Вот, послушайте. Я расскажу вам историю, которая случилась там, где облака цепляются за острые пики гор, словно овечья шерсть за терновый куст.
Высоко в Тирольских Альпах, где воздух так прозрачен, что кажется, будто до неба можно дотронуться рукой, жил-был часовых дел мастер по имени Йоханнес.
Это был человек маленький, тихий и такой худой, что в ветреную погоду ему приходилось класть в карманы камни, чтобы не улететь вслед за сухими листьями. Душа у Йоханнеса была нежным механизмом, полным крошечных колесиков и пружинок, и больше всего на свете он любил одно: «тик-так». Это был звук порядка, звук покоя.
Но, увы! В его собственном доме покоя не было ни на грош.
У Йоханнеса была жена, Грета. О, это была женщина видная! Когда она выходила на крыльцо, солнце, казалось, смущенно пряталось за тучу. Но беда была не в ее стати, а в ее голосе. Грета не умела говорить — она умела только греметь. Ее слова сыпались, как камни при обвале. Она бранила Йоханнеса за то, что он слишком тихий, за то, что он слишком громко дышит, и даже за то, что тень от его носа падает не в ту сторону.
Говорят, что молоко в кувшине на столе Йоханнеса скисало не от тепла, а от чистого ужаса, едва услышав, как Грета начинает утреннюю проповедь. Даже домашний кот ходил по дому в бархатных тапочках, лишь бы не привлечь ее внимания.
Бедный Йоханнес! Единственным существом, которое его понимало, была маленькая деревянная кукушка в старых шварцвальдских часах.
— Ку-ку! — робко высовывалась птичка, когда Грета уходила на рынок.
— Ах, милая, — шептал ей Йоханнес, протирая стеклышко очков. — Скажи мне, будет ли когда-нибудь тишина? Есть ли на свете место, где не слышно брани?
— Ку-ку… — грустно отвечала птичка и поспешно захлопывала дверцу, словно боялась, что Грета вернется и сварит из нее суп.
Йоханнес мечтал о «Великой Тишине». Он представлял её себе как мягкое, пушистое одеяло, которым можно укрыться с головой.
Однажды, когда эхо в долине особенно старательно разносило крики Греты (она ругала муку за то, что та слишком белая), сердце Йоханнеса дрогнуло. Пружина его терпения, которая была закалена годами, вдруг лопнула с тихим звоном.
Он взял длинную крепкую веревку, моток бечевки и свой походный мешок.
— Куда ты собрался, бездельник? — прогремела Грета, уперев руки в бока, подобные двум мельничным жерновам.
Йоханнес, не поднимая глаз, ответил тихо:
— Я иду к Бездонной Щели. Говорят, на самом её дне лежат редкие горные кристаллы, сияющие как звезды. Я хочу достать их.
Это была лишь половина правды. Йоханнес действительно шёл к Щели, но не за кристаллами. Он хотел спуститься туда, в сырую, мрачную глубину, только ради одного: чтобы посидеть там час-другой и послушать, как молчат камни.
Глаза Греты загорелись недобрым огнем. «Кристаллы! — подумала она. — Это значит деньги. Это значит новое платье и золотая брошь! А этот растяпа наверняка упустит их или его обманут гномы!»
— Я иду с тобой! — рявкнула она. — Нельзя доверить тебе даже вынести мусор, не то что добычу сокровищ!
Они шли долго. Йоханнес шагал легко, словно тень, а Грета пыхтела позади, как перегретый паровоз, и каждое её слово отражалось от скал, возвращаясь обратно стократным эхом.
Наконец они пришли. Бездонная Щель была страшна и прекрасна. Это была рана в теле горы, уходящая в черноту, где, казалось, не было дна. Из глубины тянуло холодом вечности.
Йоханнес начал привязывать веревку к старому, скрюченному ветрами кедру.
— Что ты возишься, как жук в сиропе?! — закричала Грета. Она оттолкнула мужа бедром так, что тот едва устоял на ногах. — Дай сюда веревку! Я спущусь сама! Ты же ничего не видишь дальше своего носа, ты пропустишь самые большие камни!
— Но, Грета, — попытался возразить Йоханнес, — это опасно…
— Молчи! Я лучше знаю, что опасно, а что нет! Я добуду клад, а ты стой здесь и держи конец веревки, да смотри, не усни!
Жадность — плохой советчик, а гнев — плохой попутчик на краю обрыва. Грета выхватила веревку, торопливо обвязалась ею, но в спешке наступила на подол своей широкой юбки.
Её нога поехала по мелким камешкам. Она взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, но воздух в горах тонок и не держит тех, чья душа тяжела от злобы.
— Ааа! — только и успела крикнуть она.
Грета сорвалась. Веревка натянулась, как струна скрипки, а потом… потом наступила Тишина.
Йоханнес стоял, оцепенев. Он не слышал удара — Щель была воистину бездонной. Он стоял и слушал. Ветер перестал выть. Птицы, казалось, затаили дыхание. Даже эхо, уставшее повторять брань, свернулось калачиком и уснуло.
Это была она. Великая Тишина.
Она была сладкой, как мед, и легкой, как пух. Йоханнес закрыл глаза и вдохнул этот покой. Его рука, словно живя своей собственной жизнью, нащупала в кармане нож, которым он чинил карандаши.
Веревка, уходящая в темноту, слегка подрагивала. Там, внизу, кто-то был. Но там, внизу, был и шум. А здесь, наверху, был покой.
Йоханнес не был злым человеком. Право слово, он и мухи бы не обидел. Но в этот миг он был словно во сне. Ему показалось, что веревка — это не спасение, а пуповина, связывающая его с вечным страданием.
— Прости, — прошептал он едва слышно. — Но так тихо… так удивительно тихо.
Вжик! Ножик легко перерезал натянутую пеньку. Кончик веревки, словно змейка, скользнул в пропасть и исчез.
Йоханнес постоял еще немного, слушая, как бьется его собственное сердце — тик-так, тик-так, ровно и спокойно. Потом он поправил шляпу, повернулся и пошел домой. И никогда еще цветы альпийских лугов не пахли так сладко, а солнце не светило так ласково, как в этот одинокий, благословенный день.
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.