Бесплатный фрагмент - Та, что сбежала из клетки

ТА, ЧТО СБЕЖАЛА ИЗ КЛЕТКИ
Глава 1. Возвращение

Не отнять у человека то, что он носит внутри себя,

ибо это есть его суть, его непоколебимая крепость.

Дверь в дом не была заперта. Я осторожно переступила порог, деревянный настил заскрипел под моим весом, словно был недоволен возвращением блудной дочери. С первых шагов в ноздри ударил знакомый запах плесени, старости и дешевого табака, казалось, въевшегося в каждый уголок этого проклятого места. Краем глаза заметив пробегающую крысу, я вздрогнула, а после замерла на месте, собираясь с духом, чтобы пойти дальше.

Словно грязной волной, меня накрыл поток воспоминаний. Вот я — маленькая девочка, прячущаяся под кухонным столом и зажимающая уши руками, чтобы не слышать пьяных криков родителей.

Снова я: пытаюсь вытащить отца из петли, держу его ноги, пока мать в беспамятстве валяется на полу. Хорошо, что тонкая веревка оборвалась, не выдержав мужского веса. От люстры отлетел элемент и ударил мне прямо в макушку. Сижу на полу, тру рану, которая слегка кровоточит, и плачу. Рядом от кашля загибается отец и тоже плачет, что не удалось покончить с собой.

И это тоже я: голодная и холодная, жду у окна возвращения родителей, надеясь, что в этот раз они принесут хоть что-нибудь поесть. Но в их руках одно и то же: сигареты и бутылки водки. Беру одну, открываю, намереваясь вылить ее в раковину, но страх берет надо мной верх: в прошлый раз отец за это так избил меня ремнем, что я не могла спать на правом боку.

С трудом пересилив себя, я прохожу в гостиную, где всё осталось почти так же, как в детстве: потертые кресла, старый телевизор, полинявший ковер, прокуренный диван с ожогами от сигарет. Пиная пустые бутылки, я прошла к окну и тоскливо посмотрела на заросший палисад. Черемуха, которая когда-то давала обильный урожай, выглядела умирающей, как и всё вокруг. Картина была удручающей, ностальгической и бередила раны, о которых я столько лет старалась не думать.

Развернувшись, я осторожно прошла в детскую, коснулась ладонью шероховатой стены, потрогала дырочки от канцелярских кнопок. Полстены завешено школьными грамотами с моим именем. Поддавшись импульсу, начала их срывать, рвать и топтать, будто сожалея о том, что когда-то пыталась старалась заслужить их для людей, которые могли подтираться ими в туалете, если бумага заканчивалась. Обрывки листков упали на грязный пол и больше ничего ни для кого не значили. Как ни странно, легче не стало. Интересно, станет легче, если я оболью всё бензином и брошу зажженную спичку? Заманчиво.

В полумраке комнаты, хранящей воспоминания о той маленькой девочке, которая здесь жила, заметила старый рассохшийся шкаф и зеркало, покрытое мутным налетом времени, в которое я смотрелась в детстве, пытаясь понять, красивой я родилась или нет. Вздергивала нос или поджимала губы, выбирая как буду выглядеть привлекательнее. У девочек из класса были тонкие губы, а у меня пухлые. Я отличалась, хотя отчаянно желала быть как все, наверное, и сейчас стремлюсь к тому же.

Я медленно провела по холодной поверхности зеркала рукой. В отражении увидела глаза, уставшие от тяжести похорон. Смотрю на себя и пытаюсь понять, что чувствую. Жалость? Злость? Облегчение? Или просто пустоту? Ответа не нашлось, как и слез.

Наступал вечер. Надо убираться отсюда. Нащупала в кармане ключи от машины, но, выйдя в коридор, замерла, уставившись на кухонный проем. Прислонилась к стене, начала легонько биться о нее затылком и издала глухой стон. Я должна его потрогать — тот круглый, еще советский, красный выключатель с черной кнопкой по центру. Должна зажечь свет на кухне, который спас меня в ту ужасную ночь.

Родители бросили меня с бабушкой, у которой отказали ноги. Мне было одиннадцать. Я уснула на печке. Проснулась от того, что меня кусает за переносицу тяжелая, жирная крыса. Я сбила с себя ее шерстяное тело и медленно пришла в себя от шока, но дальше всё еще хуже. Появился он. Подошел. Нащупал мои ноги. Я в диком ужасе смотрела на темную фигуру, поглаживающую мои икры. Я попыталась слезть с другой стороны печки, надеясь убежать, но он услышал это и обошел ее. В темноте не видно было лица, но я знаю, кто это. Мужчина высокого роста. Он схватил меня за волосы и прижал лицом к твердому паху. Зная, что в углу кухни стоят иконы, вспомнила молитвы из церковной школы и проговорила их вслух. Кажется, я разозлила его этим. Он крепче сжал волосы и потащил меня по кухне в коридор, спрашивая, где диван. Я машинально включила свет — просто подняла руку к выключателю, как множество раз до этого. Свет озарил кухоньку — и насильник замер. Эти секунды, пока он стоял без движения, я помню до сих пор.

Вдруг он убежал. Еле передвигая ноги, я закрыла двери в дом на все замки. Бежать некуда и звать на помощь некого. Я понимала, что заснуть не смогу и больше никогда не залезу на эту потрескавшуюся печь. Обернулась и увидела крышку погреба. Прихватила одеяло и фонарик. Залезла в погреб. Нашла среди хлама деревянную рейку и заперла погреб изнутри, просунув рейку в железную скобу. Вышла лишь на следующий день. Чувство голода и жалость к неходячей бабушке, которая не в силах себя накормить, заставили меня выйти из укрытия и выпросить у соседей немного еды.

От воспоминаний в груди поднялся ком обиды и горечи. Я расстегнула пальто — стало нечем дышать. Из желудка начала подниматься тошнота. Мерзкий запах из гниющей кухни усилил приступ. Быстрее бы выйти на улицу. Свежий вечерний воздух показался спасением. Волнение внутри стихло. Я села на крыльцо. Воздух, пропитанный терпким ароматом прелой листвы, дымом от топящихся печей и тонким запахом яблок, упавших с деревьев, задувал в душе чувство ностальгии.

Всё вокруг находилось в полном упадке. Сорняки, разросшиеся буйным ковром, пожухли и скрывали некогда аккуратную кирпичную кладку дорожек. Облезшая краска на стенах дома обнажала грязные разводы, разбитые стекла веранды смотрели пустыми глазами на мир. Казалось, на меня этот дом смотрит с немым укором.

Неприязнь сжала сердце в липкий клубок. Неприязнь к этому дому, к родителям, к той жизни, которая заставила меня сбежать отсюда много лет назад. Неприязнь к самой себе, стыд за родителей и за то, что я так и не смогла полюбить их. Я подняла воротник пальто, словно пытаясь спрятаться от давящей атмосферы.

Кривой забор, словно беззубый рот, зиял провалами между прогнивших досок. Покосившаяся калитка жалобно скрипнула. Я подняла голову и увидела соседку — бабу Люду. Она несла пластиковый судочек. Покачивая пышными бедрами, баба Люда подошла ко мне и села рядом, а затем, поправив короткие седые волосы, протянула контейнер мне.

— На-ко, поешь. Исхудала совсем, кожа да кости.

Внутри снова всё сжалось от неловкости и какой-то непонятной вины. Городская жизнь отдалила меня от этого места. Я стала чужой, словно и не росла здесь никогда.

— Здравствуйте, баба Люда. Как поживаете?

— Да как я… Как старику-то еще быть? Доживаю. Вот тебя дождалася. Всё ждала, когда ты, дитятко, приедешь. Укатила учиться и не показывалася. Родителей-то встречу твоих, спрошу о тебе, а они и сами-то ничего не знают! Во как! Да, тяжелая судьбинушка-то у тебя была… Ты коли злишься на меня за тот случай, когда я нашла тебя в дровянике да спать не пустила, так знай: это мать твоя мне приказала! Ой! Как вспомню, пришла тогда, рожа красная, говорит: нечего ей у тебя ночевать, ведьма старая. Ну и обиделась я. Не злись на меня, я сама-то никогда б не отказала.

— Я не обижаюсь. Я работала, баба Люда. Не было возможности приехать, — пробормотала я, чувствуя, как щеки заливает краска.

Старушка ничего не ответила, лишь посмотрела на меня мутными, старческими глазами. Казалось, она видит меня насквозь, знает все мои оправдания, но не верит ни единому слову. Я вновь ощутила чувство вины. На этот раз за то, что не приезжала. Я снова была для всех вокруг плохой, хотя даже ничего не сделала.

— Надо к родителям ездить, покуда живы-то они. Потом поздно будет. Я ведь так и схоронила бы их без тебя, да люди уговорили подождать. Авось приедет дочка.

В воздухе повисла тягостная тишина. Я почувствовала, как слезы подступили к горлу, приоткрыла рот — хотела оправдаться за свое многолетнее отсутствие, сказать, что никто не в праве меня судить, так как никто не знает, что мне пришлось пережить, но не смогла вымолвить ни слова. Через несколько минут, отвернувшись к заросшему травой огороду, где я срывала в детстве сочные огурцы и тут же надкусывала, я спросила:

— Как… Как они умерли? Расскажите, пожалуйста…

Баба Люда тяжело вздохнула, словно подняла груз немыслимой массы.

— А что рассказывать-то? Ты и сама ведь всё знаешь. Пили они, как проклятые — вот что про них только и могу сказать!

Она немного помолчала, тяжело дыша и вытирая носовым платочком пот со лба.

— Нашел их Митька, почтальон. Утром зашел, а они… того. Отец твой на полу лежал, рядом бутылка без этикетки. У нас ведь как: все гонят. А из чего и как — это ж никто не проверяет. Алкашам-то плевать, что вливать в горло! Так вот. Отец, значит, на полу лежит, а мать твоя в кресле сидела, синяя вся. Видать, сердце не выдержало.

Я закрыла глаза, опустила голову на колени, стараясь не представлять эту ужасную картину и не плакать. Но слезы потекли сами. Я ощутила руку бабы Люды на моей спине.

— А гробы? Кто оплатил?

— Ой, да брось-ко ты! Оплатил… Люди помогли. Гробы сколотили, место на кладбище выделили. Не бросили в беде.

Я достала из кармана кошелек, вынула деньги и протянула их соседке.

— Вот, раздайте, пожалуйста, всем, кто участвовал в организации похорон. И спасибо вам за помощь.

— Да что ты прямо… Перестань! Разговариваешь, как не родная… Деньги раздам — всё до копейки. Пошли ко мне ночевать. Пропустим по рюмашке наливочки с устатку-то, родителей твоих помянем, а?

— Нет, спасибо. Я в машине переночую, а завтра дом приберу и поеду. Спасибо за заботу, я это очень ценю.

— Ох, усмеяться! Приберу, говорит. Да там за неделю не управиться одной-то. Езжай, коли работа. Завтра бабы придут, приберем дом, заходи да живи! Возвращайся, Янка!

— Нет, — сказала я тихо, глядя соседке в глаза. — Я уеду и больше не вернусь никогда!

— Ну, коли передумаешь, ключи у меня будут. Пошла я. Ты береги себя, дитятко, береги. Номер твой у меня есть, так я позвоню. Если не разберусь как, так Колька поможет, внучок мой.

— И вы берегите себя, баба Люда. Прощайте. Звоните, если что!

Я пошла к машине. Обернулась у калитки и села в машину, пытаясь вспомнить из детства хоть что-то хорошее, но ничего не приходило в голову. Салон пропах ароматической елочкой, от которой поначалу подташнивало, но я ее почему-то не выбросила. Ничего, потерпела и привыкла.

Уперев подбородок в руль, я смотрела сквозь лобовое стекло, как догорает вечер. Солнце осветило участки домов, где заботливые хозяева собрали листву, начинавшую густо падать с середины августа. Только родительский дом стоял, словно чудище, призрак, заноза на ухоженной глади деревни. Дома с резными палисадниками и наличниками утопали в полумраке. В окнах загорались огни, словно светлячки, приветствующие наступающую ночь.

Там, у водоколонки, жил самый симпатичный парень в классе — Сашка. Его мама работала в школьной столовой. Как-то она зашла в класс и рассказала, как просила у моего отца деньги, чтобы оплатить мои обеды, но тот отказался. Все смеялись, а я сидела с пунцовыми от стыда щеками. Интересно, как у них дела? Да, на этой улице я прожила всё детство и юность. На улице, где никто не хотел со мной дружить, где меня не брали в игры, не звали гулять. Я слышала лишь насмешки, издевки и внутренний голос, звучащий немыслимо громко: «Тебе не стыдно? Ты зачем вообще родилась?»

Экран телефона загорелся. Высветилось сообщение, как болезненный укол. Его имя –короткое, лишенное теплоты, показалось в списке непрочитанных сообщений. Дима. Пальцы, дрожащие от неопределенности, повисли над клавиатурой. Я знала, что будет внутри, и не хотела открывать чат. Очередная просьба отчитаться, где я, с кем, что ела. Очередной упрек, завуалированный под заботу, в том, что я трачу слишком много денег — причем своих. И, разумеется, очередное напоминание о том, как мне повезло, что он вообще обратил на меня внимание.

Я вздохнула и бросила телефон на пустое сиденье рядом. Завела машину, стараясь не возвращаться мыслями к нашим отношениям, но они сами лезли в голову. Вся эта несправедливость по отношению ко мне, когда он вновь и вновь напоминал мне о моих недостатках: не такая красивая, не такая умная, успешная, не такая пышная прическа, как у Рэйчел из сериала «Друзья». Каждый упрек отпечатывался в моем женском сердце и не забывался никогда. Как-то он забрал у меня черную кофту фирмы «Найк», купленную с зарплаты. Как я вообще могла такое допустить?

Словно прочитав мои мысли, позвонил Дима. Яркий свет экрана вновь напомнил о несвободе, о слабости. Я прищурила глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы. Нужно было ответить. Не ему — себе. В тот момент я твердо решила: «Я так больше не могу. Я расстаюсь с ним».

Глава 2. Вафля

Податливость тростника перед бурей,

мнимое смирение червя перед сапогом —

лишь тактика выживания, а не добродетель.

Я ехала всю ночь, из одной области в соседнюю, и вернулась домой часам к одиннадцати дня. Когда я зашла в квартиру, Маринка с полотенцем на голове промывала макароны в раковине.

— О, Янчик, привет! Ну как съездила? Похоронила своих родственничков?

— Ага. А ты тут как?

— Есть будешь?

— Да. Положи немного. Спасибо.

Я бросила сумки и одежду у порога и пошла в ванную, одновременно слушая, как Маринка рассказывает о времени, проведенном без меня. Лейка душа направила теплую воду на мою ключицу и разнесла по телу расслабляющие волны. Я сидела на дне ванны и рассматривала дельфинов, выныривающих из океана, на шторке, которую выбрала Марина. Нравилась ли мне она? По-моему мнению, ужасная безвкусица, но я привыкла.

Я намыливала мочалку снова и снова, стараясь смыть этот день, воспоминания, ту деревню. Счастье, что меня там больше ничего не держит. Счастье, что я туда больше не вернусь.

Надев чистую пижаму — одно из лучших ощущений в жизни, — я прошла на кухню. Марина сегодня была чуть заботливее, чем обычно.

— Ну как ты? Как похороны прошли? Садись, я налила тебе чай.

— Нормально. Я думала, будет хуже. Соседка, баба Люда, помогла всё организовать. Осуждала меня за то, что не приезжала к ним. — Я закрыла руками лицо. — Господи, что она, наверное, теперь обо мне думает!

— А тебе ли не все равно? Забудь это место и всё, что там было, как страшный сон, и радуйся жизни.

— И то правда. Возвращаться туда, где ты не был счастлив, — странное ощущение. Знаешь, я стояла у могилы. Все плакали, а я не чувствовала ничего. Просто молча смотрела, как крышка гроба покрывается землей. Что со мной не так?! Мне каждую животинку жалко, а это мои родители. Мои, понимаешь? Это же люди, а у меня — ни слезинки.

— Не мудрено, учитывая, сколько всего ты там пережила. Хотя я бы, наверное, злилась.

Я посмотрела на уверенное выражение лица Марины. Нет. Пусто внутри. Даже злобы нет. Вот бы разозлиться на них… Не могу.

— Ладно, спасибо за обед. Пойду сушиться.

— Давай. Я после тебя. Может, прогуляемся?

— Лучше вечером. Немного посплю с дороги.

Уложив волосы, я вгляделась в зеркало и заметила в своей внешности черты лица отца. Нет в них ни красоты, не выразительности, белесое все, все время приходится подкрашивать эти исчезающие брови, а перманент — дорогое удовольствие. Маринка красивая. Стряхнув невидимое неприятное напоминание, я прошла на кухню, чтобы налить чай с чабрецом. Вдыхая ароматный горячий пар, я вспомнила, как собирала по весне чебрец с бабушкой на склонах, как мы ходили с ней за черникой и объедались ею. Я смотрела на ее беззубый морщинистый рот и радовалась, что она получила витамины. Вот бы она прожила подольше. Помню в тот день я принесла целое ведро черники домой и принялась варить варенье, впервые, как взрослая. Пьяная мать, обозленная тем, что я выполняю ее функцию, сунула мою руку в горячее варево. Я погладила кожу, где после ожога остался с детства след. Конечно, она потом извинялась, но разве это можно «починить»?

Я никому старалась не говорить о том, что происходило, а потом, повзрослев, я рассказывала что-то из детства знакомым или читала книги по психологии с одной целью: найти причину ненависти ко мне, если честно, мне кажется я и сама не способна любить. Мне уже двадцать девять, и я содрогаюсь при одной мысли, что какой-то маленькой душе придется пережить то, что довелось мне, причем я буду причиной ее кошмаров.

В большой комнате, где находилось все наши вещи, я поставила кружку с горячим напитком на прикроватную тумбочку и легла, но сон не шел. Люся, кошка Марины, жалобно мяукала и гонялась по стене за мухой, еще не обездвиженной предстоящей зимней спячкой. Усевшись за рабочий стол, я посмотрела расписание и начала готовиться к уроку математики в первом классе. Рыжий кот растянулся прямо на учебнике, мешая работе. Он лениво поглядывал на меня одним глазом и мягко бил хвостом по столу. Наконец-то я дома. Наконец-то их не стало. Я одна.

За окном сентябрьский дождь бушевал с яростью запоздалого шторма. Крупные холодные капли хлестали по стеклу, размывая очертания деревьев и домов. Я погладила рыжую шерсть кота и осторожно вытащила из-под него конспект.

Марина прибежала в комнату, раздраженно тряся феном.

— Яна, ты что, сломала его?! Как мы будем без него жить?! Посмотри: он не включается!

— Марина, ты что? Я же только что сушила им волосы, он был в порядке.

— Хочешь сказать, что это я его сломала? Конечно, не свое, так не жалко!

По пути в ванную Марина что-то бормотала себе под нос. Я виновато склонила голову — я легко могла его сломать, в моих руках вообще техника долго не служила. Приходилось снова и снова ремонтировать. Все деньги ушли на похороны, а теперь еще и Марине покупать новый фен! Послышался звук работающего устройства. Слава Богу! Видимо, просто перегрелся, пока я им пользовалась.

Когда к завтрашнему рабочему дню всё было готово, мы решили прогуляться. Дождь закончился. Капли, задержавшиеся на листьях деревьев, сверкали в лучах пробивающегося солнца, словно хрустальные подвески, украшающие улицы.

— Что у вас с Димой? — спросила Марина, стряхивая с лакированного черного сапога прилипший кленовый листок. — Ты словно не тянешься к нему. Не зажигает он тебя, да?

— Да я всё хочу с ним расстаться, но никак не решусь.

— Ну ты не человек, а мямля какая-то ей- Богу! Ты его боишься? Он придет сегодня?

— Завтра. Написал, что заберет меня с работы.

— Так скажи ему правду — что разлюбила, что не хочешь с ним быть.

— Скажу. По крайней мере, постараюсь, — я отвела взгляд, чтобы Марина не раскусила мою ложь, я боюсь этого человека и буду терпеть, пока не рассосется все само собой. — Давай не будем портить вечер. Лучше расскажи, как у тебя на личном?

— Всё по-старому: ищу свою любовь.

— Романтично…

— Иногда кажется, что вот всё — наелась этих поисков, этих свиданий вслепую, этих разочарований, и думаю — ну его, а потом… Потом звонит сестра и рассказывает, как они с мужем дом строят. Вместе! Она выбирает обои, а он забивает гвозди, действуют слаженно, сообща, как команда — вот что значит семья. А у меня съемная квартира и подруга, которая вечно технику ломает.

— Ну спасибо…

— А что, ты не криворукая разве? Неуклюжая и вообще неспособная ни на что! Как ты дожила до таких лет самостоятельно?! Да ладно тебе, я шучу! Просто, понимаешь… как бы тебе объяснить, Янчик… Любовь — это как витамин. Без нее жить можно, но качество жизни совсем другое. Без любви жизнь пресная, неполная… Нам надо сходить на вечеринку к военным.

— Вот уж нет!

— Вот уж да!

— Ты иди, конечно, Марин, но я ни ногой к ним. Тем более у меня есть парень.

— Которого ты даже не любишь.

Я подумала, что, возможно, не способна дать кому-то счастье, поэтому он тут не при чем. Даже как-то по отношению к этому несчастному нечестно получается. От усталости мне захотелось прилечь, и я предложила вернуться домой.

Первой в квартиру прошла Марина и замерла.

— Что такое, а?

— Ну я даже не представляю, кто это сделал! — с сарказмом произнесла моя подруга.

— Сделал что?

В гостиной на полу лежал телевизор, купленный отцом Марины. Экран был разбит, а рядом сидел рыжий кот.

— Ты думаешь, что это Вафля его разбил?

— Конечно! А кто еще? Люся — самая спокойная кошка на свете.

Марина убежала рыться в залежах своих полок. Я упрекающе посмотрела на рыжего кота. Он, словно желая меня успокоить, потерся о мои ноги. Мол, сохраняй спокойствие, женщина, никто ничего не докажет.

— Вот, видишь, сколько он стоит! — надрывно произнесла Марина, тряся пожелтевшим чеком. Девятнадцать тысяч! Это твой кот, и я хочу, чтобы ты вернула мне деньги.

— Но пойми, не только мой кот живет с нами, но и твоя кошка!

— Моя кошка ни при чем. Ты сама видела, как твой рыжий сатана носится по квартире и сшибает всё вокруг.

Я не ожидала, что Марина свалит всю вину на меня, но поняла, что спорить бесполезно. Молча повесила вещи в прихожей и прошла на кухню заварить чай. Марина ползала по полу, собирая осколки экрана.

Наступила ночь. Мы не разговаривали. Сон окутывал голову тревожной пеленой, и в мутном сознании мысли висели надо мной, как грозовые тучи над землей. Наверное, Марина права: кот у меня и впрямь бешеный. Скорее всего, я должна вернуть ей деньги — так будет правильно. Сейчас она со мной просто не разговаривает, а вскоре не сможет дружить со мной из-за обиды. Одна квартиру я не потяну, да и жить со мной никто не захочет. Конечно, можно предложить Диме, но я его не люблю, местами даже презираю. Словно западня: жить одной страшно, а с кем-то — невыносимо. Бабушка возносила крестное знамение перед собой и наказывала мне жить чувствами, а я не смогла это принять. Надо всё взвесить, продумать варианты, но сколько из них оканчивались удачно — на пальцах можно пересчитать.

При поступлении в педагогический университет мне дали комнату в общежитии. Это время было самым прекрасным в моей жизни. Я никогда не была одна, а если что, звонила вахтеру — она приходила тут же. Как тогда, когда какой-то незнакомый парень с факультета физкультуры выбил нам дверь посреди ночи, чтобы со мной познакомиться. Я же от всех ухажеров шарахалась, как от чумы, поэтому, наверное, и была для них лакомым кусочком. Мама с детства говорила, что из-за того, что у меня четвертая отрицательная группа крови, мне нельзя беременеть от кого попало или иметь двух детей от одного мужчины, потому что в противоположном случае я умру. Она говорила это настолько часто и с такой злостью, что я и не сомневалась, что это правда. Лишь спустя годы я узнала, что на самом деле у меня вторая положительная.

После выпуска пришлось снимать квартиру одной и налаживать совсем взрослую жизнь. И каждый раз, когда мне приходилось жить в одиночестве, был один и тот же сценарий. Я покупала торт и приходила с ним к соседям, чтобы познакомиться. Не ради дружбы. Мне казалось, если маньяк заберется ко мне, то соседи мне помогут, спасут меня. Я клеила у домашнего телефона номера экстренных служб и всегда держала мобильный у кровати на зарядке. Каждую ночь я молилась в сильнейшем страхе, и ничто не могло унять мой страх. Я была рада, если подруга, живущая на другом конце города, вдруг решит у меня заночевать. На самом деле я боялась не одиночества — напротив, мне нравилось быть одной. Дело в том, что я не чувствовала безопасности — у меня ее отняли, и мне всё казалось, что какой-то преступник ворвется и закончит то, что началось в моем детстве, — изнасилует меня.

От воспоминаний меня кинуло в дрожь. Я погладила себя по голове, словно убеждаясь, что на ней нет чужой ладони и встала с постели. Подойдя к окну, открыла форточку. Осенний воздух, настоянный на запахе увядающих листьев, окутывал ночной город мягкой пеленой и мягко проникал в квартиру. Усталость тянула вниз, заставляя принять горизонтальное положение. Я вернулась в постель. Кровать Марины отделена от моей небольшой ширмой, я знала, что она меня слышит.

— Марин, ты спишь?

— Нет.

— Я не смогу отдать тебе всю сумму сразу, но постепенно, с зарплаты, буду отдавать, хорошо?

Марина подошла ко мне, склонилась и обняла. Как хорошо, что я приняла такое решение. Ну отдам я ей эти деньги, зато не потеряю подругу. Я же никчемная — кто еще захочет со мной дружить?

— Может, выпьем чаю? — предложила Марина.

— Давай. И сразу спать, а то я еще дежурю завтра на первом этаже.

Глава 3. Планерка

Страх — это не всегда трусость,

а скорее осознание собственной смертности.

Солнце, еще не утратившее летнего тепла, щедро заливало класс сквозь распахнутые окна. Сентябрь вступил в свои права всего две недели назад, но уже чувствовалось стойкое дыхание осени, ее тихая грусть и щедрая красота.

День проходил спокойно. Я стояла у доски и крепила дидактические карточки к уроку письма. Рядом, на тумбе, стояла корзина с опавшими листьями, собранными с детьми на прогулке.

Прозвенел звонок. Детей в класс привел физрук — крепкий загорелый дядька с непокорной копной волос и свистком на шее, словно с медалью за терпение к первоклассникам. Надо подарить ему новый, позолоченный. Вот он обрадуется! Обязательно предложу коллективу.

Разрумянившиеся от бега и прыжков дети ввалились в кабинет, словно стайка взъерошенных воробьев, щебечущих и перебивающих друг друга. Учитель физкультуры коротко кивнул мне и, попрощавшись с детьми, удалился, оставив после себя легкий аромат мужского парфюма и резины от кроссовок.

В этом году стала ненавидеть понедельники. Пока идет адаптация, перемены сокращены, некоторые ученики едва успевают переодеться в форму к началу следующего урока. В классе воцарился хаос: кто-то торопливо снимал спортивные штаны, кто-то жадно глотал воду из бутылочки, кто-то пытался повторить выученные на уроке упражнения. Считай, пол-урока насмарку, пока успокоятся. Слишком резкий переход из одного вида деятельности в другой.

Прозвенел звонок. Постепенно шум стих. Дети подготовили всё необходимое к уроку. Сегодня пишем букву «О». После небольшого вступления приступаем к письму. Сначала в воздухе, затем в прописи по пунктирным линиям, после — в тетради в тонкую косую линейку. На прошлых уроках мы изучали элемент, похожий на дугу. Чтобы лучше запомнили, я сказала детям, что это грибная шляпка. Пишем заглавную. Показываю и проговариваю всё вслух. Начинаем писать чуть ниже середины межстрочного пространства. Далее я старатель объясняла детям как вести линии вверх-вниз, перечисляла элементы букв и учила соединениям между ними. Вообще, ничего сложного: секрет красивого почерка — в прямых линиях. Научишь ребенка их выводить — полдела сделано. После тренировки письма мы сделали разминку. Далее я дала детям задание: раскрасить картинку в прописи и найти предметы, формой похожие на букву «О». В классе воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием карандашей по бумаге и редкими вздохами. Солнце высвечивало взъерошенные макушки и сосредоточенные лица. Проходя между рядами, я чувствовала гордость: как усердно работают эти маленькие люди! Кем они станут, когда вырастут? Важно ли это? Моя задача — помогать им расти, искать свое место в этом мире. И это — самая важная работа в мире.

После уроков я попросила детей собрать свои вещи и строем повела в фойе школы. Первоклассники рассыпались, словно бусинки, но я продолжала держать их в поле зрения. Уставшие родители зажглись улыбками, когда увидели своих детей. Многие из них хотели со мной поговорить, и на меня обрушились вопросы об учебном процессе, успеваемости, дисциплине. Я отвечала почти одно и то же: самым важным показателем успеваемости является то, насколько самостоятельно дети выполняют домашнюю работу, а о дисциплине говорить пока не стоит — ребята еще не привыкли к школе.

Из столовой вышла Марина с толстым слегка потрепанным блокнотом, из которого торчали разноцветные стикеры. Она потянула меня за руку.

— Проводила своих? Планерка скоро, пошли. Директор не любит, когда опаздывают.

— Подожди, я возьму блокнот.

Кабинет, в котором проходила планерка, был таким же, как и все остальные в школе, разве что чуть просторнее. Заполнял его тоже в каком-то роде класс– класс работающих и уставших от умственной и психологической работы людей — учителей средней общеобразовательной школы.

Последним вошел наш «классный руководитель» — директор — мужчина в добротном костюме, кажется, сшитом еще в советские времена. Он долго и монотонно рассказывал о планах на предстоящий учебный год. Его голос, наполненный сухими цифрами и канцелярскими оборотами, обволакивал кабинет, погружая присутствующих в полудрему.

Я оглядела всех. Физруки, сидя за задней партой, откровенно скучали. Один из них боролся со сном, машинально теребя свисток, висевший на шнурке, другой украдкой просматривал мессенджеры в телефоне, спрятанном под столом.

Трудовик — старый волк школьного хозяйства — внимательно смотрел на директора, поднимал руку, прося слова, высказывал свое мнение обо всем: о недостроенном заборе вокруг школьной территории, о прохудившейся крыши мастерской, о нехватке гвоздей и шурупов. Он был человеком дела и считал разговоры о высоких материях пустой тратой времени. Мужчина ухмылялся, когда речь заходила о бюджете. «Лучше бы, — выкрикнул он с места, — дали бы мне пару крепких ребят из старших классов и мешок цемента — и через неделю школа выглядела бы как новенькая».

Молодые учительницы — вчерашние выпускницы педагогических вузов — с горящими глазами и сердцами, полными надежд, рассматривали личные дела своих «подопечных». Для них предстоящий год был первым серьезным испытанием, началом самостоятельной жизни. Они зашли в кабинет первыми, сели за стол ближе к директору и старались записывать в ежедневники всю важную информацию.

Пожилые учителя то и дело слегка улыбались, словно не верили, что для планов директора найдется финансирование. Они видели эти проекты по улучшению каждый год, и каждый год большинство из них оставалось на бумаге. Они перешептывались о том, что реальность гораздо прозаичнее и сложнее, чем в презентациях, поэтому не стоит питать иллюзий, но терять при этом надежду тоже не к чему.

Мы с Мариной были где-то посередине. Будучи педагогами с небольшим опытом, мы не разочаровывались в настоящем, но и далеко в будущее не заглядывали.

— Печальная картина складывается с уроками ритмики в четвертых классах — некому вести, — сказал директор. — Анна Александровна уходит в декрет. Снова. Яна Николаевна, вы не могли бы выручить нас и взять эту нагрузку на себя? Я видел, как ваши дети выступают на концертах. Это всегда завораживающие номера! Должен признаться, вы один из самых творческих педагогов школы.

Я улыбнулась. Было очень лестно слышать о себе такие слова на весь коллектив, но у меня и так работы по горло. Мне что, ночевать на работе?

— Ну так что вы скажете? Надеюсь, что вы выручите коллектив.

— Хорошо, я попробую. — Слова вылетели из моего рта, а вместе с воздухом проглотила горечь от произнесенного.

— Вот и славно!

Директор перешел к награждению победителей конкурсов прошедшего учебного года. Вообще выплаты за призовые места начислялись плюсом к заработной плате еще в мае, да и грамоты он должен был вручить сразу же, но предпочел делать это в сентябре, объясняя решение мотивацией сотрудников.

— Поздравляем Ирину Геннадьевну с победой в конкурсе «Лучший сайт педагога-логопеда»!

— Еще бы сказал «товарищи», — хихикнула Валентина Александровна — учительница начальных классов, сидящая с коллегой-подругой прямо за нами.

— У логопеда ж никого нет, — сказала ее подруга, — ни семьи, ни детей… Еще б не делать лучшие сайты.

Мы обернулись и посмотрели на улыбающихся коллег. Напряжение, до этого момента витающее в воздухе, спало.

— Яночка, ты будешь вести в нашем классе ритмику? Я прошу тебя: поставь нам танец. Мои так ждут, так хотят выступить на концерте.

— Валентина Александровна, раз я буду вести ритмику, то, конечно, поставлю. Придумаем что-нибудь.

— Здорово, Яночка, как же я тебя люблю! Заходи на чай, похихикаем. Ты напоминаешь меня в молодости.

Директор прокашлялся, привлекая внимание.

После поздравлений учителей истории, биологии, русского языка и некоторых из начальной школы планерка считалась завершенной.

Все начали подниматься с мест и неспешно направляться к выходу, как вдруг директор подозвал Марину к себе. Та резко повернулась в его сторону, услышав свое имя, и подошла к нему, попросив меня подождать.

— Пожалуйста, продолжите посещать Жанну Михайловну, как летом. Разумеется, вы будете поощрены премией. Я даже готов выплатить ее из своего кармана. Понимаете, она учила еще моих детей, и такая старость… — Он слегка опустил голову и покачал ею. — А вас прошу, потому что она к вам привыкла.

— Хорошо, Василий Семенович. Позвоню ей сегодня. Она очень приятная женщина, так что мне не составит труда навещать ее.

— Благодарю.

Направляясь к выходу из школы, учителя шепотом благодарили небеса за возможности уйти домой.

Я взяла Марину под руку и спросила:

— Кто эта Жанна? Не слышала о ней раньше.

— О, это очень интересная персона! Я тебе дома о ней расскажу. Ты с Димой поедешь?

— Да, — с легкой ноткой грусти сказала я. — Подвезти тебя?

— Нет. — Марина резко обернулась, схватила меня за руку и дернула с силой, — скажи ему все, поняла?

Я кивнула. Выйдя на улицу с пакетом тетрадей наперевес, я мечтала лишь о тишине и покое. Я люблю осень. Люблю гулять наедине со своими мыслями. Люблю запах увядания дикой природы и тихую грусть уходящего лета, но приятная меланхолия мгновенно развеялась, как только я увидела старую, неухоженную, местами проржавевшую «пятнашку» Димы.

Подойдя к машине, я старалась не смотреть ему в глаза, потому что знала, что не увижу там ничего, кроме отражения его собственного эго. Руки мои дрожали. Я старалась с первого раза открыть дверь, чтобы не разозлить его, а он уже опустил окно и бросил: «Садись быстрее. У меня еще дела».

— Не открывается. Заела, наверное.

— Это ты заела. Давай еще, сильнее.

— Не хлопай дверью!

— Сам же сказал: «Сильнее!» Да я и не хлопала!

— Я слышал.

Дима коротко посмотрел на меня — видимо, злился, что я не отвечала на звонки.

— Как прошел день?

Я промолчала — набиралась смелости.

— Можешь не говорить. Я знаю твои жалобы: дети, уроки, тетрадки. Всегда одно и то же.

— Дима, я хочу с тобой поговорить.

— Говори.

— Понимаешь, мы только встретились, а уже друг друга раздражаем. Что будет дальше? Зачем мучаться? Мы друг другу не подходим и, возможно, будем счастливы с кем-то еще.

— Я не хочу кого-то искать!

Странный ответ — ни слова о любви.

— Ты кого-то нашла?

— Нет.

— Черт, я так и знал, что ты там, в этом лагере, блядовала всё лето.

Я замахнулась, чтобы дать пощечину, но он поймал мою руку в воздухе и крепко сжал.

— Не смей так говорить обо мне. Кого бы я там нашла? Это детский оздоровительный лагерь. Я просто хочу расстаться. Хочу побыть одна.

Дима резко надавил на педаль газа. Внутри салона воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра. Стрелка спидометра застыла на красной зоне, а асфальт под колесами превратился в размытую серую полосу. Я вцепилась в подлокотник, умоляя Диму остановиться. Он молчал. Казалось, он уже не контролировал ни себя, ни ситуацию. Мы мчались прямо на бетонный столб.

— Стой. Пожалуйста. Остановись! Хватит. Не пугай меня. Ладно. Я буду. Буду с тобой. Пока буду.

Машина снизила скорость и едва вошла в поворот. Казалось, кузов от фонарного столба отделяет сантиметров десять, не больше. Я боялась даже дышать. Убедившись, что цела, я положила руку на живот, который скрутило от шока.

— Марина дома? Я соскучился.

Я соврала, мне пришлось, я выучила все его повадки и просчитывала возможные реакции наперед.

— Да. Она приболела немного — вирусная инфекция, но нам не помешает. Можем заехать в аптеку за таблетками?

— Нет. Мало ли, какая там у вас зараза. Я высажу тебя у аптеки. Дойдешь сама?

«С радостью», — подумала я и вышла из машины. В аптеке я купила парацетамол и воду. На выходе через кристально чистые окна я увидела, что Дима всё еще стоял на парковке и пристально следил за дверью. Проходя мимо, я помахала ему пакетом с зеленым крестом в знак правдивости моих слов и пошла домой, а он резко тронулся с места.

В квартире обеспокоенная Марина металась около порога.

— Какого черта твой парень спрашивает, как мое здоровье? Он еще звонил, но я не взяла трубку.

Сумки из моих рук упали на пол.

— Что ты ему ответила?

— Смотри: «В жизни еще так плохо не было!» Как? Норм?

— Норм.

Я выдохнула и с облегчением опустилась на танкетку у входной двери.

— Так и не послала его, да?

— Да. Не смогла.

Мои плечи свернулись. Руки безвольно опустились на колени. Эмоции притупились. Марина что-то говорила, а я думала о том, что спасет меня из этого положения: крепкий алкоголь или шаг в окно. Говорят, самый страшный грех для женщины — уныние. А я в нем живу.

Марина, не замолкая, трясла меня за плечо. Я вроде бы открывала рот, чтобы ответить ей, но звук появился не сразу.

— Когда я заикнулась о расставании, он разогнал машину так, что мы чуть не разбились. Казалось, что до того столба остается несколько секунд.

— Боже мой! Да он псих.

— Я словно в западне…

Поддерживая меня за плечи, подруга повела меня на кухню.

— Спасибо, что приготовила ужин, но я не хочу есть…

— Что ты, ерунда, мне не сложно. Сегодня был непростой день, так что готовка на кухне для подруги — релакс. Еще этот педсовет… Ненавижу понедельники.

— Ага Мне еще ритмику вести теперь…

— Зачем согласилась?

— Не знаю…

— Нагрузка в этом году бешеная!

— Что за Жанна Михайловна, кстати?

— Жанна… она раньше работала в нашей школе, учительницей русского языка. — Марина поставила на стол тарелки с едой и нажала кнопку на чайнике. — После смерти мужа родные обошлись с ней мерзко. Продали ее шикарную трешку в центре города, купили ей комнату в общежитии и укатили жить в Питер, оставив ее в этой грязной дыре. Сама понимаешь, там много алкашей и наркоманов.

— Как же они так могли поступить? Бессовестные, бессердечные люди.

— Не знаю, всякое бывает. Хорошо, хоть это жилье ей оставили… Да она духом крепкая, еще о-го-го! А ты ешь, ешь.

— А что за лечебница?

— Ну… — Марина проглотила кусок, почти не прожевав, увлекшись рассказом. — В общем, сначала у нее умер муж, ее это подкосило, а когда и дети бросили ее в этой общаге, то и вовсе начала потихоньку сходить с ума. Болезнь прогрессировала. Весной ее нашли в подтаявших лужах возле школы. Она выгребала из них опилки…

Я пожала плечами, давая понять, что это еще не страшно, и думала, что услышу более серьезные доводы о ее сумасшествии. Марина словно почувствовала, что я не считаю это признаком «поехавшей крыши», уставилась на меня и добавила:

— …вилкой!

— Да ладно?!

— Клянусь!

— Ну дела…

— А однажды она принесла цветы с кладбища на урок, объяснив классной руководительнице, что они обладают особенной энергетикой, а значит, помогут детям лучше учиться. Естественно, урок не состоялся. Пока была перемена, всё убрали, Жанну Михайловну тоже попросили написать заявление об увольнении.

— А почему ее не забрали в дом престарелых, например?

— Она не хочет — не подписывает документы. Проходит лечение, становится легче на какое-то время — приезжает домой. Так и живет. А вообще я ей сегодня звонила, по голосу — милая, совершенно здоровая старушка. Пойду к ней в пятницу. Она мне нравится. Мы пьем чай и болтаем. Она веселая, ласковая, как мама. Моя даже ревнует, когда я ей о Жанне рассказываю. И она ко мне как к дочери относится. Надо не забыть купить что-то к чаю…

— Здорово, что у нее есть ты… Но как ты можешь не думать о том, что она спятила, и разговаривать с ней, как с нормальной?

— Господи, Янчик, а ты здоровая? Она же человек. Болеющий, но живой. Кроме того, социальные нормы, ожидания окружающих, травматический опыт — всё это оставляет на нашей психике след. Кто-то справляется с этим лучше, кто-то — хуже. Кто-то умеет адаптироваться и относиться к жизни с юмором, а кто-то ломается под тяжестью обстоятельств. Все мы в той или иной степени душевно больны, поэтому нуждаемся в поддержке и понимании, и Жанна — не исключение.

Марина сложила руки на столе, наклонилась ко мне и заговорщицки улыбнулась:

— Давай лучше подумаем, где нам найти классных парней.

Я только покачала головой, поражаясь, как легко она меняет тему. Хотелось вернуться к разговору о душевных ранах, но я промолчала.

— Кому что, а вшивому баня…

— Да ладно! Этот чмошник Дима сразу отвалит, как только увидит, что у тебя появился нормальный мужик! Клин клином вышибают.

— Не хочу я ни Димы, ни клинов. Просто хочу жить спокойно. Одна.

— Рассуждаешь, как бабка! Посмотри на себя. Тебе только брови надо подправить, может, сделать перманент? Светлые, как у альбиноса.

Марина поставила передо мной зеркальце. Я провела рукой по русым волосам, разбавленным блонда тонкими линиями. Для меня это не ново: я много раз всматривалась в свои голубые глаза, пытаясь отыскать в них хоть искру вдохновения, хоть каплю уверенности в себе. Марина же, контрастирующая со мной во всем, была воплощением жизнерадостности. Внешность ее тоже вызывала у меня восторг и даже зависть: копна темных кудрей, рассыпающихся по плечам, смуглая напитанная кожа, карие глаза и тонкая талия шириной не больше двадцати сантиметров. Подруга часто говорила мне комплименты и самое поразительное — верила в сказанное. Я завидовала ей: отсутствию зависимости от еды и сладкого, желания понравиться кому-то, ее свободе быть собой, жить по велению сердца и опоре в виде родственников, находящихся далеко, но ежедневно присутствовавших в ее жизни.

— Посмотри же, — мягко проговорила Марина в очередной раз, кладя руку мне на плечо. — Ты же красавица! Зачем так придираешься к себе?

Отражение в зеркале, словно по команде, поджало губы. Этот вопрос, казалось, преследовал меня повсюду. Красота… Что это вообще такое? Разве она зависит от черт лица или оттенка волос? Разве можно измерить красоту линейкой или взвесить на весах?

Марина, словно прочитав мои мысли, продолжила:

— Посмотри внимательно, — прошептала она. — Видишь эти глаза? В них столько доброты и тепла, что хватит на целый мир.

Я внимательно посмотрела в зеркало. На его глади отражалось не столько лицо, сколько робкая неуверенность, затаившаяся где-то глубоко в мимике. Через несколько секунд я, как и всегда, увидела в своем лице черты папы и мамы, и отвернулась в презрительной гримасе.

— Пойдем готовиться к урокам. Спасибо за вкусный ужин, дорогая.

Марина рассеяно наблюдала, как я тихо убираю со стола, мою тарелки и ухожу, оставив ромашковый чай с двумя кубиками льда, заботливо приготовленный для меня, остывать на выцветших подсолнухах старой клеенки.

Глава 4. Ссора

Презрение к собственному выбору —

ржавчина на лезвии решимости.

Утро встретило меня неожиданно резким похолоданием. Ветер пронизывал улицы, заставляя редких прохожих кутаться в воротники. Мы с Мариной вышли из дома. Серые многоэтажки, словно угрюмые великаны, отбрасывали на двор длинные тени. Марина потянула меня за руку и кивнула в сторону парковки, на которой, облокотившись на свою машину стоял Дима. Я задрожала, но медленно пошла к нему. Марина пошла за мной, предчувствуя неприятности.

Он стоял, засунув руки в карманы драных джинсов. Его худощавая фигура в этой промозглой обстановке казалась еще более жалкой. Ветер трепал его редкие тусклые волосы, открывая высокий угловатый лоб. В глазах, как обычно бегающих и подозрительных, пылал нездоровый огонь ярости. Я чувствовала, как жадность, словно ржа, разъедает его душу, превращая этого мужчину в жалкое подобие человека.

— Привет, Марина. Отлично выглядишь, — процедил он, сквозь зубы.

Ветер усилился, словно вторя его злости.

— Я ждал тебя! Почему врешь? Почему избегаешь?

Я молчала. Не то чтобы мне нечего было сказать, просто не хотела ничего произносить. Он видел, как дрожат мои плечи, как я сжимаю сумку в руках. Моя слабость только разжигала его гнев.

— Ты думаешь, я не замечаю? — продолжил он, повысив голос. — Думаешь, я слепой? Игнорируешь мои звонки, придумываешь какие-то нелепые отговорки. Что происходит?

Мое молчание сломалось, хрустнуло, отдавая хрипом моих слабых, робких слов. Я подняла на него заплаканные глаза. В них плескалось отчаяние.

— Мне нужно время… — прошептала я. — Я… я так больше не могу.

— Не можешь? — взревел он, хватая меня за локоть. — Не можешь что? Что ты имеешь в виду? Ты что, нашла себе кого-то получше? Кого-то побогаче?

Он сжимал руку так сильно, что начали белеть и болеть пальцы. В глазах читался не только гнев, но и животная ярость от того, что его отвергают.

— Отпусти, — взмолилась я. — Мне больно.

— Нет, — прорычал он. — Ты не уйдешь! Ты моя! Ты принадлежишь мне!

Марина встала между нами и с силой оттолкнула Диму.

— Слышишь ты, урод! Еще хоть раз прикоснешься к ней — мы нажалуемся моему дяде, он опер. Его работа — ставить на место таких, как ты: унижающих женщин и самоутверждающихся за счет этого.

— Пошла ты, тварь.

— Нет, пойдешь ты! — Она набрала номер на телефоне. — На, поговори с ним, убедись, что я не шучу.

Дима нервно обошел машину и сел за руль. Проскрипели тормоза — и автомобиль резко тронулся с места.

— Вот придурок! И трус.

Меня прижало к земле. Я не смогла сдержать слез. Моя хрупкая фигура, кутающаяся в тоненькую курточку, в этой пасмурной атмосфере казалась жалкой даже для самой себя.

Марина обняла меня, погладила по плечу, подняла сумку, и мы пошли по направлению к работе — в спальный район города.

— Твой дядя действительно опер? И он работает здесь?

— Да ты что? Я набрала массажиста. Слава богу, он не ответил!

Дима пропал на несколько дней. Я уже успела обрадоваться, что он наконец-то понял мои намерения, но не тут-то было. Он написал, что очень скучает, но ему нужно уехать из города на пару дней по работе. Он просил о встрече по возвращению, чтобы поговорить по-хорошему. Я согласилась, надеясь, что мы наконец сможем расставить все точки над «i».

Нагрузка в школе была бешеной: уроки, занятия по ритмике, заполнение ведомостей по питанию, ведение двух журналов (бумажного и электронного), нескончаемые отчеты, проверка тетрадей. В общем, у меня просто кружилась голова от невероятного количества ежедневных задач, но в этом были и плюсы: думать о ерунде было некогда. В пятницу я засиделась допоздна. Стемнело. Идти пешком одной было невероятно страшно, на такси — дорого. Я решила, что выхода нет: придется идти.

Обычно оживленная днем улица сейчас казалась зловеще пустой. Редкие фонари отбрасывали тени, превращая привычные очертания домов в пугающих монстров. Я ускорила шаг. Каблуки дешевых сапог громко стучали по асфальту, отзываясь эхом в тишине. Этот звук одновременно успокаивал и нервировал. В голове, как назойливая муха, крутилась мысль: «Скорее бы добраться до дома». Вот и поворот на нашу улицу. «Всё будет хорошо. Всё будет хорошо», — повторяла я себе под нос.

Внезапно из-за угла вынырнула тень. Сердце ухнуло в пятки. Я замерла, не в силах пошевелиться. Мужчина приближался. В животе завязался тугой узел страха. Но фигура проскользнула рядом, лишь мимолетно бросив на меня косой взгляд. Я с облегчением выдохнула. До дома оставалось совсем немного.

Отыскав в сумке ключ, я открыла дверь и поднялась по лестнице на второй этаж. Ура! Я в безопасности. На пороге меня встретила Марина.

— Я к Жанне Михайловне на пару часиков. Не скучай тут без меня.

Марина выпорхнула из квартиры, и через несколько мгновений послышался стук в дверь. Я подошла и прислушалась — тишина.

— Ты что-то забыла?

Ответа не последовало. Я открыла дверь, но тут же пожалела об этом. На пороге стоял Дима с коробкой в руках. Он дождался момента, когда я останусь дома одна. Что ему нужно?

— Дима, давай завтра увидимся? День был тяжелым, я только вернулась…

— Ты что? Я ненадолго.

Он настырно протиснулся в дверь, которую я не стала закрывать на внутренний замок.

— Что ж, проходи.

— Я к тебе с подарком.

— Да ну зачем ты тратился. Может, чаю?

Я старалась унять дрожь в руках, вести себя спокойно, не выдавать паники. Дима прошел на кухню и положил на стол длинный сверток.

— Что это?

— Разверни.

Под плотным слоем бумаги лежало что-то твердое. Я развернула и впала от увиденного в ступор. В ворохе крафтовой бумаги лежала железная роза. Стальной бутон был припаян к фрагменту шестигранного металлического прута. Дима сиял желтыми зубами, уверенный, что угодил мне.

— Как тебе подарок, а? Вижу, ты в восторге. Мы с парнями искали на свалках за городом цветной лом, и я подумал о тебе.

Быть такого не может, что он сейчас всё это произносит всерьез! Господь, помоги мне от него избавиться!

— Все мужики отметили, какой я романтичный. Видишь, как тебе повезло! Думаю, я заслужил что-то большее, чем чай.

— Что ж… Посмотрю, что есть в холодильнике.

Я разогрела две котлеты, макароны в соусе песто и поставила рядом капустный салат. Дима умял ужин, который Марина оставила мне, и даже не спросил, почему я не положила себе поесть. Едва не вылизав тарелки, щурясь и улыбаясь, он произнес: «Ну что, теперь показывай, где тут у вас спальня». Меня пробило током насквозь.

— Дима, мы хотели поговорить о расставании, помнишь?

— Ты говоришь это после того, как я принес тебе подарок?

— Я говорю тебе о расставании давно. Ты чудесный парень… для кого-то, но не для меня. И я люблю живые цветы.

— Я всё понял. Все вы, бабы, меркантильные!

Он направился к выходу. Я обрадовалась, но на всякий случай тайком позвонила соседке. Вдруг Дима резко развернулся и прижал меня к стене, гладя рукой мою спину от талии всё выше и нашептывая мерзкие слова чесночным от котлет дыханием. Постучала наша соседка — тетя Вика. Какое счастье! Я вырвалась из его объятий и открыла дверь.

— Это кто? — спросила женщина, указывая на Диму.

— Мой бывший парень. Он уже уходит.

Дима, скрипя зубами, вышел из квартиры. В его взгляде читалось: я об этом пожалею.

— Спасибо, что пришли так быстро. Я боюсь его… Он ненормальный.

— Яна, деточка, ты звони, если что-то нужно будет, хорошо? Запри за мной дверь. Или посидеть с тобой?

— Нет-нет, не надо. Марина скоро вернется. Еще раз спасибо, что пришли. Я вам очень благодарна.

Когда дверь за соседкой закрылась, я сползла по входной двери на пол, осознавая, что снова инстинктивно спасла себя. В первый раз — когда включила свет, и сейчас — этим звонком.

Марина вернулась около одиннадцати. Свет не зажгла. Пробралась в ванную, умылась и легла.

— Марин, как сходила? — спросила я полусонно.

— Я думала, ты спишь. Сходила отлично! Жанна — она просила ее так называть — накормила меня так вкусно и сытно, что я даже не могу дышать, а потом вызвала мне такси! Мы говорили с ней обо всем на свете! Знаешь, я еще ни разу не встречала такого доброго и интересного человека! Обзаведусь мужем и домом и позову ее жить к нам! Обязательно… Ох, ну и устала я за сегодня, глаза слипаются. Доброй ночи, Янчик!

— Спокойной ночи.

Глава 5. Свидание

Новые знакомства — дверь в неизведанные миры,

где каждый встречный — потенциальная вселенная,

полная тайн и неожиданных открытий.

Суббота прошла в уборке и заготовке продуктов на неделю. От Димы пришло несколько сообщений — я их проигнорировала. В воскресенье мы отправились на прогулку по центру города. Солнце лениво пробивалось сквозь пелену осеннего тумана, окутывавшего местность. Последняя неделя сентября щедро раскрасила листья кленов, шуршащие под ногами, в багряные и золотые оттенки. Марина, поправляя непокорные волосы, которые разбрасывал в стороны ветер, увлеченно рассказывала биографию Бориса Пастернака: о его детстве, взрослении и женах, а после с улыбкой отметила, что ее любимый автор, окончив Московский Университет, до сих пор не забрал свой диплом. «Он мой абсолютный кумир, Янчик!» — добавила она, фотографируя себя на фоне пожарной каланчи.

Я тоже чувствовала радость. Наконец-то я обрела подругу в этом жестоком мире. Могу ли я стать для нее кем-то столь же значимым, как она для меня? Этот вопрос эхом разносился в моем сознании, порождая вереницу размышлений о природе человеческих связей, ценности доверия и преданности в эпоху всеобщего цинизма и разобщенности. В мире, где каждый сам за себя, а успех измеряется количеством денег на счету и влиянием в социальных сетях, начнет ли общество принимать дружбу как должное, забыв, что это дар, который нужно беречь и лелеять? Или это уже произошло?

Я всмотрелась в лицо Марины и поняла: я не смогу стать для нее кем-то настолько же значимым, потому что она не так зависима от других, как я. Она была свободна.

Завернув за угол, мы оказались на площади, где располагалась кофейня с открытой террасой, которая, несмотря на наступающий холод, еще продолжала принимать гостей. Аромат свежесваренного кофе манил к себе, обещая приятное времяпрепровождение. Мы заказали по капучино. Марина взяла себе круассан с ветчиной, а я долго смотрела на черничный чизкейк, чувствуя, что во рту скапливается слюна, но он стоил почти триста рублей. Подойдя к кассе, я сказала: «Мне одно безе с орехами, пожалуйста». «Хорошо, с вас сорок рублей», — ответила миловидная девушка-кассир с чистым лицом и карими глазами. Мы заняли столик в углу.

— Фу, ненавижу осень! Снова холод, болячки, ворох теплой одежды. Как же я хочу лето! Тепло и никакой работы! Супер! — Марина достала из сумки вибрирующий телефон, заправила правой рукой волосы за ухо, читая высветившееся имя на экране, затем расплылась в теплой улыбке и сказала. — Подожди, мне мама звонит.

Я посмотрела на улицу: осенний пейзаж казался отражением моего внутреннего мира. В его тихой меланхолии, приглушенных красках и прохладном воздухе было что-то завораживающее, созвучное моему мироощущению. Мне нравилось гулять по осенним паркам, шурша ногами по ковру из опавших листьев. Нравилось вдыхать терпкий запах прелой листвы и дыма костров. Нравилось, вернувшись домой, заваривать чашку ароматного чая, кутаться в теплый плед и читать «Гордость и предубеждение», улыбаясь с диалогов Лиззи и ее отца. Нравился дождь, и чем сильнее он лил, тем становилось спокойнее на душе.

— Мама переживает, хорошо ли мы кушаем. Передавала тебе привет. Посмотри — военные зашли. Вот бы нам с ними познакомиться!

— С военными? Ты серьезно? Наверняка это курсанты академии, и они уедут отсюда после учебы!

— И что? Ты знаешь, как моя мама вышла замуж за отца? В общем, они сидели на паре, на лекцию зашли несколько военных, и один из них, мой папа, сказал: «Девушки, кто прямо сейчас хочет выйти за меня замуж и уехать со мной на дальняк строить семью?» Мама встала и пошла с ним, не раздумывая.

Я вытаращила глаза и, не подумав, произнесла:

— Это ж где так скучно преподают, что вот так можно уйти с незнакомым человеком?..

— Смейся сколько хочешь, а папа до сих пор не может заснуть, пока мама не ляжет к нему на руку. О боже! Они идут к нам. Сохраняй спокойствие.

— Себе это скажи.

К нашему столику с чашками кофе в руках подошли двое военных. Молодой лейтенант с открытым взглядом вежливо сказал:

— Простите за беспокойство, но можно ли присесть рядом? Все столики заняты.

Я оглядела пустующую террасу. Что ж, оригинальный подход.

Марина, не задумываясь, ответила:

— Конечно, пожалуйста. Места хватит.

Так завязался разговор. Военные оказались курсантами выпускного курса академии РХБЗ. Они рассказывали о своих планах, мечтах о будущем и том, как сильно им хочется вернуться домой. Марина расспрашивала их об учебном процессе, ставят ли они опыты, разрабатывают ли новое химическое оружие. Почти на все вопросы они отвечали: «Мы не можем говорить об этом».

Я в основном молчала, но написала свой номер другому курсанту на клетчатом листке блокнота. Тогда я еще и не предполагала, что он мне ни разу не позвонит. Военные предложили проводить нас до дома, и, когда мы скрылись за дверьми подъезда, Марина начала прыгать и пищать, а в моей голове крутилась всего одна фраза: «Хоть бы этот придурок не следил за нами сегодня, иначе мне не жить!»

Вскоре я уже знала всё о Максиме. Марина переписывалась с ним день и ночь, даже во время уроков. Мне же было не до романтики.

Разъяренная мама Артема, моего ученика, ворвалась в класс с требованием объяснить, почему у ее мальчика синяк на руке.

— Кто посмел его тронуть?

В голосе женщины слышались оттенки материнской тревоги. Руками она то и дело трясла, словно не могла контролировать собственные эмоции. Женщина была похожа на тигрицу, готовую защитить своего детеныша от любой угрозы. Я сохраняла спокойствие, стараясь не поддаваться напору. Добродушным жестом я предложила женщине присесть, но та, казалось, не слышала.

— Пожалуйста, успокойтесь и расскажите всё по порядку. Я ничего не знаю о синяке. Возможно, он просто упал?

— Упал? Вы думаете, я в это поверю? Синяк выглядит так, будто его ударили! Я требую, чтобы вы немедленно провели расследование! Я хочу знать, кто это сделал. Виновник должен быть наказан!

Она говорила сбивчиво, иногда переходя на крик. В ее словах чувствовалась не только злость, но и глубокая обида.

— Хорошо, я вас понимаю и понимаю ваши чувства. Я обязательно выясню, что произошло. Расскажите, пожалуйста, что именно сказал вам сын?

Анна Николаевна, немного успокоившись, стала рассказывать, как ее сын, вернувшись со школы, сначала молчал, а потом расплакался и показал синяк на руке. Он сказал, что во время игры на физкультуре его толкнул другой мальчик. Кто именно, она так и не выяснила.

— Хорошо, я поговорю с детьми в классе и выясню, что произошло. Обещаю, что сделаю всё возможное, чтобы разобраться в этой ситуации и предотвратить ее повторение в будущем. Но, пожалуйста, дайте мне время. Не стоит делать поспешных выводов и обвинять кого-то бездоказательно.

Я закончила свою речь, смотря с некоторым волнением на обеспокоенную мать. Мне хотелось как можно скорее проводить ее из кабинета. В глазах женщины всё еще горел гнев, но в ее образе появилось удовлетворение. Она согласилась подождать, но предупредила: если виновник не будет наказан, она будет вынуждена обратиться к вышестоящему руководству.

После ухода мамы Артема я села за свой стол, обдумывая, как лучше подойти к решению ситуации. Учителю физкультуры стоит повнимательнее относиться к детям — наверное, он вышел из зала, оставив ребят одних. Если Анна Николаевна обратится в отдел образования с жалобой, то директор примет соответствующие меры в отношении меня. Я положила голову на стол. Ну почему всё опять на меня, а? Господи, когда же я буду жить спокойно?!

***

В пятницу пришло сообщение о начислении зарплаты. Каждый месяц именно этот день был особенным. У нас с Мариной была традиция: после работы мы отправлялись в большой супермаркет, чтобы побаловать себя вкусненьким. По дороге я прикидывала, сколько денег останется на жизнь до зарплаты, когда я заплачу за квартиру и отдам долг за телевизор. После подсчета сердце сжалось. Мне захотелось плакать, но я сдержалась.

Марина порхала между полками с сияющими глазами, словно бабочка, перелетающая с цветка на цветок. В ее корзине уже красовались камамбер, розмарин, помидоры черри, бутылка шампанского.

— Родители тоже подкинули деньжат, так что мы заслужили праздник! — воскликнула Марина, подмигнув мне и направившись к кондитерскому отделу.

Мои ноги, напротив, передвигались медленно. Я изучала ценники, сравнивала составы, пересчитывала мелочь в кошельке и пыталась найти компромисс между желанием побаловать себя и необходимостью экономить. В моей корзине скромно лежали упаковка гречки, несколько яблок в фасовочном пакете, банка консервированной рыбы и пачка печенья по акции. Главное — дожить до аванса.

— Вот. Это тебе! Я знаю, ты их любишь.

У выхода из магазина Марина достала из пакета коробку конфет под названием «Черепашки» и сунула их в мой пакет. Конфеты были действительно вкусными — с карамелью и орехами, покрытыми бельгийским молочным шоколадом. Они были очень дорогими, поэтому я покупала их себе один раз в год — на день рождения. Я смущенно пробормотала: «Не стоило», а затем поблагодарила подругу и обняла ее.

По дороге домой Марина вдруг резко остановилась и радостно запрыгала на месте.

— Что такое?

— Максим хочет встретиться сегодня. Ура! Его отпускают в «увал». Пошли скорее домой.

Уже через несколько минут Марину было не узнать, словно из нее выкачали всю радость дементоры Азкабана.

— Блин, я обещала Жанне зайти к ней! Вот неудача!

Марина искривила лицо в болезненной гримасе. Ей действительно было жаль.

— Ну хочешь, я схожу вместо тебя?

Подруга просияла:

— А ты сможешь? Боже, ты меня очень выручишь! Его так редко отпускают, а Жанна почему-то только в пятницу принимает гостей. Можно подумать, у нее куча дел!

— Она старается окончательно не свихнуться, так что занятость у нее высокая.

Марина рассмеялась.

— Ты не представляешь, как я тебя люблю! Я сейчас сброшу тебе ее адрес и номер. Найдешь? Давай сумки, я донесу. Посидишь с ней часик-два. Уверена, тебе понравится, она — просто чудо!

— Хорошо. Влюбленным надо помогать.

Глава 6. Жанна Михайловна

Судьбоносная встреча — это целая искра,

способная зажечь пламя новой жизни.

Недалеко от школы, где мы работали, стояла старая пятиэтажка, в которой жила подопечная Марины. Начинал накрапывать дождь — словно эпитафия ушедшему лету. Под окнами первого этажа общежития клубился туман, словно саван, окутывающий это и без того мрачное здание.

Я начала нервно перебирать сумку, словно пытаясь найти в ней опору. Внутри этого места, казалось, со мной может произойти что угодно. Зачем я согласилась? Но Марина так добра ко мне… Должна же я хоть чем-то отплатить.

Я огляделась по сторонам — никого. Зашла в здание, от которого веяло запустением и безнадежностью. Оно встретило меня запахом затхлости, плесени и дешевых моющих средств. Полумрак коридоров, освещенных редкими мигающими лампочками, нагнетал тревогу и окутывал запахом сигарет и пригорелой каши. Стены, исписанные граффити и покрытые слоями отваливающейся краски, казались мрачными свидетелями чужих трагедий. Каждый скрип половицы, каждый шорох отдавался эхом в напряженном молчании. Я с трудом нашла нужную комнату — номер двадцать семь, криво приклеенный и наполовину оторванный от двери.

Я постучала. Тишина. Постучала снова, уже настойчивее. Наконец из-за двери донесся тихий, но уверенный голос:

— Марина, это ты?

— Нет, это Яна. Учительница из школы. Новенькая.

В щели показалось, бледное, изможденное лицо Жанны Михайловны с запавшими глазами, в которых, казалось, плескалось какое-то безмолвное страдание. Она казалась моложе своих лет, но время, проведенное в лечебнице, словно украло у нее частичку души. Она была как тлеющий костер — еще живой, но уже не пылающий.

— Что ж, заходите, раз пришли. Можно было и предупредить меня об изменившихся обстоятельствах, — сказала Жанна Михайловна упрекающим тоном, отступая вглубь комнаты.

В жилище женщины царил легкий хаос. Старая продавленная кровать, однако, была застелена чистым бельем. На столе, заваленном книгами и бумагами, не было пустого места. С краю стояла бутылка очень дорогого вина, рядом лежали чек и купюры, сложенные в несколько раз пополам. В углу громоздились коробки с вещами — в комнате не было шкафа и казалось, он сюда попросту не поместится. В воздухе витал тяжелый запах лекарств и влажной грязи, которая остается после некачественной уборки в сильно запыленном помещении.

Я присела на краешек дивана, стараясь не смотреть по сторонам. Сердце сжималось от жалости к этой женщине, когда-то блиставшей талантами, а теперь оказавшейся в таком унизительном положении. Сочувствие отразилось в моих глазах, но хозяйка этого убогого помещения приняла его молчаливой неприязнью.

Жанна Михайловна была в красивом костюме — темно-синем, в тонкую белую полоску, с белоснежной блузой, ворот которой лежал на вороте пиджака. Я подумала о том, что у скромно живущих людей слишком сильная любовь к классическим костюмам. Почему так? Загадка… Моей маме любой человек в костюме казался успешным и богатым, но с некоторыми из них заимеешь дело — и становится понятно: лишь костюм и можно назвать приличным.

Почему же она так оделась и куда собиралась? Невозможно было определить, сколько ей лет. Волосы женщины были аккуратно собрали в пучок, а на губах неровной линией лежала красная помада, однако выражение лица выражало недовольство. Жанна смерила меня снисходительным взглядом, и я решила расположить ее к себе, завязав беседу.

— Вы нарядно одеты. Должно быть, собирались выйти?

— Где Марина?

— Марина… Она занята — появилось срочное дело.

Жанна покачала головой.

— Безотлагательное?

— Да.

— А вы зачем пришли? Она попросила?

— Нет. Я сама вызвалась помочь.

— Зачем? Неужели такой юной и красивой девушке нечем заняться в пятничный вечер?

— Да нечем особо…

— Хм… Я вижу вас насквозь. На вашем лице несложно прочесть жалость к слабой старушке — видимо, вам что-то обо мне рассказали, но не стоит. Мне больше жаль вас!

— Почему?

— Вы настолько себе неинтересны, что проводите пятничный вечер в компании спятившей старухи вместо того, чтобы найти занятие по душе. А всё для чего? Чтобы заслужить одобрение подруги. Это просто ужасно!

— Я не ищу ничьего одобрения. Я просто помогаю подруге и вам.

Вдруг Жанна согнула колени, опустив на них ладони, свернула сухие губы трубочкой и язвительно произнесла:

— «Ой, всё-всё сделаю, чтобы меня назвали хорошей девочкой».

Она выглядела так, словно потеряла остатки разума.

— Видимо, мне пора.

— Трусиха. Сколько еще будете бегать от своих проблем?

— Как вы можете такое говорить незнакомому человеку? Вы ничего обо мне не знаете! То, что вы ждали Марину, а не меня, не дает вам право мне хамить!

— Я не знаю вашей истории, но поверьте, я могу многое о вас сказать! Вы могли бы потратить этот вечер на раскрытие собственных талантов, а не на заботу обо мне.

Меня захватила злость. Я больше не могла с ней оставаться и направилась к выходу.

— Ухожу, чтобы и дальше вас не разочаровывать.

— Вы сказали, вас зовут Яна?

— Да

— Что же вы, Яночка, так легко заводитесь?

— Я не завожусь. Просто не понимаю, к чему вообще этот разговор? Я пришла вас навестить, сделать доброе дело, а вы ведете себя подобным образом!

— А вы ожидали, что я распластаюсь в благодарности, тем самым раздувая ваше и без того раздутое эго?

— Что? Какое эго? — Меня бросило в жар. Я расстегнула верхние пуговицы пальто. — У меня?

— Такое. На вашем лбу висит табличка «хорошая девочка». Вероятно, вам ее повесили в детстве. Оно закончилось, и вы решили жить в образе, который выбрал для вас кто-то другой. С высоты своей гордыни вы думаете, что несете ответственность за других людей и их проблемы. Предположу, что они справятся и без вас.

— Я вашего мнения по поводу себя не просила. Хотите учить людей — станьте примером.

— Вот-вот. Себе это скажите!

Я топнула ногой, вытянулась и повысила голос.

— Вы ничего обо мне не знаете и понятия не имеете, что мне пришлось пережить!

— О, я многое могу о вас сказать. Вы привыкли к насилию, поэтому не уходите и ждете, что я вас еще больше оскорблю, чтобы потом поплакать на плече у подруги. Хорошо, расскажите, что вам пришлось пережить.

Я замолкла. Она специально доводит меня.

— Яна, единственный человек, за которого стоит хвататься, — вы сами. Как же полюбить себя?

Я замерла. В моих глазах забегало сомнение, словно сама мысль о том, что можно любить себя и считать себя ценной, абсурдна. Несколько секунд спустя я, вызвав у Жанны смех, процедила сквозь зубы:

— Буду за вас молиться! Прощайте!

Я вышла в коридор и пулей выскочила на улицу. Проливной дождь стеной падал с неба в темноте. Мне хотелось одного: как можно скорее добраться до дома и лечь. Я бросилась в ливень. Холодные капли стекали по лицу, смешиваясь со слезами. Фрагменты из детства, искалеченного беспробудным пьянством родителей, снова и снова всплывали перед моими глазами, как кошмарный сон. Запах перегара, крики, ругань, вечные разборки — вот чем была наполнена моя жизнь тогда. Я помнила каждую деталь, каждый отвратительный момент, словно это было вчера. И вот, словно сквозь пелену времени, передо мной возникла страшная картина, о которой я предпочла бы никогда не вспоминать. Ночь, когда дом наполнился пьяными голосами и грубым смехом. Меня, маленькую и беззащитную, привязали к кровати собутыльники родителей. Я вспомнила, как билось мое крохотное сердце, как страх парализовал меня, лишая возможности пошевелиться, позвать на помощь.