Бесплатный фрагмент - Тайна гор. Книга 2

Книга 2

«Наружный блеск рассчитан. на мгновенье, а правда переходит в поколенья».

Иоганн Гёте
Глава 1. Возвращение

Лизама проснулась на рассвете. Вчерашняя дорога вымотала так, что кости гудели, но привычка вставать рано с детьми взяла своё. Она открыла глаза и несколько мгновений не могла понять, где находится. Потом вспомнила: село, дом отца, своё детство.

Только детства больше не было.

Она села на продавленную тахту, оглядела комнату. Пыль, паутина по углам, выцветшие занавески. Вчера, когда они въехали во двор, сердце сжалось: ворота покосились, крапива вымахала в пояс, крыльцо подгнило. В доме пахло сыростью и запустением. Родители ушли один за другим ещё четыре года назад, сёстры вышли замуж и жили в других аулах, а она осталась одна в Грозном с детьми и мужем, которого почти не видела.

Муж… Ахмед работал в структурах, как он говорил — «на ответственной работе». Возвращался за полночь, уезжал чуть свет. Иногда пропадал неделями. Она перестала спрашивать, куда и зачем. А в последний раз, когда он всё же пришёл, они поругались так, что стены задрожали. Он кричал, что она его не понимает, что он занят важным делом, а она… Она просто устала. Устала быть одна, устала ждать, устала от этой казённой квартиры, от вечного страха, от его равнодушия. И однажды утром собрала детей, вещи, села на подводу и уехала. В никуда. В прошлое.

— Мама, я есть хочу! — Сацам, шестилетняя, вбежала в комнату, растрёпанная, с горящими глазами. За ней, держась за подол, семенила пятилетняя Рукижат.

— Сейчас, доченька, — Лизама улыбнулась, подхватила младшую на руки. — Эла где?

— Эла во дворе, Олхазара учит камни кидать, — сообщила Сацам. — Они говорят, что мы теперь тут жить будем.

— Будем, — кивнула Лизама и почувствовала, как от этих слов внутри что-то дрогнуло.

Семилетние близнецы Эла и Олхазар уже вовсю осваивали двор. Мальчишки — они везде найдут приключения. Лизама выглянула в окно и улыбнулась: старший, Эла, деловито показывал младшему, как правильно кидать камни в пустое ведро. Олхазар, копия отца, сосредоточенно хмурился, целясь.

— —

К обеду она кое-как прибралась в одной комнате, растопила печь, сварила кашу. Дети носились по двору, привыкая к новому месту. Лизама присела на табурет у окна и впервые за долгое время позволила себе просто смотреть. Смотреть, как солнце золотит пыль, как ветер колышет траву, как дети играют в забытой Богом глуши.

И вдруг она заметила его.

У калитки, переминаясь с ноги на ногу, стоял парень. Высокий, широкоплечий, в простой рубахе и папахе, сдвинутой на затылок. Он смотрел прямо на неё — пристально, откровенно, не отводя взгляда. И в этом взгляде было столько жадного интереса, что Лизама внутренне вздрогнула.

Она узнала этот взгляд. Любая женщина узнаёт. Так смотрят не из вежливости и не из любопытства. Так смотрят, когда хотят.

— Аслан, — прошептала она, и имя это вдруг показалось тёплым.

Она видела его вчера мельком, когда проходила по улице с детьми. Тогда он стоял у своего дома и провожал её взглядом. А сегодня уже здесь. Смелый.

Лизама усмехнулась, поправила платок, встала и вышла во двор.

— Чего стоишь как вкопанный? — крикнула она через плетень. — Заходи, раз пришёл.

Аслан дёрнулся, будто его поймали за руку, но быстро взял себя в руки. Толкнул калитку, вошёл. Шагнул к ней и остановился в двух метрах, не решаясь подойти ближе.

— Здравствуй, Лизама, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Помочь чем? Я видел, вы вчера приехали. Двор зарос, дом старый… может, надо что?

Лизама оглядела его с ног до головы. Парень был хорош — крепкий, ладный, с живыми тёмными глазами и упрямой линией губ. Восемнадцатой весной будет, а выглядит старше.

— Помочь? — переспросила она с лёгкой насмешкой. — Ты, я смотрю, прямо ангел-хранитель местного значения. Всех облетаешь, всем помогаешь?

Аслан смутился, но не отвёл взгляда.

— Не всех, — сказал он тихо. — Тебя.

Лизама почувствовала, как щёки теплеют. Вот же… наглый щенок.

— А чего ж ты вчера не подошёл? — спросила она, прищурившись. — Стоял, пялился, как баран на новые ворота. Я уж думала, глаза протрёшь до дыр.

— Думал, — честно признался Аслан. — Всю ночь думал. Сегодня встал и пошёл.

— А если б я тебя прогнала?

— Не прогнала бы, — уверенно ответил он.

— Это почему же?

— Потому что ты тоже на меня смотрела. Я видел.

Лизама открыла рот и закрыла. Вот это наглость! Но в наглости этой было столько искренней, почти детской уверенности, что рассердиться не получалось.

— Слушай, Аслан, — она шагнула ближе, понизив голос. — Ты кто мне? Троюродный племянник. Я тебе в тётки гожусь. У меня дети вон бегают. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — кивнул он. — И что?

— И что? — она даже растерялась. — А то, что нечего тут… всякие глупости думать.

— А я ничего не думаю, — Аслан вдруг улыбнулся широко и открыто. — Я просто смотрю. И вижу. Ты красивая, Лизама. И не тётка ты мне вовсе. Ты — женщина.

У неё перехватило дыхание. Она смотрела на него и понимала: этот мальчишка говорит то, что думает. Без задней мысли, без игры. Просто так.

— Глупый ты, — сказала она наконец. — Молодой ещё.

— Глупый, — согласился он. — А ты научишь уму-разуму?

Лизама не выдержала — рассмеялась. Звонко, удивлённо, впервые за долгие месяцы.

— Ох, Аслан… Иди отсюда, пока я не рассердилась. Иди, помогать он пришёл. Вон дрова поколоть надо. Справишься?

— Легко, — обрадовался он и тут же направился к сараю, где лежали старые поленья.

Лизама смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри, где была только усталость и пустота, вдруг затеплился маленький огонёк. Глупость, конечно. Нельзя. Но как же это было… приятно.

— Мама, а кто это? — подбежала Сацам, глядя на Аслана во все глаза.

— Это… — Лизама запнулась. — Это сосед наш. Помогать пришёл.

— А почему он красный?

— Жарко, — коротко ответила Лизама и пошла в дом.

— —

Аслан колол дрова с таким усердием, что щепки летели во все стороны. Поленья раскалывались с хрустом, и каждый удар топора отдавался эхом во дворе. Дети сначала с опаской поглядывали на него, но потом привыкли и продолжали свои игры. Только Сацам то и дело подбегала поближе и наблюдала за ним с любопытством.

Лизама вышла во двор с пиалой чая. Остановилась, глядя, как Аслан легко расправляется с толстыми чурбаками. Руки у него были сильные, движения точные. И в том, как он работал, чувствовалась такая мужская основательность, что у неё опять ёкнуло сердце.

Скрипнула калитка.

Лизама обернулась. Во двор, поджав губы и оглядываясь с плохо скрытым любопытством, вошла соседка — Заза, женщина лет сорока, которую Лизама смутно помнила ещё по детству. Тогда Заза была молодой, шумной, вечно снующей по чужим делам. Теперь постарела, расплылась, но взгляд остался тем же — цепкий, оценивающий.

— Ой, Лизама, вернулась? — пропела Заза, подходя ближе и разглядывая её с ног до головы. — А я смотрю, кто это во дворе возится? Дай, думаю, зайду, проведаю.

Лизама вежливо улыбнулась, но внутри напряглась. Таких, как Заза, она помнила хорошо: сначала улыбки, потом вопросы, потом сплетни.

— Салам алейкум, Заза. Проходи, — пригласила она.

— Ваалейкум салам, — Заза уже вовсю шарила глазами по двору, по дому, по детям. Взгляд её остановился на Аслане, который продолжал колоть дрова, делая вид, что не замечает гостью. — Ой, а это кто? Аслан, что ли? Сын Зары?

— Он, — коротко ответила Лизама. — Помочь предложил. Двор, видишь, зарос, дрова колоть надо.

— Помочь, значит, — протянула Заза, и глаза её блеснули. — А чего ж он сам-то, интересно? У них своих дел нет? Я смотрю, он к тебе не просто так заглянул. И работает как… прямо хозяин.

Лизама почувствовала, как щёки теплеют. Она постаралась не подать виду, но Заза была слишком опытной сплетницей, чтобы не заметить.

— А это детки твои? — перевела Заза тему, разглядывая близнецов и девочек. — Сколько ж их?

— Четверо, — ровно ответила Лизама.

— Ой-ой-ой, — запричитала Заза. — Четверо! И как ты только справляешься? А где муж? Говорят, ты одна приехала?

— Муж в городе, по делам, — Лизама не собиралась вдаваться в подробности.

Заза поджала губы, присела на лавку, не спрашивая разрешения, и уставилась на Лизаму с таким видом, будто изучала диковинного зверя.

— А ты, смотрю, совсем не изменилась, — сказала она с ноткой зависти. — Двадцать восемь, а выглядишь — девчонка девчонкой. Город, видать, хорошо влияет. У нас тут все бабы измотанные, стареют раньше времени. А ты вон — кожа гладкая, фигура, — она покосилась на грудь Лизамы, потом на талию, и в глазах мелькнуло нехорошее. — Прямо как с картинки. Муж-то, наверное, глаз не сводит?

Лизама внутренне поморщилась. Она знала этот тон — вроде комплимент, а на самом деле яд.

— Жизнь как жизнь, — уклончиво ответила она. — Чай будешь?

— Ой, давай, — согласилась Заза, явно рассчитывая на долгий разговор.

Лизама пошла в дом, налила чай, вынесла лепёшку. Заза пила маленькими глотками и всё не сводила с неё глаз, периодически поглядывая на Аслана.

— А он ничего, — кивнула Заза в сторону Аслана. — Работящий. И смотрит на тебя, как… Ну, ты сама понимаешь.

— Заза, — твёрдо сказала Лизама, — он мальчишка совсем. Сын моей троюродной сестры. Что ты выдумываешь?

— Я не выдумываю, — Заза допила чай и поставила пиалу. — Я смотрю и вижу. А ты, Лизама, смотри не осрамись. Ты женщина взрослая, с детьми, а он молодой, горячий. Люди языками чесать начнут — не обрадуешься.

Лизама внутренне сжалась, но внешне осталась спокойной.

— Люди всегда найдут, о чём чесать, — сказала она. — Мне не привыкать.

Заза поднялась, поправила платок, бросила последний взгляд на Аслана, который как раз расколол очередное полено.

— Ну-ну, — сказала она на прощание. — Только помни: я тебя предупредила. Аслан — парень видный, девки на него заглядываются. А ты тут одна, с детьми… Сама понимаешь.

Она ушла, оставив после себя тяжёлый осадок. Лизама долго сидела на лавке, глядя в одну точку. Потом перевела взгляд на Аслана.

Он стоял посреди двора, опершись на топор, и смотрел на неё. Пристально. Открыто. С тем самым взглядом, который любая женщина узнаёт сразу.

Лизама вздохнула, поднялась и пошла к нему.

— Отдохни, — сказала она, кивая на груду расколотых дров. — За час наколол, как иной за день не сделает. Спасибо.

— На здоровье, — улыбнулся Аслан, вытирая пот со лба. — Я завтра ещё приду. Там во дворе плетень подправить надо.

— Приходи, — неожиданно для себя сказала Лизама. И, увидев, как вспыхнули его глаза, добавила: — Работа есть. А больше ничего не думай.

— Я ничего и не думаю, — серьёзно ответил Аслан. — Я просто помогаю.

Он ушёл, а она стояла, глядя ему вслед. И чувствовала, как внутри, где была только усталость и пустота, всё ярче разгорался маленький огонёк.

Глава 2. Спор у родника

Аслан вышел от Лизамы с лёгким сердцем и тяжёлыми мыслями одновременно. С одной стороны — её смех, её взгляд, то, как она сказала «приходи». С другой — дело, ради которого он сегодня должен был встретиться с Зубайром.

Отец Зубайра, Заурбек, уже год скрывался в горах. Где именно — знали только двое: мать Зубайра, Зулейха, и Мохьмад-Хьаж. Но Аслан догадывался, что искать надо выше по ущелью, где старые пещеры. Он родился в этих горах, знал каждую тропу с детства. Если кто и мог найти Заурбека, то только они вместе с Алимом — тот хоть и из Шали, а следы читать умеет, как никто.

Он свернул к дому Зубайра и вдруг замер.

Под большим орехом, метрах в пятидесяти от калитки, стоял Яли-Медаш. Тот самый доносчик, которого все в селе презирали и ненавидели. Медаш нервно переминался с ноги на ногу, то и дело поглядывая на дом Мохьмад-Хьажа. Чуть поодаль, привязанный к дереву, щипал траву его конь.

Аслан присмотрелся и присвистнул про себя. Жеребец был породистый — тонконогий, с лоснящейся шкурой, явно не деревенской лошадёнкой. Откуда у Медаша такие деньги? Медаш никогда богато не жил, ютился в старой сакле, доедал объедки. А в последнее время, говорили, он и одеваться стал лучше, и при деньгах стал.

Аслан покачал головой, отгоняя лишние мысли. Не его это дело — разбираться, где Медаш взял коня. Сейчас другое важнее.

Он толкнул калитку и вошёл во двор.

— Зубайр! — крикнул он громко.

Из дома вышла Зулейха, мать Зубайра. Усталая, с тёмными кругами под глазами — видно, опять не спала ночь, думая о муже.

— Салам алейкум, Аслан, — поздоровалась она. — Нет Зубайра. Вышел куда-то. Сказал, вы договаривались о встрече. Наверное, к роднику пошёл.

— Спасибо, — кивнул Аслан. — Я найду.

Он вышел и направился к тропе, ведущей к роднику. Медаш всё ещё стоял под орехом, но Аслан сделал вид, что не замечает его.

У родника было шумно. Ещё издалека Аслан услышал голоса — и не просто голоса, а самый настоящий спор. Он ускорил шаг, а когда вышел из-за поворота, увидел картину, от которой невольно улыбнулся.

Зубайр и Альмина стояли друг напротив друга, и оба были красные, как маков цвет. Зубайр размахивал руками, Альмина что-то доказывала, и по всему было видно — спор идёт не на шутку.

— Я не могу ждать вечно! — кричал Зубайр. — Ты понимаешь или нет?

— А ты понимаешь, что не всё решается одним желанием? — парировала Альмина. — У меня отец только что из тюрьмы вернулся! За ним следят! За нами следят!

— А если он тебя украдёт? Если Адлан своё задумает? Ты об этом подумала?

— Думала, — уже тише сказала Альмина. — И что? Я сейчас к отцу приду и скажу: «Папа, я замуж хочу»? А он мне: «За кого, дочка?» А я что скажу? За Зубайра? Который младше меня, у которого отец в бегах, а мать еле концы с концами сводит?

— Значит, дело в том, что я бедный? — Зубайр побледнел.

— Дурак ты, — Альмина всплеснула руками. — Не в этом дело! Дело в том, что сейчас такое время — пальцем покажут, и всех заберут. Твоего отца ищут, моего только что отпустили, Адлан злобу таит… Ты хочешь, чтобы мы под пули полезли?

— Я хочу, чтобы ты моей была, — упрямо сказал Зубайр. — А остальное… остальное переживём.

— Не переживём, — покачала головой Альмина. — Не сейчас. Дай мне время. Мне нужно время, Зубайр.

Зубайр открыл рот, чтобы ответить, и тут заметил Аслана.

— О, — сказал он, смутившись. — Ты уже здесь.

— Давно, — усмехнулся Аслан, подходя ближе. — Я уж думал, вы тут друг друга до смерти заспорите. На полсела слышно.

Альмина покраснела ещё гуще, поправила платок.

— Не твоего ума дело, — буркнула она.

— Моего, не моего, — Аслан подошёл к Зубайру и хлопнул его по плечу. — Я, между прочим, по делу. А вы тут… свадьбу играете, что ли?

— Свадьбу, — огрызнулся Зубайр. — Если бы.

Альмина вздохнула и отвернулась к роднику, поправляя коромысло с вёдрами. Аслан посмотрел на неё, потом на друга.

— Слушай, Зубайр, — сказал он тихо, — может, она права. Время сейчас действительно… сам знаешь.

— Ты зачем пришёл? — перебил Зубайр. — Поддержать или против меня?

— Поддержать, — улыбнулся Аслан. — И по делу. Но сначала скажи: ты чего такой нервный?

Зубайр помолчал, потом выдохнул:

— Слышал я, что Адлан не успокоился. Хочет её украсть. По старому обычаю — умыкнуть, а потом с роднёй договариваться. Если украдёт — позор на всю семью, и отец вынужден будет отдать.

Альмина обернулась, в глазах её блеснули слёзы.

— Я не хочу, чтобы из-за меня… чтобы началась вражда, — тихо сказала она. — Понимаешь? У нас и так горя хватает.

— Понимаю, — кивнул Аслан. — И Зубайр понимает. Он не видит себя без тебя, Альмина, и поэтому хочет быть рядом. Сейчас же, а не потом.

— Я знаю, — она посмотрела на Зубайра, и в глазах её было столько тепла, что Аслан отвернулся — неловко стало. — Но нельзя. Мне нужно время. Ты подождёшь?

— Подожду, — тихо ответил Зубайр. — Куда я денусь.

— Ладно, — Альмина подхватила коромысло с вёдрами. — Мне пора. Холум там одна с матерью, помогать надо. И если меня долго не будет… сами знаете.

— Иди, — кивнул Зубайр. — Мы тут сами разберёмся.

Она пошла вверх по тропе, не оглядываясь. Только когда чуть отдалилась от родника, Зубайр перевёл дыхание и повернулся к Аслану.

— Говори, что узнал.

— Про твоего отца, — сказал Аслан, понижая голос. — Я думаю, искать надо выше по ущелью, за Чёртовым оврагом. Там есть старые пещеры. Я эти места с детства знаю. Если он где-то и прячется, то только там.

Зубайр оживился.

— Думаешь, найдём?

— Надо попробовать. Алим из Шали обещал помочь. Он следы читать умеет — лучший в округе. Втроём управимся.

— Хорошо, — кивнул Зубайр. — Когда выступаем?

— Через три дня. Надо припасы собрать, оружие проверить. И тихо всё сделать, чтобы Медаш не прознал.

— Медаш? — нахмурился Зубайр.

— Я его сегодня у дома Мохьмада видел. Стоял, наблюдал. И конь у него новый — породистый, красивый. Откуда у него такие деньги?

Зубайр помрачнел.

— Думаешь, опять стучит?

— Думаю, да. Надо быть осторожнее. Скажем, что на охоту идём. Если спросит кто.

— На охоту, — усмехнулся Зубайр. — Ладно, сойдёт.

Они помолчали. В роднике журчала вода, где-то вдалеке кричала птица.

— Аслан, — вдруг сказал Зубайр, — а как ты думаешь… отец меня вспоминает?

— Конечно, — серьёзно ответил Аслан. — Ты для него всё.

— А если мы его не найдём?

— Найдём. — Аслан встал, хлопнул друга по плечу. — Обязательно найдём. А теперь идём домой, вон уже по воду женщины идут.. В далеко виднелись силуэты женщин и доносился их смех. Друзья не могли боле задерживаться у родника.

Глава 3. Гостьи из Шали

Альмина вернулась домой с тяжёлыми вёдрами на коромысле. Руки гудели, но внутри всё ещё тепло от встречи у родника. Она уже открыла калитку и вдруг замерла.

У дома стояла чужая повозка. Лошадь — холёная, с блестящей сбруей — нетерпеливо перебирала копытами. Таких лошадей в их селе не держали.

Альмина поставила вёдра в сенях и тихо подошла к двери. Голоса доносились из комнаты для гостей — женские, незнакомые, с чужим выговором. Она прислушалась.

— …и такой красавец, такой воспитанный! — ворковал высокий, чуть визгливый голос. — Умница, работящий, любой девушке за счастье за такого выйти. А уж как он на вашу Альмину смотрит — прямо сердце тает!

Альмина похолодела. Адлан. Опять Адлан.

Она тихонько заглянула в щель. За низким столом, на подушках, сидели две женщины. Одна — её мать, Раисат, с пиалой в руках, напряжённая, как струна. Напротив — незнакомка, богато одетая, в шёлковом платке, с унизанной перстнями рукой, которая лежала на столе. Рядом с ней — ещё одна, помоложе, скромная, с опущенными глазами. Видимо, родственница.

— Мы никак не можем понять, — продолжала богатая гостья, и в голосе её сквозило плохо скрытое высокомерие, — почему сватовство оборвалось? Адлан наш места себе не находит. Говорит: или она, или никто. Другие девушки для него не существуют. Мы уж думали, может, недоразумение какое?

Раисат молчала, только ниже наклонила пиалу, доливая чай.

— Раисат, сестра моя, — гостья подалась вперёд, — ты пойми, мы не с пустыми руками пришли. Если что-то не так, если калым показался мал — мы можем обсудить. Адлан — единственный сын, для него ничего не жалко.

— Дело не в калыме, — тихо ответила Раисат.

— А в чём же? — гостья приподняла идеально выщипанную бровь. — Девушка, говорят, видная. Мы понимаем, мать всегда хочет для дочери лучшего. Но Адлан… такой жених! У него дом в Грозном, положение, будущее…

Альмина сжала кулаки. Стоять и слушать, как её продают, было невыносимо. Она глубоко вздохнула, поправила платок, одёрнула платье и шагнула в комнату.

— Салам алейкум, — сказала она ровно, остановившись у порога.

Все взоры обратились на неё.

Гостья окинула Альмину долгим, оценивающим взглядом. С ног до головы. С головы до ног. И вдруг внутри у неё что-то дрогнуло.

«Красива, — подумала она невольно. — Очень красива. Эта стать, эта гордость во всём облике… Не прогибается, не стесняется. Смотрит прямо. И одета бедно, а держится — как княжна. И ведь понимает, кто мы, зачем пришли, а ни страха, ни угодливости. Интересно, откуда у простой горянки такая уверенность?»

Таус вдруг остро ощутила фальшь собственных слов про Адлана. Она-то знала, каков он на самом деле. Лоботряс, которому лишь бы погулять да покрасоваться. Всё держится на муже её сестры, на его деньгах и связях. Покинь он этот мир — и всё рухнет. А этот мальчишка даже пальцем не пошевелит, чтобы сохранить дело.

Она снова посмотрела на Альмину, и в груди кольнуло. Зависть. Чистая, жгучая зависть. У неё самой никогда не было такой внутренней свободы. Она всю жизнь улыбалась тем, кого презирала. А эта девчонка, в простом платье, с руками, ещё мокрыми от воды, стояла здесь, в своём доме, и смотрела на гостью так, будто это Таус должна просить, а не она.

— Подойди, дочка, — сказала Таус, и голос её стал мягче, почти ласковым. — Не стой у порога. Хочу поговорить с тобой.

Альмина шагнула ближе, но сесть не спешила. Остановилась чуть поодаль, сложив руки перед собой.

— Меня тётя Таус зовут, — представилась гостья. — Я тётка Адлана. А это моя родственница, — она кивнула на молчаливую женщину рядом. — Мы приехали издалека, чтобы понять. Чтобы поговорить с тобой, с твоей матерью. Скажи мне, девочка, чем тебе Адлан не угодил?

Альмина подняла глаза. Синие-синие, чистые, как горное небо.

— Адлан мне ничем не угодил и не обидел, — ответила она спокойно. — Я его почти не знаю.

— Так в этом и дело! — оживилась Таус. — Познакомиться надо! Он парень хороший, добрый, заботливый. Он тебе такую жизнь устроит — ты и не мечтала. В Грозном будешь жить, в шелках ходить, слуг иметь. Ты подумай, девочка.

Альмина чуть заметно улыбнулась.

— Я подумала, — сказала она. — И сказала своё слово. Замуж за Адлана я не пойду.

Тишина повисла в комнате. Таус замерла с открытым ртом. Молчаливая родственница подняла глаза и с удивлением уставилась на Альмину.

— Но… почему? — выдохнула Таус. — Объясни мне, девочка. Что не так?

— Всё так, — Альмина покачала головой. — Просто не моё. Сердце не лежит.

— Сердце? — Таус всплеснула руками. — Деточка, в наше время по сердцу не выбирают! Выбирают умом! Обеспеченный муж, хорошая семья, достаток — вот что главное. А любовь… любовь потом придёт.

— Не придёт, — тихо, но твёрдо сказала Альмина. — Я знаю.

Таус посмотрела на неё долгим взглядом. Внутри неё боролись два чувства: досада от проваленной миссии и странное, незнакомое уважение к этой девчонке.

«Она права, — подумала Таус. — Не придёт. С Адланом ни к кому любовь не придёт. Дура ты, сестра, что послала меня сюда. А этот племянничек… эх…»

— Что ж, — сказала она вслух, поднимаясь. — Дело твоё. Не неволим. Пойдём, — бросила она родственнице. — Нам пора.

Раисат вскочила, засуетилась.

— Может, чаю ещё? — предложила она. — Посидите…

— Нет, спасибо, — отрезала Таус, уже не скрывая раздражения. — Дела ждут.

Она вышла во двор, даже не попрощавшись как следует. Молчаливая родственница поплелась за ней. Альмина проводила их взглядом, потом повернулась к матери.

— Нана… — начала она.

— Молчи, — перебила Раисат, садясь на тахту. — Дай отдышаться.

Она закрыла лицо руками. Альмина подошла, села рядом, обняла.

— Я не могу, нана, — прошептала она. — Не могу за него. Понимаешь?

— Понимаю, — глухо ответила Раисат. — Но как же мы будем? Отец… он и так на волоске. А если они обидятся? Если навредят?

— Чем они могут навредить? — спросила Альмина.

— Всем, — Раисат подняла на неё глаза, полные слёз. — Деньги у них, связи. Могут нажаловаться, могут подкупить, могут…

— Нана, — перебила её Альмина, — я лучше в работницы пойду, чем с таким жить. Он же… он не человек. Он зверь. Я у родника с ним встретилась — он руками трогал меня, лез, пугал. Если б Зубайр не подоспел…

— Зубайр? — Раисат нахмурилась. — Сын Зулейхи?

Альмина поняла, что сболтнула лишнее, но отступать было поздно.

— Он заступился за меня, — сказала она. — Адлана прогнал. Если б не он, не знаю, что бы было.

Раисат долго молчала, потом вздохнула.

— Эх, дочка, дочка… Всё сложно. Очень сложно.

— Я знаю, нана. Но я не могу иначе.

Из соседней комнаты высунулась Холум. Видно, подслушивала всю дорогу.

— Ушли? — спросила она, оглядываясь. — Фу, какие противные! Особенно эта, в шелках. Сидит, как ворона на заборе, всех расхваливает. Адлан, Адлан… Да он же козёл, ваш Адлан! Прости, нана, но правда.

— Холум! — прикрикнула Раисат.

— А что Холум? — не унималась та. — Я этого Адлана видела. Глаза масленые, улыбка как у кота, который сметану украл. И что в нём хорошего? Что он богатый? Так богатство не в кармане, а в душе. А у него душа, наверное, как карман Хонка — пустая.

— Холум, замолчи! — Раисат стукнула кулаком по тахте. — Язык у тебя без костей!

— Язык без костей, зато правду говорит, — буркнула Холум, но всё же заткнулась.

Альмина посмотрела на сестру и невольно улыбнулась. Холум подмигнула ей.

— Не переживай, — сказала она тихо. — Я с тобой. А этого Адлана мы ещё… того.

— Чего «того»? — насторожилась Альмина.

— Увидим, — загадочно ответила Холум и исчезла в своей комнате.

Раисат вздохнула, покачала головой.

— Две головы на плечах, а ума — ни на одну, — проворчала она. — Ладно, иди уже. Отдыхай. Завтра новый день.

Альмина встала, подошла к окну. Повозка гостей уже скрылась за поворотом. Где-то в горах кричала птица. И на душе было странно — тревожно и светло одновременно.

Глава 4. Не пара

Повозка мерно покачивалась на ухабах, лошадь бежала ровной рысью, а Таус всё никак не могла выбросить из головы эту девчонку, Альмину. Стоит перед ней, как горный родник — чистая, прозрачная, и в то же время с таким характером, что не подступишься.

«Не для Адлана она, — думала Таус, глядя на проплывающие мимо холмы. — Совсем не для него. Выскочка он, пустышка. А эта… в ней стержень. Такую не сломаешь, не купишь. Сестра моя, Петимат, совсем ослепла от любви к сыну. Не видит, каким он растёт. А я вижу».

Она вздохнула и вдруг поймала себя на другой мысли. А ведь у неё самой есть сын. Ахмад. Четырнадцать лет — уже не мальчик. Ещё немного, и можно будет о невесте думать. И не о какой-нибудь, а о такой, с огнём.

«Сестра её, Холум, — пришло в голову. — Та ещё, говорят, заноза. На язык острая, вертлявая, вся в смех. Но если приструнить, если с самого начала показать, кто в доме хозяин… Из такой выйдет толк. Не то что эти кислые девицы, что молчат и в пол смотрят. А мать у них простая, отец уважаемый, род чистый. Чем не партия?»

Таус даже улыбнулась своим мыслям. Хорошо бы присмотреться к этой Холум. Но сначала надо с сестрой поговорить.

Она вошла в дом, даже не постучавшись — свои же. В комнате для гостей на подушках сидела Петимат, мать Адлана, и нервно теребила край платка. Увидев сестру, вскочила:

— Ну что? Говорила с ними?

Таус сбросила верхнюю одежду, присела напротив, жестом велела подать чаю. Петимат метнулась к очагу, вернулась с пиалой.

— Говорила, — негромко начала Таус, отхлебнув глоток. — И знаешь, сестра, зря мы это затеяли.

— Как зря? — Петимат побледнела. — Адлан же места себе не находит! Он после того отказа сам не свой. На всех кричит, с работниками сцепился, коня чуть не забил плетью. Я боюсь, Таус, боюсь! Что с ним станет?

— А то и станет, что давно должно было, — жёстко ответила Таус. — Ты на него посмотри: двадцать три года, а ни кола ни двора. Всё на отце едет, на твоём Султане. А характер — как у невоспитанного щенка. Эта девушка не для него. Я на неё посмотрела — в ней стержень, гордость. Она такого, как наш Адлан, и близко к себе не подпустит. И правильно сделает.

Петимат всплеснула руками:

— Как ты можешь так говорить?! Он же сын твоей сестры! Мы для него всё делаем!

— Вот именно что «делаете», — отрезала Таус. — А надо было, чтобы он сам делал. Ладно, — она смягчила голос, — не убивайся. Не судьба. Другую найдём.

— Другую? — Петимат закрыла лицо руками. — Он никого другую не хочет! Говорит: или она, или никто.

— Перебесится, — махнула рукой Таус. — Молодой ещё.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату, чуть пригнув голову в дверном проёме, вошёл Султан.

Обе женщины мгновенно встали, склонив головы в почтительном поклоне. Так велит обычай — мужчина в доме, старший, хозяин.

Султан был грузен, тяжёл, но в этой тяжести чувствовалась властная сила. Лет пятидесяти, с оплывшим лицом и бегающими, как у Адлана, светлыми глазами. Волосы — русые, с проседью, коротко стриженные. Одет в дорогую черкеску, но сидела она на нём мешком — фигура уже не та, что в молодости. Однако взгляд… взгляд был цепкий, хозяйский. Таким взглядом ощупывают людей, оценивают, прикидывают — друг или враг, выгода или убыток.

Он окинул женщин быстрым взглядом, задержался на Таус чуть дольше, чем следовало. Высокая, статная, с крутыми бёдрами и тонкой талией, которую не скрывал даже свободный бешмет. Лицо красивое, но с хитринкой, с острым умом в глазах. Такая и приласкать может, и обвести вокруг пальца — не заметишь.

Султан сел за низкий столик, жестом велел подавать еду. Петимат засуетилась, принесла лепёшки, мясо, зелень. Таус стояла, не зная, можно ли сесть, но Султан кивнул ей на подушку напротив.

— Садись, рассказывай, — коротко бросил он, принимаясь за еду.

Таус присела, сложив руки на коленях. Султан ел, не глядя на неё, но краем глаза всё равно видел каждое её движение. Как бровь взлетает, когда она говорит, как губы складываются в усмешку, как платок чуть съезжает, открывая шею.

«Эх, — подумал он с непривычной горечью, — если б не дурак молодой… Ведь она мне нравилась. Она, а не эта мышь серая. И сейчас нравится. А теперь она вдова, одна, с сыном. Кто знает, может, ещё не поздно?»

— Ну? — спросил он вслух, прожевав кусок. — Чего там этот Мохьмад-Хьаж? Думает, если его выпустили, так он уже птица высокого полёта?

— Он не при чём, — осторожно сказала Таус. — Девушка отказала. Сама. Твёрдо. Я с ней говорила.

— Девушка? — Султан усмехнулся, но в глазах мелькнуло раздражение. — С каких это пор девушки решают? Есть отец, есть старшие. А он, я слышал, мужик уважаемый. Что ж он дочь не образумит?

— Не образумит, — покачала головой Таус. — Я поняла: он на её стороне. И потом, Султан, ты бы её видел. Это не та, которую сломаешь. Если она сказала «нет» — значит, нет.

Султан отложил лепёшку, посмотрел на Таус долгим взглядом. Она выдержала, не отвела глаз.

— А ты, я смотрю, на её сторону встала, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Понравилась тебе девчонка?

— Понравилась, — не стала скрывать Таус. — Красивая, гордая, умная. Жаль, Адлану не впрок. Такой бы другого мужа надо.

— Другого, — эхом отозвался Султан. — Ладно, пусть. Не больно-то и хотелось. Найдутся и попроще. — Он снова уставился на Таус, и взгляд его стал тяжелее. — Ты как? Одна совсем? Сын растёт?

— Растёт, — кивнула Таус, чувствуя, куда он клонит. — Четырнадцать лет. Хороший мальчик, в отца пошёл.

— В отца, — повторил Султан, и в голосе его послышалась горечь. — А я ведь тебя тогда сватал, помнишь? А ты отказала. Выбрала другого. Ну и где он теперь?

Таус внутренне сжалась, но внешне осталась спокойной.

— Судьба, — сказала она тихо. — Аллах дал, Аллах взял.

— Судьба, — согласился Султан. — Может, она ещё повернётся?

Повисла тишина. Петимат замерла у очага, боясь дышать. Она всё слышала, всё понимала, но молчала — не ей перечить мужу.

— Может, и повернётся, — осторожно ответила Таус. — Но не сегодня.

Султан усмехнулся, взял ещё кусок мяса.

— Ладно, — сказал он. — С этим сватовством пока замяли. Но ты, Таус, присмотрись к другим девушкам. Может, и для Адлана что сыщется. И для себя… не забывай, что у тебя есть родня.