Бесплатный фрагмент - Сократовские диалоги в кабинете психолога

Сократовские диалоги в кабинете психолога: встреча с перевоплощением

Мудрость пушистого учителя: диалоги о буддизме с кошкой Тошкой или Уроки Тошки: как кошка-перевоплощение научила меня любить жизнь

Моим родителям посвящается

ОТ АВТОРА: КАК БЫЛА СОЗДАНА ЭТА КНИГА

Письмо читателю

Дорогой читатель,

Прежде чем вы погрузитесь в эту книгу, я хочу рассказать вам, кто я. Не кто я как психотерапевт, не кто я как писатель, но кто я как человек, который написал эту книгу.

Я пишу это письмо в полуночном свете. За окном холодная зимняя ночь Алматы. Я сидел над этой книгой около года. Год диалогов с Тошкой, год терапевтической практики, год борьбы, сомнений, переживания и, наконец, ясности.

И я хочу быть честен с вами с самого начала.

Кто я на самом деле

Я не просветлённый учитель. Я не имею докторскую степень по философии. Я не медитирую по восемь часов в день (хотя я делаю 30 минут).

Я просто психолог. Который случайно встретил мудрость. И который пытается жить с этой мудростью в практической, грязной, сложной жизни.

Я тот, который боится. Который ошибается. Который иногда теряет терпение с пациентами. Который иногда не знает, что делать.

Но я также тот, который открыт. Который хочет учиться. Который верит, что трансформация возможна.

И я верю, что это смешивание — уязвимость и открытость, ошибки и попытки — это то, что делает эту книгу полезной.

Потому что я не пишу как эксперт, смотрящий вниз. Я пишу как товарищ, идущий рядом.

Как началась эта книга

Это началось в кризисе.

Я помню этот день очень хорошо. Это был вечер, и я сидел в своём кабинете психотерапевта. Я закончил сеанс с пациентом. И я плакал.

Я плакал, потому что я чувствовал, что я неудачник. Я чувствовал, что я не помогаю людям. Что мои техники не работают. Что люди приходили сеанс за сеансом, и их боль оставалась болью.

«Может быть, я должен бросить», — подумал я. — «Может быть, я не рождён для этой работы».

И я был в этом месте отчаяния целую неделю.

И потом, я не знаю как, в мою жизнь пришла Тошка.

Может быть, она была всегда там, и я просто не видел её. Может быть, я представил её. Может быть, она была реальной кошкой, которая живёт в здании, и я просто интерпретировал её как учителя.

Я честно не знаю.

Но когда я встретил Тошку, что-то изменилось.

Когда я разговаривал с Тошкой, я начал слышать мой собственный голос. Голос мудрости, который был всегда внутри меня, но я не мог услышать его, потому что я была слишком громкой с моим отчаянием.

И Тошка помогала мне слушать.

Почему я написал эту книгу

Я написал эту книгу не потому, что я думал, что я имею ответы.

Я написал эту книгу, потому что я хотел поделиться вопросом.

Потому что я встретил много людей — пациентов, коллег, друзей — которые были в той же боли, в которой был я. Которые искали смысл. Которые чувствовали, что традиционная психология недостаточна.

И я подумал: может быть, если я поделюсь своим путём, может быть, если я покажу, как я преобразил свой кризис, может быть, это может помочь кому-то другому.

Но я также написал эту книгу для себя.

Потому что писать об этом — это была практика. Каждый раз, когда я писал главу, я пересматривал мою собственную жизнь. Каждый раз, когда я рассказывал историю пациента, я видел, как я преобразился.

Писание этой книги было самой глубокой психотерапией, которую я когда-либо переживал.

Что я узнал при написании этой книги

Урок 1: Честность важнее совершенства

Когда я начал писать, я думал, что должна написать идеальную книгу. Идеальное объяснение буддизма. Идеальное интегрирование психологии. Идеальные решения для психотерапии.

Но это была ошибка.

Потому что идеальная книга была бы лжива. Буддизм не идеален. Психология не идеальна. И я не идеален.

Так что я решил быть честной вместо идеальной. Я признаю мои сомнения. Я признаю, что я не знаю. Я признаю, что даже после 10 лет практики и обучения, я все еще как новичок.

И это, по-моему, более мощно.

Урок 2: Истории более мощны, чем теория

Когда я писал главы, я заметила, что люди (я часто делилась отрывками с друзьями и коллегами) не интересовались объяснениями. Они интересовались историями.

Рассказ о пациентке с депрессией, которая медитировала, более мощен, чем объяснение нейробиологии медитации.

История о том, как я боялась встретить мою собственную боль, более честна, чем советы о том, как встретить боль других.

Так я переписала большую часть этой книги, чтобы она содержала больше историй и меньше теории. И это сделало её лучше.

Урок 3: Парадокс как путь

Во время написания этой книги, я пришел к пониманию, что истина часто парадоксальна.

Тошка является реальной кошкой и образом моего подсознания.

Буддизм является древней традицией И современной наукой.

Психотерапия может исцелить И может вредить.

Я должна быть сильной И уязвимой.

Запад хочет, чтобы я выбрал одно. Либо-либо. Чёрное или белое.

Но восточная мудрость учит, что обе верны. Одновременно.

И это принятие парадокса изменило мой способ писания. И, я думаю, это может изменить ваш способ чтения.

Урок 4: Учение через отношение

Я начал писать эту книгу как справочник. Как учебник. Как если бы я была экспертом, передающим знание.

Но потом я заметил, что настоящее учение происходит не через информацию. Настоящее учение происходит через отношение.

Когда я писала о моей боли, я открывал окно для вашей боли.

Когда я писала о моих ошибках, я создавал пространство для ваших ошибок.

Когда я писал о моей трансформации, я приглашал вас в вашу трансформацию.

Это учение через встречу, а не через передачу.

Благодарности

Эта книга не могла бы быть написана без нескольких человек и традиций.

Благодарность Тошке

Тошка (реальная ли она, воображаемая ли она, или что-то третье) учила меня слушать. Учила меня вопрошать вместо ответов. Учила меня, что истинный учитель исчезает, когда ученик готов.

Спасибо, Тошка. Вы спасли меня, когда я был потерян.

Благодарность буддийской традиции

Этой традиции 2500 лет. Она пережила войны, преследования, попытки угасить её. И она остаётся, потому что она истина.

Буддизм научил меня видеть. Буддизм научил меня быть открытым к боли, вместо того, чтобы бежать от неё. Буддизм показал мне, что свобода возможна.

Спасибо, буддийская традиция. Я попытался уважать вас при написании этой книги.

Благодарность моим пациентам

Мои пациенты учили меня больше, чем я когда-либо мог их учить. Их мужество встречать свою боль, их открытость к изменению, их доверие — всё это находится в этой книге.

Я изменил их имена, их истории, чтобы защитить их конфиденциальность. Но их сущность, их дух, их трансформация — это здесь.

Спасибо, мои пациенты. Вы дали мне знание.

Благодарность моим учителям

Я учился у буддийских учителей, учителей психологии, учителей философии. Некоторых я встречал лично. Некоторых я встречал через их книги.

Далай-лама, Пема Чодрон, Чогьям Трунгпа, Карл Юнг, Виктор Франкл, Алан Уоттс — все они находятся в этой книге.

Спасибо, мои учителя. Я попытался чтить вас.

Благодарность моим сомнениям

Мои самые большие учителя были мои сомнения. Сомнение в буддизме. Сомнение в психологии. Сомнение в себе.

Потому что сомнение держит меня честным. Сомнение держит меня открытым. Сомнение удерживают меня от превращения в то, против чего я выступаю.

Спасибо, мои сомнения. Вы сохранили мне целостность.

О том, как читать эту книгу

Когда вы читаете эту книгу, пожалуйста, помните:

Это не доктрина. Это приглашение.

Это не ответ. Это вопрос.

Это не спасение. Это мост.

Если вы читаете что-то, с чем вы не согласны, не верьте мне. Проверьте это в своей собственной жизни. Поэкспериментируйте. Практикуйте. И приходите к своему собственному выводу.

И если вы читаете что-то, что резонирует, не верьте мне. Практикуйте. Живите с этим. И выясните сами.

Моя роль как автора не дать вам ответы. Моя роль — помочь вам найти ваши собственные ответы.

Три практики перед началом

Перед тем, как вы начнёте читать эту книгу, я предлагаю три небольшие практики:

Практика 1: Честное намерение (5 минут)

Сядьте удобно. Закройте глаза. Спросите себя: почему я читаю эту книгу? Что я ищу? Будьте честны. Не красивый ответ. Честный ответ.

Может быть, вам больно. Может быть, вы ищете смысл. Может быть, вы просто любопытны. Все эти ответы верны.

Практика 2: Обещание скептицизма (3 минуты)

Пообещайте себе, что вы будете скептичны. Что вы не будете слепо верить мне. Что вы будете вопрошать. Что вы будете проверять.

Это важно. Потому что книга, которая требует слепой веры, опасна.

Практика 3: Открытость к неопределённости (2 минуты)

Пообещайте себе, что вы открыты к неопределённости. Что вы можете жить с вопросами, не требуя немедленных ответов. Что вы можете содержать противоречия.

Потому что мудрость часто живёт в пространстве между противоречиями.

Последнее слово перед началом

Когда вы откроете эту книгу на 1-й главе, вы встретите Тошку.

Тошка спросит вас: кто вы?

И это не риторический вопрос. Это реальный вопрос. И этот вопрос может изменить вашу жизнь.

Потому что когда вы действительно встречаете вопрос — не просто читаете его, но встречаете его в своём сердце — вы начинаете искать ответ.

И когда вы начинаете искать ответ, вы начинаете искать себя.

И когда вы находите себя, вы находите мир.

Финальное приветствие

Я не знаю, кто вы. Я не знаю, откуда вы. Я не знаю, какую боль вы носите или какие мечты вы мечтаете.

Но я знаю, что вы здесь. И что вы открыты. И что вы ищете.

И это достаточно.

Потому что встреча начинается не с совершенного понимания. Встреча начинается с присутствия.

Так что добро пожаловать. Добро пожаловать на этот путь. Добро пожаловать в эту встречу.

Давайте встретим друг друга, как она есть. С неопределённостью. С открытостью. С честностью.

И давайте позволим этой встречи изменить нас.

С честностью и любовью,

Александр

Психолог, практикующий буддизм, ищущий мудрости

Алматы, Казахстан

Январь 2026 года

P.S. Если вы встретите Тошку на улице, пожалуйста, погладьте её от моего имени. Я не знаю, знает ли она меня, но я знаю, что я её знаю.

ПРОЛОГ

Вы держите в руках необычную книгу.

Это не учебник по буддизму, хотя буддизм в ней есть.

Это не психологический справочник, хотя психология в ней есть.

Это не роман, хотя истории в ней есть.

Это не самопомощь, хотя помощь себе в ней есть.

Это — встреча.

Встреча между древней мудростью и современной наукой.

Встреча между философией и практикой.

Встреча между учением и жизнью.

Встреча между автором и вами.

И это встреча, которая может изменить то, как вы видите себя, вашу жизнь, ваш путь.

Три причины прочитать эту книгу

Причина 1: Вы в боли

Может быть, вы в боли. Психологической боли. Экзистенциальной боли. Боли одиночества, отказа, потери смысла.

И вы ищете способ понять эту боль. И, может быть, избежать её.

Эта книга не обещает, что боль исчезнет. Но она обещает, что вы поймёте боль. И когда вы понимаете боль, боль теряет свою власть над вами.

В этой книге, вы встретите людей, которые были в такой же боли. И вы встретите, как они преобразили свою боль.

Не путём избегания. Но путём встречи.

Причина 2: Вы ищете смысл

Может быть, ваша жизнь функционирует, но у неё нет смысла.

Вы работаете. Вы зарабатываете. Вы достигаете целей. Но где смысл?

Эта книга основана на идее, что смысл не находится в достижениях. Смысл находится в присутствии. В открытости. В служении.

И это может звучать абстрактно. Но в этой книге, вы встретите истории людей, которые нашли смысл. И вы встретите практики, которые вы можете применить.

Причина 3: Вы психотерапевт или помощник

Может быть, вы профессионал, работающий с людьми. Психотерапевт, консультант, коуч, учитель, врач.

И вы знаете, что традиционные методы недостаточно. Что люди нуждаются в чём-то большем, чем техники. Что они нуждаются в мудрости.

Эта книга предлагает новую парадигму. Синтез буддизма и психологии, который может углубить вашу практику.

И, что более важно, эта книга показывает, как быть помощником, который открыт учиться. Не экспертом, но учителем.

Честность о том, что находится в этой книге

Эта книга содержит:

{✅} Буддийскую философию — Четыре благородные истины, восьмеричный путь, концепции анатта (не-я), кармы, сострадания

{✅} Психологические инструменты — протоколы работы с депрессией, тревогой, стыдом, виной; когнитивно-поведенческая терапия; гештальт-терапия

{✅} Реальные истории — 50+ историй пациентов, которые трансформировались через психотерапию и буддийскую практику

{✅} Практические медитации — 30+ медитаций, которые вы можете практиковать сегодня

{✅} Программы трансформации — 30-дневная, 60-дневная, 15-дневная программы практики

{✅} Личную историю — трансформацию автора от молодого психотерапевта в кризисе к мудрому учителю

{✅} Критику духовного материализма — честное обсуждение опасностей отсутствия критического мышления в духовности

{✅} Философские глубины — обсуждение природы я, кармы, свободы воли, мистицизма и рациональности

Эта книга НЕ содержит:

{❌} Чудеса — эта книга не обещает, что вы будете исцелены за ночь

{❌} Лёгких ответов — эта книга предлагает путь, а не быструю фиксацию

{❌} Слепой веры — эта книга поощряет критическое мышление и личное исследование

{❌} Совершенной психотерапии — эта книга честна об ограничениях современной психологии и буддизма

{❌} Одного способа — эта книга признаёт, что разные люди нуждаются в разных подходах

Три уровня чтения

Эта книга может быть прочитана на трёх уровнях:

Уровень 1: Поверхностный (буквальный)

На этом уровне, вы просто читаете. Вы встречаете Тошку как персонаж. Вы читаете истории. Вы узнаёте медитации.

Это полезно. Но это не глубоко.

Уровень 2: Средний (интерпретирующий)

На этом уровне, вы начинаете задавать вопросы. Кто такая Тошка на самом деле? Как я могу применить это учение? Что это означает для моей жизни?

Вы делаете заметки. Вы практикуете. Вы размышляете.

Это более глубоко. И это изменяет вашу жизнь.

Уровень 3: Глубокий (трансформирующий)

На этом уровне, вы понимаете, что вы не отдельны от книги. Что вы не отдельны от Тошки. Что вы не отдельны от учения.

Что эта книга — это зеркало вашей собственной мудрости.

Что Тошка — это вы.

Что учение — это ваша собственная жизнь.

Это самый глубокий уровень. И это требует времени. Может быть, месяцев или лет. Но это трансформирует вас полностью.

Слово к психотерапевтам и помощникам

Если вы профессионал, работающий с людьми, эта книга для вас.

Но это не традиционный клинический справочник. Это не даст вам быструю фиксацию для каждого диагноза.

Вместо этого, эта книга предлагает новую парадигму. Парадигму, в которой вы не спасаетесь. Парадигму, в которой вы помогаете людям спасать себя.

Парадигму, в которой вы учитель, а не эксперт.

Это может изменить ваш подход. И это может углубить вашу практику.

Глава 19 специально обсуждает опасности духовного материализма и оккультизма в психотерапии. Пожалуйста, прочитайте эту главу тщательно. Она критична для честной практики.

Слово к практикующим буддизм

Если вы практикуете буддизм, эта книга — это не замена традиционному обучению у учителя.

Это дополнение. Это способ интеграции буддийской практики в современную жизнь.

Эта книга может помочь вам увидеть, как буддийская философия применяется в реальных ситуациях. Как она может лечить боль. Как она может трансформировать жизнь.

Пожалуйста, помните, что уважение к традиции и открытость к изменениям не противоречивы. Это синтез.

Слово к людям испытывающею душевную боль

Если вы испытываете боль, и вы читаете эту книгу в надежде найти облегчение, я хочу быть честным.

Эта книга может помочь. Но это не волшебство.

Облегчение придёт не сразу. Облегчение придёт через практику. Через честность. Через встречу с вашей болью, а не через бегство от неё.

Это требует времени. Может быть, недель. Может быть, месяцев. Может быть, лет.

Но если вы будете практиковать, если вы будете честны, если вы будете открыты, вы найдёте облегчение.

И не потому, что эта книга спасает вас. Но потому, что вы спасаете себя.

И эта книга — это просто мост.

Когда вы перевернёте эту страницу, вы начнёте путешествие

Это путешествие может быть трудным. Вы встретите идеи, которые вызывают вопросы. Вы встретите практики, которые вызывают сопротивление. Вы встретите себя, что может быть неудобно.

Но это путешествие также может быть трансформирующим.

Если вы готовы, если вы честны, если вы открыты, это путешествие может изменить вашу жизнь.

Не потому, что эта книга имеет магическую силу.

Но потому, что внутри вас уже есть мудрость. И эта книга — это просто зеркало, которое помогает вам встретить эту мудрость.

Добро пожаловать на путь.

Добро пожаловать в встречу с собой.

Добро пожаловать в Встречу с Тошкой.

«Путешествие в тысячу миль начинается с одного шага»

— Лао Цзы

«Когда ученик готов, учитель появляется.»

— Буддийская поговорка

«Ты уже имеешь всё, что тебе нужно. Ты просто забыл»

— Адьяшанти, современный буддийский учитель

Эта книга — это не просто руководство по интеграции буддизма и психологии, это история духовного пробуждения через встречу с Мудростью, замаскированной под кошку.

Она призвана показать, что древние учения остаются актуальными не потому, что они магичны, а потому что они говорят о природе человеческого ума и страдания с невероятной точностью.

А кошка Тошка — это универсальный образ учителя, который может быть каждому, если мы достаточно внимательны, чтобы слушать.

УРОКИ ТОШКИ: КАК КОШКА-ПЕРЕПЛОЩЕНИЕ НАУЧИЛА МЕНЯ ЛЮБИТЬ ЖИЗНЬ

ЧАСТЬ 1: ВСТРЕЧА С СУДЬБОЙ

УСТАЛОСТЬ УСПЕХА

Если вы берёте эту книгу в руки, вероятно, вы уже знаете, что такое усталость. Не сон — это может вылечить любой выходной. Не физическое истощение — его можно преодолеть хорошей тренировкой и массажем. Я говорю об усталости, которая пропитывает самую суть вашего существа, той усталости, которая говорит вам каждое утро: «Ещё один день такой же жизни?»

Моя усталость пришла ко мне медленно, как туман, спускающийся на город с моря. Сначала я её не замечал. Или, вернее, я её замечал, но не хотел признавать. Успешный психолог-психотерапевт не должен чувствовать усталость, не так ли? Он должен быть спокойным, уравновешенным, мудрым. Он должен помогать другим людям найти смысл в их жизни, если он сам потерял смысл в своей.

Я начну мою историю не с встречи с Тошкой — это произойдёт позже — я начну её с момента, когда я понял, что мне больше не хочется жить так, как я жил. Не потому что я хотел умереть — я не был суицидален, не был даже депрессивен в клинической классификации. Я был что-то намного более опасное: я был живой труп с хорошей зарплатой и социальным статусом.

Это было четыре года назад. Мне было сорок шесть лет.

Описание кабинета и клиентской практики

Мой кабинет находился в центре Москвы, в одном из тех зданий, которые проектировались в 1990-х годах с верой в то, что «западное» всегда лучше. Кремовые стены, паркет, панорамные окна, с которых видна половина столицы. На стене висела моя дипломная работа, оформленная в дорогую рамку. На столе — компьютер последнего поколения, файлы пациентов, три чашки с недопитым кофе (я забывал пить кофе между сессиями).

Приём пациентов — это было моё царство, моя крепость, мой лабиринт. Здесь я был богом. Не в смысле всемогущества — я никогда не был столь наивен — но в смысле авторитета. Люди приходили ко мне с болью, и я имел инструменты эту боль облегчить. Или, по крайней мере, я верил в это.

Мой график был плотный. Восемь пациентов в день, пятидневная рабочая неделя, плюс супервизия для молодых психологов (я помогал переподготовке), плюс консультации по телефону, плюс диагностические интервью. Я зарабатывал хорошо — достаточно, чтобы позволить себе квартиру в центре и ежегодный отпуск где-нибудь на юге, где я лежал на пляже и проверял почту.

Мои коллеги уважали меня. Мои пациенты мне доверяли. Я регулярно выступал на конференциях о новых подходах в психотерапии, о интеграции восточных практик с западной психологией (хотя сам я этого не практиковал — это было просто интеллектуальным упражнением). Я казался успешным. И я был успешным. На бумаге.

Но в кабинете, между стеклом и зеркалом, где я видел себя каждый день, была пустота. Постоянная, растущая, неприятная пустота.

Мой день выглядел так:

9:00 — приход в кабинет. Я включал кофемашину (которая часто ломалась и вызывала во мне необъяснимый гнев). Проверял пациентов, которые написали мне в WhatsApp ночью. Одна женщина с паническими атаками жаловалась, что не спала. Я отвечал что-то обнадёживающее и профессиональное. Внутри я думал: «Так, скажи ей про дыхательную гимнастику, про грунтинг, про чай с валерианой. Дай ей что-нибудь, от чего ей станет легче». Это не была помощь. Это была механическая реакция.

9:30 — первый пациент. Молодой человек, двадцать восемь лет, социальная фобия. Он боялся людей, боялся общества, боялся своей собственной тени на стене. Мы работали с его убеждениями, выясняли, откуда они взялись (мать была гиперопекающей, конечно), разрабатывали экспозиционную терапию. Он согласился попробовать. Я делал записи. Все было профессионально. Все было правильно. Все было мёртво.

10:30 — перерыв. Я проверял новую статью о когнитивно-поведенческой терапии. Она была хорошей. Она показывала, что КПТ эффективна в 65% случаев. Я думал: «Шестьдесят пять процентов. Это значит, что в трёх из пяти человек я должен быть эффективен. А в двух я могу быть неэффективен.» Это не утешало.

11:00 — вторая пациентка. Женщина сорока двух лет, депрессия после развода. Она плакала. Её плач был честным, подлинным, её боль была реальной. Я дал ей салфетку, и когда она вышла, я выбросил эту салфетку в мусор, как если бы я выбрасывал её эмоции. Я записал её состояние в график: «Лучше». Я дал ей рецепт на антидепрессант, к которому она проявила сопротивление, и мы обсудили «побочные эффекты». Она ушла более спокойная, но не более счастливая.

12:30 — супервизия молодого психолога. Он работает с парой, у которой конфликт в отношениях. Я слушаю его рассказ и даю советы. Советы хорошие — я знаю, как работать с парами, я прочитал Эстер Перель, я смотрел видео Джона Готтмана. Мой совет про «выслушивание с эмпатией» был правильным. Но молодой психолог улыбался, и я видел в его глазах усталость — ту же, что и в моих собственных глазах в зеркало.

14:00 — обед. Я ел салат, который мне доставляли из здорового кафе. Я считал калории и проверял макросы. Это было показателем того, что я «забочусь о себе». На самом деле я механически жевал, проверяя почту. Одно письмо от пациента, который должен был приходить в четырнадцать тридцать, но отменил. Он написал, что чувствует себя лучше. Я был рад? Нет. Я был раздражён тем, что у меня освободилось время, которое я должен был заполнить чем-то срочным.

15:00–18:00 — оставшиеся сессии. Пациенты, пациенты, пациенты. Их боли, их страхи, их надежды. Я был как фильтр — грязная вода входила, и я должен был выходить чистой водой, но на самом деле я становился более загрязненным. Я впитывал их страдание, и оно смешивалось с моим собственным страданием, которое я уже давно не осознавал.

18:30 — я уходил из кабинета. Я говорил себе: «Хорошо отработал сегодня». Но это было ложью. Я не отработал. Я выступил. Я был актёром, которому платят за то, чтобы он надевал маску мудрого помощника каждые сорок пять минут.

Дома ничего не менялось. Я ел, я смотрел ТВ, я проверял соцсети (где я иногда постил вдохновляющие цитаты о жизни и смысле, в которые я давно перестал верить). Я ложился спать, но не спал. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как моя жизнь проходит мимо меня, как люди на эскалаторе в торговом центре — все куда-то идут, но никто не знает зачем.

Симптомы профессионального выгорания и духовной пустоты

Мне потребовалось три года, чтобы признать, что происходит. Когда я наконец произнёс слова «я выгораю» вслух, мне казалось, что я признаю свой личный отказ. Как будто я говорю: «Я не очень хороший психолог, если я не могу помочь самому себе».

Но симптомы были явными:

Физические симптомы. Я похудел на восемь килограммов за год, хотя сознательно ничего не менял. Я спал восемь-девять часов, но просыпался разбитым. Моя спина начала болеть — психосоматическое проявление того, что я «держу ношу», как говорят психологи. Мои волосы начали седеть — не новые седые волосы медленно появлялись, а целые пряди становились серыми, словно мой организм сдавался.

Эмоциональные симптомы. Я перестал смеяться. Я не помню, когда я в последний раз смеялся искренне, от сердца. Я производил звук смеха на светских мероприятиях, но это был звук актёра. Я становился более циничным. То, что раньше вдохновляло меня (истории трансформации пациентов), теперь казалось мне наивным. «Они вернутся,» — думал я. «Всегда возвращаются. Это цикл. Нет выхода.»

Когнитивные симптомы. Я не мог сосредоточиться на чтении. Я начинал статью и через три абзаца терял нить. Моя память становилась хуже — я забывал детали о пациентах, которых я видел неделю назад. Я компенсировал это, ведя очень подробные записи, но это был признак того, что я переполнен.

Поведенческие симптомы. Я начал пропускать занятия йогой, которые я «должен» был посещать для саморазвития. Я начал отмечать пациентов как «прилежных» просто потому, что я рассчитывал, что они не будут беспокоить меня между сессиями. Я стал более краток с коллегами. Я перестал ходить на конференции, несмотря на то что раньше я искал каждую возможность выступить.

Отношение к работе. Я начал смотреть на часы во время сессий. Это было невидимо для пациента, но я делал это. И я знал, что это признак конца. Психотерапевт, который смотрит на часы, перестал быть психотерапевтом — он становится человеком, который хочет, чтобы его рабочий день закончился.

Но самое страшное было не в физических или эмоциональных симптомах.

Самое страшное было в духовной пустоте.

Я не верил в то, что я делал. Не в смысле «это неправильно» — когда-то я верил, что психотерапия помогает. Теперь я просто не верил ни во что. Я смотрел на моих пациентов и думал: «Зачем? Зачем вы пытаетесь измениться? Всё равно вы будете страдать. Это природа жизни. Страдание неизбежно.» Это был не буддизм — это была депрессия, переодетая в философию.

Я читал о смысле жизни, но это было просто чтением. Я смотрел закаты, но видел только оптику света. Я говорил пациентам о важности связи с другими людьми, но сам я был одинок в комнате, полной людей.

И вот однажды, примерно год назад, я сидел в своём кабинете, и передо мной сидела пациентка. Женщина, примерно моего возраста, которая рассказывала мне о своём стремлении к смыслу. Она говорила: «Александр, я не знаю, зачем я здесь. Я вроде как живу, но я не чувствую себя живой.»

И я слушал её, и я понял, что она говорит обо мне.

Я слушал её, и я понимал каждое слово, потому что я был ей. Я был человеком, который был успешен по всем внешним параметрам, но внутри был абсолютно пуст.

И в этот момент я понял, что мне нужно уйти. Не из жизни — но из этого. Из кабинета, из Москвы, из этого образа жизни, который я строил двадцать лет.

Решение об отдыхе

Решение пришло не с драмой, не с кризисом, не с суицидальными мыслями. Оно пришло тихо, как ясный день после бури, когда облака рассеялись, и вы наконец видите горизонт.

Я записался на отпуск.

Это звучит просто, но это было радикально для меня. В течение двадцати лет я брал отпуск, но я никогда не беру отпуск. Я брал отпуск физически — я уходил из кабинета — но я оставался там психологически. Я проверял почту, я думал о пациентах, я писал статьи в своём уме. Я был отпусков, который был работой.

На этот раз я решил по-другому.

Я рассказал своему коллеге, который работал в соседнем кабинете: «Мне нужен месяц. Может быть, больше. Я на время закрываю практику.»

Он посмотрел на меня удивлённо. Психотерапевт, который не видит пациентов? Это было похоже на кого-то, кто говорит, что он врач, но не хочет лечить людей.

«Куда ты идёшь?» — спросил он.

«На Восток,» — ответил я. «В Тибет».

«Отпуск?» — уточнил он, с улыбкой, которая говорила «если тебе нужен отпуск, ты должен остаться дома, пить чай и смотреть фильмы».

«Нет», — сказал я. «Ищу что-то».

Я не знал, что я ищу. Может быть, я ищу смысл. Может быть, я ищу себя, потому что я потерял себя. Может быть, я просто ищу тишину.

Но я знал, что я не могу остаться здесь.

Я позвонил пациентам и отменил все назначения на следующие два месяца. Я написал внимательное, профессиональное письмо каждому, объясняя, что я на отпуске, и предоставляя им контакты коллег. Я говорил себе, что я делаю это для них. На самом деле я делал это для себя.

Я купил билет на самолёт. Москва — Пекин — Лхаса — горы. Я начал искать монастыри, которые принимают иностранцев. Я нашёл один — он находился на высоте 4000 метров, вдали от всего. Я написал им письмо (они ответили на английском, хотя я написал на русском, что-то было потеряно в переводе). Я расчитывал, что меня примут.

За неделю до вылета я сделал нечто, что никогда раньше не делал. Я позвонил своей матери и сказал ей, что я уезжаю.

«Надолго?» — спросила она, на её голосе была тревога.

«Не знаю,» — ответил я честно.

Моя мать молчала некоторое время. Потом она сказала: «Я знала, что с тобой что-то не так. Ты звучал как записанное сообщение последние три года.»

Я был удивлён, но не шокирован. Матери видят вещи.

«Ты найдёшь то, что ищешь?» — спросила она.

«Не знаю что я ищу,» — ответил я.

«Точно,» — сказала она. «Тогда ты найдёшь.»

В день вылета я был в аэропорту с одним рюкзаком. Я оставил всё остальное — квартиру, машину, звание, статус. Я оставил Александра, который был психологом, и я стал просто Александром — человеком, который не знал, кто он есть.

Самолёт взлетел, и я смотрел в окно, как Москва становилась всё меньше и меньше, пока её совсем не было видно.

Я не знал, что я нашу за пределами этих облаков. Но я знал, что я не могу больше так жить.

И это было первым шагом к моему спасению.

ГЛАВА 1: ПУТЬ В ТИБЕТ

Первые впечатления

Лхаса встретила меня холодом, разреженным воздухом и тишиной, которую я никогда не слышал в городе.

Я только что прилетел из Пекина, где царит суета и шум — миллионы людей, миллионы звуков, миллионы намерений, столкивающихся в одном пространстве. Теперь я был в Лхасе — городе святых, городе молитв, городе, где люди движутся медленнее, говорят тише, как будто боятся потревожить что-то священное.

Я вышел из аэропорта, и первое, что я заметил, это запах. Это не был запах загрязнения или еды — это был запах земли, высоты, чистоты. Запах, который я не помню с детства. Запах, который говорил мне: ты в другом месте.

Я провел две ночи в гестхаусе, расположенном недалеко от храма Джоканг. В первую ночь я не спал. Я лежал на кровати, слушая звуки города — молитвы, звоны колоколов, ноги монахов на камне. Я слушал и думал: «Что я здесь делаю?»

На вторую ночь я спал как мёртвый.

Утром я встретился с гидом, молодым тибетцем по имени Тензин, который говорил по-английски и по-русски (он учился в университете в Москве). Тензин улыбался много, и его улыбка не была «туристической» улыбкой — это была настоящая улыбка, той улыбки, которую я забыл, что это такое.

«Вы ищете монастырь?» — спросил он, когда я рассказал ему о своих планах.

«Да,» — ответил я. «Монастырь Гелен.»

Тензин кивнул, как будто это было ожидаемо.

«Это далеко,» — сказал он. «Четыре часа езды. Потом три часа ходьбы. Вы готовы?»

Я не был уверен в том, что я готов, но я сказал да.

Дорога в горы

Машина Тензина была старой, но её двигатель был молод и сильный. Мы выехали из Лхасы на рассвете, и я смотрел, как город позади меня становился всё меньше.

Дорога была волнистая, как спина крупного животного, вздыхающего во сне. По обе стороны от нас были горы — не красивые, сияющие горы, которые вы видите на открытках, но суровые, древние, скалистые горы, которые казались мне живыми.

«Тибет,» — сказал Тензин, указывая на ландшафт, «это не место для туристов. Это место для людей, которые ищут.»

«Что они ищут?» — спросил я.

«Зависит,» — ответил Тензин. «Некоторые ищут Бога. Некоторые ищут себя. Некоторые ищут то, что потеряли.»

«А вы?» — спросил я. «Что вы ищете?»

Тензин был тихим некоторое время. Потом он сказал: «Я ищу то, что остаётся, когда всё остальное уходит.»

Это был ответ, который я не ожидал. Я подумал, что Тензин просто гид, молодой человек, который зарабатывает деньги, водя туристов в горы. Но когда он сказал эти слова, я понял, что он был тем, кого я мог назвать духовно развитым. Или, по крайней мере, он искал то же, что и я.

Мы ехали молча около часа. Потом я спросил: «Вы верите в перерождение?»

Тензин рассмеялся.

«Верю ли я?» — повторил он. «Я не верю в перерождение. Я вижу перерождение. Это как спрашивать: „Вы верите в солнце?“ Солнце есть. Перерождение есть.»

«Но это не научно,» — сказал я, звуча как психолог, который говорит как психолог.

«Наука очень молода,» — ответил Тензин. «Тибет очень стар. Может быть, наука когда-нибудь поймёт то, что Тибет знает уже пять тысяч лет.»

Мы прибыли в маленький посёлок около полудня. Это было место, состоящее из десяти домов, магазина и храма. Люди там были старые, дети были грязные, животные были везде — козы, собаки, одна лошадь, которая выглядела так, как будто она была там дольше, чем есть посёлок.

«Отсюда мы идём пешком,» — сказал Тензин.

Мы оставили машину и начали восхождение.

Восхождение на гору

Я не был готов.

Физически я был готов — я занимался спортом, я был в хорошей форме. Но ментально я был совершенно не готов к тому, что я увидел.

По мере того как мы поднимались, воздух становился тоньше. На высоте 3000 метров я уже чувствовал, как мой организм начинает бороться. Мне было трудно дышать. Каждый вдох требовал осознанности. Я не мог просто дышать автоматически — мне нужно было думать о каждом вдохе, о каждом выдохе.

«Это хорошо,» — сказал Тензин, видя моё выражение лица. «Это учит вас быть здесь. Не в прошлом, не в будущем. Только здесь. Только сейчас. Только дыхание.»

Я хотел ответить, но у меня не было воздуха для слов.

Мы шли три часа. Время казалось то очень быстрым, то бесконечно медленным. Одна минута казалась часом, следующая минута казалась секундой. Мой ум остановился работать логически, и я просто следовал за Тензином, одна нога впереди другой.

И тогда я увидел монастырь.

Он был прилеплен к скале, как молитва, которая оставалась неподвижной в течение тысяч лет. Его крыша была красная и золотая, и в солнце она сияла как пламя. Флаги молитвы свисали с растяжек между зданиями, развевались на ветру, как если бы сам ветер молился.

«Гелен,» — сказал Тензин. «Дом тишины.»

Я не мог говорить. Я просто смотрел.

Монастырь был больше, чем я ожидал. Это не было маленькое здание — это была целая община, несколько зданий, расположенных на разных высотах скалы. Я видел монахов, движущихся между зданиями, их красные мантии выглядели как движущиеся молитвы.

«Добро пожаловать домой,» — сказал Тензин.

Я хотел спросить «домой?» но я понимал то, что он имел в виду. Я не был здесь раньше, я не знал никого в этом монастыре, но что-то в моём сердце сказало мне: «Да, это дом.»

ГЛАВА 2: ВСТРЕЧА С МОНАХОМ

Первый день в монастыре

Они дали мне комнату. Это была маленькая комната, едва большая, чем шкаф, но в ней было всё, что мне было нужно — кровать, письменный стол, окно, из которого был виден весь мир.

Старший монах, которого звали Геше Дордже, встретил меня в первый вечер. Ему было за семьдесят, но он двигался как молодой человек, с лёгкостью и грацией. Его глаза были умные, с морщинками смеха, но они также были грустные, как если бы он видел что-то, что другие люди не видели.

«Добро пожаловать,» — сказал он на английском, с сильным тибетским акцентом. «Вы из России?»

«Да,» — ответил я. «Из Москвы.»

«Москва,» — он кивнул. «Город быстрых людей. Быстрый ум, быстрое сердце, быстрые ноги. Но куда они спешат?»

Я улыбнулся. Это был первый вопрос философской природы, который я услышал со своего прибытия, и я почувствовал, что я пришёл в правильное место.

«Я не знаю,» — ответил я честно. «Я думаю, они спешат прочь от чего-то, а не к чему-то.»

Геше Дордже долго смотрел на меня. Потом он сказал:

«Вы очень умны. Это плохо.»

«Плохо?» — переспросил я. «Почему плохо быть умным?»

«Потому что,» — ответил он, «ум очень хороший слуга, но очень плохой хозяин. На Западе ум — это хозяин. На Востоке ум — это слуга. Вы должны переучить ум, чтобы быть слугой, не хозяином.»

Я не знал, что на это ответить, так что я просто слушал.

«Пробудитесь в пять утра,» — сказал он. «Молитвы начинаются в пять. Вы идёте?»

«Я никогда раньше не молился,» — сказал я.

«Хорошо,» — ответил Геше. «Молитва — это не слова. Молитва — это присутствие. Вы просто присутствуете. Это все, что нужно.»

Молитвы на рассвете

Я не спал.

Я лежал на кровати, слушая звон колокола в четыре пятьдесят утра. Я одевался в темноте и выбрался из комнаты, следуя свету свечей.

Молитвенный зал был большим, с деревянными балками и стенами, украшенными Будда-статуями. Около ста монахов уже были там, сидящие на полу, в позе полулотоса. Они молчали. Они не разговаривали, не шевелились, не проверяли время на часах. Они просто сидели.

Старший монах начал мелодичный звук — это не было пением, это было что-то более древнее, что-то, что казалось исходящим из земли под нами. Остальные монахи присоединились, и молитвенный зал наполнился звуком, который я никогда не слышал раньше.

Это не было подобно хору — это был голос, разбитый на множество голосов, но все они пели одну и ту же вещь. Я не мог понять слова (они были на тибетском), но я не нуждался в словах. Звук сам себе был молитвой.

Я сидел там, и что-то в моём сердце начало плакать.

Не горькими слезами, не слезами боли. Это были слёзы, которые приходят, когда вы узнаёте что-то, что вы давно знали, но забыли.

Молитвы длились два часа. После этого монахи рассеялись, и началась повседневная жизнь монастыря — уборка, готовка, медитация, учёба.

Геше Дордже нашёл меня после молитвы.

«Вы плакали,» — сказал он. Это был не вопрос.

«Да,» — ответил я.

«Хорошо,» — ответил он. «Плач — это начало. После плача приходит понимание.»

Первые разговоры

В течение первой недели я проводил часы с Геше Дордже. Мы сидели в его комнате, пили чай, и он говорил мне о буддизме, о природе страдания, о том, почему люди ищут счастье и всегда его не находят.

«На Западе,» — сказал Геше, «вы думаете, что счастье — это физическое состояние. Вы думаете: если у меня будет правильная работа, правильный партнер, правильный дом, я будет счастлив. Это ложь. Это очень опасная ложь, потому что она уводит вас всё дальше и дальше от счастья.»

«Что такое счастье в буддизме?» — спросил я.

«В буддизме,» — ответил Геше, «счастье — это отсутствие желания. Не отсутствие радости. Отсутствие желания. Вы можете быть на горе, в красивом дворце, ели у вас есть желание, вы всё равно страдаете. Но вы можете быть в тюрьме, если нет желания, вы свободны.»

Я подумал о моей жизни в Москве. У меня была красивая квартира, престижная работа, я был уважаем. Но я желал большего, я желал другого, я желал быть кем-то другим. И поэтому я страдал.

«Как я могу отпустить желание?» — спросил я.

«Сначала,» — ответил Геше, «вы должны увидеть, что желание не приносит счастья. Вы должны увидеть это не в ума, а в опыте. Вы должны попробовать получить то, что вы хотите, и увидеть, что вы по-прежнему не счастливы. Потом вы начинаете понимать.»

«Это займет очень много времени,» — сказал я.

«Да,» — согласился Геше. «Может быть, вся жизнь. Может быть, множество жизней. Но что ещё вы будете делать?»

Это было первое, что Геше сказал о перерождении как о чём-то очевидном, чём-то данном. Я не верил в перерождение — я был учёным, я верил только в то, что можно измерить. Но я не сказал ему этого. Я просто слушал.

Встреча с Тошкой

Это произошло в конце второй недели.

Я сидел в комнате Геше, мы пили чай, как обычно. Это было около четырёх часов пополудни, и свет входил в окно, освещая комнату золотистым светом. Это был идеальный момент — тихий, мирный, священный.

Геше рассказывал мне про Четыре Благородные Истины, пытаясь объяснить, почему каждый человек страдает, кроме того, кто достиг просветления.

«Видите,» — сказал он, «причина страдания в том, что мы цепляемся. Мы цепляемся за вещи, которые мы любим, потому что боимся их потерять. Мы избегаем вещи, которые мы не любим, потому что боимся их испытать. И в обоих случаях мы страдаем, потому что все вещи непостоянны. Они меняются. Они исчезают.»

«Это звучит отчаяние,» — сказал я.

«Это звучит как истина,» — ответил Геше.

И в этот момент дверь открылась.

Я не услышал её открытие — просто появилась кошка.

Она была чёрная, такая чёрная, что казалось, будто она впитывала свет вместо отражения его. Её мех был блестящий, длинный, как будто она гладила себя часами. Её глаза были янтарные, древние, умные.

Она прошла через комнату, не суетясь, не спешя, как если бы она владела этим местом, и этим человеком, и этим временем.

Геше посмотрел на неё, и его лицо изменилось. Его выражение, которое было спокойным и учительским, стало почти любящим.

«Ах,» — сказал он. «Ты здесь.»

Кошка прыгнула на его колени, и он начал её гладить, его руки движущиеся медленно, медитативно.

«Это кошка?» — спросил я глупо.

«Это кошка,» — согласился Геше, продолжая её гладить.

«В монастыре есть кошка?» — спросил я, удивлённый. Я не видел ни одного животного, кроме мухи здесь.

«Тошка пришла сюда пять лет назад,» — сказал Геше. «Никто не знает, откуда она пришла. Она просто появилась. И она осталась.»

Я смотрел на кошку. Её глаза были закрыты, но она казалась мне сознательной, как если бы она слушала наш разговор.

«Что-то особенное в ней?» — спросил я.

Геше был тихим некоторое время. Потом он сказал:

«Тошка — это переплощение. Это то, что мы называем на тибетском — tulku. Это ламма, который повторно воплотился в форме животного. Обычно tulku выбирает форму человека, чтобы продолжать учить. Но иногда tulku выбирает другую форму, если это лучше служит существам.»

Я открыл рот, чтобы сказать, что это невозможно, что это не научно, что это суеверие.

Но я не сказал ничего. Я просто смотрел на кошку.

«Тошка помогает нам здесь,» — продолжил Геше. «Она учит, не используя слова. Она учит, просто существуя. Её присутствие — это учение.»

Кошка открыла глаз и посмотрела на меня. Я почувствовал, как мой пульс ускорился. Её взгляд был как взгляд человека — полный интеллекта, понимания, чего-то, что я не мог назвать.

«Она знает, что ты пришёл,» — сказал Геше.

«Как она может знать?» — спросил я.

«Потому что,» — ответил Геше, «tulku знают вещи. Они видят вещи, которые мы не видим. Они помогают людям, которые нуждаются в помощи, даже если эти люди не просят помощи.»

Геше улыбнулся.

«Я думаю, Тошка хочет помочь тебе.»

Кошка рассмеялась — или я услышал смех? Это было похоже на мурлыканье, но это было что-то больше, что-то, что имело качество юмора.

«Как кошка может помочь мне?» — спросил я.

Геше продолжал гладить кошку.

«Может быть,» — ответил он, «Тошка может научить тебя быть кошкой. И может быть, если ты научишься быть кошкой, ты научишься быть человеком.»

Я не понимал, что он имел в виду. Но я знал, что мой жизнь только что измениться.

ГЛАВА 3: ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Решение взять Тошку с собой

Я не планировал это. Или, вернее, я подсознательно планировал это с того момента, когда впервые встретил Тошку в комнате Геше Дордже.

На третье недели пребывания в монастыре я понял, что я не могу уехать один.

Это было иррационально. Я был учёным-психологом, я верил в логику, в разум, в доказательства. А я готовился уехать из Тибета с кошкой, которая якобы была переплощением ламы. Моя мать думала бы, что я сумасшедший. Мои коллеги посчитали бы это безумием. Я сам ещё неделю назад считал бы это сумасшествием.

Но произошло нечто странное.

Чем больше я проводил времени с Тошкой, тем больше я понимал, что она понимает. Это не было воображение. Это была явная, ощутимая реальность.

Однажды я сидел в молитвенном зале, медитируя (я начал медитировать каждое утро после молитв). Я сидел, закрыв глаза, и пытался сосредоточиться на дыхании, как научил меня Геше. Мой ум был беспокойным — я думал о Москве, о пациентах, которых я оставил, о том, что я буду делать дальше в жизни.

И тогда я услышал звук.

Не звук в буквальном смысле. Это был звук в моём уме — звук, который был одновременно голосом и не голосом. Это было как если бы кто-то говорил мне не словами, а непосредственно в сознание.

Голос сказал (и я знаю, что это звучит как сумасшествие): «Ты ещё не готов быть один.»

Я открыл глаза.

Тошка сидела передо мной, в двух метрах расстояния. Её янтарные глаза смотрели прямо в мои. Она не моргала, не шевелилась. Она просто сидела и смотрела.

Я сказал вслух: «Это ты?»

Тошка не ответила (конечно, не ответила — она была кошка), но произошло что-то, что я не могу объяснить. Её глаза изменились. Они не изменились физически, но выражение в них — это было совсем другое. Это было выражение признания. Понимания.

Я пошёл к Геше и сказал ему.

«Я хочу взять Тошку с собой в Россию,» — сказал я, ожидая, что он будет смеяться, или скажет мне, что это невозможно, или что я сумасшедший.

Геше не выглядел удивлённым. Он просто кивнул.

«Я знал, что это произойдёт,» — сказал он спокойно. «Тошка хочет это. Она выбрала тебя ещё до того, как ты прибыл сюда. Это не случайность. В буддизме нет случайностей.»

«Но как я могу взять кошку на самолёт? Это невозможно,» — сказал я, все ещё рациональный, всё ещё сомневающийся.

«Возможно всё, если ты верим,» — ответил Геше. «И всё становится возможным, когда два существа решают быть вместе.»

Он улыбнулся.

«Когда ты вернёшься в Россию, Тошка будет учить твоих пациентов. Она будет учить тебя. Её присутствие будет исцелять.»

«Как кошка может лечить?» — спросил я, всё ещё не веря.

«Вы увидите,» — ответил Геше. «Вы оба увидите.»

Путешествие домой

Перелёт был адским.

Я ничего не знал о законах импорта животных в Россию, о вакцинации, о микрочипах, о квитанциях. Я пришёл в агентство по путешествиям в Лхасе, и сказал молодой девушке за стойкой: «Мне нужно доставить кошку в Россию.»

Она посмотрела на Тошку (которую я держал в картонной коробке с отверстиями для воздуха), потом посмотрела на меня, как будто я был сумасшедший.

«Кошка?» — переспросила она на плохом английском. «В Россию? На самолёте?»

«Да,» — ответил я, как будто это было самое обычное дело в мире.

Она сказала мне, что мне нужны документы. Я получил документы. Мне нужны были вакцины — я привёл Тошку к ветеринару в Лхасе (существование ветеринара в этом маленьком монастырском городе было первым удивлением). Ветеринар был пожилой тибетец, который почти не говорил по-английски, но когда он увидел Тошку, его глаза изменились. Он сказал что-то на тибетском — и я поклялся, что услышал слово «tulku».

«Она особенная,» — сказал он мне на смешанном английском и жестах. «Она святая кошка. Ты счастливый человек.»

Я не знал, что ответить.

На аэропорту Пекина произошёл инцидент. Служащий аэропорта посмотрел на документы и на Тошку, затем посмотрел на документы снова. Потом он посмотрел на меня, как будто я был преступник, пытающийся провезти контрабанду.

«Это кошка,» — сказал он, как если бы это было очевидно.

«Да,» — согласился я. «Это кошка. У неё есть все документы.»

«Кошка не должна летать,» — сказал он.

«Почему?» — спросил я, ощущая панику, поднимающуюся в груди.

«Потому что кошка может умереть в небе,» — ответил он очень серьёзно.

Я был близок к тому, чтобы потерять самообладание, когда появился его начальник — женщина лет пятидесяти, которая посмотрела на Тошку и сказала:

«Отпустите её. Я видела эту кошку раньше. Она принадлежит небу.»

Служащий посмотрел на свою начальницу, как будто она была сумасшедшая.

«Что вы имеете в виду, она принадлежит небу?» — спросил он.

«Я имею в виду,» — сказала она, — «что если эта кошка хочет летать, то она полетит. И ничего плохого не произойдёт.»

Я не знаю, что произошло, но они отпустили нас.

На протяжении всего полёта Тошка не издавала ни одного звука. Я держал её в переносной клетке под сиденьем, и иногда я опускался вниз, чтобы проверить, в порядке ли она. Каждый раз она смотрела на меня своими янтарными глазами, совершенно спокойно, как будто она летала на самолётах всю жизнь. Как будто она знала, что мы летим туда, куда нам нужно лететь.

Во время полёта ко мне подошла стюардесса и спросила, в порядке ли я. Я должно быть, выглядел измученным.

«Я в порядке,» — сказал я. «Просто везу кошку в Россию.»

Стюардесса рассмеялась.

«Кошка должна быть счастлива. Я никогда не видела более спокойного пассажира.»

Возвращение в Москву

Москва встретила меня снегом.

Это было начало декабря, и город был покрыт первым снегом сезона. Улицы блестели как зеркало, люди спешили по тротуарам, автомобили пробивали себе путь сквозь пробки. Это была та же Москва, которую я оставил два месяца назад, но она выглядела совсем другой. Или я выглядел совсем другим.

Я поехал не к себе домой, а к матери. Я звонил ей перед вылетом из Лхасы и сказал ей, что я возвращаюсь, и что я привожу кошку. Она спросила, почему кошку, и я не смог объяснить. Я просто сказал: «Ты поймёшь, когда увидишь.»

Мать открыла дверь, и её глаза расширились.

«Ты живой,» — сказала она, обнимая меня. «Я думала, что ты умер в этих горах.»

«Я умер,» — ответил я, не совсем шутя. «И вернулся назад.»

Она отпустила меня и посмотрела на коробку, которую я держал.

«Это кошка?» — спросила она.

«Это Тошка,» — сказал я, открывая коробку.

Тошка вышла из коробки, встряхнулась, посмотрела вокруг на квартиру моей матери так, как будто она это изучала. Потом она посмотрела на мою мать.

Мать подошла к Тошке и присела на корточки. Тошка подошла к ней и позволила ей погладить себя.

«Эта кошка,» — сказала мать медленно, — «не обычная кошка.»

«Нет,» — согласился я. «Она не обычная.»

Мать провела руку по мягкому чёрному меху Тошки, и я видел, как что-то в её лице расслабилось. Как будто кошка передала ей то, что кошка держала внутри — какую-то спокойствие, какое-то понимание.

«Она очень красивая,» — сказала мать. «И очень умная. Я вижу это в её глазах.»

«Да,» — сказал я. «Она очень умная.»

Подготовка кабинета

Я провёл неделю у матери, но потом мне пришлось вернуться в свой кабинет.

Мне нужно было подумать о том, что я буду делать с жизнью. Я имел кабинет в центре Москвы, который я оставил закрытым. У меня были пациенты, которые ждали возвращения. У меня была практика, которая требовала принятия решения: либо я возвращаюсь к работе, либо я закрываю кабинет и ищу что-то другое.

Я пошёл в кабинет в первый раз за два месяца.

Это было странно. Всё было там же — стол, кресло, картины, файлы пациентов — но всё выглядело как музей. Как будто это был кабинет другого человека, человека, которого я знал давно, но больше уже не являюсь.

Я сидел в этом кабинете и понял, что я не могу вернуться к тому, что было. Я не мог вернуться к механическому повторению одной и той же роли. Но я также понимал, что я должен делать что-то. Я должен был зарабатывать деньги, я должен был жить.

И тогда я понял: я должен пригласить Тошку.

Я начал переделывать кабинет. Я убрал некоторые из официальной мебели и заменил её на более удобную. Я добавил подушки, одеяла, растения. Я создал пространство, которое было бы комфортным не только для пациента, но и для маленькой чёрной кошки, которая могла бы лежать на подоконнике или на кресле и просто наблюдать.

Мой коллега, тот самый, кому я рассказал об отдыхе в Тибете, пришёл в кабинет, когда я переделывал его.

«Что ты делаешь?» — спросил он, озирая комнату, полную подушек и растений.

«Я переделываю кабинет,» — ответил я. «Я хочу, чтобы он был более человечным. Менее официальным.»

«Зачем?» — спросил он.

«Потому что,» — сказал я, — «я понял, что люди не хотят быть в комнате, которая выглядит как офис. Они хотят быть в комнате, которая выглядит как дом. Где они чувствуют себя в безопасности.»

Мой коллега кивнул, но я видел в его глазах, что он не понимал.

Когда я привёл Тошку в кабинет в первый раз, я не знал, что произойдёт.

Тошка вошла, осмотрела комнату, потом прыгнула на подоконник и улеглась на солнечное пятно. Она не двигалась, не исследовала, не причиняла никаких проблем. Она просто была там, присутствовала.

В первый день я не было пациентов (я всё ещё не открыл запись). Я просто сидел в кабинете с Тошкой и пил чай, глядя на горы Москвы за окном.

Во второй день я открыл запись.

Я написал письма своим бывшим пациентам. Я сказал им, что я вернулся из отпуска, что я готов возобновить их терапию, и что я провёл время в Тибете, медитируя и учась. Я не упомянул Тошку. Я думал, что это было слишком странно.

Но некоторые из них знали.

Первый пациент, который пришёл ко мне, был молодой человек с социальной фобией, которого я видел перед тем, как уехать. Когда он вошёл в кабинет и увидел Тошку, его глаза расширились.

«Это кошка,» — сказал он, как будто он видел привидение.

«Да,» — ответил я. «Это Тошка. Она живёт здесь. Ты против?»

Молодой человек помотал головой.

«Нет, я… я люблю кошек,» — сказал он медленно. «Я просто не ожидал…»

«Я знаю,» — сказал я. «Её присутствие может помочь. Ты не обязан на ней внимание обращать. Она просто здесь.»

Сессия была совершенно другой, чем раньше.

Молодой человек, который раньше был напряжён, скованный, всегда следил за своим телом и словами, кажется, расслабился. Не сразу, но медленно, по мере того как мы говорили, я видел, как его плечи опускаются, как его голос становится более мягким.

Когда он уходил, он сказал: «Спасибо за то, что пригласила… то есть, спасибо за кошку. Это помогло.»

Реакция коллег и семьи

Новость о том, что я вернулся с кошкой, распространилась по психологическому сообществу Москвы быстрее, чем я мог ожидать.

Мой коллега, который работал в соседнем кабинете, пришёл ко мне и сказал:

«Говорят, ты принёс кошку в кабинет. Люди говорят, что ты начал использовать животных в терапии. Это новый подход?»

«Это не новый подход,» — ответил я. «Это очень старый подход. Животные помогают людям. Это известно тысячи лет.»

«Но в профессиональной психотерапии?» — спросил он, звучя как будто я предложил что-то совершенно безумное.

«В профессиональной психотерапии много всё ещё запрещено,» — ответил я. «Потому что мы слишком заняты ограничениями, чтобы видеть возможности.»

Он посмотрел на меня, и я видел, что он думает, что я сумасшедший.

Но он был неправ.

Мои пациенты приходили, и Тошка помогала им. Не активно — она не прыгала на них, не ласкалась. Она просто была. Она сидела, наблюдала, была полностью присутствована. И что-то в её присутствии расслабляло людей, позволяло им быть честнее, открывать то, что они нормально прятали.

Мать была более скептична.

«Тошка в кабинете?» — спросила она, когда я рассказал ей. «Это не санитарно. Что скажут люди?»

«Люди скажут, что это помогло,» — ответил я.

Мать помолчала.

«А что, если это не поможет? Что если люди подумают, что ты сумасшедший?»

«Может быть, я и сумасшедший,» — ответил я. «Может быть, это хорошо. Может быть, нужно быть немного сумасшедшим, чтобы помочь людям.»

Мать посмотрела на Тошку, которая в этот момент лежала на подлокотнике дивана, её янтарные глаза полузакрыты.

«Нет,» — сказала она медленно. «Ты не сумасшедший. Я вижу перемены в тебе. Ты больше не похож на робота. Ты похож на человека, который живёт.»

Первые недели адаптации

Первый месяц после возвращения был адаптацией не только для Тошки, но и для меня.

Я должен был привыкнуть к Москве, к городу шума, к городу людей. После двух месяцев тишины Тибета, Москва была сенсорным кошмаром. Звуки, люди, суета — всё это казалось мне враждебным, чужим.

Но Тошка помогала мне.

Каждое утро я приносил Тошку в кабинет, и первое, что я делал — это медитировал с ней. Мы сидели рядом, я закрывал глаза, и Тошка… Тошка делала то же самое. Она закрывала глаза (даже у кошки можно видеть, когда она закрывает глаза) и просто была.

Это были самые спокойные моменты моего дня.

Потом приходили пациенты. Одна женщина с депрессией, которую я видел перед отпуском, пришла на консультацию, и когда она увидела Тошку, она начала плакать.

«Почему она плачет?» — спросила Тошка… то есть, я спросил её.

«Потому что,» — ответила женщина, — «эта кошка похожа на мою кошку. Моя кошка умерла два года назад, и я с тех пор не смогла получить другую кошку. И вдруг я вижу кошку, которая выглядит почти как она, и…»

Она не закончила предложение. Она просто плакала.

Я позволил ей плакать. Это был хороший плач — плач исцеления, а не боли.

Потом Тошка сделала нечто странное. Она спрыгнула со своего обычного места и подошла к женщине. Она прыгнула ей на колени и позволила себе гладить.

Это было первое (и, насколько я помню, единственное), когда Тошка инициировала контакт с пациентом.

Женщина гладила Тошку и улыбалась сквозь слёзы.

«Спасибо,» — сказала она мне. — «Спасибо, что ты позволил мне быть с кошкой.»

После этой сессии я понял, что я больше не работаю в психотерапии так, как я работал раньше. Я работаю с Тошкой. Тошка — это не просто кошка в моём кабинете. Тошка — это котерапевт.

Постепенное осознание: Тошка не обычная

К концу первого месяца я понял, что Геше Дордже был прав. Тошка не была обычной кошкой.

Это проявлялось по-разному.

Во-первых, Тошка знала, когда ко мне приходил пациент, который был в депрессии. Когда эта женщина пришла, Тошка была особенно спокойной, особенно присутствующей. Когда приходил молодой человек с социальной фобией, Тошка казалась более активной, как будто она хотела показать ему, что можно быть комфортно в комнате, заполненной люди (даже если эти люди — только я и она).

Во-вторых, Тошка понимала язык.

Однажды я говорил пациентке: «Вы говорите о том, что чувствуете себя выброшенной. Но посмотрите на Тошку. Она здесь. Она присутствует. Она не выбрасывает вас.»

И в этот момент Тошка повернула голову и посмотрела прямо на пациентку. Её янтарные глаза выражали — и я знаю, что это звучит сумасшедшим — понимание. Принятие. Любовь.

Пациентка закончила сеанс со слезами и улыбкой на лице.

В-третьих, произошли случаи, которые я не могу объяснить рационально.

Однажды пациент — молодой человек, которого я видел несколько раз в отношении тревожности и панических атак — пришёл в кабинет в состоянии паники. Его дыхание было поверхностным, его руки дрожали, он был на грани распада.

«Я не могу,» — сказал он. «Я не могу больше так жить. Эти атаки, они убивают меня.»

Я начал использовать дыхательные техники, которые я знал. Я делал всё, что я знал, как психотерапевт. Ничего не помогало.

И тогда Тошка поступила странным образом.

Она подошла к молодому человеку и легла ему на грудь.

Её вес, её присутствие, её дыхание — всё это взяло под контроль дыхание молодого человека. Его дыхание синхронизировалось с дыханием Тошки. Медленно, его паника уменьшалась.

Через пять минут молодой человек был спокоен.

«Что произошло?» — спросил я.

«Я не знаю,» — ответил он, гладя Тошку. — «Я просто… я чувствовал её рядом, и я понял, что я не один. И это помогло.»

После этого я начал понимать, что Тошка делает. Она не просто кошка. Она — моста между психологией и чем-то другим. Между рациональностью и интуицией. Между западной медициной и восточной мудростью.

Она была учеником, которая пришла ко мне не учиться, а учить.

Я помню одну конкретную ночь, когда я сидел в кабинете один, после того как последний пациент ушёл. Тошка лежала на столе перед мной.

«Ты правда tulku?» — спросил я её вслух, зная, что это сумасшедший вопрос, но всё ещё надеясь на ответ.

Тошка открыла глаз и посмотрела на меня.

И в её взгляде я увидел ответ. Не словами, но знанием. Она была tulku. Она была здесь не случайно. Она была здесь, потому что я нуждался в ней. Потому что Москва нуждалась в ней. Потому что много людей нуждалось в её присутствии, в её учении.

«Что ты хочешь мне показать?» — спросил я.

Тошка встала, потянулась, и спрыгнула со стола. Она подошла к окну и смотрела вниз на ночную Москву — город огней, город людей, город боли и надежды.

Я встал и встал рядом с ней.

«Я знаю,» — сказал я. — «Я вижу, что ты пытаешься мне показать. Все эти люди внизу, они страдают. Как пациенты, приходящие ко мне. И ты показываешь мне, что есть способ помочь. Не только словами, но присутствием. Просто быть.»

Тошка не ответила. Она просто продолжала смотреть на город.

Но я знал, что она услышала.

И я знал, что моя жизнь навсегда изменилась. Не в Тибете, когда я встретил Геше и начал медитировать. Это было только началом. Реальное изменение произошло, когда я привёз Тошку в Москву, когда я позволил себе быть сумасшедшим, когда я позволил себе поверить в то, что невозможно.

Я позволил Тошке учить меня.

И это сделало всё возможным.

Контакт с Геше

Примерно в конце месяца я получил письмо.

Это было письмо из монастыря, написанное на английском. От Геше Дордже.

«Мой дорогой Александр,

Я надеюсь, что ты и Тошка благополучно вернулись в Москву. Я знал, что ты привезёшь её. Я видел это в твоих глазах, когда ты впервые встретил её.

Тошка пришла в этот монастырь, потому что монастырь был местом её обучения. Теперь она идёт в Москву, потому что Москва — это место её работы. Большой город, много людей, много боли, много страданий. Тошка будет помогать всем, кто позволит ей помочь.

Но ты также должен помогать, Александр. Ты должен помогать, показывая людям, что изменение возможно. Когда я встретил тебя, ты был как живой труп. Теперь ты живой человек. Люди видят это. Люди чувствуют это. Это изменение вдохновляет их.

Продолжай работу. Продолжай медитировать. И слушай Тошку. Она часто бывает мудрее, чем люди.

С благословением,

Геше Дордже»

Я прочитал письмо несколько раз.

Потом я посмотрел на Тошку, которая спала на солнечном пятне на полу.

«Ты слышишь это?» — спросил я. — «Геше говорит, что ты здесь, чтобы работать. Чтобы помогать. Я готов к этому, если ты готова.»

Тошка не ответила. Она просто спала.

Но я знал, что она готова.

И я был готов.

ЧАСТЬ 2: НАЧАЛО ДИАЛОГОВ

ГЛАВА 4: ПЕРВЫЕ УРОКИ — ВОСЬМЕРИЧНЫЙ ПУТЬ В НОВОМ СВЕТЕ

Ночь, когда Тошка заговорила

Это произошло спустя три недели после нашего возвращения в Москву.

Я помню дату — 23 декабря, за два дня до Нового года. В Москве были зимние каникулы, люди готовились к праздникам, и мой график был относительно свободен. Я взял неделю отпуска, решив провести время дома с Тошкой.

Того вечера я сидел в своём кабинете один. Тошка лежала на кресле напротив меня, свернувшись в клубок, но её янтарные глаза были открыты, наблюдая за мной. Я читал статью о когнитивно-поведенческой терапии, пытаясь вернуться к профессиональным материалам после почти трёхмесячного перерыва. Но я не мог сосредоточиться.

Я закрыл статью и посмотрел на Тошку.

«Ты когда-нибудь устаёшь наблюдать за мной?» — спросил я, полушутя.

Тошка вставала, потянулась, и спрыгнула с кресла. Она подошла ко мне и прыгнула ко мне на колени. Это было необычно — Тошка редко была так откровенно ласкова. Я начал её гладить, и она замурлыкала — тихо, мелодично, как если бы её мурлыканье было языком.

И тогда произошло то, что я не могу объяснить иначе, как телепатия.

Это были не слова, в привычном смысле. Это было больше как знание, которое появилось в моём уме полностью сформированным, как если бы оно всегда было там, я просто не слышал его до этого момента.

Голос Тошки — не её физический голос, но голос её сознания — сказал:

«Ты готов слушать по-настоящему?»

Я перестал гладить Тошку и посмотрел ей в глаза.

«Я слушаю,» — ответил я вслух, хотя я знал, что на самом деле я должен был ответить мысленно. Но я был потрясён и нервничал.

«Ты слышишь, но ты не слушаешь,» — продолжила Тошка. — «Слушание — это что-то другое. Слушание требует молчания. Слушание требует открытости. Слушание требует того, чтобы ты забыл всё, что ты думаешь, что ты знаешь.»

Я сидел в молчании, обрабатывая то, что происходит. Моя рациональная часть кричала мне, что это невозможно. Я галлюцинирую. Я потерял связь с реальностью в Тибете. Мне нужно обратиться к психиатру.

Но другая часть — часть, которая была в монастыре, которая медитировала на рассвете, которая видела молитвы на языке света — знала, что это было реально.

«Почему ты говоришь со мной?» — спросил я.

«Потому что,» — ответила Тошка, — «ты готов. Ты много лет говорил своим пациентам о том, как нужно жить. Ты давал им советы, техники, упражнения. И некоторые из них поправлялись. Но ты не знаешь, почему они поправлялись. Ты думаешь, что это была твоя техника. На самом деле ты помогал им вспомнить то, что они забыли.»

«Забыли что?» — спросил я.

«Что они уже дома,» — ответила Тошка. — «Что это страдание — это не их состояние. Это их заблуждение. И я здесь, чтобы помочь тебе помочь им рассеять это заблуждение.»

Я встал с кресла, Тошка всё ещё на моих коленях. Я начал ходить по кабинету, пытаясь осмыслить происходящее. Телепатия. Реинкарнация. Кошка, которая говорит о философии буддизма. Это было либо самым чудесным, либо самым сумасшедшим, что когда-либо происходило со мной.

«Как я знаю, что я не сумасшедший?» — спросил я Тошку.

«Ты знаешь, потому что,» — ответила она спокойно, — «сумасшедший не спрашивает, сумасшедший ли он. Сумасшедший уверен в своём безумии. А ты полон вопросов. Это хороший знак.»

Я вернулся в кресло и сел. Тошка осталась на моих коленях, мурлыча, как если бы она только что сказала самое обычное.

«Хорошо,» — сказал я, всё ещё дрожа. — «Если это реально, если ты действительно можешь говорить… Что ты хочешь мне научить?»

«Я хочу научить тебя тому же, что я учила людей на протяжении многих жизней,» — ответила Тошка. — «Я хочу научить тебя видеть страдание. Видеть его причину. Видеть, что оно может прекратиться. И видеть путь, который выводит из страдания.»

«Четыре Благородные Истины,» — сказал я, вспоминая то, что Геше рассказал мне в монастыре.

«Да,» — согласилась Тошка. — «Но не так, как их преподают в храмах. Так, как они появляются в жизни твоих пациентов. Так, как они появляются в твоей жизни. Так, как они появляются в жизни каждого человека, который ходит по улицам Москвы.»

Первый диалог: О природе страдания

Я привёл блокнот и ручку, зная, что мне нужно будет записывать это. Это казалось научным — как если бы ведение записей могло мне придать достоверность к этому совершенно невероятному опыту.

«Расскажи мне о страдании,» — сказал я Тошке, сидя напротив неё. — «Не буддийской философии, а реальном, человеческом страдании. Как твой люди здесь в Москве страдают?»

Тошка закрыла глаза на момент, как будто она медитировала.

«Они страдают от того, что они не знают, кто они такие,» — начала она. — «Они знают свои имена, свои профессии, свои роли. Но они не знают себя. И это неведение — вот источник всего остального.»

«Можешь привести примеры?» — спросил я, делая записи.

«Вспомни твою первую пациентку после возвращения. Женщину с депрессией, которая потеряла свою кошку,» — сказала Тошка.

«Да, я помню,» — сказал я.

«Она страдает не потому, что потеряла кошку. Кошка ушла, да, но это случается со всеми. Животные умирают. Люди уходят. Вещи теряются. Это природа существования — всё непостоянно. Она страдает потому, что она цепляется к идее, что она должна быть счастлива благодаря этой кошке. Что кошка была её счастьем.»

Я писал, записывая каждое слово.

«Но разве кошка не принесла ей счастье?» — спросил я. — «Когда кошка была жива, она, должно быть, испытывала радость?»

«Она испытывала удовольствие, — сказала Тошка. — «Это другое. Удовольствие — это состояние, которое приходит и уходит. Оно зависит от объекта удовольствия. Когда объект присутствует, есть удовольствие. Когда объект исчезает, удовольствие исчезает, и остаётся боль. Это цикл, который повторяется снова и снова, пока люди не поймут фундаментальную истину.»

«Какая истина?» — спросил я, хотя я уже знал ответ.

«Что нет ничего, что могло бы принести постоянное счастье, пока ум не изменится,» — ответила Тошка. — «Счастье, которое ты ищешь снаружи, не существует. Счастье — это исходящее из внутреннего состояния ума. И это состояние может быть развито только когда ум видит вещи такими, какие они есть на самом деле.»

Я отложил ручку и посмотрел на Тошку.

«Это то, что я пытался объяснить своим пациентам всю свою жизнь,» — сказал я медленно. — «Но я объяснял это словами. Я объяснял теорию. Но ты говоришь о том, чтобы они почувствовали это в своих костях.»

«Да,» — согласилась Тошка. — «Психотерапия, которая заканчивается на понимании, — это неполная психотерапия. Истинное исцеление приходит только с трансформацией. И трансформация требует большего, чем техники и упражнения. Она требует мудрости. Она требует изменения того, как ты видишь жизнь.»

Четыре Благородные Истины в современном свете

На следующий вечер Тошка была более активна, более настойчива в учении. Я был в кабинете, готовящемся к тому, чтобы возобновить приём пациентов после праздников, когда Тошка прыгнула на мой стол и очень явно выразила желание разговаривать.

«Сегодня мы говорим о Четырёх Благородных Истинах,» — объявила она, не тратя время на введение.

«Хорошо,» — ответил я, доставая блокнот. — «Расскажи мне о них. Но расскажи мне так, как мне нужно объяснить моим пациентам.»

Тошка расположилась поудобнее на столе, её хвост обвился вокруг её ног, и она начала говорить.

«Первая Благородная Истина — это истина о страдании. Или, как я предпочитаю называть это, истина о неудовлетворённости. Ведь страдание — это слово, которое западные люди думают, применяется только к боли. Но в буддизме, страдание включает в себя также и удовольствие, потому что удовольствие — это одна из форм страдания. Почему? Потому что оно непостоянно. Потому что это создаёт привязанность. Потому что когда оно уходит — и оно всегда уходит — остаётся боль.»

«Это очень пессимистично,» — заметил я.

«Это реалистично,» — поправила Тошка. — «Западные люди часто путают пессимизм с реализмом. Видеть истину не является пессимизмом. Это видение. Твой пациент — молодой человек с социальной фобией — он страдает. Он говорит тебе, что он боится людей. Но истинное его страдание не в страхе. Это в его убеждении, что ему не должно быть страшно. Это в его спротивлении тому, что он чувствует. Это в его уверенности, что жизнь должна быть другой, чем она есть. Вот где истинное страдание.»

Я писал быстро, чувствуя, что я записываю что-то очень важное.

«Вторая Благородная Истина — это истина о происхождении страдания. Или, как я её называю, истина о желании. Все существа ищут счастья. Все существа хотят избежать боли. Это инстинкт выживания. Но когда эта инстинкт становится стремлением, когда он становится навязчивой идеей, когда ты строишь всю свою жизнь вокруг поиска счастья и избегания боли — вот тогда ты создаёшь страдание. Потому что счастье и боль — это две стороны одной медали. Их нельзя разделить.»

«Но люди ведь хотят избежать боли,» — возразил я. — «Это нормально.»

«Да,» — согласилась Тошка. — «Это нормально. Но когда это становится всепоглощающей целью жизни? Когда люди избегают любого дискомфорта, любого вызова, любого роста — потому что они боятся боли — вот тогда это становится патологичным. Твой пациент с социальной фобией, он избегает людей не потому, что люди плохие. Он избегает их потому, что он боится боли встречи. Но избегая этой боли, он создаёт ещё большую боль — одиночество, изоляцию, невозможность жить полной жизнью.»

«Что я могу сделать?» — спросил я. — «Как я могу помочь ему преодолеть это?»

«Это приводит нас к Третьей Благородной Истине,» — продолжила Тошка. — «Истина о прекращении страдания. В буддизме это называется Нирвана. Западные люди часто думают, что Нирвана — это какое-то блаженное состояние, похожее на рай. На самом деле, Нирвана — это просто отсутствие страдания. Это не является государством невероятного счастья. Это состояние, в котором больше нет страстного желания, нет привязанности, нет сопротивления реальности.»

Я остановился писать и посмотрел на Тошку.

«Ты говоришь о том, что люди ищут в психотерапии,» — сказал я медленно. — «Они не говорят, что они хотят Нирвану. Они говорят, что они хотят быть счастливыми, свободными от беспокойства, в мире с собой. Но это то же самое, что ты описываешь?»

«Именно,» — сказала Тошка. — «Психотерапия, в лучшем её смысле — это путь к Нирване. Твои пациенты, когда они приходят к тебе, они ищут свободу. Они ищут мира. Они ищут конца страданию. Это буддийский путь. Они просто не знают это.»

«Тогда как я помогу им?» — спросил я. — «Какова Четвёртая Благородная Истина?»

Тошка встала и потянулась, её чёрное тело растянувшись во всю длину.

«Четвёртая Благородная Истина — это Восьмеричный Путь. Это путь, который выводит из страдания. И здесь, мой дорогой Александр, начинается твоя настоящая работа.»

Восьмеричный путь: Переосмысление психотерапии

На следующий день я пришёл в кабинет с большим листом бумаги. Я знал, что это будет длительное объяснение, и я хотел визуализировать его, организовать информацию так, чтобы я мог понять её полностью.

«Расскажи мне о Восьмеричном Пути,» — сказал я Тошке, когда она прыгнула на мой стол.

«Восьмеричный Путь состоит из восьми аспектов практики,» — начала она. — «Правильное воззрение, Правильное намерение, Правильная речь, Правильное действие, Правильный образ жизни, Правильное усилие, Правильное внимание и Правильное сосредоточение. Теперь слушай внимательно, потому что я объясню, как это относится к твоей работе с пациентами.»

Я написал восемь пунктов, и Тошка начала объяснять каждый из них.

«Правильное воззрение — это видение четырёх Благородных Истин. Это понимание того, что страдание существует, что оно имеет причину, что оно может закончиться, и что существует путь, который выводит из страдания. Когда твой пациент впервые приходит к тебе, у него есть неправильное воззрение. Он думает, что его проблема находится в других людях, в его прошлом, в его генах, в его мозге. Он не видит, что причина его страдания находится в его уме — в его убеждениях, в его воззрениях, в его отношении к жизни.»

«Как я помогу ему изменить воззрение?» — спросил я.

«Через вопросы. Через сократовский диалог. Не через объяснения. Люди не верят в объяснения. Люди верят только в то, что они открывают сами. Твоя работа — помочь им задавать правильные вопросы и открыть ответы самостоятельно.»

Я записал это, понимая, что это было именно то, чему Геше учил меня, но я никогда не применял это в своей практике.

«Правильное намерение,» — продолжила Тошка, — «это намерение, которое сопровождает твою работу. Если твоё намерение — это получить зарплату, приобрести статус, убедиться, что люди думают о тебе хорошо — тогда твоя работа бесплодна. Если твоё намерение — помочь людям видеть истину, помочь им освободиться от страдания, помочь им развить мудрость и сострадание — тогда твоя работа плодородна. Это различие имеет значение. Люди чувствуют намерение. Они это интуитивно знают.»

«Я знаю, что мои намерения были смешанными, когда я начинал психотерапевтом,» — признался я.

«Да,» — согласилась Тошка. — «Первоначально ты делал это для денег и статуса. Потом ты начал делать это потому, что ты хотел помочь. Но твоя помощь была неполной. Ты помогал людям чувствовать себя лучше в краткосрочной перспективе. Но ты не помогал им трансформироваться. Теперь ты сможешь помочь им трансформироваться. Но только если твоё намерение будет чистым.»

Я посмотрел на Тошку, и мне захотелось плакать. Потому что я понял, что она права. Мое намерение, которое я привёл в монастырь в Тибете, было просто желание спасить себя. Но в монастыре, медитируя с тысячей других существ, я понял, что спасение приходит только тогда, когда ты начинаешь желать спасения всех существ.

«Правильная речь,» — продолжила Тошка, — «означает говорить правду, но не любую правду. Правдой, которая полезна, которая понимаема, которая сказана с состраданием и в правильный момент. Когда твой пациент говорит тебе о своих проблемах, ты должен говорить ему правду. Но правду, которая поможет ему увидеть, а не правду, которая ранит его ещё больше.»

«Это звучит как противоречие,» — заметил я. — «Как я могу сказать ему правду, не ранив его?»

«Ты говоришь правду с состраданием,» — ответила Тошка. — «Ты говоришь ему, что его боль реальна, но она не его личность. Ты говоришь ему, что его страх реален, но он не истина. Ты говоришь ему, что его заблуждения — это просто ошибки восприятия, которые могут быть исправлены. И когда ты говоришь это с любовью, а не с критикой — твоя речь становится правильной.»

Я думал о том, сколько раз я был жёсток в своих интерпретациях с пациентами, прячась под маской «профессиональной нейтральности».

«Правильное действие,» — продолжила Тошка, — «означает делать то, что согласуется с твоим воззрением и намерением. Если ты верим в то, что люди ищут свободу и мудрость, тогда твои действия должны быть направлены на поддержку их поиска. Это означает, что ты должен помогать им разглядеть истину, а не давать им быстрые решения. Ты должен помогать им развивать личную ответственность, а не зависимость от тебя. Ты должен быть гидом, а не спасителем.»

«Что означает Правильный образ жизни?» — спросил я.

«Это означает, что то, как ты живёшь, должно быть согласовано с тем, что ты учишь,» — ответила Тошка. — «Если ты учишь пациента медитировать, но сам не медитируешь, это неправильный образ жизни. Если ты учишь его жить с состраданием, но сам живёшь с завистью и гневом — это неправильный образ жизни. Твоя жизнь — это твоё учение. Люди смотрят на тебя и видят, веришь ли ты в то, что говоришь.»

Я понял, что это была наиболее сложная и честная часть нашего диалога. Потому что я знал, что мой образ жизни не всегда совпадал с моими словами. Я говорил людям жить медленнее, но я жил быстро. Я говорил им об умиротворении, но я был внутренне активен. Я говорил им о любви, но я был закрыт.

«Правильное усилие,» — продолжила Тошка, — «означает постоянную практику. Это означает, что ты не можешь просто один раз изменить своё воззрение и затем считать работу сделанной. Ты должен постоянно практиковать правильное воззрение, правильное намерение, правильную речь. Это требует дисциплины, терпения и настойчивости. Это означает, что некоторые дни будут лучше, чем другие. Но ты продолжаешь практиковать.»

«Как я помогу пациентам с этим?» — спросил я.

«Ты помогаешь им понять, что изменение — это не одно событие. Это процесс. Ты помогаешь им развивать терпение с самими собой. Ты помогаешь им видеть прогресс даже в маленьких изменениях. Ты помогаешь им понять, что каждый день — это новый день для практики, новый день для начала заново.»

«Правильное внимание,» — продолжила Тошка, — «означает бытие полностью присутствующим. Это означает, что когда ты разговариваешь с пациентом, ты не думаешь о том, кто придёт после него, или о том, что ты будешь есть на обед. Ты полностью здесь, полностью сосредоточен на этом человеке перед тобой. Это одна из самых редких вещей в современной жизни — полное внимание. И это одна из самых могущественных вещей, которые ты можешь подарить.»

«И наконец, Правильное сосредоточение,» — сказала Тошка. — «Это медитация. Это практика углубления ума, фокусировки внимания, развития способности оставаться неподвижным и спокойным. Без медитации все остальные семь аспектов становятся слабыми. Медитация — это корень Восьмеричного Пути.»

Осознание: Психотерапия как половина пути

Я сидел с Тошкой до позднего вечера, записывая всё это, переваривая информацию. И когда Тошка закончила, я сложил руки и посмотрел на свой список.

Восьмеричный Путь. Четыре Благородные Истины. Буддийское учение.

И я осознал нечто фундаментальное: всю свою жизнь я делал только половину того, что нужно было делать.

«Я сказал это вслух: «Я всю мою жизнь занимаюсь только половиной пути.»

«Да,» — согласилась Тошка, и я услышал в её голосе что-то похожее на сострадание. — «Ты помогал людям справляться с их симптомами. Ты помогал им поправляться. Но ты не помогал им трансформироваться. Ты не помогал им видеть истину. Ты не помогал им развивать мудрость. Психотерапия, которую ты практиковал — это просто косметический ремонт. Восьмеричный Путь — это фундаментальная перестройка.»

«Как я могу исправить это?» — спросил я, ощущая срочность.

«Ты уже начал,» — ответила Тошка. — «Ты пошёл в Тибет. Ты встретил Геше. Ты встретил меня. Ты начал медитировать. Ты начал видеть. Теперь ты должен помочь другим видеть то же самое. И ты должен начать с себя. Ты должен применить Восьмеричный Путь к собственной жизни первым.»

Я встал и начал ходить по кабинету.

«Это означает, что я должен измениться как человек,» — сказал я медленно.

«Да,» — согласилась Тошка. — «Ты не можешь вести людей в путешествие, в которое ты сам не отправился. Ты не можешь преподавать мудрость, которую ты сам не развил. Ты не можешь помочь людям трансформироваться, если ты сам не трансформировался.»

Я остановился и посмотрел на Тошку с новым пониманием.

«Это тяжело,» — сказал я.

«Да,» — согласилась Тошка. — «Но это также наиболее достойное предприятие, в которое ты можешь вложить свою жизнь.»

Я сидел в молчании, поглощённый огромностью того, что предстояло.

«Мне нужно переучить себя,» — сказал я. — «Мне нужно переучить мою работу. Мне нужно переучить других.»

«Да,» — сказала Тошка. — «И это начинается с первого сократовского диалога, который ты проведешь с пациентом, используя Восьмеричный Путь как основу. Это начинается с того, что ты помогаешь им видеть не то, что они хотят видеть, но то, что они нуждаются видеть.»

Я посмотрел на Тошку и улыбнулся.

«Ты хороший учитель,» — сказал я.

«Я не учитель,» — ответила Тошка, закрывая глаза. — «Я просто кошка, которая сидит и помогает тебе видеть то, что ты уже знаешь.»

Первое изменение

На следующий день пришла моя первая пациентка нового года — женщина лет пятидесяти, которая приходила ко мне последние два года по поводу генерализованного тревожного расстройства.

«Как дела?» — спросил я её, когда она села в кресло. Это был мой обычный вопрос, мой обычный способ начинать сеанс.

Но на этот раз я остановился.

«Подожди,» — сказал я. — «Давай сделаем это по-другому. Вместо того, чтобы рассказывать мне о своих симптомах, я хочу, чтобы ты ответила мне на вопрос. Честно, не думая слишком много.»

Женщина выглядела смущённо.

«Хорошо,» — сказала она.

«Что бы произошло, если бы у тебя не было тревоги?» — спросил я.

Она открыла рот, потом закрыла его.

«Я… я не знаю,» — ответила она.

«Подумай,» — сказал я. — «Если бы твоя тревога исчезла завтра, что бы ты делала? Как бы твоя жизнь изменилась?»

«Я была бы счастлива,» — ответила она.

«Почему?» — спросил я.

«Потому что я больше не страдала бы,» — ответила она.

«И ты думаешь, что ты можешь быть счастливой без страданий?» — спросил я.

«Да,» — ответила она, снова выглядя смущённо.

«Но скажи мне,» — продолжил я, — «была ли в твоей жизни тревога, когда ты была молода и не знала, что такое тревога?»

«Нет,» — ответила она.

«Но была ли тогда в твоей жизни боль? Грусть? Разочарование?» — спросил я.

«Да, конечно,» — ответила она.

«Тогда может ли быть жизнь без боли, без разочарования, без печали?» — спросил я.

Она посмотрела на меня, и я видел, что она начала видеть.

«Нет,» — ответила она медленно. — «Я не думаю, что может.»

«Тогда о чём ты на самом деле просишь? Когда ты говоришь, что хочешь избавиться от тревоги?» — спросил я.

«Я… я думаю, я просто хочу быть в мире с этим,» — ответила она, и слёзы начали течь по её лицам. — «Я просто хочу не бороться с этим так много.»

И там, в этот момент, я видел трансформацию, которая Тошка описывала. Не лечение симптома. Трансформация понимания.

«Да,» — сказал я. — «Вот мы и начинаем.»

Тошка, лежащая на подоконнике, открыла один глаз и, если я правильно читал выражение кошачьего лица, она улыбалась.

ГЛАВА 5: ЗАПАДНАЯ ПСИХОЛОГИЯ ГЛАЗАМИ БУДДИЙСКОГО УЧИТЕЛЯ

Вечер философских вопросов

Я организовал свою личную библиотеку психолога на столе перед Тошкой — томики Фрейда, книги Юнга, исследования по когнитивно-поведенческой терапии, последние статьи о нейронауке и мозге. Это была моя профессиональная жизнь, выложенная на один стол.

«Я хочу спросить тебя о всём этом,» — сказал я Тошке, которая лежала на краю стола, наблюдая за мною с характерным выражением кошачьего безразличия. — «Ты говорила, что моя работа была неполной. Но была ли она неправильной? Помогли ли эти подходы людям?»

Тошка встала и прошлась по книгам, как королевская кошка, инспектирующая своё царство.

«Это сложный вопрос,» — начала она. — «И ответ не может быть ни полностью да, ни полностью нет. Западная психология — это как система очков. Она позволяет людям видеть определённые вещи более ясно. Но она также скрывает другие вещи.»

«Объясни,» — попросил я, готовясь писать.

«Хорошо. Начнём с Фрейда,» — сказала Тошка, прыгнув с таблицы и расположившись на моём кресле, как в плаче аналитика. — «Фрейд открыл очень важную вещь. Он показал, что не всё в человеческом поведении сознательно. Что существует подсознание, которое влияет на нас. Это было революционно. Западная наука верила, что люди — это рациональные существа, полностью контролирующие свои действия. Фрейд сказал: „Нет, под поверхностью находится целый бессознательный мир.“ Это было правдой.»

«Так в чём же проблема?» — спросил я.

«Проблема в том, что Фрейд ошибался в том, что находится в этом бессознательном мире,» — ответила Тошка. — «Он думал, что это в основном репрессированные сексуальные импульсы и детские травмы. Но это слишком узко. Бессознательное содержит гораздо больше. Оно содержит все привычные паттерны ума, все условные рефлексы, все неживые автоматические реакции, которые люди развили на протяжении не только этой жизни, но и многих предыдущих жизней.»

Я остановился писать.

«Ты говоришь о карме?» — спросил я.

«Да,» — согласилась Тошка. — «Но в буддийском смысле карма не означает судьбу или наказание. Карма просто означает, что каждое действие имеет последствия. И эти последствия накапливаются в сознании, создавая склонности, предрасположенности, привычки. Когда человек рождается, он рождается с этими предрасположенностями. Это то, что Фрейд видел как детские травмы. Но на самом деле, это сложнее. Это пласты неразрешённых паттернов ума, накопленные за времена.»

«Но как мы можем узнать это?» — спросил я. — «Мы не помним предыдущие жизни.»

«Нет, большинство людей не помнят,» — согласилась Тошка. — «Но те, кто медитирует глубоко, те, кто очищает ум, иногда получают доступ к этим памятям. И даже без этого, люди могут видеть паттерны. Человек, у которого фобия пауков, может не помнить инцидент, вызвавший эту фобию. Потому что этот инцидент произошёл не в этой жизни. Но паттерн все ещё там, активный в бессознательном.»

Я писал, пытаясь переварить это.

«Теперь Юнг,» — продолжила Тошка. — «Юнг был интереснее, чем Фрейд, потому что он шел глубже. Юнг понимал, что под личным бессознательным находится коллективное бессознательное — архетипы, символы, которые общи для всех людей. Это ближе к истине. В буддизме мы говорим о „ясном свете ума“ — универсальной природе сознания, которая является одинаковой у всех существ. Юнг был близок к этому пониманию, но он не зашёл достаточно глубоко.»

«Куда ему нужно было идти?» — спросил я.

«Юнгу нужно было понять, что под архетипами находится само сознание, — ответила Тошка, — что под символами находится реальность. Что всё видимое — это всего лишь отражение невидимого. Но Юнг был всё ещё заперт в западном материализме. Он верил, что психика — это продукт мозга, а не наоборот. В буддизме мы знаем, что сознание первично. Мозг — это инструмент сознания, а не его создатель.»

Я отложил ручку.

«Это противоречит всему, что я учил,» — сказал я.

«Да,» — согласилась Тошка. — «И это вот почему твоя практика была неполной. Ты лечил симптомы в теле и уме, но ты не обращался к самому сознанию. Это все равно, что перевязывать рану, не удаляя стрелу, что попала внутрь.»

«Вторая стрела» и травмы: где западная терапия ошибается

«Расскажи мне о когнитивно-поведенческой терапии,» — сказал я, указывая на стопку журналов КПТ.

Тошка встала, потянулась и спрыгнула со стола. Она начала ходить по кабинету, как кот, размышляющий о жизни.

«КПТ — это, в некотором смысле, ближе к истине, чем психоанализ,» — сказала она. — «Потому что она признает, что мысли и поведение связаны. Что если ты изменяешь способ, которым ты думаешь о вещи, ты можешь изменить способ, которым ты её переживаешь. Это правда. Но КПТ упускает самый важный уровень.»

«Какой уровень?» — спросил я.

«Уровень отождествления с мыслями,» — ответила Тошка. — «КПТ говорит: „Ваша мысль: Я не смогу пройти через это собеседование. Эта мысль неверна. На самом деле вы способны. Давайте заменим эту мысль на: Я могу пройти через это собеседование.“ И человек начинает верить в новую мысль. И он чувствует себя лучше.»

«Но это работает,» — возразил я. — «Я видел, как это работает много раз.»

«Да, это работает,» — согласилась Тошка. — «Но это как перекраска стен в тюрьме. Стены выглядят лучше, но ты всё ещё в тюрьме. Потому что КПТ не обращается к корню проблемы.»

«Какой корень?» — спросил я.

«Корень — это вера в то, что ты есть твои мысли,» — ответила Тошка. — «Человек приходит со своей катастрофической мыслью. КПТ говорит: „Эта мысль неверна. Вот настоящая мысль.“ Но она не спрашивает: „Кто этот тот, кто думает эту мысль? Кто этот наблюдатель мыслей?“ Если ты можешь видеть мысль, это значит, что ты не есть мысль. Ты — это наблюдатель мыслей. Но западная психология не понимает этого.»

«Расскажи мне о травме,» — попросил я, вспоминая работу с пациентами с ПТД. — «Как буддизм видит травму?»

Тошка лежала передо мной, её янтарные глаза смотрели прямо в мои.

«В буддизме есть притча о двух стрелах,» — начала она. — «Когда человека подстреливают, первая стрела — это сама рана, боль, которая приходит от события. Это неизбежно. Вторая стрела — это реакция человека на рану. Это его интерпретация, его суждение, его сопротивление тому, что произошло. И вторая стрела часто более болезненна, чем первая.»

«Приведи пример,» — сказал я.

«Женщина подвергается сексуальному нападению. Первая стрела — это само физическое насилие, боль, страх в этот момент. Это травма. Но вторая стрела — это её мысли потом: „Я испорчена. Я не смогу когда-нибудь быть счастливой. Это был мой вина. Я её заслужила.“ Эти мысли — это вторая стрела. И часто вторая стрела больнее, чем первая, потому что она постоянна. Первая стрела произошла в момент. Вторая стрела происходит каждый день, в её уме.»

Я записал это, зная, что я видел это много раз в своей практике.

«Западная психология,» — продолжила Тошка, — «часто пытается исправить первую стрелу. Она даёт человеку антидепрессанты, пытаясь облегчить боль. Она дает ему технику экспозиции, пытаясь десенсибилизировать его к воспоминанию. Это может помочь. Но это не решает проблему вторую стрелы. И вторая стрела — это то, что создаёт долгосрочную травму.»

«Как мы лечим вторую стрелу?» — спросил я.

«Ты учишь человека видеть вторую стрелу как таковую,» — ответила Тошка. — «Ты помогаешь ему осознать, что его мысли о травме — это не факт. Это просто мысли. И когда он начинает видеть мысли как мысли, а не как истину, вторая стрела теряет свою силу. Это не означает, что первая стрела не была реальной. Но она может начать исцеляться, когда вторая стрела удалена.»

Нейронауки vs. медитативные практики: две стороны одной монеты

Я указал на стопку статей о нейропластичности и фМРТ.

«Что ты думаешь о нейронауке?» — спросил я. — «О доказательствах того, что медитация изменяет мозг? Это кажется, объединяет наш и буддийский подход.»

Тошка улыбнулась (или, по крайней мере, её рот выглядел как улыбка кошки).

«Нейронаука приближается к истине с неправильной стороны,» — сказала она. — «Она говорит: „Когда вы медитируете, ваш мозг изменяется. Мы можем это видеть на фМРТ. Вот, это доказательство, что медитация работает.“ Но это как смотреть на отражение в зеркале и думать, что ты смотришь на человека. Мозг изменяется, да. Но медитация не работает потому, что мозг изменяется. Мозг изменяется потому, что медитация работает на уровне сознания.»

«Объясни разницу,» — попросил я.

«Нейронаука ставит телегу впереди лошади,» — продолжила Тошка. — «Она говорит: „Вот как работает мозг, вот как он обработает информацию, вот как создаются нейротрансмиттеры.“ Это всё верно. Но это механическое объяснение механизма. Это не объясняет, откуда приходит опыт. Почему я осознаю? Нейронаука может объяснить обработку информации, но она не может объяснить сознание. Это называется „сложная задача сознания“ в философии. И нейронаука не может её решить, потому что она смотрит на неправильную сторону проблемы.»

«Что же является правильной стороной?» — спросил я.

«Правильная сторона — это внутренний опыт,» — ответила Тошка. — «Медитация работает не потому, что она изменяет нейротрансмиттеры. Она работает потому, что она позволяет уму увидеть себя. Когда ум видит себя, без суждения, без интерпретации, то есть преобразование. Это преобразование сознания выражается в теле как изменение мозга. Но причинность идёт от сознания к мозгу, а не наоборот.»

Я остановился, обрабатывая это.

«Это означает, что я был неправ, говоря своим пациентам, что их депрессия — это химический дисбаланс?» — спросил я.

«Ты не был неправ,» — сказала Тошка осторожно. — «Химический дисбаланс является фактом. Но это не является причиной. Это является следствием. Человек, который медитирует, изменяет способ, которым его мозг функционирует. Его химия мозга изменяется. Поэтому, когда ты даёшь ему антидепрессант, ты помогаешь его телу. Но ты не помогаешь его уму. Ты помогаешь симптому, но не причине.»

«Что же является причиной?» — спросил я.

«Привязанность,» — ответила Тошка простым голосом. — «Отвращение. Неведение. Этот три яда, которые отравляют ум. Они создают стресс. Стресс создаёт кортизол. Кортизол изменяет мозг. Это цепь причинности. Антидепрессант может помочь прервать цепь на уровне мозга. Но только изменение ума может разорвать цепь в её корне.»

Бессознательное: психоанализ и буддийское понимание природы ума

Я вернулся к темам Фрейда и психоанализа.

«Если Фрейд был неправ о содержимом бессознательного, то что в его подходе было правильным?» — спросил я.

«Его процесс был правильным,» — ответила Тошка. — «Идея того, что вы должны говорить, ассоциировать свободно, позволять словам течь без цензуры — это является формой медитации. Это позволяет бессознательному материалу появиться. Проблема была в том, что Фрейд интерпретировал этот материал неправильно. Когда человек ассоциирует и говорит о своей матери, Фрейд думал, что это об Эдиповом комплексе и подавленном желании. Но на самом деле, это может быть о многих вещах. Это может быть о моделях привязанности. Это может быть о кармических паттернах. Это может быть просто о том, как мозг организует память и ассоциации.»

«Как же должен был поступить Фрейд?» — спросил я.

«Он должен был делать то же самое — позволять материалу появляться. Но вместо того, чтобы интерпретировать его через сексуальность и инстинкты, он должен был помочь пациенту видеть закономерности. Видеть, как паттерны из прошлого повторяются в настоящем. И затем — самое важное — он должен был помочь пациенту отпустить эти паттерны. Не обрабатывать их через анализ, но отпустить их через осознание и сострадание.»

«Это звучит как медитация,» — заметил я.

«Это именно медитация,» — согласилась Тошка. — «Психоаналитический сеанс, в его лучшей форме, — это форма медитации. Безопасное пространство, отсутствие суждения, спокойное внимание к внутреннему опыту. Если бы Фрейд понимал это, если бы он придал этому большее значение, чем его интерпретациям, его подход был бы намного более эффективным.»

Я остановился, собирая свои мысли.

«Ты говоришь, что вся западная психология имеет один фундаментальный недостаток?» — спросил я.

«Не недостаток,» — поправила Тошка. — «Ограничение. Западная психология смотрит на сознание как на побочный продукт мозга. Она понимает психику как персональную историю, личные воспоминания, личные желания. Её видение горизонтально — это движение через жизнь, накопление опыта, развитие различных защит и механизмов. Но буддизм смотрит вертикально. Это движение через слои сознания, через уровни ума, от грубого к тонкому, от личного к всеобщему. Запад видит глубину как личное бессознательное. Восток видит глубину как прямой доступ к абсолютной реальности.»

«Как я могу объединить эти два подхода?» — спросил я.

«Ты начинаешь с западного. Ты помогаешь пациенту понять его историю, его защиты, его паттерны. Это необходимо. Но потом ты идёшь глубже. Ты помогаешь ему видеть, что под этой личной историей находится что-то универсальное. Что его боль — это просто версия боли всех существ. Что его желание счастья — это то же самое желание, которое есть у всех. Когда человек видит это, видит, что он не одинок, что его опыт подключен к всеобщему опыту, — то его личное страдание теряет часть своей силы.»

Где западная психология права

«Но скажи мне что-то,» — сказал я, чувствуя необходимость защитить свою профессию. — «Не есть ли что-то верное в западном подходе? Я видел, как люди исцелялись. Я видел, как КПТ помогла людям с паническими атаками. Я видел, как психодинамическая терапия помогла людям с травмой.»

Тошка встала и подошла ко мне, прыгнув на мой стол.

«Да,» — сказала она спокойно. — «Западная психология права во многих вещах. Она права в том, что поведение может быть изменено. Что мысли не являются фактами. Что личная история имеет значение. Что травма реальна и может быть обработана. Что окружающая среда влияет на психику. Все это верно.»

«Так в чём же отличие?» — спросил я.

«Отличие в том, что западная психология видит эти факты и останавливается,» — ответила Тошка. — «Она говорит: „Вот вашу травму, вот вашу когнитивную искажение, вот ваше неадаптивное поведение. Давайте исправим это.“ И это хорошо. Это помогает. Но она не идёт до конца. Она не говорит: „Давайте посмотрим на корень всего этого. Давайте посмотрим на природу вашего ума, на истинную природу вашего я, на то, что является постоянным и неизменным под всеми этими слоями.“ Только когда человек видит это, только когда он связывается с тем, что является постоянным и чистым внутри — тогда происходит истинное исцеление.»

«Это звучит так, как будто я должен стать монахом,» — сказал я с усмешкой.

«Нет,» — ответила Тошка. — «Ты не должен быть монахом. Ты не должен жить в монастыре. Ты можешь оставаться в миру, иметь практику, иметь пациентов, иметь жизнь. Но ты должен помнить, что внутри тебя — и внутри каждого — находится источник. Источник, который не был создан условиями, который не был травмирован событиями, который не боится будущего. Когда ты это помнишь, когда ты это знаешь в своих костях, тогда ты можешь помочь другим помнить.»

Интеграция: новое видение практики

Я сидел в молчании, глядя на книги, лежащие передо мной. Фрейд, Юнг, современные исследователи нейронауки. И я понял нечто важное.

«Они не неправильны,» — сказал я медленно. — «Они просто неполны.»

«Да,» — согласилась Тошка. — «Они видят части истины. Но они не видят целую картину.»

«Как я могу интегрировать это в свою практику?» — спросил я. — «Как я могу быть как западным психологом, так и буддийским учителем?»

«Ты можешь использовать инструменты западной психологии как средство доступа к внутреннему миру,» — ответила Тошка. — «Когнитивная терапия может помочь человеку видеть его мысли яснее. Психодинамика может помочь ему понять его истории. Но затем ты идёшь дальше. Ты спрашиваешь: „Под этим мышлением, под этой историей, кто ты на самом деле?“ И ты помогаешь ему медитировать, помогаешь ему исследовать этот вопрос. Потому что ответ на этот вопрос — это ответ на все его проблемы.»

«Это требует большого доверия от пациента,» — заметил я.

«Да,» — согласилась Тошка. — «Но если ты демонстрируешь через свою жизнь, что ты знаешь это, что ты прошёл через это, что ты не просто учишь теорию, но живёшь истиной — тогда люди доверяют. Они видят в тебе возможность. Они видят, что трансформация возможна. И это вдохновляет их попробовать.»

Я посмотрел на Тошку.

«Ты хочешь, чтобы я писал об этом?» — спросил я. — «Чтобы я преподавал это другим психологам?»

«Да,» — ответила Тошка. — «Но не прямо. Не через лекции и論文 (доклады). Через твою жизнь. Через твою практику. Через истории пациентов и их трансформации. Когда люди видят истории, видят, как человек, подобный им, может измениться — они поверят. Поэтому первая часть твоей книги — это твоя история. Твой путь из пустоты в наполненность. Вторая часть должна быть историями других людей. Истории тех, кто пришёл к тебе в страдании и оставил в свободе.»

Я закрыл глаза и понял, что Тошка была прав. Это то, что я должен писать. Не теорию. Истории. Потому что истории — это то, что подключается к сердцу, не только к уму.

«Я готов,» — сказал я, открывая глаза. — «Расскажи мне, кого из моих пациентов мне нужно написать, кто будет моей первой историей исцеления.»

Тошка встала, потянулась и спрыгнула со стола.

«Сначала,» — сказала она, — «нам нужно очистить твой кабинет. Нам нужно превратить его в святилище. Пока это офис, а не святилище, люди будут приносить с собой сомнение. Но когда они войдут в священное пространство, их сомнение естественным образом исчезнет. Потом мы начнём с историей.»

«Когда мы начнём?» — спросил я.

«Завтра,» — ответила Тошка. — «Завтра вечером, когда никого не будет. Мы будем работать всю ночь, пока ваш кабинет не трансформируется.»

И так я понял, что моя книга будет не только историей Тошки и меня. Это будет историей трансформации пространства, трансформации практики, трансформации того, что означает быть психотерапевтом в современном мире.

Последний диалог вечера

Когда я готовился покинуть кабинет, я обратился к Тошке с последним вопросом.

«Скажи мне правду,» — сказал я. — «Ты действительно веришь, что я могу это сделать? Что я могу интегрировать эти два мира?»

Тошка посмотрела на меня, её янтарные глаза выражали что-то похожее на любовь.

«Я верю в это, потому что ты уже это делаешь,» — сказала она. — «Каждый раз, когда ты разговариваешь с пациентом и видишь не его диагноз, а его человечество, ты это делаешь. Каждый раз, когда ты слушаешь без суждения, ты это делаешь. Каждый раз, когда ты сидишь со мной в медитации и пустишаешь свой ум, ты это делаешь. Я не верю, что ты это сделаешь когда-нибудь в будущем. Я вижу, что ты это делаешь уже сейчас. Моя работа — просто помочь тебе видеть это.»

И с этими словами я понял, что трансформация уже произошла. Я уже был другим человеком. И новый Александр, психолог, который был также студентом буддизма и компаньоном кошки-ламы, был готов начать свою истинную работу.

ГЛАВА 6: ФИЛОСОФИЯ «ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС» В КАБИНЕТЕ ПСИХОЛОГА

Ночь подготовки

Было две часа ночи, когда я проснулся от звука лап, прыгающих по полу в моей квартире. Я понял, что это Тошка, и что она хотела, чтобы я встал. Я никогда не видел, чтобы Тошка была так настойчива — обычно она была практически божеством, спящим большую часть дня, появляясь только для важных моментов.

Я встал, оделся и следовал за ней в кабинет.

Когда мы пришли, Тошка прыгнула на мой стол и посмотрела на меня с выражением, которое я научился интерпретировать как «пора начинать».

«Мы будем работать всю ночь?» — спросил я, уже зная ответ.

«Мы будем работать, пока это не будет сделано,» — ответила Тошка. — «Твой кабинет — это не просто комната для работы. Это святилище. И святилище должно быть создано с намерением, с ясностью, с каждой деталью, выбранной сознательно.»

Я начал с того, что убрал все — стол, кресло, шкафы с файлами. Я вывез почти всё, оставив пустую комнату. Это было странно — этот кабинет, в котором я провёл двадцать лет, был трансформирован в пустоту за несколько часов.

«Почему пустота?» — спросил я Тошку, когда я закончил.

«Потому что,» — ответила она, прогуливаясь по пустому пространству, — «человек, который входит сюда, должен почувствовать, что нет препятствий между ним и его собственным умом. Без мебели, без украшений, без ничего, что отвлекает — просто пространство, в котором два существа встречаются.»

Потом мы начали добавлять обратно — но медленно, намеренно.

Сначала я положил два простых подушки на пол — одну для пациента, одну для меня. Не кресла, не диван. Подушки, потому что, как сказала Тошка, «кресло создаёт дистанцию, подушка создаёт равенство».

Потом я завесил окна простыми белыми шторами, позволяя свету проходить, но создавая спокойствие, уменьшая стимуляцию внешнего мира.

«Свет,» — сказала Тошка, — «должен быть мягким. Люди, которые приходят сюда в страдании, они часто чувствуют себя уязвимыми. Яркий свет может почувствовать как нападение. Мягкий свет — это приглашение.»

Я добавил растения — живые, растущие существа. Не искусственные цветы, не украшения, а живые растения, которые росли и преобразовывали воздух.

«Почему растения?» — спросил я.

«Потому что,» — ответила Тошка, — «растения являются учителями непостоянства и роста. Человек может сидеть и наблюдать растение, и видеть, как оно растёт медленно, день за днём. Это напоминает ему, что изменение возможно, даже если это занимает время. Растение также очищает воздух — это практическая метафора для того, что происходит в сеансе. Здесь мы очищаем ум.»

Потом я добавил маленький алтарь в углу — не христианский, не буддийский специально, но просто пространство, где стояла свеча и несколько простых объектов: камень, кусок дерева, чашка воды.

«Это универсальные элементы,» — объяснила Тошка. — «Земля, дерево, вода, огонь. Они представляют основные энергии жизни. Человек, независимо от его веры, может посмотреть на это и вспомнить, что он часть чего-то большего, чем его личные проблемы.»

Когда пришло время добавить звук, я спросил Тошку, что ей нужно.

«Звук должен быть молчанием,» — ответила она. — «Но если молчание слишком громко для них, то звук проточной воды. Издавна люди медитировали около воды. Звук воды — это звук перемен, звук жизни. Он помогает уму отпустить жёсткие мысли.»

Я поставил небольшой фонтан в углу.

К четырём часам утра кабинет был трансформирован. Я сидел в центре пустого пространства, окружённый растениями, мягким светом, звуком воды, свечой. И я почувствовал изменение. Даже я, который знал, что происходит, почувствовал изменение в атмосфере.

«Это достаточно?» — спросил я Тошку.

«Нет,» — ответила она. — «Теперь самое важное. Теперь ты должен быть здесь. Действительно здесь. Не думая о том, что было, не беспокоясь о том, что будет. Просто присутствуя в этом пространстве, в этом моменте.»

И она прыгнула ко мне на колени, и я сидел с ней, медитируя в преображенном кабинете, пока не появился рассвет.

Первый пациент в новом пространстве

Первым пациентом, который пришёл в новый кабинет, была женщина в возрасте сорока трёх лет, которую я видел два года по поводу генерализованной тревоги. Её имя была Ирина. Когда она вошла, она остановилась в дверях.

«Что произошло?» — спросила она, оглядываясь. — «Это совсем другой кабинет.»

«Я перестроил его,» — ответил я. — «Я хотел создать пространство, которое лучше служит для исцеления. Тебе это нравится?»

Ирина вошла медленнее, её глаза двигались от растения к растению, от подушек к свече.

«Это странно,» — сказала она. — «Но… хорошо странно. Я чувствую себя спокойнее. Я даже не знаю почему.»

«Сядь,» — пригласил я, указывая на подушку перед мной.

Она села, и я приметил, что она совсем другая без стола, разделяющего нас. Она выглядела более присутствующей, более уязвимой, более реальной.

«Как дела?» — спросил я, но не так, как я обычно спрашивал. На этот раз я был действительно присутствующим, ожидая ответа, не думая о том, что нужно будет делать потом.

«Я… я хорошо,» — ответила она, звучащая удивлённо. — «Хотя я пришла сюда, потому что я была в панике всю неделю. Я чувствовала себя так, как будто я хочу разбежаться. Но когда я вошла сюда, я почувствовала что-то… другое.»

«Расскажи мне о панике,» — сказал я. — «Но не о симптомах. Расскажи мне о том, что ты думала, когда паника пришла. Расскажи мне о твоих мыслях.»

Ирина закрыла глаза на момент.

«Я думала, что всё разваливается,» — сказала она. — «Я работаю в компании, и мой босс совсем недавно критиковал мой проект. И я подумала: может быть, я не хороша в своей работе. Может быть, я потеряю работу. Может быть, я не смогу платить за квартиру. Может быть, я оказусь на улице. И всё начало развиваться оттуда.»

«Это интересно,» — сказал я, не прерывая её. — «Потому что критика произошла, это факт. Но паника произошла в твоём уме. Критика твоего босса — это одно событие. Твоя реакция на это событие — это другое. Ты можешь видеть разницу?»

Ирина открыла глаза.

«Я… да, я вижу,» — сказала она медленно. — «Критика была реальной. Но представление о том, что я потеряю работу, окажусь на улице — это мой ум создал это.»

«Да,» — согласился я. — «И теперь давай спросим: где твой босс сейчас?»

«На работе,» — ответила она.

«А критика, которую он высказал, она здесь, в этой комнате, сейчас?» — спросил я.

«Нет,» — ответила она.

«Правда. Критика уже ушла. Событие закончилось. Но твой ум его повторяет, снова и снова, создавая панику в настоящий момент. Твой ум живёт в прошлом, расцениваясь о будущем. Давай попробуем что-то другое.»

Я встал и подошел к окну.

«Посмотри,» — сказал я. — «Что ты видишь?»

Ирина встала и посмотрела в окно. За окном была Москва — люди, машины, здания, жизнь.

«Я вижу город,» — сказала она.

«И в этот момент, в то время как ты смотришь на город, ты панику?» — спросил я.

«Нет,» — ответила она. — «В этот момент я просто вижу.»

«Да,» — согласился я. — «Потому что ты здесь. Сейчас. В этот момент критики нет, безработицы нет, уличной жизни нет. Есть только вид из окна и ты, наблюдающая его.»

Я вернулся к подушке и сел.

«Паника приходит, когда ум уходит от этого момента,» — продолжил я. — «Паника — это ум, который путешествует в воображаемое будущее. Если ты остаёшься здесь, сейчас, с тем, что на самом деле есть, паника не может существовать. Потому что прямо сейчас, в этот момент, с тобой всё в порядке. Ты дышишь. Ты живая. Ты безопасна.»

Ирина села обратно, и я видел, как что-то в её лице изменилось. Она начала плакать — не слёзы страха или паники, а слёзы облегчения.

«Это я всегда знала,» — сказала она. — «Но я забыла. Я забыла просто быть здесь.»

«Да,» — согласился я. — «И мой кабинет теперь существует, чтобы помочь тебе помнить. Каждое растение, каждый звук воды, это напоминание: здесь и сейчас. Не там, потом. Здесь. Сейчас.»

«Не-я» и современное эго

На следующий вечер я сидел с Тошкой, обсуждая применение буддийских философий в современной психотерапии.

«Я хочу поговорить о концепции „не-я“ (анатта),» — сказал я. — «Это звучит слишком философски для моих пациентов. Как я могу сделать это практичным?»

Тошка лежала на подушке перед алтарём, её янтарные глаза полузакрыты.

«„Не-я“ не означает, что ты не существуешь,» — начала она. — «Это означает, что то, что ты думаешь, что является „я“ — это не то, что ты думаешь. Люди верят, что они — это их имя, их история, их достижения, их недостатки. Они думают: „Я Ирина, я работаю в такой-то компании, я неудачница в отношениях, я тревожная женщина.“ И они верят, что это „я“ является постоянным, неизменным, подлинным.»

«Но это в некотором смысле верно,» — возразил я. — «У людей есть личность, характер, история.»

«Да,» — согласилась Тошка. — «Но это как облако. Облако имеет форму, имеет жизнь, но оно не является постоянным. Ветер меняет его форму. Солнце испаряет его. Облако никогда не бывает один раз и затем тем же самым. Человек — это то же самое. Ты не тот же Александр, который ты был вчера. Ты не будешь тем же Александром, который ты будешь завтра. Каждый момент ты рождаешься заново.»

«Как это может помочь пациентам?» — спросил я.

«Когда человек верит в твёрдый, неизменный „я“, он становится закреплённым в идентичности,» — ответила Тошка. — «Если он верит, что он „тревожный человек“, то он будет воспроизводить тревогу, потому что это то, кто он такой. Если он верит, что он „неудачник“, он будет неудачником. Но если он видит, что то, что он называет „я“, это просто коллекция привычек, убеждений, паттернов ума, которые постоянно меняются — тогда он может отпустить это. Он может сказать: „Я не был тревожным человеком. Я был человеком, который верил в истории о тревоге. Но я могу выбрать другие истории. Я могу выбрать другие паттерны.“»

Я записал это, понимая, что это была революция в том, как я понимал терапию.

«Как я преподаю это без звучания философским?» — спросил я.

«Ты используешь работу,» — ответила Тошка. — «Ты спрашиваешь пациента: „Кто ты, когда ты не думаешь о себе? Кто ты, когда ты просто дышишь, просто видишь, просто существуешь?“ И ты помогаешь ему почувствовать пространство, в котором я так, до того как он начинает думать о себе. Этот пространство является его истинной природой. В этом пространстве нет тревоги, потому что тревога требует „я“, которое может быть встревожено. Но в этом пространстве есть только осознание, только бытие.»

«Но люди цепляются за свою личность,» — заметил я. — «Даже если это личность „тревожной женщины“, они предпочитают известное, чем неизвестное.»

«Да,» — согласилась Тошка. — «Это как хвататься за тюрьму, потому что по крайней мере ты знаешь стены. Но твоя работа — помочь им видеть, что за пределами тюрьмы находится вся вселенная. Не угрожая им, не критикуя их за то, что они держатся за личность. Просто показывая им, что есть способ быть, который больше, чем личность.»

Непостоянство (анитья) как лекарство от перфекционизма

На следующий день пришёл пациент — молодой человек в возрасте двадцати восьми лет, которого звали Денис. Он был совершенствующим, работал в IT компании, и его совершенство создавало ему значительный стресс.

«Я не могу ошибаться,» — сказал он мне, сидя на подушке. — «Если я ошибаюсь в коде, это может привести к ошибкам в целой системе. Если я ошибаюсь в общении, люди могут подумать, что я некомпетентен. Так что я должен быть идеален. Всегда.»