пока дело не зашло дальше, чем может дотянуться рука его власти…

«Ладно, кажется, хочу спать. Стась разбудит рано. Приятные выходные предстоят. Давно бы следовало размять старые кости…» Он забылся в коротком, но счастливом сне.

Глава 4. Дита

Коммунисты победили, и усадьба Шлёс стала советской территорией.

Название посёлка, частью которого было поместье Зумпфов, на роскошном лесном ковре, украшенном узором многочисленных рек и озёр бывшей Кёнигсбергской области, только выглядело исключением в мерёжке красных памятных пульсаров (Советск, Краснознамёнск, Гвардейск…) на границах с порубежными странами.

И в Полесске, как во всей области и за её пределами, память о войне будоражила незрелые умы внутренних и внешних реваншистов — побуждала заводить брагу, добавляя «изюм» ратных подвигов тевтонских крестителей.

В то же время Советы укрепляли балтийский берег. Строили дамбы, осушали земли, обустраивали и заселяли самыми благонадёжными. Новую жизнь Союз строил на растворе из принуждения, крови и пота бывших пленных и переселенцев. Сюда свозили узников концлагерей, взрослых и детей. Плюс в самой области насчитывалось до сорока трудовых тюрем.

* * *

Перемены непостижимым образом очистили лёгкие Курта от заразы. Но когда у человека ещё раньше вынули душу, о других ему заботиться нечем, даже если он обладает властью и деньгами.

* * *

Вагон мерно качало, колёса на стыках стучали: спать-спать. На тонких матрацах, покрытых слежавшимся влажным сеном, спали только мёртвые и ослабленные дети. В темноте висел густой дух, пропитанный мочой, экскрементами и страхом. Малыши лежали, плотно прижавшись друг к дружке. Сквозняком сквозь щели проникала майская ночь.

Дита таращила глаза в потолок. Её живот скрутил самый злой господин на свете. Давно, ещё при дневном свете, их дверь отъехала в сторону, в вагон запрыгнули два солдата. Измученный вид маленьких бедолаг не мог испортить настроение победителям. Войне конец. Скоро по домам.

Мужчины вынесли помойные вёдра и труп мальчика. Трёх заболевших переложили в санитарную повозку. Поставили трап и вывели детей. Посчитали, сверили со списками. Дали мыло и таз с водой. Один крикнул:

— Из тазов не пить, сейчас покормим!

Вилами споро очистили пол от старого сена и прямо с телеги накидали внутрь сухого.

Дети сидели на бровке вдоль путей, как галки на проводах. Каждому дали кружку молока и толстый ломоть ещё тёплого хлеба.

Спиной к вагону стоял военный в коричневой гимнастёрке и синих галифе. Он смотрел за порядком. Через несколько минут крикнул, что осталось совсем немного проехать:

— Потерпите, братцы! — и приказал: — По вагонам!

И вот последняя ночь в дороге. Прошёл слух, что до полудня они будут на месте. Никто не спал из-за страха проехать неизвестно куда мимо своего дома.

«Когда спишь, голода не чувствуешь». А теперь он царил в темноте. Кто-то стонал и дёргался, а после ненадолго затихал. Дита припрятала за пазухой корку, но боялась пошевелиться, чтобы достать, — отнимут.

Очнулась от тишины. Вагон не качало. Снаружи неясные обрывки родной речи. Когда дверь отъехала, дети увидели на косогоре группу взрослых. Женщин и нескольких мужчин. Один белобрысый выглядел как переодетый надзиратель без плётки. Когда он улыбнулся, Дита потеряла сознание. Человек легко сбежал с насыпи. Никто за ним не последовал и не видел, как носком сапога чиновник ткнул девчушку в бок. Та открыла глаза, и на Курта посмотрели две большие взъерошенные печальные птицы.

Мужчина вздрогнул, быстро вернулся к своим, чтобы громко поздороваться и представиться опекуном детских домов, в которых предстоит жить и учиться вновь прибывшим. Познакомил с учителями и воспитателями. Со словами «Добро пожаловать домой» их вывели, посадили на телеги и повезли в город. Диту Курт забрал к себе. Она стала его наложницей, любовью и пленницей на всю жизнь.

После того, как её отмыли, выдали одежду и форму, вывели вшей (пришлось остричь отросшие кудри налысо) — поселили в маленькой комнате. Два раза в день девчушка ела с прислугой в кухне и решила, что Боженька её рассмотрел на земле и забрал в рай. Через месяц господин попросил маленькую служанку сделать ванну для ног. С того дня Дита узнала, что рассмотрел её не Бог, а дьявол. Но скоро стало всё равно, подобное ей было не в диковину. Тронутый порчей мозг хозяина только с ней мог испытать разрядку.

«Маленькая жидовочка», как он называл девочку за кудри цвета воронова крыла и непроницаемые омуты глаз в пол-лица, была деликатесным блюдом на вечеринках клуба охотников в усадьбе. Курт порой диву давался терпению и невероятной преданности своей пленницы. Он и представить не мог, что малышке довелось пережить. Такое, что живому человеку даже знать не положено.

Дочь еврейского парикмахера из Лиды, Дита Цильман попала в концлагерь «Киндерхайм». Когда её голодные родители отрабатывали трудовую повинность неподалёку, в лагере Хохенбрух — возводили дамбы и рыли каналы, — в «Киндерхайме» на детях испытывали ген подавления потенциального сопротивления.

В Шлёсе она помогала на кухне, по хозяйству, а когда подросла, стала экономкой. По делам могла оказаться в парке, посмотреть на цветы, деревья, небо, послушать птиц, и её регулярно кормили.

«Всё-таки у онкеля не травили газом и не сжигали, — думала поначалу. — Это справедливо, что когда малышня изнашивалась и вырастала, то попадала в утиль или гнила в болотах. Мне просто повезло больше всех, раз господин выбрал меня хранить самые тёмные свои тайны. Спасибо, что не прогнал», — думала позже.

Без сомнений привозила малышек для забав. Отбирала самых выносливых. Смирилась со своей судьбой и служила старому педофилу. Когда забеременела и у неё забрали новорождённую, не противилась. На что ей ребёнок, которого она не прокормит, у которого, как и у неё, нет жилья, денег и документов. Пусть лучше о девочке позаботится господин… Ей до поры не было понятно, что сама стала частью тьмы.

Со временем Дита не чая взяла над хозяином такую власть, что он начал бояться эту «ведьму», хоть и не признался бы под дулом пистолета. «Никто не знает, какие мысли к ней приходят по ночам», — пугал себя стареющий барон.

К тому времени ход мыслей экономки действительно изменился, но женщина прослужила в усадьбе до событий, покончивших с мужским родом Зумпфов…

Люди окрест считали её дикой, а привычку плавать у мельницы до самых холодов чуть ли не ведьминым таинством.

* * *

Ещё до рассвета старый егерь обошёл приличный кусок перелеска. Проверил, не порушены ли ловушки. На неделе герр Зумпф назначил охоту на медвежьем острове, неподалёку от мельницы.

Луч солнца пробился сквозь кружево листвы и прицельно стрельнул в глаз, выбив слезу. Лесник встрепенулся. Пора! Споро и бесшумно спустился к реке: лишь верхушки густых кустов предупреждали живность о его перемещении.

Вскоре загремело мельничное колесо и звук падающей воды заглушил все другие. Мужчина подобрался к берегу в том месте, где вода, успокоившись, образовала тёмную заводь, заросшую по краям кувшинками и высокими шапками осоки. Над цветками висели стрекозы.

С завидным постоянством и терпением, сложившимся в привычку, он приходил к ставку, чтобы полюбоваться Дитой. Изредка ему везло.

Сегодня она уже была здесь. Его невенчанная жена. Лежала на спине и глядела перед собой. Чёткий профиль выделялся на фоне противоположного берега. Абсолютно расслабленное нагое тело под высоким куполом неба в гулких звуках плеска воды и птичьего клёкота напоминало древний культ жертвоприношения.

Так неподвижна была картина, что соглядатай успевал в очередной раз представить не только их обжигающую до сих пор близость, а всю свою жизнь в поместье.

Так печально волновала лесника Дита, когда, хватаясь за кусты тальника, выбиралась на берег, что Филипп зажмуривался и слушал глухой стук измученного сердца.

Его, как живые, плотно обступали тени из прошлого. Её юность и его молодость встретились в страшной неволе.

* * *

Мужчины семьи Вилкасов от поколения к поколению лесниками служили на землях поморских богачей. Жили на хуторе Линкунене. Расторопный Иоганн быстро прибрал к рукам удачливых лесовиков, заключив с семьёй бессрочный договор на службу и добычу дичи в его угодьях. Даже платил немного за работу, чтобы никто не перекупил. Главы семей и старшие сыновья освобождались от военной службы.

Филипп застал Отто незадолго до смерти и всю жизнь проработал в имении при Курте.

В те времена лошади и охота для помещика были главным развлечением. За исключением дурака Отто, разорившего коневодство отца. У Курта остались конюшни и несколько лошадей. Чтобы поддержать статус, тот участвовал в традиционных скачках, но показывал средние результаты. Кроме бывшего жокея Гурия животными никто всерьёз не занимался.

Курт ненавидел всё, что любил Отто. Кроме одного исключения. Он терпел егеря, потому что тому не было равных.

Был случай, Филипп два года пас лежбище косолапого. Когда мишка второй раз выбрал яму от вырванной штормовым ветром матёрой ели, как раз под откосом, поросшим густым осиновым и берёзовым молодняком, Вилкас пришёл к барину с доброй вестью:

— Герр Зумпф, потапыч залёг. Теперь недели две будем ждать. Сначала чтобы снег и кустарник сформировали холм. После мелкие грызуны наследят, и берлога станет частью рельефа. А тогда собирайте господ из «Вальдшнепа» на собор. В моей своре сейчас самые натасканные и выносливые псы.

Охота прошла как по маслу. Топтуна завалили. Одну легавую с перебитым хребтом Курт пристрелил сам.

На белоснежном фоне зимнего леса привстали на колено двенадцать членов клуба. Мужчины, подняв карабины, триумфально улыбались снимавшему. Перед ними лежала туша, от которой ещё шёл пар. Но плёнка не смогла запечатлеть этот сладострастный момент.

Сказать, что они закатили пир, — ничего не сказать. Одуревшая от возбуждения, накачанная пивом компания забузила. Раздались выкрики, что в привычную программу «пир-девочки» следует немедленно внести изменения. Охотники потребовали зрелищ.

Курт тогда был молодым и опасным авантюристом с неизменной кривой ухмылкой. Он посмотрел на егеря, неожиданно весело подмигнул ему и вызвал служанку Диту. Распоясавшиеся пьянчужки напялили на неё кружевную накидку с подушки, на него — шляпу и тут же в кабинете сымпровизировали свадьбу. Девочке было восемнадцать, Филиппу — тридцать. Скоты провели пару вокруг уставленного трофейными кубками стола с медвежьей лапой в центре. Хозяин окунул палец в кровь животного и намазал на лбу «жениха» и «невесты» свастику.

Под бешеный ор, хлопки, улюлюканье и щёлканье фотоаппарата достойные граждане общины заставили «брачующихся» совокупиться прямо на ковре. Из жалости к девушке и чтобы безумие поскорее закончилось, Филипп сделал своё дело быстро, как петух. Их освистали и пинками выгнали прочь. А вскоре за дверью раздались мужские стоны и детский плач. Разогрев прошёл на ура, и оргия продолжалась до рассвета.

После того случая, когда работник изредка приходил в кабинет с докладом, его взгляд неизменно упирался в томик небольшого формата с фотографией членов клуба и заваленного медведя на обложке.

К тому времени Вилкас давно смирился с судьбой холопа, но девушку жалел. Ему неведомо было, что Дита понесла и в срок родила девочку. Что в четыре года малышка Ева стала частой гостьей в кабинете барона, с семи жила в смежной с помещиком комнате, а несколько лет спустя случай позволил матери и дочери на миг вспомнить, кто они друг другу.

Слабый человек подумает: «Лучше бы этого вовсе не произошло». Но у жизни свой расклад…

Глава 5. Ева

Руины, над которыми пролетела птица, при Иоганне были свинарником на ферме. Вытянутое параллельно руслу Лабы здание из красного кирпича выдержало бомбардировку в сорок четвёртом. Порушенную стену восстановили. Вычистили помещение, поменяли полы, доской обшили стены, завезли сорок железных коек (по двадцать для девочек и мальчиков) и титан. Часть помещения заняли столярная и швейная мастерские. Рядом построили прачечную. Разбили участок земли под огород.

Вскоре тусклая лампа в металлической сетке под потолком слабо освещала два ряда кроватей, аккуратно заправленных серым сукном в светлых отворотах простыней. Детские головы и руки поверх выглядели дополнением к безупречному порядку. Те, кого могло волновать, отдыхают ли дети, здесь не трудились. Скоро начнутся работы и учёба — будут спать как убитые.

Пережившие концлагерь, терпевшие почти ежедневное насилие от взрослых «спасителей», они мало думали. Глохли и слепли, когда надо, и оживали при виде еды. С усердием и удовольствием работали и учились. Это была их единственная свобода.

* * *

И так же, по закону, недоступному человеческому разуму, приют в Шлёсе оказался яйцом, в котором хранилась убившая его игла.

Но скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

* * *

Несколько лет подряд конец шестидесятых был отмечен аномальной жарой. В болотистой местности особенно невыносимой. Топь накрыла духовка. Голодные и озверевшие комариные тучи набросились на хутора и посёлки. В одном месте занялся торф, сгорело несколько домов и часть деревянного жилого корпуса приюта, расположенного в зелёной зоне. Кроме задохнувшегося и не сумевшего выбраться из каптёрки воспитателя Кочина, никто тогда сильно не пострадал.

Катаклизм вынудил управленцев поскрести по сусекам на пожаротушение, соцзащиту, заняться мелиорацией.

Курт тоже проявил заботу о ближних: выделил солидную сумму на помощь потерпевшим. Он радовался. Наконец-то его мечта увеличить владение сбывается.

К тому времени рассудок помещика стал проседать. Выражалось это в опасной несдержанности и легкомыслии. Часто намеренно, а иногда на самом деле он забывал, что живёт при Советах, где ни у кого давно нет собственности. Что терпят его красные только за доносы. Десятилетиями барон регулярно отправлял в канцелярию КГБ несколько фамилий инакомыслящих. До следующей порции был абсолютно уверен, что получил исключительное право на поместье и индульгенцию от карающего меча правосудия за свои невинные шалости в тоскливой глухомани.

Его также хранила запечатавшая рты близким и окрестным круговая порука «замазанных» охотников клуба. Так они прятали концы в воду. Всем им: высокомерным, лишённым души недоумкам — ещё предстояло услышать страшный смех богов, когда в полном сознании прочувствовали буквальный смысл этой метафоры…

Начались изнурительные противопожарные работы. Небольшой участок неподалёку от мельницы у стихии удалось отвоевать. Его запахали. Обнаружили захоронение. Кости принадлежали безымянным детям — около двух десятков трупов.

С хозяевами поместья страшную находку никто не связывал. На этих землях работало множество остарбайтеров, военнопленных, переселенцев-блокадников, целых семей, переживших оккупацию… В документах полная неразбериха. Большинство архивов сгорело, и огромное число людей оказались без вести пропавшими. Хищники этим пользовались.

Власть в раздражении (сколько лет прошло, а всё никак не привести статистические данные по количеству жертв Второй мировой к единому знаменателю!) поторопилась похоронить безымянные свидетельства набившего оскомину прошлого. Останки сожгли в крематории. Осталась безличная бумага, констатирующая процедуру санации почвы. Территорию засеяли люпином, чтобы на следующий год отдать под зерновые.

Филипп, однако, ждал. Скоро откроются злодеяния Зумпфов.

Но вместо того, чтобы притихнуть в знак скорби, в день юбилея любители вальдшнепов устроили грандиозную вечеринку. Закончилась она в сухих подвалах дома. Настежь открыли винный погреб, согрели сауну. Из детского дома привезли детей. Малышей и постарше. Была и Ева. И поскольку у Курта не хватало людей вовремя обслужить гостей, он приказал организовать бесперебойную работу прислуги экономке.

Дита с обёрнутой полотенцем бутылкой шампанского вошла в помещение, когда потный бюргер насиловал её дочь. Женщина ударила и потеряла сознание.

Очнулась в своей постели. Рядом сидел хозяин и держал прохладную руку на её лбу. Дита почувствовала свернувшуюся в кольцо гадюку на своём лице и вновь отключилась. А когда пришла в себя, больше в поместье никто не слышал её голоса.

С работниками общалась жестами и мимикой. С Куртом отношения изменились до полного избегания. Тот оскалился и перед тем, как отправить Еву в детдом насовсем, из мести рассказал «жидовскому отродью» в красках, как она появилась на свет. У Евы помутился рассудок.

Однако против воли Дита оставалась фанатично преданной когда-то приютившему её человеку и усердно трудилась. Курт лично посылал ей вознаграждение в запечатанном конверте. Но теперь без традиционных, в качестве утончённого издевательства, засохших лепестков розы. Им впервые овладел безотчётный детский страх перед голодным зверем, обитающим на дне колодца души, казалось, ручной Диты.

* * *

В конце августа в узкой щели между стеной барака и земляным откосом, в густых лопухах, присели на корточки две подружки. Они здесь курили. Сегодня одна украла жирный окурок из-под носа верзилы Тимони, воспитателя у мальчиков. Девчонки похихикали, глубоко затягиваясь, пожевали травы, чтобы отбить запах (гадина Суконина всё равно унюхает) и, отряхивая передники от сора, вышли из засады. Окурок подымил и потух.

У двери в спальную стояла новенькая. Худая, как щепка. Сколько ей, сразу и не определишь. То ли десять, то ли больше. Глазищи чёрные таращит. Губы злые. В руках узелок с вещами.

— К нам? Как зовут?

— Ева, — прошипела злюка.

Больше в девчачьем бараке о ней не узнали ничего. Новенькая работала много и ни с кем не разговаривала.

Иногда её забирали в усадьбу. Как и прочих. После исчезала на несколько часов. Никто девчонку не искал, сама возвращалась. Наученные горьким опытом воспитанники душили лишние вопросы в зародыше. Меньше знаешь — дольше проживёшь.

В «заработанные» час-полтора Ева сидела на пыльном чердаке прачечной. Шум внизу разделял её мир и мир людей. Наверху было тихо, сквозь тусклое оконце видны луг, берег реки и старая мельница. Маленькое колесо, будто игрушечное, зачерпывает целлулоидную воду и роняет в гладкое стекло пруда.

На руках девочки свёрток с её ребёнком. Обычно «доча» спала, чтобы поскорее подрасти, а если плакала, Ева её баюкала, мыча и качаясь вперёд-назад: «Мамочка позаботится о своей доченьке». В такие дни ей самой хотелось видеть маму.

Иногда она улыбалась. Однажды, когда подожгла пыль украденной спичкой. Пыль не дымилась, как папироса, а быстро таяла к углам, оставляя тонкую чёрную кайму. Вид превращения заворожил, а после напугал — мог пострадать её малыш. Девочка раскатала рулон брезента и загасила невидимое пламя.

Радовалась, когда обнаруживала обнажённую купальщицу и охранявшего её Филиппа. Ева знала, что лесник и Дита — её родители. Онкель рассказал перед тем, как отправить в «свинарник». Когда видела их — помнила об этом. А после забывала.

Скоро мама вовсе перестала приходить на пруд. Вместе со своим ребёнком Ева молила Боженьку увидеть маму живой. Но наступили холода, и девочка не дождалась.

* * *

В директорскую дверь постучали, не получив разрешения, в кабинет вошёл, поддерживая одной рукой другую, учитель истории Велюгин. На рукаве пиджака расплылось пурпурное пятно.

— Соня Миразовна, примите меры. Это возмутительно! Ученица ударила меня ручкой, — лицо историка побагровело.

— Товарищ Велюгин, успокойтесь. Мы разберёмся. Отправляйтесь в медпункт, и до конца урока ещё, — она посмотрела на циферблат мужских наручных часов, — двадцать три минуты. Возвращайтесь в класс.

Крупная директриса с силой вдавила папиросу в стеклянную пепельницу.

После инцидента Ева не вернулась в детдом. Её принудительно положили в психиатрическое отделение больницы. Потому что она устроила разгром, когда вернулся историк. Как фурия, хватала с парт что подвернётся и швыряла в негодяя. Доставалось и одноклассникам, попавшим под руку. Стул, вынесший оконную раму, едва не угодил в голову Лаврика, немого уборщика. Испуганный визг слабоумного освободил Еву из приюта.

В больнице скоро заметили, что больная не буйная. Её перевели в общую палату и перестали колоть аминазин. Через месяц девочка уже работала: оверлоком пробивала и обмётывала петли для пуговиц… Одиннадцать лет.

Никто теперь, кроме санитара Яши, не беспокоил по ночам. Ему нравилась Ева. Огромный карел молча щупал упругое тело и пыхтел рядом.

Однажды она обратила внимание: стоит отвернуться, великан уходит. Несколько недель проверяла свою догадку на прогулке: поворачивалась к Яше спиной, и тот уходил с территории. Оставалось только вынуть из его кармана ключи от ворот.

Глубокой ночью короткого бабьего лета девушка последний раз навестила свой чердак. В мутное окошко безуспешно заглядывала полная луна… С крыши прачечной огонь не сразу перебрался на жилой корпус. Детей успели вывести, и никто не пострадал. Здание сгорело. Под залитыми обломками на месте бывшей каптёрки нашли сильно обгоревшее тело воспитателя. Работник морга допустил, что в отсутствии гениталий виноват огонь.

* * *

«Мы с тобой пока поживём тут, хорошо? Ты окрепнешь, научишься охотиться и сдирать шкуру со зверей». В отделении Ева баюкала свою детку ещё полгода.

Ранней весной, в соответствии с внутренним планом, она пробиралась в лесной чаще на шумный звук ручья. Очнулась с капканом на ноге. Щиколотка распухла — не понять, сломаны кости или нет. Ева боялась пошевелиться. Утром её нашёл Филипп.

Впервые он был настойчив. Напомнил хозяину про безупречную службу… и Курт ошибся второй раз. Шкала его жизни окрасилась в красный цвет. Дело беглянки поручили уладить Вилену. По протекции из КГБ Еву отдали на попечение Вилкаса. С условием, что она возьмёт его фамилию и в Шлёсе о ней больше никто ничего не услышит.

Много лет прошло, память аккуратно суровыми нитками заштопала эпизод глумления над слугами. Егерь с тех пор не раз доказывал свою безусловную преданность. Курт это по-своему ценил и, чтобы закрепить сделку об опекунстве обязательством, разрешил Филиппу пользоваться стареньким «Восходом». Леснику уже стало трудно управляться на обширных господских владениях.

Глава 6. По тонкому льду

Вместе с Евой и несведущим Филиппом наша история после тяжёлого подъёма достигла перевала и отдыхала, пока у девушки заживала трещина на лодыжке и оттаивала, мнилось леснику, потихоньку душа.

Почти два года в горнице у старого охотника светло. То ли от яркого солнышка, то ли от тихого счастья, занявшего топчан хозяина. Сам он обшил досками сарайчик во дворе и, как верный пёс, караулил самое летучее ощущение на земле.

Он всегда знал о судьбе девочек из приютов, пусть его и близко не подпускали к усадьбе во время вечеринок. Поделать только с этим ничего не мог. Подневольный, одним словом. И теперь радовался душой, что хотя бы одну удалось спасти.

Мужик и так-то содержал хутор в порядке и чистоте (надеялся встретиться с Дитой), а в последнее время вообще превратился в матушку Гусыню: водил подопечную пострелять куропаток… рыбку половить… козу завёл, чтобы молочко свежее… То берёзовым соком угостит, а то — слыханное ли дело — пирожков с ягодами напечёт.

Ева не благодарила и ничего не ела, пока старик не поставит миску для малютки. «Та отчего-то вовсе не росла».

Филипп умилялся такой чудинке. Попробовал однажды куклу помыть, уж больно замурзанная стала, но девушка, шипя и брызгая слюной, как кошка, защищающая потомство, набросилась на своего спасителя. Лесник, занятый работой, не придал этому значения.

К третьей весне у Евы осталась небольшая хромота. «Самую малость я заплатила взамен отпущенных грехов», — думала иногда бедняга.

В лучшие свои дни наводила порядок в холостяцкой конуре охотника. Управлялась с козой, косила траву на сено. Сушила ягоды и грибы. Варила еду, чинила одежду.

Вместе ездили проверять силки. Вскоре Ева научилась управлять нехитрой железкой и в дальние пределы ездила одна.

В трудные дни шила на продажу тряпичных кукол. Недоделанных их не брали. И нянчила «свою малютку». В доме играла заезженная пластинка: «Мама-мама-мама». Неуловимо менялось отношение к отцу.

В такие периоды Филипп осторожно, как на охоте подбирался к зверю, входил в её комнату. Но врасплох не застал ни разу. В руке девушки прежде вопроса «Ты кто?!» оказывался нож. Старик с горечью признал, что с Евой беда, и теперь следил, чтобы жиличка не навредила себе и не покидала дом.

В весенний гон барон позвал егеря обсудить предстоящую охоту. Составили план. Где поставить заслоны и ловушки. Расстановку людей и транспортировку трофеев.

Спускаясь с крыльца и надевая кепку, егерь заметил Стася, болтающего с кем-то за зелёной изгородью. Дома Филиппа встретила смирная Ева. Они пообедали, егерь поблагодарил и, глядя в безумные глаза напротив, спросил прямо:

— О чём говорили?

Ева не стала отпираться, не подняв глаз, широко улыбнулась и муркнула:

— Уже договорились. Не беспокойся.

Филипп вскочил — и плечо обожгла острая боль. Он едва успел перехватить руку, занесённую для добивания. На него оскалилась дохлая кошка.

Закапала кровь из раны, старик проследил взгляд девушки: несколько капель упало на тарелку и на старую фотографию под ней.

Пока неловко перевязывал полотенцем рану, Ева убежала. Егерь забрал фото и вышел на крыльцо к свету. До вечера сидел в кресле-качалке на веранде: размышлял над снимком и поджидал остывшую девчонку.

Карточка была затёртая и почти выцвела. Снимали полароидом в лесу — видны объеденные временем стволы деревьев. В центре вроде воронка от взрыва. Несколько призрачных фигур рядом. Левее — белое размытое пятно. Ближе к нижнему краю можно рассмотреть рукоятку лопаты на земляной насыпи. В этом месте изображение почётче… «Откуда это у Евы?»

Вспомнился недавний разговор у плетня. «Наверное, он и передал. Для чего?»

Охотник повертел картинку и так и сяк — ни надписи, и на ум ничего не идёт. Вдруг вспомнил — это место на торфянике. «Совсем рядом с мельницей», — мужик внутренне напрягся и отчего-то затревожился.

В этот раз Ева долго где-то отсиживалась. Филипп услышал, как хлопнула задняя дверь — слава богу, вернулась. Вот и хорошо. Теперь нужно дождаться, чтобы сама заговорила.

Она вошла умытая. Влажные кудри высоко закрепила гребнем. Счастливая и расслабленная встала перед ним босая. В чистой рубахе и штанах.

Тревога усилилась, уши заложило. Видно, он побледнел, потому что девушка быстро вышла и вернулась с бутылкой самогона. Посмотрела, что небольшой, но глубокий порез начал затягиваться, наклеила полоску пластыря, расшевелила угли в печке и деловито застучала крышками кастрюль. Скоро они молча, как старая пара, исчерпавшая вопросы, без суеты поели.

— Дед, он ждёт в сторожке, ты не забыл про уговор? — будничным тоном спросила хозяйка.

За грудиной разгоралось пламя. Превозмогая страх, Филипп прошептал с надеждой:

— Ты откуда знаешь? Стась сказал?

Девушка засмеялась.

— Да не волнуйся ты так. Он и привёл онкеля.

— А тебе что за дело?.. — не договорив, старик сорвался с места, забрал из железного ящика карабин и вышел во двор.

Несколько минут подождал, пока не перестало бухать в груди сердце. Подышал настоянным на ветреной весне воздухом и пошагал в сторону охотничьей заимки.

До места по прямой через болото Филипп мог дойти с закрытыми глазами за полчаса. Но сегодня тело и обострённые чувства не были в согласии. Всё ему казалось, слишком уж медленно продвигался, будто во сне: когда хочешь бежать, а не можешь.

Мужчина хоть и состарился, но оставался всё ещё крепким. Громко, с чавканьем и вонью зыбун отпускал кирзачи. Открытые «окна», не мытые века, покрытые белёсой плёнкой, как глаз бельмом, приглашали в провальные чертоги.

Сейчас трясина бормотала откровение, и он, впервые сравнив, понял, что живёт в окружении людей, угодивших в топь на этой земле. Зумпфы, «вальдшнеповцы», Дита, Ева, переселенцы, сироты… — все сами стали болотом.

«И я. Ну, кажется, изучил его вдоль и поперёк. Только-только почувствовал свободу, пошевелился в надежде отряхнуться от плена — тут же увяз ещё глубже. Оно, как живое, медленно засасывает, и нет дна у этого чудовища… Всё меньше смазанный кусок неба над головой…»

Глава 7. Пильняк

Курт так устал. Пару раз они с Карим выходили на болото пострелять. И глаз его не подвёл, и руки ещё держат карабин. А всё не в радость. Один пёс это понимает и не отходит от хозяина ни на шаг. Старик потрепал собаку по шёлковой голове. Он не заметил, как задремал.

«Дита, — бормотал в полудрёме. — Приди, утешь меня, дрянная девчонка, как ты одна можешь…»

Очарованный, замер, когда в помещение скользнул бесплотный призрак. Над головой нависла чёрная грива.

— Не-ет! Не так, сука! — Курт завизжал от страха, закашлялся и очнулся.

Мокрый ворот рубахи перетянул шею — не вздохнуть. Барахтаясь, высвободился из удавки. Его трясло, изо рта потекла слюна. Старик не увидел сверкнувшей молнии. Дряхлое тело пронизала нестерпимая боль, и оскоплённый Курт Зумпф пошёл занимать очередь в Чистилище.

* * *

Из распахнутой двери сторожки навстречу вылетела и застрекотала любопытная сорока, через оконный проём бесшумно скользнул полоз. С тяжёлым сердцем егерь вошёл.

Рядом с телом сидел Карий. Курт ещё дышал. Маска смерти не успела запечатать его уста. Вместе с розовыми пузырями из кривого рта вылетел хрип:

— Е-ева… воя.

Ниже пояса старик был одет в кровь. Её здесь слишком много. На полу. Брызги на стене и на потолке.

Егерь свистнул собаке, прижал дверь лопатой и, вывернув ужин на черничник, сначала затоптал все посторонние мужские и женские следы, а после поспешил на хутор. Евы дома не было, но «Восход» стоял в сарае.

В отделении милиции с ним разговаривал младший лейтенант Валерий Пильняк. Валера принял заявление, и вдвоём они вернулись на место происшествия.

В заимку дознаватель Филиппа не пустил. Быстро вынырнул оттуда белее мела и выплюнул:

— Вилкас, он там день или два, ему звери отъели лицо и, ну… и то самое!

— Надо Вилену и Эльзе сообщить, — мрачно напомнил егерь.

— Да-да! Без подробностей, — затарахтел ошарашенный парень. — Я сначала Михеичу и, думаю, Дите… Такие дела!.. Ёшкин кот!

Лейтенант впереди лесника продирался в кустах в сторону посёлка. Так шустро, но ни разу, к счастью, не влетел в «окно». Чему был рад запыхавшийся Филипп.

* * *

Надо сказать, что личный состав отделения милиции поселкового участка до того момента волновали две вещи: вовремя сданные отчёты и соответствие или лучше опережение (ну а как же, цифры-то подаём ударные!) суммы вознаграждения.

Служащие обладали таким терпением, что стопроцентно доживали до пенсии, и такой остротой зрения и ума, что, пожалуй, единственные в округе провели научное наблюдение и зафиксировали на бумаге сформулированный вывод. Над столом старшего лейтенанта повесили рамочку с гражданским призывом.

Получилось так:

«Пока глупая муха, засирая лампочки и окна, потирает лапки в углу Михеича, в густой пыли куста китайской розы пауки устраивают её народу мавзолеи.

Товарищи соотечественники! Будьте бдительны!»

Перед отпуском старший лейтенант Михеев обоснование порвал, а вывод оставил своему напарнику.

— Товарищ лейтенант! Докладываю… — Валера, красный и мокрый, как варёный рак, захлебнулся на полуслове.

— Знаю уже. Доложили, — с насмешкой оглядывая разгорячённого напарника, спокойно среагировал Михеев. — Ему давно уже… — он не закончил мысль. — Нет! Ну ты посмотри, грязищи-то натащил. И воняет, как из помойного ведра.

Подняв голос на полтона выше, приказал:

— Товарищ младший лейтенант, приведите себя в порядок по уставу. После сдайте отчёт и примите дела!

— …А-а кто доложил? — тихим дрожащим голосом просипел Валерий.

— Кто-кто — дед Пихто, — пробубнил старший, озабоченно перебирая бумажки на столе. — Выполняй приказ.

— Есть выполнять приказ!

Участковый, задумавшись, развернулся, медленно вышел на крыльцо. Осмотрелся и отправился в усадьбу.

Диту нашёл в прачечной. Она смотрела, как прачка сортирует бельё. Когда услышала новость, качнулась в луче из высокого узкого окна и поплыла. Пильняк растерялся и не успел поймать обмякшее тело. Выручила работница, плеснув в лицо экономки из ковша.

Женщина посидела, свесив голову, тяжело поднялась и молча вышла во двор. Вскоре заработал мотор, и хозяйская «Волга» просигналила у ворот.

Пока она посылала телеграмму с почтамта на Капри, младший лейтенант вернулся в участок, написал отчёт и забрал дела у Михеича.

— Вот так вот, Валера. Это тебе — нехилый довесок, правда, мелочёвки всякой, от которой чесотка на руках и блевать тянет… Ну, тебе не привыкать, хе-хе, — старшой напомнил утреннюю сцену.

Он положил на стол подчинённого стопку тонких папок и прихлопнул сверху ладонью. Поднялся столб пыли. Пильняк с тоской смотрел на дохлые «дела». Снизу торчал край конверта. Механически поправляя папки, парень представлял выбитые окна, потоптанные грядки, сворованное с верёвки бельё, пугающий хрупкие старческие сердца треск мотоциклов по ночам и прочую мутотень. Но тяжёлый кулак Михеича между лопаток взбодрил.

— …А мне, Валерий, предстоит по уставу месяц на реке со спиннингом то греть пузо солнышком, то охлаждать «Жигулями». И после всю спокойную ночь, мать её, нежиться в объятьях Валюхи. Так-то, салага.

Когда напарник, небрежно махая на прощанье толстой лапой, вышел, Пильняк с досадой перекинул стопу на дальний край стола. Из неё спланировал на пол тот самый конверт. Он пожелтел по краям, пока лежал под спудом дел о мелком воровстве, пьяных драках и жалобах на чужой своевольный скот.

Следователь отошёл к окну, повертел послание в руках. Никаких надписей. Рука дёрнулась в направлении корзины, но жаждущий приключений мозг заставил заглянуть внутрь. О чём Валерий будет сожалеть до пенсии: «Не буди лихо…»

Долго рассматривал любительский снимок какого-то захоронения, а после повернулся с вопросом к деду, которого и след простыл. От стен отскакивал злой стук клавиш «Ундервуда» старой секретарши Лены Бутскене. Та буркнула, что на торфянике давно был пожар и отрыли какие-то кости. Подробности ей не доложили.

Ответ ищейку не устроил. «Зачем кому-то было снимать и столько лет хранить?» Он решил снова поговорить с экономкой, а заодно с садовником, егерем… — кто-то знает больше Лены.

Дознаватель посетил Шлёс во второй раз. Дита, не глянув на фото, сдвинула его в сторону — освободить место — и написала в блокноте милиционера, что по просьбе господина Стась отвёл их с Карим пострелять. Что чувствовал онкель себя последнее время неважно, но упрямо настоял на своём. Только приказал вернуться на третий день. Она не выглядела взволнованной.

— А что у него? Сердце? — попробовал разговорить тётку.

Ответ его озадачил. Вначале женщина отрицательно покачала головой. А на странице накарябала: «У него есть Эльза и Вилен».

Валера, пока женщина писала, вспомнил, что видел в заимке корзинку с едой и питьём. И переносной холодильник для дичи.

Когда шёл на хутор, колдовал над последним ответом чокнутой старухи. «Мало того, что упёрлась не разговаривать, так ещё загадки загадывает».

Филипп подтвердил, что Карий, хозяйская легавая, приносил подстреленную птицу. Сам егерь в охоте не участвовал, только подготовил всё. Барон отослал его домой, Карий сейчас у него. В подтверждение где-то поблизости легавая, подняв пернатого, отрывисто залаяла.

Он также подтвердил, что помнил про пожар, сам участвовал в тушении, но о захоронении ничего не знал. «Мы люди маленькие, гражданские. Кто бы нас пустил, если что и было, туда?»

Прозвучало убедительно. Но снимок сделал любитель, и органы о нём не узнали. Невскрытый конверт тому доказательство. Хорошо, что Лена слышала звон. «Надо её потрясти, может, что ещё вывалится».

У лесничего Валера бы остался жить. Здесь всё дышало покоем и чистым лесным духом. Обстановка и утварь слились в один уговор: не мешать, а помогать.

«Надо же, одинокий мужик, а какой справный», — с невольным уважением отметил участковый по дороге в посёлок.

* * *

Вилен стоял у распахнутого окна. Выкрашенные белой краской жалюзи вырезали прямоугольник синевы. Тирренское море, казалось, рокотало у самых ног. Впрочем, так почти и было. Они с Эльзой искали тихое место в шумном городе. И такое нашлось: небольшой семейный отель — последнее здание перед морем на узкой улочке в глубоком ущелье между песочного цвета скалами. Наверх поднимал лифт.

Просторная чарующая картина залива Сорренто наполняла душу давно забытым детским восторгом. Они кричали, прыгали и целовались.

Под самыми окнами, у подножья апартамента, протекал ручей, и предприимчивые хозяева устроили рядом место для отдыха. Под пинией, среди зарослей дикой розы и запахов орегано, низко над землёй стояли широкие скамьи. Эльза сидела на одной, опустив ступни в прозрачную воду. Вода, журча, весело преодолевала препятствие. Полосатый сарафан на тонких бретельках сверху почти не виден. Только светлые завитки на белоснежной шее и ямочки на круглых коленях. Вилен в воображении дорисовал всё остальное.

— Папа! Ты проснулся? Иди же скорее ко мне, — жена призывно помахала рукой.

Супруг очнулся от грёз и посмотрел на вчетверо сложенный бланк телеграммы: «Герр Зумпф скончался. Возвращайтесь. Дита».

«Как ей сказать?!» — мужчина попробовал порепетировать. Безуспешно. «Лучше молча обнять», — подумал и быстро спустился вниз.

Светло-голубые, слегка навыкате глаза смотрели с немым вопросом: «Как можно быть где-то, не с ней?!»

— Киса, э-э-э… кажется, нам придётся вернуться.

— Зачем? Давай закажем сюда. Кофе и штрудель с мороженым — мм!!! Куда?! — крикнула зло, догадавшись.

Вилен положил телеграмму на голые колени супруги, чмокнул в висок и поспешил в номер собирать вещи.

Пока поднимался по лестнице, слушал бессвязные восклицания и грубую немецкую брань. «Ого! Сколько в моей германской кошечке страсти», — муж подавил плотоядный смешок.

Впервые желание Эльзы не могло исполниться. «Проклятый дуся. Помер не вовремя». До аэропорта ворчала, а после дулась. Дулась всё время, пока велось следствие… Когда роскошный гроб опустился в землю… И когда на территории кирхи урна с надписью «Не оскудеет рука дающего» утвердилась над бывшим благодетелем…

А после к Вилену вернулась всё та же певчая птичка, озабоченная собственным голосом, оперением и гнёздышком.

И только тогда заметила, что муж её не поддерживает, а ходит мрачнее тучи. Никакие женские штучки не работали. Вилен замкнулся, а однажды, когда Эльза начала рукопашную атаку, отвесил пощёчину. Пока горела щека и не иссякли слёзы, «киса» строила боевые колонны, заправляла горючим бомбардировщики и танки. После побросала усилия и технику на поле предстоящего сражения и замерла в позе мыслителя. Ничего, кроме материализовавшейся из воздуха соперницы (других, достойных, окрест не наблюдалось), на ум не шло. Но причина крылась куда как в более серьёзном — мальчиковом мире.

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.