Бесплатный фрагмент - Таэрион

Магомед Сагаипов

ТАЭРИОН. ЗАКОН ПЕДКОВ
Глава 1. Бремя крови

Шкура зубра, натянутая на деревянную раму, была испещрена не охотничьими сценами, а линиями. Извилистые, как речные русла, пунктирные, как тропы перекочёвок, и резкие, как удары топора, — границы. Кардон Гаэрион стоял перед этой картой, и его тень, отброшенная светом масляной лампы, казалась, колебала сами очертания земель Валхеллы.

— Стадо Таран-Рода отбилось от водопоя у Серых Столбов, — его голос, низкий и породистый, был похож на отдалённый гром перед бурей. Он водил пальцем по участку карты, заляпанному пятном старого вина. — Аркон Барад шлёт гонцов. Говорит, Вельяры клана Серого Волка отрезали его скот от реки. Опять.

Таэрион, сидевший на массивном сундуке с фамильными регалиями, смотрел на отца, затаив дыхание. В такие моменты он физически ощущал тяжесть, что исходила от Кардона. Это была не просто тяжесть мышц или доспехов — это была тяжесть земли, неба и тысяч людей, чьи жизни, стада и надежды висели на тонкой нити его решений.

Воздух в Великом Кругосвете был густым и тёплым, пропахшим дымом ароматных трав, вощёной кожей и едва уловимым запахом конской сбруи. Высокие шесты, поддерживавшие колоссальные кожаные «крылья», уходили в сумрак под потолком. Здесь, в сердце Харума, время текло иначе — медленно и неумолимо, как движение континентов.

Кардон оторвался от карты. Его взгляд, обычно твёрдый и пронзительный, как остриё копья, нашёл Таэриона и смягчился, став похожим на отполированный речной камень.

— Дардэн, — произнёс он имя старшего сына, и в голосе его послышалась тень усталости, — он — мой меч. Он укрепит границы, усмирит строптивых Арконов, заставит врагов уважать наш закон. Он — сталь, из которой куют ограду для нашего народа. — Кардон сделал паузу, его глаза впились в Таэриона. — Но государство, сын мой, строит не меч. Его строит разум. Твой разум.

Сердце Таэриона совершило медленное сальто и упало куда-то в пятки. Эти намёки, прежде скрытые, за последние месяцы становились всё прямее, превращаясь в откровенное давление. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— Отец, — его собственный голос прозвучал чужим и слишком тихим. — Я… я получил ответ от Хранителей. Из Академии в Каменном Ущелье.

Он вытащил из-за пазухи свернутый в трубку и опечатанный сургучом лист тонкого пергамента.

— Они согласились принять меня в ученики. Караван с припасами для них уходит через неделю.

Тишина в шатре стала осязаемой, плотной, как вода на глубине. Кардон не двинулся, лишь его взгляд снова стал тяжёлым и непроницаемым, словно застывшая лава. Масляный светильник потрескивал, отбрасывая пляшущие тени.

— Так, — это было не слово, а выдох, больше похожий на стон уставшего зверя. — Ты выбрал пыль свитков вместо пыли походных троп. Запах чернил вместо запаха дождя на траве.

— Я выбрал служить Валхелле знаниями, а не приказами, — тихо, но с внезапно найденной твёрдостью ответил Таэрион. — Дардэн родился держать меч. А я… я родился, чтобы понимать, зачем его поднимать. Чтобы знать, как сделать так, чтобы его приходилось поднимать реже.

Он посмотрел на карту, на паутину маршрутов и границ.

— Я могу принести больше пользы, вычисляя пути миграции зверя или изучая свойства сталей для наших Ковалей, чем отдавая приказы, в которых не разбираюсь.

Кардон медленно покачал головой, и в его глазах мелькнула непереносимая грусть, которую Таэрион видел лишь несколько раз в жизни.

— Ты думаешь, я стал Кардоном, потому что лучше всех разбирался в приказах? — он горько усмехнулся. — Я стал им, потому что моя кровь — это кровь основателей. Потому что мой долг — вести народ. Твой долг — быть готовым принять это бремя. А ты бежишь от него в библиотеку.

— Я не бегу! — вспыхнул Таэрион. — Я нахожу свой путь служения! Единственный путь, на котором я не буду бледной тенью Дардэна!

Их взгляды скрестились, и на мгновение Таэриону показалось, что он видит в глазах отца не гнев, а понимание. Понимание и страх. Страх за будущее династии, которую он так отчаянно пытался укрепить.

— Хорошо, — Кардон отвёл глаза, и его плечи, обычно такие прямые, сгорбились под невидимой тяжестью. — Езжай. Учись. Узнай, сынок, что мир, нарисованный на карте, и мир, по которому ступают твои ноги, — это два разных мира. И править можно только одним из них.

Он повернулся спиной, снова уставившись на шкуру с маршрутами, и его фигура вновь стала монолитом — одиноким и неприступным. Разговор был окончен.

Таэрион вышел из Великого Кругосвета на утренний воздух. Вокруг кипела жизнь Харума: крики Гостей на торгу, звон молотов Ковалей, ржание коней. Он видел, как на тренировочном плацу его брат, Дардэн, с громким криком отражал атаку двух Ратников, его мускулы играли под кожей, залитой потом, а на лице сияла беззаботная, яростная улыбка. Улыбка человека, который нашёл своё место в мире.

А сам Таэрион стоял, сжимая в руке пергамент, который был для него пропуском в другой мир. Он чувствовал не радость, а тягостное облегчение, смешанное с едким чувством вины. Он сделал свой выбор. И этот выбор навсегда отделил его от мира отца и брата. Он ещё не знал, что плата за этот выбор окажется куда страшнее, чем он мог себе представить.

— —

Конец Главы 1.

Глава 2. Расич

Степь замерла в предвкушении. Рассвет ещё не занялся, но восточный край неба уже тронула бледная полоса, очерчивая силуэты бесчисленных «кругосветов» Харума. В центре Пустоши Веча, на древнем ритуальном камне, уже горел костёр — не для тепла, а как сигнал, видимый за много вёрст. Народ Валхеллы стекался к центру стойбища, и густой, неумолчный гул тысяч голосов висел в холодном воздухе.

Таэрион стоял рядом с матерью, Кардой Элори. Она была неподвижна, как изваяние, её тонкие пальцы сжимали край плаща. Но он видел, как напряжена её шея и как часто она дышала. Сегодняшний день должен был стать одним из самых счастливых в жизни их семьи. Для него же он был днём освобождения и прощания.

Внезапно гул стих, сменившись благоговейной тишиной. Из Великого Кругосвета вышел Кардон Гаэрион. Он был в полном парадном облачении: длинный кафтан из тёмно-синей шерсти, отороченный соболем, через плечо — плащ из белого горностая. На голове — невысокая шапка с золотым шитьём, а на поясе — не боевой топор, а древний церемониальный меч, символ власти, который не обнажали поколениями.

Рядом с ним шагал Дардэн. Лицо брата, обычно такое открытое и беззаботное, было торжественным и сосредоточенным. Он шёл, высоко подняв голову, но Таэрион, знавший его как себя, видел зажатые кулаки и лёгкую дрожь в мышцах челюсти. На Дардэне была новая, ещё не помятая в боях кольчуга, а на плече он нёс свой боевой штандарт — чёрного вепря на золотом поле.

Они встали в центр круга, лицом к костру и к Стягу Валхеллы — древнему копью, воткнутому в землю, с конскими хвостами, трепещущими на утреннем ветру.

Кардон поднял руки, и его голос, мощный и чистый, разнёсся над замершей толпой, не требуя ни крика, ни усилий.

— Народ Валхеллы! Дети степей! Вы собрались здесь, у нашего древнего Стяга, в час, когда решается судьба нашего рода!

Он обвёл взглядом тысячи лиц, обращённых к нему.

— Сила народа — в его единстве! Сила династии — в её продолжении! Я, Кардон Гаэрион, нёс это бремя, как нёс его мой отец, и его отец до него. Но дерево, чтобы стоять вечно, должно пускать новые корни!

Он повернулся к Дардэну и возложил руку ему на плечо. Жест был одновременно и нежным, и неумолимо тяжёлым.

— Пред очами предков, пред вашими очами, пред лицом самого неба я объявляю! Отныне и навеки, пока бьётся его сердце, мой первый сын, Дардэн из рода Каэрионов, — ваш Расич! Ваш наследник! Да внемлют ему Арконы! Да защищают его Ратники! Да укажет ему Стяг путь, как указывал он мне!

Громовой рёв тысячи глоток потряс воздух. «ДА ЗДРАВСТВУЕТ РАСИЧ ДАРДЭН!» — кричали люди, поднимая вверх копья, луки и просто сжатые кулаки. Это был не просто ритуал. Это была клятва, данная кровью и верой.

Один за другим к центру круга подходили Арконы, правители областей. Каждый клал руку на рукоять своего меча и произносил слова клятвы верности, глядя в глаза юному наследнику. Дардэн принимал их клятвы, кивая, его лицо стало твёрдым, почти чужим — лицом будущего повелителя.

Таэрион смотрел на брата, и сердце его сжималось от странной смеси гордости, зависти и огромного облегчения. Этот путь, этот груз — теперь не на нём. Он был свободен.

— —

Церемония закончилась, начался грандиозный пир, но Таэрион пробирался сквозь веселящуюся толпу к своему «кругосвету». Пора было собираться.

В его жилище пахло кожей и сушёными травами. Он уже упаковал немногочисленные пожитки, когда занавесь отодвинулась, и внутрь вошла Элори.

— Ты уезжаешь с рассветом, — сказала она не вопросом, а констатацией. Её глаза, обычно такие ясные, были полны тревоги.

— Да, мама. Караван ждёт.

Она подошла и, не говоря ни слова, обняла его. Она была хрупкой, но в её объятиях была стальная сила.

— Будь осторожен, сынок, — прошептала она ему в плечо. — Мир за пределами степи… он другой. Не всегда добрый. Помни, кто ты.

— Я буду помнить, — ответил он, чувствуя, как комок подступает к горлу.

Она отстранилась, сунула ему в руку маленький мешочек.

— Это местные травы. От лихорадки и для заживления ран. И… — она запнулась, — пиши.

За ней вошёл Кардон. Он стоял на пороге, не решаясь войти дальше. Молчание повисло между ними, тяжёлое и неловкое.

— Итак, ты всё же едешь, — наконец произнёс отец. В его голосе не было ни гнева, ни одобрения. Была лишь усталость.

— Я должен, отец.

Кардон кивнул, глядя куда-то поверх его головы.

— Учёба… это хорошо. Знания укрепляют власть. Возможно, когда-нибудь ты… — он оборвал сам себя и вздохнул. — Береги себя. И не забывай, откуда ты родом.

Он сделал шаг вперёд, и на мгновение Таэриону показалось, что отец хочет его обнять. Но вместо этого Кардон просто положил ему на плечо свою тяжёлую, мозолистую руку. Жест был неловким, но в нём была целая вселенная невысказанных чувств — любви, разочарования, надежды. Затем он развернулся и вышел.

Следующим был Дардэн. Он ворвался в шатёр, пахнущий потом, конём и хмельным мёдом, и сжал Таэриона в медвежьих объятиях.

— Смотри же, не зачитайся там до смерти! — смеясь, кричал он ему в ухо. — Я тут буду править, а ты — учиться! Вернешься самым умным Кардоном… то есть, Хранителем в истории! Мы с тобой, брат, перевернём этот мир! Я — силой, а ты — головой!

Таэрион смеялся вместе с ним, хлопая брата по спине, чувствуя привычную твёрдость его мышц. В этот момент всё было просто и ясно. Они были братьями. И ничто не могло этого изменить.

— Держи их в узде, — улыбнулся Таэрион. — И не скучай без меня.

— Без тебя? — Дардэн фыркнул. — Да мне теперь дел по горло! Скорее ты не скучай по дому в своих каменных стенах.

Они попрощались. Утром, когда солнце только тронуло верхушки «кругосветов», Таэрион занял своё место в караване тяжёлых грузовых повозок, направлявшихся в Каменное Ущелье.

— —

Путь занял несколько дней. Степь постепенно сменялась холмистой местностью, а затем вдали показались тёмные, зубчатые силуэты гор. Академия Хранителей была высечена в самой скале, её серые стены сливались с окружающим пейзажем. Это был не город, не лагерь, а скорее гигантский, строгий монастырь, посвящённый знанию.

Воздух здесь был другим. Не пахло дымом, скотом и свободой. Он пах старым камнем, пылью, пергаментом и чем-то ещё — тишиной. Глубокой, всепоглощающей тишиной, которую нарушал лишь ветер в ущелье.

Его принял сам Верховный Хранитель — сухонький старец с пронзительными глазами, казавшимися слишком молодыми для его морщинистого лица.

— Ты выбрал нелёгкий путь, юноша, — сказал он, проводя Таэриона по бесконечным, тускло освещённым коридорам. — Здесь тебя не будут учить повелевать. Здесь тебя научат понимать. Понимать звёзды, чтобы находить путь. Понимать камни, чтобы строить крепче. Понимать травы, чтобы лечить. И понимать людей… чтобы не повторять их ошибок.

Первые дни были похожи на погружение в ледяную воду. Всё было чужим: распорядок, пища, люди. Студенты, в основном дети знатных Арконов или самих Хранителей, смотрели на него с любопытством — на принца-кочевника, променявшего власть на учёбу.

Но постепенно мир свитков и формул начал затягивать его. Он изучал звёздные карты, проводил ночи в обсерватории, склонившись над подзорной трубой. Он сидел в библиотеке, где полки с пергаментами уходили ввысь на десятки метров, и читал труды о свойствах металлов, о истории великих миграций, о законах физики, которые управляют миром.

Он нашёл нескольких единомышленников. Среди них была тихая девушка по имени Лиана, дочь Хранителя, которая с поразительной точностью могла предсказать погоду по виду облаков. И вспыльчивый юноша Корвин, мечтавший усовершенствовать водяные мельницы.

По вечерам, при свете сальной свечи, Таэрион писал письма.

Отцу он писал сдержанно и почтительно:

«Отец, учёба идёт успешно. Освоил основы навигации по звёздам. Хранитель Аэлиус хвалит мои успехи в геометрии. Надеюсь, эти знания сослужат добрую службу Валхелле. Передайте привет матери и Дардэну. Ваш сын, Таэрион».

Матери он поверял больше:

«Мама, здесь всё так странно. Камни повсюду, и они не двигаются. Но звёзды… звёзды те же самые. Иногда ночью я выхожу во двор и нахожу над головой наш Пояс Каэриона, и мне становится спокойнее. Я использую твои травы, когда простужаюсь. Они помогают. Скучаю по тебе».

А письма от Дардэна были глотком свежего степного воздуха:

«Брат! Ты не представляешь, какую скучищу я здесь разгребаю! Бумаги, отчёты, споры старейшин о том, чей скот кого потоптал! Отец смотрит на меня так, будто ждёт, что я превращусь в тебя! Спасают только тренировки с Ратниками. Вчера устроили состязание — кто дольше продержится в седле на скаку. Выиграл я, конечно! Вернись скорее, а то я закисну тут полностью! Скучаю по твоим умным речам, хоть и дразнил тебя всегда. Твой брат, Расич Дардэн (до сих пор не могу привыкнуть к этому!)».

Читая эти строки, Таэрион улыбался. Всё было правильно. Дардэн на своём месте, он — на своём. Они оба служили Валхелле, как и должны. Он с нетерпением ждал каникул, когда сможет вернуться домой, увидеться с братом, рассказать ему о звёздах, а самому послушать новые байки о приключениях Расича.

Он не знал, что совсем скоро его учёба прервётся на полпути. И что следующая встреча с братом станет для него последней.

— —

Конец Главы 2.

Глава 3. Круг

Харум бурлил, как котёл, поставленный на самый сильный огонь. Предстоял не просто праздник — первый большой пир в честь нового Расича. В воздухе, уже прогретом весенним солнцем, смешались десятки запахов: дым от двух десятков заколотых для пира быков, томящихся на вертелах; сладковатый дух брожения от бочек с хмельным мёдом, выставленных для всеобщего веселья; пряный аромат печёного хлеба и степных трав. Вельяры чистили свои лучшие доспехи, Ковали начинали медные застёжки на праздничных одеждах, а Ратники, освобождённые от дозора, с шумом и смехом готовили площадку для предстоящих игр и состязаний.

В самом центре этой всеобщей суеты, в Великом Кругосвете, Кардон Гаэрион смотрел на сына. Дардэн, облачённый в парадные одежды, вертелся перед отцом, его лицо сияло гордостью и лёгким смущением.

— Ну как? — спросил он, расправляя рукава кафтана, расшитого серебряными нитями.

— Как на настоящего Расича, — голос Кардона был тёплым, но в его глазах, пристально смотрящих на сына, таилась тень. Тень сомнения, которое он никогда не высказывал вслух. Управление давалось Дардэну тяжело, бумажная работа наводила на него тоску. Кардон ловил себя на мысли, что на месте сына сейчас должен был бы стоять другой молодой человек — с более спокойным взглядом и умом, полным не воинских планов, а стратегических расчётов. Он отогнал эту мысль, как предательскую. Судьба распорядилась иначе.

В этот самый момент, на пыльной дороге, ведущей к Харуму, показался караван. Но не грузовой, а небольшой, из трёх быстрых повозок, запряжённых выносливыми степными лошадьми. На передней повозке, рядом с возницей, сидел молодой человек в простой дорожной одежде из серого грубого сукна. Его волосы были длиннее, чем полагалось знать, а в глазах, прищуренных от ветра и солнца, горел странный огонь — смесь усталости от пути и лихорадочного нетерпения.

Таэрион не мог дождаться окончания семестра. Получив восторженное письмо от брата, он выпросил у Хранителей разрешение уехать на неделю раньше. Он хотел сделать Дардэну сюрприз, появиться как раз к его празднику. Он представлял себе лицо брата, его громкий, радостный возглас. Он вез ему подарок — изящную бронзовую астролябию, сделанную руками лучшего мастера Академии.

Когда повозка въехала в лагерь, его охватило странное чувство. С одной стороны, это был родной дом. Тот самый запах дыма, кожи и скота, тот самый гул голосов, те самые знакомые с детства силуэты «кругосветов». С другой — он смотрел на всё это словно чужими глазами. За месяцы учёбы он отвык от этой кипучей, немного хаотичной жизни. Но сердце его пело. Он был дома.

Он расплатился с возницей, схватил свой дорожный мешок и, не заходя в родительский шатёр, почти побежал туда, где знал, найдёт брата. На дальнем краю лагеря, у старого, почти засохшего дуба, стоял их общий, давно заброшенный шалаш — место их мальчишеских тайн и мечтаний.

И он не ошибся. Дардэн стоял спиной к нему, прислонившись к дереву. Он уже снял парадный кафтан и остался в простой кожаной безрукавке и штанах. В его руках был его боевой меч — длинный, прямой, с массивной гардой. Он медленно, с почти медитативной сосредоточенностью, проводил по лезвию оселком. Ритмичный, шипящий звук был единственным, что нарушало вечернюю тишину этого уголка лагеря.

Сердце Таэриона готово было выпрыгнуть из груди. Он на мгновение замер, глядя на спину брата, на знакомый затылок, на сильные плечи. Затем, отбросив всякую осторожность, он крикнул:

— Дардэн!

Брат обернулся. Увидев Таэриона, его лицо озарилось широкой, беззаботной улыбкой, которую Таэрион знал и любил с детства. Радость была настолько сильной и всепоглощающей, что Таэрион, не думая, сделал то, что делал сто раз в их общей жизни. Он разбежался и прыгнул брату на спину, чтобы обнять его сзади, схватить в охапку, как в былые времена.

Всё произошло за долю секунды, растянувшуюся в восприятии Таэриона в вечность.

Дардэн, улыбаясь, повернулся к нему. Его правая рука, держащая меч, по инерции чистки была развёрнута так, что остриё смотрело на него самого. Вес Таэриона, его неудержимый прыжок, неловкое движение Дардэна, пытавшегося удержать равновесие…

Тихий, влажный, ужасающе негромкий звук. Как будто рвут толстую, мокрую ткань.

Таэрион почувствовал, как тело брата внезапно обмякло и дёрнулось. Он сполз с его спины, отшатнулся. Дардэн стоял, пошатываясь, его глаза были широко открыты. В них не было ни боли, ни укора. Только абсолютное, неподдельное удивление. Он посмотрел на свой живот, куда ушла на добрую треть длины его собственная, только что наточенная сталь. Затем его взгляд медленно пополз вверх, встретился с взглядом Таэриона.

— Брат… — прошептал Дардэн, и из уголка его рта выступила алая струйка.

Он медленно, как подкошенное дерево, осел на колени, а затем грузно рухнул на бок. Алое пятно на его светлой рубахе расползалось с пугающей, неостановимой скоростью, впитываясь в пыльную землю у подножия их детского шалаша.

Таэрион застыл. Он не мог дышать. Он не мог думать. Он только смотрел на брата. На кровь. На меч, торчащий из его тела. Мир сузился до этого ужасного кадра, до тишины, которую разрывал лишь его собственный, дикий, нечеловеческий стон, вырвавшийся из самой глубины души.

— —

Пустошь Веча. Тот самый круг, что несколько месяцев назад ликовал, провозглашая Дардэна Расичем, теперь был полон мрачного, гробового молчания. В центре, на том же ритуальном камне, лежало тело наследника, покрытое чёрным полотном. Рядом, на воткнутом в землю древке, висел его окровавленный штандарт с вепрем.

Таэриона привели под конвоем двух суровых Ратников. Он шёл, не видя ничего перед собой, не чувствуя своего тела. Всё ещё был в дорожной одежде, в пыли. Он был бледен как смерть, и его трясло мелкой, неконтролируемой дрожью.

Старейшины рода стояли полукругом. Их лица были высечены из камня.

— Закон предков ясен! — голос старейшины по имени Боргар был сухим и безжалостным, как удар бича. — Нет разницы между умыслом и глупостью, когда речь идёт о крови Расича! Кто поднимет на него руку — посягает на самую суть Валхеллы, на её будущее! Виновный должен быть предан Кругу! Только его кровь может смыть этот позор и утолить гнев предков!

Другой старейшина, старый Орик, чьи глаза были полны не гнева, а скорби, попытался возразить:

— Боргар, все мы видели, как мальчишки росли. Это был несчастный случай! Чудовищная, нелепая случайность!

— Случайность — это удар молнии или падение с коня! — парировал Боргар. — А это… это нарушение закона. Нарушение, повлёкшее смерть наследника. Закон не знает слова «случайность». Закон знает только вину и расплату. И если мы отступим от закона сегодня, завтра рухнет всё!

Все взгляды, тяжёлые, как свинец, обратились на Кардона. Он сидел на своём складном кресле, не двигаясь. Его лицо было маской, но маской, из-под которой проступала такая бездонная боль, что смотреть на него было невыносимо. Он смотрел не на старейшин, не на толпу, а на чёрный холст, скрывавший тело его старшего сына. Он был Кардоном. От его слова зависела судьба его младшего сына. Закон требовал смерти. Отец в нём умолял о пощаде.

Его пальцы впились в резные деревянные подлокотники кресла так, что костяшки побелели. Века, казалось, пронеслись перед его глазами. Дардэн, впервые держащий деревянный меч. Таэрион, засыпающий над книгой у огня. Он видел будущее, которое они должны были построить вместе. И видел настоящее, где один сын мёртв, а другого требуют казнить.

Он медленно поднялся. Вся площадь замерла, затаив дыхание.

— Закон… — его голос был тихим, хриплым, но он нёсся над толпой с силой урагана, — …это костяк нашего народа. Без него мы — стая шакалов. — Он сделал паузу, и в его глазах бушевала война. — Но есть нечто древнее любого закона. Это — кровь. Моя кровь лежит там, — он указал на тело Дардэна. — И моя кровь стоит здесь, — его взгляд упал на Таэриона. — Я — Кардон. И моё слово — закон.

Он выпрямился во весь свой исполинский рост, и в его фигуре вновь появилась былая мощь.

— Приговор — Круг. Исполнение — на рассвете.

Гробовая тишина встретила его слова. Таэрион закрыл глаза. Всё было кончено.

— —

Его бросили в пустом, холодном складском «кругосвете» на окраине лагеря, привязав руки к центральному шесту. Часы тянулись, как века. Он сидел в кромешной тьме, не в силах думать ни о чём, кроме последнего взгляда брата. Внезапно занавесь приоткрылась, и внутрь вошла высокая, тёмная фигура.

Это был Кардон. Без стражи. Без оружия. При свете маленькой масляной лампы, которую он держал в руке, его лицо казалось измождённым и постаревшим на двадцать лет за один вечер.

Он молча подошёл к Таэриону, достал нож и перерезал верёвки. Таэрион, онемев, смотрел на него.

— Я не убью своего сына, — прошептал Кардон, и его голос сломался. — Не во имя закона. Не во имя обычая, который умер там, на земле, вместе с моим мальчиком.

Он опустился перед Таэрионом на колени, и в его глазах, впервые за всю жизнь, Таэрион увидел слёзы.

— Но народ должен видеть, что правосудие свершилось. Что Кардон силён. Что закон незыблем. Таэрион из рода Каэрионов… должен умереть сегодня. Понял меня? Он должен умереть для всех.

Тэрион смотрел на отца, не в силах вымолвить ни слова.

— Ты уйдёшь. Сейчас. Ночью. Исчезнешь. Забудь своё имя. Забудь свой род. Если ты когда-нибудь вернёшься… тебя убьют как чужака. Ты больше не мой сын. — Он сжал кулаки, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. — Но ты будешь жить. Это всё, что для меня теперь важно.

Он сунул Таэриону в руки небольшой, но тяжёлый кожаный мешок.

— Еда. Вода. И это. — Он разжал свою ладонь. На ней лежал тот самый маленький нож в простых ножнах — подарок Таэриону на семилетие. — Бери. И иди. И живи. Ради меня. Ради него.

Таэрион взял нож. Он чувствовал его холодную рукоять, но не чувствовал собственных пальцев. Он был пустотой.

Он вышел из шатра. Кардон не проводил его взглядом. Он остался сидеть на коленях в темноте, сломленный правитель и отец, проигравший свою последнюю битву.

Таэрион шагнул во тьму, оставив позади свет костров Харума и два трупа: брата на ритуальном камне и своей старой жизни — в холодном шатре отца. Впереди была лишь пустошь, ночь и тяжесть нового имени — «Никто». Он ещё не знал, что боль от потери всего — не самая страшная пытка. Гораздо страшнее оказалась тишина, в которой некому было сказать: «Ты — дома»

— —

Конец Главы 3.

Глава 4. Пустота в Харуме

Воздух в Харуме, обычно напоённый запахами дыма, жареного мяса и жизненной суеты, был теперь тяжёл и неподвижен. Неподвижен, как воды лесного озера перед бурей. Молчание, непривычное и гнетущее, окутало стойбище. Не слышно было ни звона молотов Ковалей, ни ржания табунов, ни ссор Гостей на торгу. Даже ветер, вечный хозяин степей, словно затаился, не смея тревожить это всеобщее оцепенение.

В центре Пустоши Веча, на том самом месте, где так недавно народ ликовал, провозглашая Дардэна Расичем, теперь высился погребальный костёр. Не груда беспорядочно набросанных поленьев, а сложенное с ритуальной точностью сооружение из отборных ароматных пород дерева — кедра, привезённого с далёких гор, и сухого степного кустарника. На вершине этого деревянного алтаря, на покрывале из волчьих шкур, лежал Дардэн.

Он был облачён не в парадные одежды наследника, а в простую белую рубаху воина, в которой уходили в свой последний путь все мужчины рода Каэрионов. Его руки, ещё не успевшие огрубеть от бесчисленных битв, были сложены на груди, сжимая рукоять его боевого меча. Лицо, обычно озарённое беззаботной улыбкой, было спокойно и строго. Смерть придала его чертам то самое достоинство, которого ему порой не хватало при жизни.

Народ стоял кругом, густой, безмолвной стеной. Тысячи глаз, полыхавших гневом, отчаянием и немым вопросом, были устремлены на костёр.

Кардон Гаэрион стоял у подножия погребального помоста. Он был один. Ни стражи, ни старейшин рядом. Его исполинская фигура, обычно излучавшая несокрушимую мощь, казалась изваянием, высеченным из тёмного гранита. Лицо его было маской — ни единой морщинки не дрогнуло, ни один мускул не выдал бури, бушевавшей внутри. Лишь его руки, сжатые в кулаки за спиной, были белы от нечеловеческого напряжения. Он смотрел на лицо старшего сына, и в его стальных глазах не было ни капли отца — только взгляд Кардона, Верховного Правителя, взирающего на тяжелейшую утрату своего народа. Он не проронил ни слезинки. Его горе было слишком велико, чтобы быть выставленным напоказ. Оно стало его личной, невыносимой ношей, которую он отныне будет нести в одиночку.

Он медленно поднял руку. Двое Ратников, лица которых были искажены попыткой сдержать рыдания, шагнули вперёд с зажжёнными факелами. Пламя, подхваченное ветерком, затрепетало, и в этой тишине его шипение было оглушительным. Кардон кивнул. Единственный, почти невесомый кивок.

Первый факел коснулся сухого хвороста. Второй — ароматных кедровых ветвей. Сначала тонкая струйка дыма, пахнущая хвоей и полынью, поднялась к небу, словно душа, не желающая покидать землю. Затем с глухим рокотом вспыхнуло пламя. Оранжево-золотые языки лизали дерево, набрасывались на погребальные шкуры, взмывали ввысь, скрывая тело Дардэна за дрожащим маревом жара.

И вот тогда молчание лопнуло.

Сначала один голос, старый, прокуренный и седой, затянул древний погребальный плач. К нему присоединился другой, третий. Вскоре всё пространство Пустоши Веча наполнилось низким, горловым многоголосьем. Это не были слёзы и причитания. Это был гимн. Гимн воину, ушедшему в Чертоги Предков. Гимн ярости. Гимн скорби, которая ищет выхода в крови. В этом хоре слышалось одно: «Отомсти! Найди виновного!»

Кардон стоял, не двигаясь, вгрызаясь взглядом в пожирающее его сына пламя. Он был островом безмолвия в море звучавшей вокруг боли.

— —

Когда костёр догорел, оставив после себя лишь груду раскалённого пепла и обугленные кости, Кардон повернулся к народу. Пламя отражалось в его глазах, делая их похожими на расплавленный металл.

— Народ Валхеллы! — его голос, лишённый всяких эмоций, рубил прощальный плач, как меч рубит паутину. — Вы видели. Вы слышали. Прах Дардэна отдан ветру. Его дух встал в строй наших великих предков.

Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в каждое сердце.

— Смерть Расича требует возмездия. И оно свершилось. По древнему закону, дух виновного — Таэриона — был изгнан из рода Каэрионов. Его имя предано забвению. Отныне его не существует в летописи нашего народа. Плоть его была скрыта степью. Казнь совершена в безлюдной степи, дабы её позор не осквернял нашу землю.

В толпе пронёсся сдавленный вздох. Кто-то с облегчением, кто-то с неудовлетворённой жаждой крови.

— Его друг, Каэлан, — продолжал Кардон, и в его голосе впервые прозвучала сталь, — добровольно разделил вину и участь изгнанника. Он ушёл вместе с ним. — Он обвёл толпу взглядом, в котором не осталось ничего человеческого, только закон. — Запомните. Кто произнесёт имя изгнанника — разделит его участь. Отныне для Валхеллы был только один Расич. И он лежит в этой земле.

Он не стал ждать реакции. Сделав свое дело, скрепив ложь печатью верховной власти, он развернулся и медленной, тяжёлой поступью направился к своему Великому Кругосвету. За его спиной осталось море недоумённых, потрясённых, яростных лиц. Закон был исполнен. Но пустота, которую он оставил после себя, была страшнее любой казни.

— —

На самом краю толпы, в тени большого грузового «кругосвета», стояли двое. Они выделялись не ростом, а скорее своей неестественной неподвижностью и одеяниями. Их плащи были сшиты из плотного, тёмно-серого сукна, не типичные для валхеллов, а под ними виднелись добротные, но чуждого покроя кафтаны. Их лица были спокойны, почти безучастны.

— Дерево срублено, — тихо, без интонации, произнёс тот, что был постарше, с тонкими, поджатыми губами и холодными глазами цвета мокрого камня. Он наблюдал, как Кардон удаляется.

— Осталось выкорчевать пень, — так же беззвучно отозвался второй, помоложе, проводя рукой по рукояти кинжала, скрытого в складках плаща. — Старик ещё крепок. Но горе — лучший союзник. Оно точит изнутри.

— Ждать, — старший бросил последний взгляд на тлеющие угли погребального костра. — Степь сделает за нас свою работу. Ослабленный зверь сам выйдет на охотника.

Они развернулись и растворились в лабиринте повозок, как тени, не оставив после себя и следа.

— —

Великий Кругосвет Кардона был пуст. Придворные, слуги, даже стража — все получили приказ не беспокоить. Лишь в личных покоях, угасая в свете единственной лампады, сидела Карда Элори.

Она не плакала. Она сидела на краю большой кровати, уставившись в одну точку. В её изящных, обычно таких твёрдых руках, лежали два маленьких, вырезанных из кости амулета. На одном был грубо изображён вепрь — тотем Дардэна, подарок на его пятые именины. На другом — стилизованное солнце, первая попытка Таэриона вырезать что-то своё, подарок матери.

Она сжимала их так сильно, что костяные пальцы впивались в её ладони, оставляя красные следы. Она смотрела на амулет Дардэна и видела его сияющую улыбку. Она смотрела на амулет Таэриона и чувствовала, как где-то там, в холодной ночи, её младший сын, её мальчик, один, испуганный, возможно, раненый, идёт навстречу неизвестности.

Одного сына она проводила в последний путь при всём народе. Другого — в вечное изгнание тайком, под покровом лжи. Оба были мертвы для неё. Оба.

И в этой гнетущей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием фитиля, она впервые за долгие годы правления позволила себе быть не Кардой, а просто матерью. Одна-единственная, обжигающе горькая слеза скатилась по её щеке и упала на костяной амулет в виде солнца.

Харум замер. Степь молчала. А в сердце его правителей зияла пустота, которую ничем нельзя было заполнить. Но настоящая буря была ещё впереди. Двое чужаков в тени уже строили свои планы, а изгнанник, чьё имя стёрли из памяти народа, делал свой первый шаг в новую жизнь — навстречу испытаниям, которые окажутся страшнее смерти.

— —

Конец Главы 4.

Глава 5. Первые шаги в Нигде

Степь не знала имён. Ей было всё равно, принц ты или последний раб, виновен или невиновен. Её ветер, сухой и безжалостный, обжигал лицо одинаково для всех. Её колючки цеплялись за одежду без разбора. Её бескрайнее, уходящее за горизонт пространство поглощало всё: звуки, следы, надежды.

Таэрион не шёл — его тащили. Его ноги волочились по жухлой траве, тело не слушалось, повинуясь лишь грубой силе, что тащила его вперёд за рукав дорожного кафтана. Он не видел степи. Он видел только одно: лицо брата в последний миг. Широко открытые, удивлённые глаза. Алая кровь на светлой рубахе. И свою собственную руку, всё ещё протянутую в дружеском, несостоявшемся объятии.

Каэлан шёл впереди, молча, как тень. Его собственная сумка была перекинута через плечо, а второй рукой он вёл — или волок — Таэриона. Он не оглядывался, не произносил слов ободрения. Его скуластое, привыкшее к ветру лицо было непроницаемо. Лишь его глаза, тёмные и быстрые, как у степного ястреба, постоянно сканировали окрестности, выискивая укрытие, воду, опасность. Он был единственной точкой опоры в рухнувшей вселенной Таэриона. Мостом между жизнью «до» и невыносимым «после».

Они шли до тех пор, пока солнце не начало клониться к западу, окрашивая степь в багряные и золотые тона, столь чуждые их состоянию. Наконец Каэлан резко остановился, заставив Таэриона пошатнуться. Впереди, в ложбине между двумя холмами, виднелся развал крупных, поросших лишайником камней — древнее курганное захоронение, забытое временем.

— Здесь, — единственное слово, сорвавшееся с его губ за все часы пути, прозвучало хрипло и не допускало возражений.

Он втолкнул Таэриона в узкую расщелину между валунами, образуя нечто вроде пещеры. Внутри пахло пылью, сухой травой и вековым одиночеством. Каэлан сбросил свою сумку, вытащил сверток с едой — сушёное мясо, немного чёрствого хлеба, подаренные на выходе каким-то сердобольным слугой, рисковавшим головой. Он сунул пайку Таэриону в руки.

Тот не двинулся. Он сидел, прислонившись к холодному камню, уставившись в каменную стену перед собой. Его пальцы не сомкнулись вокруг еды. Он был здесь телом, но его дух остался там, в Харуме, у подножия дуба, залитого кровью брата. Мир сузился до размеров раны, которая не болела, а лишь леденила изнутри.

Каэлан посмотрел на него, на нетронутую еду, на стеклянный взгляд. Он не стал уговаривать. Не стал читать нотаций. Он молча доел свою порцию, запил водой из бурдюка, а затем, подойдя к Таэриону, разжал его окоченевшие пальцы, забрал мясо и хлеб и отложил в сторону. Бесполезно тратить силы. Затем он снял с себя свой собственный плащ — грубый, но тёплый, и накинул его на плечи Таэриона, поверх его тонкого дорожного кафтана. Жест был лишён нежности, это была суровая необходимость, как поить лошадь или чинить сбрую. Ночью в степи холодно. Замёрзший принц — мёртвый принц.

— —

Ночь наступила стремительно, как это всегда бывает в степи. Без огней городов и даже без отдалённого зарева Харума, тьма была абсолютной, живой, давящей. Сквозь щель между камнями было видно лишь бесчисленные россыпи звёзд — холодных, равнодушных, не мерцающих, а пронзающих тьму своими ледяными иглами.

Каэлан развёл крошечный, почти бездымный костёр из сухого помёта и щепок, отгородив его камнями. Он сидел, подбрасывая в огонь веточки, его лицо освещалось жёлтыми, пляшущими бликами. Таэрион сидел напротив, в той же позе, в той же прострации. Он не ел, не пил. Он был пуст.

Прошёл час. Два. Звёзды сместились на небе. Ветер завыл в камнях, и этот звук был похож на плач тысяч потерянных душ.

И тут Таэрион пошевелился. Не его тело — его губы. Тихий, беззвучный шёпот, который едва можно было разобрать.

— Почему?

Каэлан не поднял головы, продолжая смотреть на огонь.

— Почему? — повторил Таэрион, и в его голосе послышалась первая, скулящая нота живого страдания. — Зачем ты со мной? Ты мог остаться. У тебя была жизнь. Будущее. Зачем ты обрёк себя на это? На… ничто.

Каэлан медленно поднял на него взгляд. В его тёмных глазах отражалось пламя костра, но самого огня в них не было. Только твёрдая, непоколебимая уверенность.

— Потому что ты — мой Расич, — произнёс он просто, как констатируют факт. — Был им. Им и останешься.

— Нет! — это был первый искренний, вырвавшийся из самой глубины крик Таэриона. — Нет! Я никто! Я… я убийца своего брата! Меня нет! Ты понимаешь? МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕТ!

— Они ошиблись, — голос Каэлана не повысился, он оставался ровным и спокойным, как поверхность глубокого озера. — На совете. На Вече. Все они ошиблись.

Таэрион смотрел на него, не понимая.

— Не тот сын был им нужен, — Каэлан отвёл взгляд, снова уставившись в костёр, словно говоря сам с собой. — Дардэн… он был мечом. Ясным, прямым, честным. Таким должен быть воин. Но таким не может быть Кардон. Кардон — это не только сила. Это — думать. Видеть дальше, чем кончик своего копья. Предвидеть. Терпеть. — Он снова посмотрел на Таэриона, и в его взгляде была не жалость, а нечто большее — признание. — Это — ты. Они выбрали не того сына. И теперь… теперь этого нельзя исправить. Но я не позволю им совершить вторую ошибку. Не позволю им уничтожить тебя.

Он встал, подошёл к своей сумке и вытащил оттуда нехитрый короткий лук и колчан с парой стрел. Вернувшись, он с силой сунул лук в окоченевшие пальцы Таэриона.

— Завтра, на рассвете, охотиться будем. Кролики, суслики, что попадётся. — Его голос снова стал грубым и практичным. — Или сдохнешь с голоду. Выбирай.

Он лёг, повернувшись спиной к Таэриону и к костру, накрывшись краем своего же плаща. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким.

Таэрион сидел, сжимая в руках гладкое дерево лука. Он смотрел то на спящего друга, то на звёзды в щели, то на тлеющие угольки костра. В его оцепенении появилась трещина. Сквозь ледяную пустоту пробивалась первая, мучительная мысль. Не о прошлом. О будущем.

«Охотиться будем. Или сдохнешь. Выбирай.»

Выбора, по сути, не было. И в этом не было никакой надежды. Была лишь простая, животная необходимость сделать следующий шаг. Взять лук. Натянуть тетиву. Выжить.

Он сжал лук так, что пальцы побелели. Впервые за весь этот бесконечный день он почувствовал что-то, кроме всепоглощающего онемения. Он почувствовал холодное прикосновение дерева. И это было началом.

— —

Конец Главы 5.

Глава 6. Цена хлеба

Они вышли к стойбищу на рассвете третьего дня. Это был не Харум — не огромный, кипящий жизнью город-на-колесах, а небольшое, грязное поселение оседлых скотоводов, пасших тощих овец на выжженных холмах. Воздух здесь пах не дымом походных очагов и кожей, а застарелым навозом, кислым молоком и бедностью. Каэлан, поговорив с хмурым старшим пастухом, чье лицо было похоже на потрескавшуюся от зноя глину, вернулся к Таэриону.

— Будем работать. Пасти овец. За еду и ночлег под открытым небом, — сообщил он без обиняков. — Называйся как угодно, только не своим именем.

Так начались их дни. Для Таэриона, чьи руки знали только вес пера, меча на тренировке и страницы свитка, эта работа стала адской пыткой. Целый день под палящим солнцем, в облаке едкой пыли, поднимаемой тысячами овечьих копыт. Нужно было бегать, отгонять отставших животных, кричать, свистеть, чувствовать, как спина горит, а в горле пересыхает до кровавых корок. Он спотыкался о кочки, кололся о колючки, а по вечерам его мышцы горели огнем, а на руках появлялись волдыри, которые лопались и кровоточили.

Хозяева, грубые и загрубелые люди, не знавшие, что перед ними сын Кардона, помыкали им. Старший пастух, Борк, тыкал в него толстым пальцем и хрипел: «Эй, молчун! Куда погнал отару? Идиот!» Другие пастухи, видя его неуклюжесть и отрешенный взгляд, смеялись, подставляли подножки, бросали в него комьями сухого навоза.

— Эй, принц навозный, — хрипел один из них, рослый детина с лицом, обезображенным оспой, — у тебя руки-то есть? Или только для молитв по ночам?

Таэрион молчал. Он глотал унижения, как глотал пыль. Он сжимал зубы и шёл дальше, глядя в спины тупых, блеющих животных. Внутри него копилась ярость — тёмная, глухая, отчаянная. Ярость на себя, на судьбу, на весь этот жестокий, несправедливый мир. Она смешивалась с горем и чувством вины, образуя гремучую смесь, которая ждала лишь искры.

Искра нашлась вечером у водопоя. Тот самый детина, Горт, и двое его приятелей, захмелевшие от дешёвого бражного кваса, подошли к Таэриону, который молча мыл лицо в прохладной воде.

— Что, водички захотел? — Горт грубо толкнул его плечом. — А ну, посторонись, грязь твою за ноги! Сначала люди напьются, потом уж ты, подонок.

Таэрион замер, сгорбившись над водой. Он видел в тёмной глади своё отражение — осунувшееся, загорелое, с пустыми глазами.

— Слышишь, я тебе говорю! — Горт ударил его по затылку, и Таэрион чуть не глотнул воды.

И что-то в нём щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно.

Он не кричал. Не произносил ни слова. Он просто развернулся с той же звериной скоростью, с которой когда-то прыгнул на спину брату. Его кулак, уже не мягкий и белый, а загрубевший и сильный, со всей мощью обрушился на оспину на лице Горта. Послышался тошнотворный хруст. Детина с воем отшатнулся, хватая себя за нос, из которого хлынула кровь.

Но Таэрион не остановился. Ярость, копившаяся неделями, вырвалась на свободу. Он был как медведь, попавший в капкан. Он набросился на второго пастуха, пнул его в колено, и когда тот упал, принялся методично, с тупой жестокостью избивать его ногами. Третий попытался схватить его сзади, но Таэрион, движимый слепым инстинктом, резко ударил его головой в лицо, послышался ещё один хруст. Он уже занёс руку, чтобы подобрать с земли тяжёлый камень, когда чья-то железная хватка сдавила его запястье.

— Хватит.

Голос Каэлана был тихим, но в нём была сила, способная остановить лавину. Он стоял рядом, не пытаясь обуздать Таэриона силой, лишь сжимая его запястье. Его глаза были прищурены.

— Хватит, — повторил он. — Ты не зверь. Убьёшь его — зарежут нас всех, как овец.

Таэрион тяжело дышал, его грудь ходила ходуном. Он смотрел на лежащих в пыли и крови пастухов, на сломанный нос Горта, на свои собственные окровавленные костяшки. Потом его взгляд упал на его руки. Руки, которые держали свиток. Руки, которые обнимали брата. Теперь они были покрыты грязью, кровью чужаков и мозолями. В них была только тяжесть. Тяжесть лука, тяжесть плети, тяжесть камня.

Он медленно выпрямился. В его глазах не было торжества. Не было даже облегчения. Было лишь холодное, безразличное опустошение.

— Таэриона больше нет, — прошептал он. Это не было заявлением. Это было констатацией факта, которую он наконец-то принял. — Его убили там, в степи. Вместе с братом.

Он не выбрал себе нового имени. Имена были для людей, у которых есть прошлое и будущее. У него не было ни того, ни другого. Он был пустотой. Тенью. Он был Никем.

В ту же ночь, когда стойбище затихло, они собрали свои жалкие пожитки. Каэлан молча смотрел на него, ожидая.

Никто (так он мысленно назвал себя) стоял на краю спящего лагеря, глядя в тёмную степь. Он больше не видел в ней угрозы. Он видел в ней единственно возможный дом. Бесприютный, безжалостный, но честный.

— Куда? — тихо спросил Каэлан.

Никто повернул к нему лицо. В лунном свете его глаза были похожи на два обсидиановых осколка.

— Прочь, — его голос был низким и ровным, в нём не осталось ни юношеских ноток, ни следов сдерживаемых эмоций. — Пока не найдём место, где нас не знают.

И он сделал первый шаг в ночь. Не как беглец, не как изгнанник. А как хозяин. Хозяин своего одиночества и своей новой, безжалостной судьбы. Каэлан, не говоря ни слова, шагнул следом. Впереди была тьма, и они шли ей навстречу.

— —

Конец Главы 6.

Глава 7. Почва и сталь

Степь кончилась. Вместо бескрайнего моря травы перед ними расстилались холмистые земли, прорезанные канавами и заборцами. Пахло не полынью и дымом, а сырой землёй, навозом и дымком печных труб оседлых хуторов. Они стояли на краю одного из таких полей, глядя на глинобитные домики с соломенными крышами.

Каэлан бросил взгляд на своего спутника. Тот шёл молча уже несколько дней, его лицо было подобно застывшей маске, но в глазах, некогда полных любопытства к миру, теперь жила лишь сосредоточенная, холодная наблюдательность. Это был взгляд зверя, оценивающего угрозы.

— Что будет дальше делать мой Расич? — тихо спросил Каэлан, нарушая долгое молчание.

— Не называй меня так, Каэлан. — Голос «Никого» был ровным, без раздражения. Он констатировал факт. — Мы предадим забвению эти титулы и звания. Они к нам больше не относятся.

— Тем не менее, ты мой Расич и будущий Кардон.

— Изгои не становятся Кардонами. Ты это знаешь не хуже меня.

— Но и ты знаешь не хуже меня, — настойчиво продолжил Каэлан, — что есть один способ вернуть трон и титул Кардона даже изгою.

— Я не буду этого делать.

— Он это заслужил, и вы имеете на это право! — в голосе Каэлана впервые зазвучала страсть, сдерживаемая ярость за несправедливость.

«Никто» наконец повернул к нему голову. Его взгляд был безжалостно спокоен.

— Не нам, изгоям, решать, кто на что имеет право. Есть только одно право — право сильного. И у нас его пока нет. Забудь, Каэлан.

Он повернулся и твёрдым шагом направился к ближайшему хутору, оставив Каэлана с его непроизнесёнными доводами и верой, которая упёрлась в глухую стену отчаяния его господина.

— —

Гримвальд. Чертоги Архонта.

Воздух в каменных покоях Морвена Моргена был холодным и неподвижным, пахнущим воском, сталью и влажным камнем. Архонт Нифльгарда стоял у узкого, бойничного окна, взирая на мрачные склоны ущелья, где располагалась его крепость. В дверях, не скрипнув, возникли две тени — те самые наблюдатели, что присутствовали на похоронах в Харуме.

— Какие новости? — не оборачиваясь, спросил Морвен.