Бесплатный фрагмент - Вера, Надежда, Любовь

ВЕРА. НАДЕЖДА. ЛЮБОВЬ

Книга первая

ИСТОКИ

Каждая семья начинается с одного шага.

Иногда — с любви.

Иногда — с боли.

Но всегда — с человека.

Эта книга — о начале.

О времени, когда всё ещё только формируется: характер, выбор, судьба.

О корнях, которые не всегда видны, но именно они держат человека, когда мир начинает шататься.

Здесь нет громких подвигов и финальных ответов.

Есть жизнь — такая, какой она бывает в самом начале: живая, хрупкая, полная надежд и ошибок.

Всё, что произойдёт дальше, вырастет отсюда.

П р о л о г

Наталья всегда любила слушать рассказы своей бабушки. Эти истории, хранившиеся в её памяти, наполняли душу светом, а сердце — теплом, радостью и любовью. Воспоминания о юности и молодости её родителей, о жизнях и судьбах, были для Натальи драгоценными жемчужинами, которыми она дорожила.

Со временем она стала смотреть на них иначе — замечая и ошибки, и слабости, — но чаще всего прошлое всё равно отзывалось в ней любовью и тихой ностальгией.

Вечерами Наталья и её дочка любили оставаться вдвоём. Но особенно они ценили один их маленький ритуал — вечер воспоминаний. Укутавшись в плед, сидя на кровати, они открывали старый семейный альбом. Дочка медленно перелистывала страницы, задерживаясь на каждом снимке, словно стараясь не просто рассмотреть лица, а почувствовать, что скрывается за этими неподвижными изображениями.

В такие минуты Наталья особенно остро ощущала, как важна связь между поколениями. Жизни уходят, но память о них продолжает жить — в рассказах, в сердцах, в любви.

Однажды девочка показала на фотографию и спросила:

— Расскажи мне о своей маме и её сёстрах.

Наталья замолчала, погружаясь в воспоминания, где переплетались радость и грусть, свет и боль. Дочка крепче прижалась к ней.

— Странно… — тихо сказала она. — Такое совпадение… Вера, Надежда, Любовь.

— Это не просто совпадение, — ответила Наталья.

Девочка нахмурилась:

— Ты говоришь как-то загадочно… Как можно быть похожей на веру или на любовь?

Наталья улыбнулась и наклонилась к альбому:

— Посмотри внимательнее. Вот, посредине, с густыми волнистыми волосами — это моя мама, Вера. Она была старшей из трёх сестёр.

Наталья задержала взгляд на фотографии.

— В её глазах всегда жила и грусть, и решимость. Она родилась в достатке и верила, что её будущее будет светлым… Но жизнь распорядилась иначе.

Она сделала паузу.

— На её долю выпало много испытаний. Война пришла, когда ей было всего три года. Отец ушёл на фронт, и она осталась с матерью и сёстрами — слишком маленькая, чтобы понимать, что такое жизнь, и слишком рано вынужденная взрослеть. Как и миллионы других семей, они не могли представить, какие ужасы им предстоит пережить.

Наталья замолчала, думая о том, сколько вынесли её мама и бабушка — и как много силы в них было, несмотря ни на что.

Эти истории не только скрашивали их вечера, но и незаметно укрепляли связь между ними, напоминая о главном — о любви и поддержке в семье, независимо от испытаний, выпавших на их долю.

Валентина Савинова осталась одна с тремя дочерями, когда старшей едва исполнилось три года. Её жизнь была простой и очень бедной: не было ни стабильного дохода, ни уверенности в завтрашнем дне. Но даже оказавшись в полной нищете, она не опускала рук.

Бедность семьи заставила маленькую Веру рано повзрослеть. Она взяла на себя заботу о доме и стала настоящей хозяйкой, несмотря на юный возраст. Пока Валентина с раннего утра и до поздней ночи работала в колхозе, Вера стала опорой и защитой для младших сестёр. Вместе они преодолевали трудности, помогая друг другу и окружающим.

Вера всегда помнила, как мать трудилась, превращая их дом в тёплый и уютный уголок. Отсюда, по весёлой тропинке, навсегда ушло её детство. Тяжёлые времена заставили её стать сильнее. Закончив всего три класса школы в 1948 году, Вера ухаживала за близкими и взрослела раньше своего времени, помогая матери по хозяйству.

— Видишь ли, — говорила Валентина Наталье, — Вере пришлось стать не просто моей помощницей. На её хрупкие плечи лёг тяжёлый груз — роль матери для своих сестёр. Эта роль стала для неё одновременно и испытанием, и благословением…

Наталья, придерживая альбом, продолжала ласково и убедительно рассказывать, вспоминая маму и бабушку, то страшное несчастье, которое им пришлось пережить.

Виктория слушала молча. Ложечка в её руке дребезжала всё сильнее, и наконец она отложила альбом на кровать. Наталья продолжила рассказ о Вере — о том, как она помогала по хозяйству, как они проводили время вместе, и сколько добра сделали бабушка и мама для своей семьи.

Вера безгранично любила свою маму. Валентина радовалась каждой её помощи, хвалила дочь, и в ответ Вера светилась от счастья.

— Я всегда буду тебе помогать, мама, — говорила она. — Даже когда вырасту. Я хочу быть рядом с тобой всегда, жить долго-долго вместе, играть, слушать твои песенки и радоваться твоему родному голосу.

Вера верила, что дети должны помогать своим матерям. Она никогда не стыдилась своей семьи и не давала повода для стыда. За неё не пришлось краснеть ни матери, ни сёстрам.

После продолжительного молчания Наталья с лёгкой улыбкой продолжила:

— Прошли годы, многое изменилось. Школьные годы давно остались позади, но память о них навсегда сохранилась в сердце бабушки Веры. С тихой грустью она вспоминала время, когда семья была единой и дружной, благодаря материнской любви и её собственной мудрости.

Жизнь наполнилась радостью и смыслом, пройдя через сердце бабушки Вали — самой заботливой и доброй женщины. Благодаря Валентине и Вере их семья оставалась крепкой и сплочённой. Они умели выслушать, помочь и дать совет. Обе были сердцем своего солнечного дома и всего семейства.

От бабушки Вали не было секретов ни у детей, ни у внуков. В те годы бабушка Вера и дедушка Лёша с утра уходили на работу, а дома оставалась мама. Валентина была хранительницей домашнего очага.

Бабушка Валя и Вера были для всех примером красоты и мудрости. В их душах горел огонь доброты, а сердца были открыты каждому. Их свет затмевал невзгоды, принося в дом гармонию и согласие.

Бабушка Вера была особенной — красивой, умной, заботливой, нежной и доброй. В ней был свой лучик солнца и по-настоящему золотое сердце…

Викочка снова взяла в руки альбом и замерла в ожидании продолжения рассказа.

— Да, милая, конечно, — тихо сказала Наталья. — Всё начинается с детства. Именно из детства мы уносим с собой не только воспоминания, но и опыт… и боль. Этот багаж мы несём каждый день. Лично я принесла с собой немало.

Она на мгновение задумалась, потом улыбнулась и крепче прижала дочь к себе.

— Моя бабушка всегда говорила: невозможно жить без веры, надежды и любви. Если отвернёшься от светлых идеалов и перестанешь верить в людей — твой мир наполнится сомнениями, а мысли — пустотой. Потеряешь надежду — утратишь вкус к жизни. Всё начнёт валиться из рук. А без любви и друга не найдёшь… без дружбы мы пропадаем.

Наталья подняла глаза и посмотрела на дочь ласковым, чуть усталым взглядом, словно переводя дыхание. Успокоившись, с тихой нежностью в сердце, она продолжила, держа альбом в руках:

— Знаешь, Викочка, после ухода мамы у меня появилась мечта… идея. Дети без матери — сироты, но без любви и вовсе не существует жизни. С детства мы слышим слова: Родина, мама, хлеб — всему голова. И любовь стоит с ними в одном ряду, определяя саму сущность человека.

Она на мгновение замолчала, словно вслушиваясь в собственные мысли.

— Хлеб — это жизнь. Он вечен, как Родина, как мать. А Родина и любовь начинаются с матери… с того места, где я родилась, росла и становилась собой. Но всего этого не было бы без самого главного на земле — хлеба. Его запах знаком мне с детства. Он пахнет степью и небом, травой и парным молоком, которое по утрам давали бабушка и мама…

Наталья улыбнулась сквозь слёзы.

— Моя любимая бабулечка, помогая маме, растила нас с самого детства. Она отдавала всем частичку своей души и сердца. И за это я люблю её и маму больше всего на свете.

Она глубоко вздохнула.

— Мама… это крик. Единственное слово, которое каждый из нас произносит в минуты боли, отчаяния или счастья. Говорят, мама — лучшая подружка. Ну да… расскажи ей всё, а наутро уже будет знать и вторая подружка — папа, — с лёгкой улыбкой добавила она.

Виктория на мгновение задумалась. До этого момента она никогда всерьёз не думала о книгах, но сейчас внутри что-то изменилось. Это был переломный миг. Она вдруг поняла: ей хочется написать книгу. И она уже знала, с чего начать.

— Мы можем находить понимание и поддержку и в материнском, и в отцовском сердце, — продолжала Наталья. — Я хочу передать это чувство… издать и сохранить его. И не в одной книге.

Она посмотрела на дочь с тихой решимостью.

— «Вера — Надежда — Любовь» — это не просто имена. Это три женщины, три судьбы и одна семья. Один большой путь. И, знаешь… я сделаю это. Как хорошо, что сейчас есть возможность словно ластиком стирать и переписывать боль, не стирая память.

Наталья говорила уже почти шёпотом:

— Именно в детстве закладывается фундамент, на котором потом строится весь наш жизненный особняк. Пытаясь убежать от старых травм, я всё равно чувствую их след. Но важно не бежать, а принять их как часть себя.

Она прижала альбом к груди.

— Я верю, что будущее принесёт нам исцеление. Мне хочется подарить людям через мои книги счастье и надежду, чтобы каждый, читая и плача — сквозь смех и слёзы — находил в них силу.

Наталья замолчала, и в тишине прозвучали её мысли:

Мама, без твоего взгляда я — как птица без крыла.

Раны на сердце ещё свежи, и боль утраты не ушла.

Я скучаю по тебе и жажду твоего присутствия.

Хочу верить, что ты где-то рядом…

Непролитые слёзы, как раскалённые угли, обжигают душу.

И твоя могила — не единственное место,

где я чувствую тебя…

А твоя любовь и забота остались со мной навсегда.

Когда грусть и тоска терзают моё сердце и душу, я прошу: услышь меня, мама… я шепчу тихо, почти беззвучно. Как хочется снова услышать твой голос. Но я знаю — поздно. И невозможно. Время не повернуть назад, а слова уже ничего не изменят.

Наша семья — мой оплот. Вы у меня самые лучшие. Именно поэтому я взяла перо и начала писать о нас: о любви, о связях, о пережитом и о будущем. Мой путь к словам будет нелёгким, но я знаю — каждое предложение будет наполнено теплом и заботой.

Эта книга — не просто слова на бумаге. Она станет лучиком в моих руках, соединяющим прошлое с настоящим. Она будет моим лекарством — той благодатной силой, что способна исцелять раны и сохранять в памяти каждую драгоценную минуту, прожитую с вами. Она придаст новый смысл нашим отношениям и сделает каждый важный миг жизни по-настоящему незабываемым.

В рассказах и мудрых словах бабушки и матери Наталья увидела истинных героев — людей, сумевших прожить жизнь до конца и передать свой самый ценный опыт. Теперь она передавала его своей дочери… и будущим поколениям.

Это не просто книга. Это не набор страниц под твёрдой или мягкой обложкой.

Книги — её «золотой запас».

Этот роман — памятник судьбам, оставшимся сильными в тяжёлые времена первой половины ХХ века. Эти женщины не выдуманы. Они настоящие. С живыми характерами и сложными судьбами. Вера, Надежда и Любовь — вместе со своей матерью Валентиной — становятся главными героинями, открывая путь к пониманию не только забот, но и самой жизни во всей её полноте.

В центре этой семейной саги — три сестры и их мать Валентина. Женщина-амазонка, одолевающая судьбу в враждебные военные годы. Жертвуя собой ради детей, она годами ждёт с войны мужа Григория в разрушенной деревне. Такой путь выпал ей.

Даже в годы войны жизнь продолжалась.

— Мама, мы тебя любим… — шептали дочери, отражая свет её любви в каждом слове и жесте.

— Под твоей подушкой хранятся не только письма папы, но и наша надежда на его возвращение… Ты — опора семьи, — говорили они, делясь с матерью своими тайнами.

Сидя у окна, Валентина Николаевна с нежностью наблюдала за дочерями — Верой, Надеждой и Любой. В тяжёлые годы они стали её утешением и поддержкой, разделяя с ней и радости, и горести. Под её любящим взглядом девочки доверяли ей свои мысли, мечты и страхи, находя в её сердце безграничную опору.

В те тревожные дни Валентина с замиранием сердца ждала вестей с фронта. Письма мужа она бережно хранила под подушкой — как единственную связь и источник надежды. Её материнская любовь, всепрощающая и тихая, стала для дочерей источником силы и стойкости.

Да, она редко бывала дома — работа в колхозе отнимала всё время и силы. Но, встречая её после трудового дня, девочки чувствовали: их любят. И этого было достаточно.

— Моя жизнь — это вы, мои родные… Дождусь ли я мужа с фронта? — думала Валентина, вглядываясь в лица дочерей.

Именно они помогли ей выстоять в одиночестве и нищете. Они стали смыслом её существования. А письма — её надеждой, что однажды семья снова будет вместе.

Одинокая мать желала для них только одного — крепкой, счастливой и дружной семьи. Той, которую война отняла у неё самой.

В Вере Валентина видела не только опору, но и свою главную надежду. Ту, что стояла на самой высокой ступени её жизненных ценностей.

И всё, что у неё было — нежность, доброта и любовь — она отдавала своим детям без остатка.

Больше всего мать тревожилась за судьбу старшей дочери. Какие испытания ждут её впереди? Суждено ли Вере обрести своё счастье? Какова вероятность — в суматошном круговороте послевоенной деревенской жизни — встретить своего человека?

Валентина Николаевна молилась, чтобы Вера и Алексей стали родственными душами, чтобы их объединяли не только чувства, но и взгляды, убеждения, ценности. Чтобы они смогли стать единым целым.

Вера встретила Алексея случайно. После первой встречи они будто забыли друг о друге — до следующего, такого же незапланированного столкновения в колхозе, словно сама судьба тихо подталкивала их навстречу. Она — молодая, красивая, добрая и отзывчивая. Он — опытный, трудолюбивый, известный в округе плотник. Алексей сразу привлёк её внимание.

Валентина, глядя на дочь, подумала:

— Её дорога была слишком трудна…

Она замолчала, словно собирая мысли, представляя, как однажды их звёзды всё-таки пересекутся.

— Верочка… — тихо произнесла она, будто обращаясь не только к дочери, но и к самой судьбе.

Встретив Алексея, Вера словно попала в водоворот чувств. Искра, вспыхнувшая при первом взгляде, могла разгореться в яркое пламя — если только они позволят этому случиться.

— То, что не под силу одному, легко преодолевают двое… — говорила Валентина, и в этих словах звучали и тревога, и надежда.

Она слишком хорошо знала, что одиночество — тяжёлый крест, особенно для женщины. И потому молилась, чтобы её Вера обрела своё счастье.

Но любовь — как хрупкое пламя. Искра загорается от взгляда, но если её не беречь, не питать, она легко может угаснуть.

Погружённая в свои мысли, Валентина качнула головой. С недавних пор она это осознавала… но принять до конца всё ещё не могла. Забравшись на ворох пшеницы, она тяжело вздохнула:

— Смогут ли два человека, пройдя через осознание и поиск счастья, стать единым целым? Пересекутся ли их звёзды? Втянет ли любовь их в воронку совместного труда и взаимного любования друг другом?..

Её взгляд устремился вдаль, словно она искала ответы в самом небе.

Она молилась, чтобы Вера и Алексей, как когда-то она сама и её покойный муж, нашли друг в друге не просто любовь, а родственную душу — ту, что способна пережить любые испытания.

Валентина знала: путь её дочерей будет тернист, полон преград. Но она верила — истинная любовь способна растопить лёд одиночества и наполнить сердце теплом и светом.

Оставалось только надеяться и верить.

Думая о старшей дочери и её хрупких ожиданиях, Валентина невольно вспомнила судьбу средней — Надежды. Та приняла первую фальшь за любовь и жестоко обманулась.

Переехав из родного дома в большой город, Надежда вновь искала свою судьбу. Но сможет ли она, затерявшись в суматошном ритме городской жизни, встретить родственную душу?

Мать тревожилась и за неё. Надежда, как и Вера, была её опорой, её надеждой. Валентина знала: любовь может прийти дважды… а может — уже завтра. Или прямо сейчас.

Для Валентины Николаевны было важно одно — чтобы каждая из её дочерей нашла своё место в жизни.

Она помнила то лето, хотя с тех пор минуло много лет. Планета всё так же вращалась, жизнь продолжалась, но её любимого человека рядом больше не было. Как же она могла тогда обмануться, приняв фальшь за любовь… Ведь, казалось бы, проще было остановиться, обернуться назад, чем гнать по венам кровь, искать утешение в иллюзиях и начинать всё сначала — возвращаясь к истокам, проходя путь заново.

Тревога за Надежду не отпускала её сердце. Но ещё сильнее она волновалась за младшую — Любу.

Надежда всегда давала матери силы держаться за жизнь, верить, что после череды неудач обязательно приходит светлая полоса. Валентина верила: за тьмой всегда следует рассвет. И старалась поддерживать эту веру — в себе и в близких.

Сжимая в ладонях исписанные письма, Валентина перечитывала строки, в которых Любовь делилась радостями и горестями своей семейной жизни. В этих письмах переплетались надежда и отчаяние. И мать молилась — чтобы её дочь нашла в себе силы выдержать всё, что ей уготовила судьба.

— Первая любовь — хрупкое и драгоценное чувство, — размышляла она. — Оно может озарить жизнь светом… а может обернуться страшной бедой, если его не беречь.

Мысли вновь возвращали её к истории Любы и её мужа Петра. Валентина знала: когда в Петре вспыхивала ревность, мир Любы рушился. Она прощала — из любви. Но судьба проверила её на прочность тогда, когда Люба оказалась в реанимации, на грани жизни и смерти, после тяжёлого кровотечения.

Сердце матери сжималось от ужаса: она едва не потеряла младшую дочь навсегда.

В тот тяжёлый час рядом была Вера. Как всегда — опора, защита, тихая сила. Она ухаживала за Любой, а её детей окружили заботой Валентина и Алексей.

Доктор, глядя на Петра, говорил тихо, но твёрдо:

— Ваша жена в крайне тяжёлом состоянии. Травмы угрожали её жизни. Нам удалось стабилизировать её, но восстановление будет долгим… И вам стоит всерьёз задуматься: вашей семье нужна безопасность.

Земля уходила у Петра из-под ног. Он впервые ясно понял, к чему привели его ревность и гнев.

— Я готов на всё… — прошептал он. — Лишь бы она жила.

Но понимал: возможно, самое трудное — это отпустить.

Валентина молилась, чтобы её дочери нашли в себе силы пройти через это испытание.

— Любовь — это не только чувство, — думала она. — Это путь. Это умение выстоять, пережить, простить… и иногда — отпустить.

Она размышляла и о Вере. Останется ли та верной себе? Для неё любить — значит видеть душу. Быть маяком. Поддержкой. Спасительным кругом. Любить сестёр даже тогда, когда они слабы, сбиты с пути, и не разочаровываться в них.

Их судьбы переплетались, словно нити одного узора. За временем радости следовали испытания. В каждом повороте скрывалась новая загадка.

Сила этих женщин заключалась в способности любить без условий — находить свет даже в самых тёмных уголках жизни.

— Можно ли верить в будущее, когда оно кажется лишь тенью? — думала Валентина. — Может ли любовь собрать разбросанные осколки воедино?

Она верила: её девочки найдут в себе силы пройти этот путь. Что Любе и Петру предстоит трудный выбор, но он приведёт их к истине — не к иллюзиям, а к принятию.

Ведь только так рождается настоящее женское счастье — через боль, прощение и внутреннюю силу.

Глава 1

Вера появилась на свет в маленькой деревушке Красноталовка, русской глубинки — расположенной в красивом и живописном районе Мачешанском, в республике Балашовской, за семьдесят пять лет до того, как начался рассказ из её жизни. Её мать, Валентина родилась в этот мир 20 сентября 1910 года, и ее корни уходят в землю Елани, где её родители жили, как настоящие коренные жители. Время, в которое Валентина появилась на свет, было суровым. Над страной сгущалась тень коллективизации — эпохи, которая ломала судьбы, стирала семьи и оставляла после себя лишь пепел утрат.

С 1928 по 1932 годы и происходило раскулачивание — процесс, который обрывал судьбы и оставлял после себя только горе. Мать, Валентины Николаевны, смотря на ужасы, творящиеся вокруг… часто задавалась вопросами: «Почему они так поступают, за что выгоняют людей из своих домов?..» Кулаков — зажиточных крестьян — арестовывали.

Их семьи разрывали, оставляя без средств к существованию. Конфисковывали всё… скот, хозяйственные и жилые постройки, имущество, а также… последние запасы продовольствия. Она часто вспоминала с ужасом, как лимит на новое начало — ограничивался всего лишь «до 500 рублей на её ж семью из тринадцати человек…» Этой суммы едва хватало на лёгкие подмоги при переезде, который обернулся всем… и быстрой утратой всего дорогого. «Мы же люди», слышался где-то встревоженный крик тающих от страха крестьян, у своих дверей. Но их — не интересовали ни слёзы, ни отчаяние. Все кто попадал в списки, отчетливо… знали, что спастись от беды, вероятно, не возможно. «Этот дом хороший…”, звучали решительные голоса, будто человеческая жизнь могла быть взвешена на весах материальных ценностей. Из дома выбрасывали всё, вплоть до того, что с людей снимали даже обувь — оставляя их в полной нищете на холодной улице. Слышались вопли женщин, плач детей… несущиеся сквозь ночь разграбленного имущества… Это всё постепенно создавало картину настоящего ночного грабежа… как — в тихий шторм, сметающий всё на своём пути.

В дальнейшем, прошло совсем немного времени, из миллионов разоренных семей — оставив непоправимый след в сердцах и умах… не выдержав мощного удара судьбы решили, навсегда покинуть этот мир. «Как же жить дальше?», повторяла мать Валентины… укрывшись с головой одеялом досады, в которой была похоронена её надежда, её вера, её любовь. Среди тех, кто стал жертвой, оказался и её отец — Николай. Неприхотливый крестьянский труд на земле, какую они населяли, прочно обосновал их в жизни. Работали много… у них был дом, обработанный участок, изобилие и множество другой живности: в достаточном количестве и крупный рогатый скот, лошади, овцы, свиньи, куры. Этот… семейный очаг, наполненный трудами и заботами, внушал гордость. Суровые… времена коллективизации затронули семью Савиновых, зажиточных коренных крестьян, как волна — сметающая всё на своём пути. Ввиду тех распорядков, раскулачивание охватило и их семейство — которое имело всё. «Это же абсурд — с чего они взялись?», повторял Николай, получая письма. «Мы ни в чём не виноваты. Если только в том… что, сутками напролет работали в поле и дома на благо своей же семьи». Он не верил в те письма — может быть, потому что эта каждодневная работа отвлекала его от реальности, от всех предзнаменований, что зашевелились в воздухе. И вот, пришел тот миг, когда… глава семьи, живший для своих двенадцати детей и жены… оказался под тем же — прицелом. Их жизнь изменилась: Николая арестовали и отправили в Сибирь, в — необжитую местность, на сельскохозяйственные работы. «Вы не можете, не сможете это сделать», с отчаянием кричала жена, но ее слова не возымели успеха… Всё, что они имели — включая дом и каждый уголок семейного счастья… они потеряли. Раскулачивание означало полную конфискацию всего имущества, и лишь 500 рублей оставили на семью для выживания… Один за другим — испуганные, с горечью и страхом, их дети покидали знакомую обстановку, а саму ж мать охватило чувство безысходности. Жена Николая, несмотря — на все трудности, не винила мужа. «У меня есть вы, мы справимся… — я не оставлю вас, детки… Я верю в папину невиновность. Он знал, что я его не подведу никогда. И вот это, я думаю, и будет основным — что поможет нам победить жизненные невзгоды», едва сдерживая слёзы произнесла она, полная решимости, собирая всех своих детей, как — птенцов под крылом. Вспоминая эти тяжелые времена, как супруга — отправили в «необжитую» местность, лишив семью всего имущества. Вопреки всему, она собрала детей и повела их к новому началу. Она не позволила своему сердцу впустить отчаяние… Наперекор — всему несчастью, мать с надеждой влекла детей к вокзалу — даже когда всё вокруг рушилось. «Папа в ссылке по необоснованному обвинению, и мы должны верить, что он вернется», говорила она с тем мужеством, с каким когда-то крепила его же сапоги, после долгого рабочего дня. Она не винила его — не позволяла бедствию разъедать свои чувства. Её вера в него, как радужный мост, была настолько крепка, что даже угроза самой ужасной участи не смогла ее сломить. Позднее же — ее пригласили на работу в Постоялый Дом, от прямых работодателей в Елани. Оказавшись у двери, она глубоко вздохнула, и постаралась… собраться с мыслями. Открывая её, как полагается, она вступила не только в оживленное…, но и в переполненное крестьянское жилище, которое действительно походило на старинный постоялый двор, где путники от безысходности искали место для ночлега — где они смогут отдохнуть и восстановить силы. Люди негодуя… перешептывались о случившемся, обмениваясь новостями, плакали, вдыхая гнетущую и мрачную атмосферу и многолюдства. Наконец зал постоялого двора опустел, постояльцы разошлись по своим комнатам, тишина царила лишь на мгновение. Она подошла к дверям своего нового жилья, где собиралась жить с детьми. Время текло… но ее жизненная ситуация оставалась практически неизменной… будто она оставалась в плену своих воспоминаний, запертая в одной из комнат… этого: постоялого двора. «Они не знают, каково это — жить в тени…”, шептала она себе, размышляя о том, как скоро она поднимется — чтобы начинать новый день. Каждое утро в 4 часа она вставала, чтоб подоить козу, и затем топила русскую печь, по воду ходила и варила пищу в трёх чугунках: «Это — на козу, для себя, для детей и для постояльцев», шептала она, аккуратно раскладывая картошку, облупленную и варёную… как и её жизнь — простой и лишенной излишеств… Пища была однообразной, но сытной: варёная картошка, ячневая каша или картофельный суп. После того, как все дела были сделаны, её не один раз приглашали соседки, чтоб помочь с копкой картошки. Трудолюбивая, деликатная и отзывчивая, она никогда и никому не отказывала: «Мне ничего… не нужно — просто помогу», говорила она, с приятной улыбкой принимая предложение, лишь бы отвлечься от своих мыслей, которые не дают спокойно жить. Но как только она оказывалась рядом с другими… её сердце наполняет тяжёлая грусть. Ей нестерпимо больно — будто его вырвали у неё, а её обезоружили… — вспоминая мужа. Отпустить его она: «Так и не сумела, что ж мне делать? Быть может только где-то в сладком сне». Вглядываясь в лица селян, она отчетливо осознавала, что все эти люди жили рядом с ней… но не видели его и её истинной сущности, что — она была той… у которой отобрали всё, и всё же она сохранила простую человеческую доброту. «Я… я всё равно человек, верный и надежный, к тому ж ещё — несчастная страдалица», думала она, ощущая острое одиночество. Она была… доброй, деликатной и отзывчивой, но в её молчании скрывались боли и раны… которые не заживали от непрестанного одиночества. «Я снова подниму голову…» говорила она себе, смотря в окно, где светало… в надежде однажды встретить тепло — которого ей так не хватало. Ошибки же… являются неотъемлемой частью истории всех народов… на протяжении веков. Они не только портили судьбы, ломали жизни, и оставляли глубокие следы в общественной… памяти. «Восстановление утраченных прав, возврат доброго имени супруга, отмена необоснованного обвинения невиновного человека, в связи с отсутствием состава преступления. Восстановление — даже это слово звучит как побежденная надежда», тихо произнесла мать Валентины, вздохнув, когда опять читала… о — реабилитации. Для неё реабилитация была не просто, юридическим термином — её мужу, как и многим другим людям в стране, довелось пережить кошмар репрессий в 1930-х годах. Её муж Николай, всё же был возвращен в общество, но цена за это была слишком высокой… «Скажи — почему так долго шли к этому», с печалью спрашивала мать у дочери Валентины, которая вспоминала поделки своего отца, его — мечты, которые растаяли в тени безосновательных… обвинений. Как будто тень прошедшего… в ее памяти остались яркие воспоминания о том, как отец пытался объяснить, что самое главное… — оставаться верным не только себе, но и своему слову, даже тогда… когда вокруг расцветает жестокость… «Все стали жертвами — потерялся не только он, но и мы», с горечью добавила мать. «Справедливость появилась, но слишком поздно», сжимая в руках старую фотографию, где супруг смеётся. «Помнишь, Валенька… — как ты всегда говорила про отца?», спросила мать, смотря в глаза своей старшей дочери, как будто ища в них поддержку. Дочь знала, что история её семьи, прискорбная. Её отец Николай, не дожил до времени, когда его имя было очищено. В тёмных коридорах трудового лагеря для заключённых, его избивали до полусмерти, оставив лишь горечь утраты и унижений… Его жизнь оборвалась от невыносимых страданий в ссылке на Колыме… месте — унесшем его жизнь. «Да, а мама так и не приняла помощи», думала Валентина. «Отказалась от всего — что ей полагалось». Эта стойкость в её матери, отказ от возврата конфискованного имущества и любой материальной компенсации за страдания, связанные с репрессиями — всегда поражала Валю… Это была как дань памяти отцу и её мужу: «Он не ждал от нас ничего, кроме любви и поддержки. Мы гордились им, но в этом была и боль», задумчиво подумала она. Воспоминания об этих тяжелых годах жизни с матерью сопровождали её — как тень. Валентина вспоминала, как вышла замуж слишком рано, её свадьба была скромная, без приглашения дальних родственников, надеясь… что ее жизнь превратится в сказку. Это был звездный день, Григорий был всем: молодым, красивым и, казалось, ему было суждено стать любовью всей её жизни. Он был мечтой и словно призом, которого… хотелось достигнуть. Давненько бабуля не вспоминала свою любовь к Григорию. «Как же было хорошо… было здорово с ним. Все… шесть лет стали настоящим раем», вспомнив, произнесла Валентина. Её ж внучка Наташа кивнула: «Это действительно был сказочный период, но война забрала его у вас». Валентина выслушала всё, что сказала внучка. Каждый день, находясь в ожидании его возвращения, всегда чувствовала… как жизнь уходит в никуда… «Когда он был призван на фронт, ему было всего двадцать шесть лет. В тот момент… малышки были еще слишком малюсенькие: Любоньке — всего годик, Надежде — два, а Верочке — три. Он повседневно говорил…, что будет защищать нас», её голос задрожал от слез. «Спасибо Гриша за то, кем ты был — для нас, пока жил… но такое обещание… оказалось недостижимым». Война забрала у них не только мужа и отца, но и мирное счастье… о котором… они все мечтали. Время шло, и хотя Валентина старалась создать для своих дочерей атмосферу любви и заботы — в её ж душе всегда оставалась пустота, которую невозможно заполнить… Долгие зимние вечера, полумрак и тишина, цветные пятна от тусклого света керосиновой лампы, окрасили: пол, письменный стол, стул и всё что было в комнате — полные мыслей о прошлом, настоящем и будущем скрытых под одним кровом, и были единственным убежищем для ее грусти… Но не смотря на всё это… она точно знала: даже в расплате за утрату существует сила — сила воспоминаний и любви, той — какая достойна реабилитации. «Деревня враз осиротела без мужчин, в ней остались лишь женщины, дети и старики. И колхоз был в плачевном состоянии. Питались впроголодь. Все старались помочь, чем только могли и держались… друг за дружку. Вся надежда была на пшеницу, зреющую в поле», думала она, вспоминая тот трудный период. В те — тревожные дни войны, когда каждый ощущал горечь утрат, именно… Вера стала незаменимой помощницей по дому для младших сестёр, взвалив на свои хрупкие плечи непосильную ношу… С раннего утра — до поздней ночи она трудилась в огороде… ухаживала за домашним хозяйством и заботилась о младших сёстрах… пока мать пропадала в полях, пытаясь прокормить семью. Её маленькие ручонки — ещё не окрепшие, старались изо всех сил справиться с тяжёлой работой. И Вера не жаловалась… Она знала, что выхода нет — война разрушила их мирную жизнь… теперь каждый должен был приложить все силы, чтобы выжить. Глядя на измученное лицо матери — возвращавшейся домой с поля, Вера находила в себе силы улыбнуться и сказать, что у неё всё в порядке. Она понимала, что больше никто, кроме неё, не сможет поддержать семью в это тяжёлое время. Эта война научила Веру быть сильной, ответственной и мужественной не по годам. Она повзрослела раньше времени, но в её сердце по-прежнему жила её детская мечта о мирной жизни, где не нужно будет так надрываться, чтобы прокормить семью… Вера верила, что когда-нибудь это время обязательно наступит и помнила, как они мечтали о будущем… Мать работала, как ломовая лошадь — взвалив на себя непосильную ношу и тащила на своём горбу, окидывая взглядом полные кругом поля. С утра до самой ночи, не зная ни усталости, ни покоя. Всё, что могла… она делала, любой труд казался… благословением, иначе просто не было выхода — «война» забрала всё, что было дорого. Вспомнив… то: «Как же трудно… было тогда, но мы умели и грустить, и радоваться», прерывисто вздыхая. Когда люди находились… в столь бедственном положении, в деревне не оставались равнодушными… Все были как одна семья, и каждый считал своим долгом поддерживать ближнего. Это была настоящая организованность, солидарность, единодушие, сила сцепления, которая в трудные времена позволяла чувствовать, что вместе можно преодолеть всё. Каждый день приходилось сеять, пахать, и собирать урожай… весь тяжелый мужской труд ложился на ее хрупкие плечи. Дома три дочери… одна другой меньше, и именно в эти моменты Валентина понимала, каково это — быть матерью… «Я всегда была волевым человеком… сильной душой и крепким телом», чуть улыбнулась она, окидывая взглядом своих дочерей. По-иному с таким непосильным трудом было бы справиться невозможно, если б не собственная… сила воли её… упорно стремящаяся к выживанию.

— Мы выживали… год за годом, — шептала она, обнимая своих девочек. — И любовь к ближнему поддерживала нас. Каждый вечер, когда трудового дня страх уходил на покой, мое сердце наполнялось светом от того, что рядом были самые дорогие люди… — жизнь шла своим чередом: за трудными буднями неотвратимо текли годы, дети росли. Мать, хотя и мучимая сомнениями и тяжестью утрат… внятно понимала, что именно — в нежности, радости, смехе и любви к своим дочерям заключена истинная сила, помогающая… бороться с любой бурей. В жизни старшей дочери Веры сформировался особый…, так называемый: «синдром старшей сестры», пусть и вслушивалась она в свои мысли, но отслеживала…, как меняется ее восприятие мира… С каждым годом ей всё легче и легче становилось ставить интересы младших сестёр выше своих… Она никогда не могла позволить себе взять со стола лучший кусок, а когда шла в магазин, то выбирала… — что-то себе лишь в последнюю очередь, словно жертвуя сама собой ради их счастья. «Быть старшей… — это значит не просто заботиться, это — целая жизнь», думала Вера, задумчиво вглядываясь, ловя свои отражения в зеркале… стремясь разглядеть не только свой внешний облик, но и то, что делало ее особенной и что отличает её от других, ощущая груз ответственности, который лежал на её хрупких плечах. Её истинная красота несёт в себе скромный оттенок… ее настоящей сущности, в ней чувствовалась внутренняя сила — подкрепленная её мудростью не по годам… Доброта ее сияла, словно солнечные лучи, согревая всех вокруг. Она была рядом верным другом, готова всегда прийти на помощь, послушной и трудолюбивой — как пчёлка. Готовой трудиться до изнеможения, жертвуя собой и всем, чтоб её младшие сёстры чувствовали себя счастливее. «Я стала третьим родителем», шептала маленькая малышка, устав от обязанности… но счастливая от осознания своей роли. Она разделяла с матерью обязанности по воспитанию, заботе и защите младших сестёр — что порой вызывало в ней чувство усталости, но, несмотря на это, Вера предпочитала не жаловаться. Долгие неспокойные годы в ее маленьком мире царила жизнь, полная звуков детского смеха и искренних игр, и в этом ей не было скучно. С благословением матери… она следует материнскому завету, жертвуя своим временем и мечтами во имя своей семьи… «Я накормлю всех», уверенно молвила она, готовясь выполнить каждое указание, как будто это было её священным долгом. Послушанием и смирением она преодолевала любые трудности… это образовывало вокруг нее атмосферу неизменного доверия и любви. Вера — это шаг из лодки на воду… Слияние мудрости рода, не требующий никакого — либо объяснения, светлый, чистый и непорочный образ, осознавала она, смотря на счастливые глаза своих сестёр. В её же доброй душе жили благородство и уважение к старшим, что делало её же нежное сердце ещё нежнее. Вера не то… чтобы не любила вспоминать своё детство… скорее… она понимала, что в нём не было ничего яркого и запоминающегося. Всё шло своим чередом — как у всех, и ее юность не выдавалась ни яркой, ни потрясающей… «Я так люблю свою мать и сестёр», думала она, одеваясь в тёплые воспоминания. «Всё ради них сделаю. Пусть они живут своей жизнью, и следуют своим путём. Главное, чтобы они были счастливы», это и мотивировало ее сердце трепетать от радости. Знала, что даже в самые трудные мгновения — сердце её будет наполнено любовью и заботой о тех… кто ей дорог. «Ах, Надежда», думала Валентина, глядя на своего второго ребёнка. «В тебе столько задора и безрассудства. Ты была и есть… не просто капризная и властная — всегда любила поканючить и покомандовать. Твой своеобразный, трудный характер как будто б притягивал к себе общее внимание — оспаривая первенство с твоими же требованиями и ожиданиями окружающих тебя. Ты заявляла о своих потребностях и кричала о них всем своим существом, проявляя свою властность… буквально командовала всеми. Всегда следила за тем, чтобы быть в центре всего, отдавая предпочтение своим желаниям. В тот трудный период, когда материальные блага были в дефиците, ты же мечтала о ярких украшениях и лучшей одежде, с гордостью произносила. Я… не просто дочь, я — принцесса». Валентина, её мать, охотно потакала её капризам, предназначая ей особую любовь и нежность, которая… не понимала удела строгих требований, что отводилось другим… Её характер — полная противоположность характеру Веры и Любы… «Ну, так нельзя», мягко предостерегала её Вера, которая была серьёзной и доброй. «Ты забываешь — что за моей работой стоят не только твои желания». Её протесты в большинстве случаев не трогали Надежду. Сестра воспринимала это как назидание… отказываясь менять свои привычки. Надежда любила заявлять, отчитываясь первой за всю их выполненную работу, выстраивая свою героическую историю, где её старания всегда были на первом месте, даже если в реальности всё было не совсем так, далеко не всё… При этом, если же — заглянуть в истинное положение дел, то становилось же очевидно: участие её в семейных делах было значительно меньше, чем у Веры. «У меня нет времени, пока ты только говоришь», извинялась Вера, вдохновляясь трудом матери, охватывая тяжести жизни с гордостью. Возвращаясь с работы рано утром и уходя в темноту ночи… не удивлялась и тому, что её Надежда оставалась в образе несравненной принцессы, хотя сама возлежала на пыльных полях… выполняя всю тяжесть работы, чтобы прокормить семью. «Я делаю всё для вас», говорила уставшая Валентина, наблюдая за тем, как её дочка ведет себя по-своему, но в глубине души мать понимала: характер Надежды… — это просто её способ быть частью этой жизни в тылу, которая не останавливалась. С раннего ласкового летнего утра Вера, Надежда и Люба — как будто три прекрасных цветка, распускающиеся на солнышке, как изящный бутон из роз, носились по усадьбе с развевающимися волосами, как у крестьянок… облаченные в выцветшие одеяния — простую рубашку и потертые юбки. И ступени их маленьких ножек, изящных, как будто бы у принцесс, но окрепшие и огрубевшие от бесконечных игр, из-за разбросанных башмаков в первый попавшийся куст… легко сбежали по знакомым тропинкам. Их башмаки замирали в позабытых кустах — они и стали неотъемлемой частью их игр, ведь бегать босиком было значительно легче и веселее… Немного поиграв, Вера окликнула их: «Люба, Надя», с раскрепощением в голосе, но, как правило, Надежда услышала её не более чем краем уха… Её круглое загорелое личико с сияющими глазками практически не меняло направление, когда же играть было так интересно. Она всё продолжала резвиться с Любой, игнорируя зов старшей сестры, погружаясь в собственный, и особый мир детских удовольствий. Вере ж, в отличие от них, довелось, рано осознать, что обязанности по дому лежат на её плечах. Она ж бегом возвращалась домой… убирая игрушки и выполняя просьбы матери, стремясь все успеть до её прихода с работы. Её голос, наполненный заботой, зачастую звучал: «Надюш, давай помогай. Мама придёт, а у нас всё ещё не сделано». Но Надежда была занята своим миром игр и лишь пообещала вернуться. «Мы все вместе делаем», миролюбиво говорила Вера, скрывая истину о том, что Надежда, постоянно, и так всегда, оставалась в стороне. Люба — будучи ещё совсем маленькой, с восторгом наблюдала за сёстрами, мечтая подражать им и делала это искренне и с чистым сердцем. В силу своего детского возраста… Люба ещё не понимала всех родительских волнений, и лишь хотела, чтоб лето было беззаботным. За пределами их огородов река Елань раскидывала свои голубеющие волны, её прозрачная вода страстно манила к себе девочек, поблескивая в золотистых лучах палящего и яркого солнца. Каждое утро они отправлялись туда — чтоб проводить время в безмятежной радости. «Как здорово, правда?», восхищалась Люба, засматриваясь в светлую воду, где маленькие рыбешки… как — радужные искры, стремглав метались мимо их рук. «Я поймаю одну», настойчиво повторяла Надежда, но вот только ручки ее всегда были слишком медленными. Река наполняла живую сказку — она скрывала в своих глубинах не только рыб, но и многоцветные ракушки, улитки, очень много, всяких разновидностей мелких разноцветных рыбешек, которые придавали берегам особый и загадочный шарм… Недалеко от их любимого места раскинулся фруктовый сад… тесно обнявшись с чарующей и завораживающей природной красотой жизни — а также участок окруженный меланхоличной аурой кладбища. Этот контраст, одновременно живой и печальный, всегда внушал девочкам, эмоции и чувства, что жизнь и смерть сосуществуют в гармонии… «Смотри… какая груша…”, радостно показывала Люба, указывая на свисающие спелые плоды. «Давай соберём, пока никто не видит…» И вот, так они проводили это волшебное время, погруженные в счастье детства — с беззаботным звонким смехом, играми и весельем на берегу реки… и тихими тихими разговорами о мечтах, которые безусловно… никогда не покинут их ясные умы… Тяжёлый физический труд в огороде был неотъемлемой частью их жизни, и находился он у речки недалеко от кладбища — ставшего для них скорее другом, чем предметом страха. Каждый год весна приносила новые надежды — девочки, в ожидании теплых дней… с раннего утра трудились в огороде, чтобы вырастить плоды своих усилий. А кладбище, где покоилось много душ, дышало умиротворением. Валентина Николаевна, их заботливая бабулечка — всегда говорила «Знаете, девочки, те, кто живёт рядом с кладбищем, долго живут. Это счастливое место». Не было и малейших сомнений на счёт вредности воды или посадок, ведь огород был полон жизни, а доброта, зреющая в земле, перекрывала любые страхи. Где ветры шептали свои тайны природы — проносясь над зелеными лужайками, где росли сатиново-зелёные травы, обрамленные яркими цветами… создавая густой и красивый ковер, который устилал весь простор до самого конца деревни. Милые малышки, как три солнышка зачастую находили уединение в этих лугах, укрываясь в траве, плетя венки из одуванчиков. «Смотри как красиво получается», вдруг торжествующе воскликнула радостно-возбуждённая Надежда… глядя в раздолье их луга хорошо освещаемого и согретого теплым солнцем… — поднимая свой венок, ловко вплетая полевые цветы изумрудно-зелёного поля. «Да… как у настоящих принцесс», добавила Люба, гордо подняв свой букет. Эти мгновения были полны счастья — с пышными и красивыми коронами из живых цветов на головах и очаровательные, маленькие красавицы на миг ощутили себя сказочными героинями… Выглядели как принцессы-близнецы, хотя родились с небольшой разницей, они чувствовали, что их мечты переплетены — как ветви деревьев в лесу. Каждая мечтала стать самой красивой и любимой, как их принцессы обитающие в любимых сказках. Под невысокой горой, за рекой — лес зелёный шумит, а неподалеку… маленький хуторочек стоит. С горы… открывался живописный пейзаж… где пестрели луга и вековые леса, одевающиеся в цветочные наряды. Указывая на искрящиеся цветы.

— О, посмотри — как много цветов. И там, и тут… Они цветут… их много… их избыток», воскликнула Люба, обозревая взглядом зелень.

— Кажется… что там живут эльфы… — мечтательно произнесла Надежда. Лес был настоящим царством волшебства… Здесь росли — дубы, ели, сосны, березы и многие другие деревья, плотно обнимая друг друга. За лесом раскинулась лесополоса… насаждения — в виде рядов деревьев и кустарников, изобилующих плодами… — яблонями, вишнями, грушами и малиной… В этом их мирном и любимом уголке природы можно было встретить множество ягод.. — ежевику, чернику, клубнику и грибы, которые сплошным ковром украшали землю. Дети часто сидели неподалёку от журчащего ручейка — они любили бегать наперегонки, наслаждаясь мелодией природы, и несмотря ни на что были счастливыми. Природа, щедро одаривая их дарами, украшала их простые дни, дарила еду и придавала уют их скромному жилищу.

— Ты слышишь, как поют птицы? — спросила Вера, уткнувшись головой в траву. Прикрывая глаза, чтобы лучше воспринимать звуки.

— Да, как будто у них свой концерт, — почти хором сказали они. Каждое воскресенье для Валентины и её малышек, превращалось в настоящий праздник природы. Это было нестабильное время — когда они могли забыть о ежедневной рутине и уйти в мир, наслаждаясь… свободой, где царила красота и гармония. Они собирались семьёй и отправлялись в лес, где каждый шаг был наполнен чудесами света…

— Как же приятно на улице, сегодня идеальный день для пешей прогулки… — радостно заметила Валентина, расправляя свои руки, чтобы ощутить тёплый ветерок. Малышки в ответ дружно закричали.

— Ура-а-а! В лес… — село стояло на берегу живописной реки, а за её водами возвышалась величественная гора, такая же — гордая и неприступная… Зимой на её склонах играют дети — радостно катаясь на санках по высоким сугробам. Их гора превращается в волшебный зимний пейзаж, но даже в это время дети мечтали о весне — когда на ней расцветают пестрые цветники полян с первыми подснежниками, тюльпанами и душистыми ландышами. Сегодня им встретился заяц.

— Смотрите, заяц, — неожиданно закричала Люба, указывая на быстро движущуюся тень. Пока сёстра наблюдали за его прыжками.

— Глупый зайчонок, не успеешь поймать… — хихикнула сестра, Вера. Вниз по склону распускались цветы, которые захватывали дух — удивительные розы, нежные лилии, яркие камелии и многообразие тюльпанов всех возможных оттенков. Детки… взглянув на цветочное богатство, вдруг замерли в восхищении, их глазки заблестели, и они не знали, какие цветы выбрать. Перебирая тонкие стебли ландышей и окидывая взглядом поле с цветами, мама. Валентина предложила.

— Давайте соберём по большому букету… — поддержала Вера.

— Да! И сделаем наш дом еще красивее, — наполнив свои руки цветами, они с радостью двинулись в путь домой. Их улыбки и смех, полные искренней радости, отражали настоящую красоту природы… которая окутала их теплом и счастьем. Собирая их вокруг, обнимая.

— Эти моменты… волшебные, — произнесла мать. — Именно в такие дни появляются самые искренние чувства… — добавила она с улыбкой доброй… смотря — как их букеты танцуют в ритме вальса на ветру… Они возвращались домой уставшие, после продолжительной прогулки на открытом воздухе и перепачканные с ног до головы, но — бесконечно довольные, бодрые, веселые, с чудовищным аппетитом, и у матери в груди загорелись огоньки счастья… Дочурки же были её негасимым светом, их радость и смех были теми ж искорками, какие наполняли её жизнь смыслом и радостью, непрерывно напоминая о том, как прекрасен мир, когда вместе с любимыми. Лето, чудесное и волшебное время, когда природа — сливаясь… сплетается с играми и яркими эмоциями. Оно им приносит не только солнечное тепло, но и самые зрелищные… азартные соревнования для мамы — кто соберёт больше ягод, фруктов и грибов. Ей нравится наблюдать за своими ж детьми, это так интересно. Малышки всегда знали секреты природы, зная, когда ягоды достигают своей зрелости… Протягивая корзинку…

— Земляника созревает в июне… — им мама тихо… напомнила.

— А черника, голубика и малина — в июле, — добавила Верочка, радостно перебирая шершавые листья и продолжила. — Брусника в августе. И вот, покорно, девочки отправлялись в лес, чтоб наполнить свои корзины. Важно было не просто собирать, и делать это… очень осторожно, бережно, не вырывая кустиков с корнями. Мама всегда… подчёркивала, как важно уважать природу, и её малышки с усердной серьезностью следовали ее указаниям. Присев на траву, и стараясь угнаться за солнечными лучиками… пробивающимися сквозь листву.

— Смотрите… какая красивая земляника!! — воскликнула Люба.

— Она такая сладкая!! Давайте соберём побольше, чтобы мама смогла сделать варенье… — с радостью подхватила идею Надежда. После возвращения домой, их мамочка — в своей крохотной кухоньке с азартом принялась варить варенье. Живя обычной жизнью… мама для старшей дочери Веры, была настоящей волшебницей, и каждый раз на столе появлялись новые баночки, полные ягодной свежести…

— Вера, иди сюда! Хочу, чтоб ты научилась готовить, — сказала мама, обращаясь к дочери. С горящими глазками — Вера отозвалась.

— Я готова — мама… — с раннего детства она учила её ремеслу, и это умение постепенно стало частью Веры. Готовить дочь любила, а с каждым новым опытом мастерство только увеличивалось… Даже научившись следить за тестом, взрывающемся из-под рук… Верочка с удовольствием пекла хлеб, в свои-то десять лет, какой и наполнял дом удивительными ароматами. Глядя на свою работу — с восторгом.

— Вы только посмотрите, как поднимается тесто — воскликнула она. Младшенькие с восторгом наблюдали… как любящая сестренка превращала простые ингредиенты в аппетитные лакомства… В свои десять лет вдохновение Верочки пришло в полную силу… Она стала по-настоящему заботливой хозяйкой, отвечая не только за кухню, но и за своих младших сестричек… Надюшу и Любоньку. И в её детских руках завязывались не просто блюда… а целые семейные традиции.

— Надюша, давай сделаем печенье вместе, — предложила она и улыбнулась младшей сестре. — Хочу, чтобы оно было как у мамы, — и с нетерпением ждала ответ, но та не готова учиться. Так, в доме складывалась неповторимая атмосфера уюта и заботы… где каждая ягода и каждое тесто становилось не просто продуктами — символом любви. Каждая прогулка по Красноталовке для сестёр — становилась настоящим приключением и источником вдохновения. Они же мирно шли по зелёным просторам… ощущая себя в полной безопасности и комфорте. Спокойные их беседы о волках и бандитах не вызывали у них переполоха или страха, напротив — это добавляло изюминку в их прогулки, превращая каждую историю в самую увлекательную игру…

— Куда сегодня пойдём, сестрички…? — с улыбкой спрашивала Вера, глядя на Надюшу и Любоньку. Замерев в восторге и радости…

— Давайте в ближайшую деревню… в Жидовку… — предложила Надежда. Помахивая своими светлыми косичками, Люба заспорила.

— Но я хочу на холм в Красновку, — мама, стоя на краю дороги, улыбалась, понимая, что пусть дети выбирают сами, но всегда с ней — их верной… опорой. Они жили в деревне Красноталовка, и в округе были три соседние деревни: Жидовка, Свет и Красновка, удалённые друг от друга на три километра, переглядываясь с детьми, углядела.

— Как же чудесно, что так близко к нам… давайте… — заметила мама и продолжила. — Начнём с Жидовки, — собравшись… и даже, не сопротивляясь… они направились к старику — перекидному мосту, с ржавыми цепями, где куры и индюки с удовольствием сидели… как будто охраняя этот всеобъемлющий мир. Указывая на кур, которые — с недоумением смотрели на проходящих по своим делам, мимо них.

— Гляньте, как они повсюду сидят вместе, и глядят на людей, — тихо хихикнула Вера. Причудливый старый мост вёл в Жидовку, но а чуть-чуть дальше от неё был Свет… а Красновка манила их высоким зелёным холмом и крутой горой… на которую они всегда стремились забраться, чтобы насладиться величественным видом… И на склоне холма, сбросив сандалии, они втроём устроили небольшой пикник… закутавшись в ароматные травы и глядя на поднимающееся солнце.

— Смотрите, какая красота… — сказала Вера. — У меня такое — чувство, что тут даже сосенки поют, и солнышко, всех нас согревает.

— Я мечтаю — чтобы всё лето проходило именно так, — прикрыв глаза и вслушиваясь в шелест листвы, вмешалась Надюша. Из всех красот: горы всегда привлекали, восхищали и завораживали сестёр.

— Я тоже так, хочу, — воскликнула Любонька, рассматривая все полевые цветы, расцветающие вокруг. Они расположились всего… в нескольких метрах от леса, вокруг всё пространство — было зеленым и полным жизни. В воздухе витал чудный аромат цветов, а ласковое летнее солнышко мягко обнимало тёплыми лучами их милые лица…

— Смотрите, там рядом… пасётся корова, — заметила Верочка.

— Давайте подойдем ближе и поздороваемся, — ответила Надя и зашлась от смеха, указывая в сторону леса… Около леса местные жители пасли своих животных — внимательно следя за своим скотом. Это создавало атмосферу тепла и домашнего уюта, от которого… не под силу отказаться. С мечтательным взглядом, обняв своих дочек…

— Какие же у нас чудесные прогулки, — произнесла Валентина.

— Да — они полны приключений и радости, — согласилась Вера, понимая, что это время, проведённое вместе… навсегда останется в их сердцах… И в каждом шаге по зелёным холмам их Красноталовки звучали их радостные голоса — а летнее солнышко освещало их путь к новым открытиям и вечной любви к родным местам. У Гуреевны не было своих детей, а она с любовью собирала разные корни и цветы, высушивая их на солнце и заготавливала про запас. С мудростью и терпением она варила одни травы, а другие измельчала в порошок, который потом аккуратно рассыпала по маленьким пакетикам. Ясно, всё это она прятала в своем тайнике, где ни один глаз любопытного соседа не мог её беспокоить… Сельские жители часто обращались к ней за помощью, и она, не щадя сил, исцеляла многих от различных недугов — обходясь без вмешательства… докторов и лечащего врача. Зимой, стоя на пороге своего уютного дома — Елена с наслаждением выпивала миску парного молока, ощутив тепло… которое источала… природа. Когда на чердачок, где жила Елена с Яковом Антоновичем, пробивались лучи солнца сквозь паутину, можно было рассмотреть — как вибрируя сверкают в лучах света различные травы и старинные доспехи её мужа, рассказывая историю их жизни… С одной стороны дома, обнесенного железной сеткой — виднелся колодец… дававший свежую, чистую воду. На дне этого глубокого колодца, к концу шеста крепилось нержавеющее ведро, стянутое деревянными обручами от ударов о стенки колодезного бетонного кольца, надежно закреплено толстой цепью. Это и многое другое, было сделано умелыми руками хозяина, ещё и безупречно, чтоб ведро не плавало — а стремительно погружалось в воду, не теряясь в ее глубине. Малышки Валентины с радостью бегали за водой по главной дорожке… ведущей от калитки к дому и колодцу. Рядом с ним рос яркий, великолепный цветник, им и не только… было особенно приятно проводить время. С другой же стороны дома располагался огород… где Елена с Яковом с любовью сажали картошку, капусту, помидоры, огурцы и всё то — что радовало глаз и утоляло голод. Жилище уютно располагалось в глубине сада, а перед домом росли яблоневые деревья, наполняя воздух сладким запахом. Слева было два больших гаража, а за ограждением, в тени красивой лавочки, стояли два огромных тополя. Для детей — соседки Валентины, они казались настоящими великанами, охраняя детские секреты. Вспоминали, как босоногие сорванцы, с радостью мчались к ним навстречу, где их уже ждало разнообразное вкусное угощение, словно осколочек зелёного волшебного стекла из детства… Верочка не только следила за текстом маминых и рецептов Елены Гуреевны, и сама печь хлеб научилась, добившись невероятного мастерства. У неё не было своих детей — но радушная хозяйка с радостью угощала детей Валентины вкуснейшими пирогами и пирожками… которые как будто были вынуты из самой души. Когда девочки приходили в гости или за водой, она всегда встречала их с распростертыми объятиями и щедро накрытым столом. Стол буквально ломился от еды — на нём пыхтели мясные блюда, жареная птица, соленья, пироги и сладости, которые отражали заботу и тепло, вложенные в каждое… ею блюдо.

— Ешьте живее, милые, ешьте. Вот вам пресный пирог с яйцом, — радостно предложила хозяйка, указывая на ароматное угощение. Девчонки, придвинувшись ближе к столу, с жадностью откусывали от пирога с яйцом, а затем, с широкой улыбкой, Валентина хвалила её.

— Уж угостила, так угостила! Моих девочек на славу, да ещё и с собой домой дала. С яблоками и капустой пирожки твои — это просто волшебство. Как же вкусно, — в восхищении добавляла она. — Дети сверкали счастливыми глазами, ведь каждый визит к тебе, для них… становился настоящим праздником… Любишь приглашать их в гости и угощать пирогами… с тобой-то они становятся особенно вкусными. Только вот, где ж рецепт-то узнать, поди ж — за печатями семейными, — с улыбкой произнесла Валентина Николаевна, полагая, что их же частная жизнь, как и секреты кулинарного мастерства остаются той — тайной за семью печатями или ж могут быть тем же, что сказки из их детства. — Спасибо тебе Лена, за внимание, — искренне Валентина благодарила соседку, за её доброту и заботу, особенно за то… когда и ей приходилось заботиться о ее детях. С улыбкой ответила Лена…

— Я бездетна, живу с мужем, а вот ты… Валентина… настоящая божественная хозяйка… — Лена, заботясь о доме — была наглядным примером домовитости. Гуреевна часто выходила во двор усадьбы — где ночная свежесть смешивалась с крепким запахом коровьего или свиного навоза, ещё исходящей и от будки с их борзой собакой. Муж с лёгкостью распахивал двери, ведущие в её уютные покои — для его ловкой жены, которая неутомимо по-старушечьи строго поджав губы таскала дрова в гостиную и разносила воду по комнатам… наполняя каждый уголок теплом и уютом. В то время… как соседка Валентина работала в колхозе без выходных… на износ и далёко ждала мужа с войны, переживая за его судьбу, Елена оставалась её опорой. Она и вдохнула жизнь в их маленький детский мир… сохраняя и передавая атмосферу заботы и любви, показывая — насколько важными могут и были простые моменты… В этих стенах каждый пирог был не просто угощением, а символом дружбы, родственной связи, подкрепленной крепким духом общинной жизни. У Валентины была нежная, ловкая, маленькая, хрупкая зеленоглазая девочка, Вера, но уже не по годам умелая. Несмотря на свой ранний, юный возраст, девочка уже умела делать многое и с раннего утра принималась за дела… Соседка же — Елена, обращая внимание на усердие и трудолюбие Веры… решила стать для Валентины опорой, взяв на себя заботу о трех ее дочках… Валентина ж сама появлялась на кухне лишь поздно вечером, когда вечерние сумерки окутывали деревню, и звёзды — начинали мерцать на небе. Она… очень молодая женщина, с добрым и обветрившимся от сельского воздуха лицом, которое преждевременно и утратило её молодость из-за каторжного ежедневного труда. Была одета в очень скромное серое саржевое платье, на голове был цветной шерстяной платок, защищавший от сырости, которая заполняла её дом. И дом — как и её сердце, пропитан заботой и успокоением, когда та коротала время с дочерями. Каждое утро без усталости Вера выглядывала её в окошко, с восторгом разглядывая преобразившийся двор, который так нежно сиял под припорошенным и искрящимся первым снегом… Каждый день молилась за любимых дочек Валентина, ведь кто, как — ни она, мог верить в чудо, если ж сама когда-то была такой же юной и полна надежд… И это чудо осуществилось — она родила таких трёх дочерей, за что каждодневно благодарила судьбу, живя только… для них. Каждый вечер, когда мама возвращалась с работы… её интерес волновал всё происходящее. «Как прошёл твой день и обо всём… на свете», с нежностью спрашивала она Веру. И дочь — будто разглашая секреты дня, делилась своими ежедневными хлопотами, излагая и о том, как забавлялась с сёстрами… Мать почти пристально смотрела в глаза дочки, будто искала в них отражение своей любви и заботы.

— Самое дорогое, что есть у меня — это мои доченьки, любимые мои радости… — произнесла она, нежно поглаживая её по волосам. — Днём была ты очень юркой — как будто б сама искренность жизни, а сейчас ты должна отдыхать. Спи, дочурочка, родная моя. Ты… моя золотая рыбка. На земле одна такая, дорога всем своим сердцем, — шептала она, укладывая всех в уютную постельку и целую в щёчку… Свет тихонечко погас, петух заснул и ночь… укутала их дом. Верочка уютно устроилась среди мягких тканей одеяла — а на их подоконнике искрилось зимнее волшебство. Валентина нежно погладила Веру по шелковистым русым и длинным волосам, проводив дочь до кровати. Стараясь быть всегда покорной, Вера, как старшая сестра, каждый — вечер принимала на себя священную миссию… укладывая младших сестричек в постель. Мимоходом мать остановилась, чтобы ласково провести рукой по щекам своей спящей Надежды и Любочки… Но их длинные волосы раскинулись по подушкам, искрясь в тусклом свете и блестели, в отражающемся от пламени очаге. Их же хата-мазанка, снаружи и внутри традиционно обмазана глиной… также и земляной пол в доме, зимой застилали соломой… но даже и он не смог скрыть трещин, которые появлялись на поверхности, как напоминание о тех годах, насыщенных заботами и трудностями. Чтобы забраться на их кровати, девочки использовали скамеечку с тремя ступеньками. Она же всегда стояла в углу. В облачении ночных кофт и чепчиков, они ж понемногу приподнимаясь, ползком, принялись за преодоление этой младенческой «горы» Устроившись поудобнее на мягкой перине, они нырнули под теплые одеяла… натянув его до самых глаз и приладив белоснежные подушки под головы. За стенами тишь, сделанными из самана: «смеси соломы, глины и навоза», скреблись мыши, создавая мелодию ночной неразберихи. В небе гремели пронзительные крики сов и летучих мышей, будто они устраивали свой ночной спектакль. Во дворе лаяли собаки. Каждый раз, как один из них начал гавкать к нему тут же присоединились — еще и соседские, создавая симфонию из множества голосов. Чем правее, тем громче… становился ночной хоровой концерт: его поддерживали еще три-четыре собаки с улицы включая и их собственного пса. Лай собак был иногда навязчивым, и слишком громким, но, к счастью, окна спальни выходили не во двор, и девочкам удавалось сладко спать… несмотря на всю ночную суету за стенами. В тишине своих снов они могли представить, как собаки воюют о том, кто из них лучший страж, и от этого лишь улыбались. И каждый вечер, принимая на себя заботы и радости сестёр… Верочка чувствовала, как это её призвание, быть нянькой и защитницей… Её любовь к ним была настоящей, как свежевыпеченный хлеб, который они готовили вместе с мамой. В эти времена… наполненные теплом и заботой, дочери мечтали о грядущих днях — когда же новое зимнее солнце принесет им еще больше света и счастья… Иногда, в зимние снежные ночи, когда лунный свет пробивался сквозь густые облака — раздавалось завывание волков, доносящиеся из дремучего леса, не давали им уснуть, полного тайны и мистики, вызывали их интерес. С приходом весны вечера наполнялись мелодией пения селян, весело танцующих все русские народные танцы на лоне природы при свете луны. Их радость была колоритом, неповторимым и ярким, таким же как крокусы и подснежники, пробивающиеся сквозь снег и иней. И их деревушки — с отдельно стоящими хижинами уютно разместились на возвышающихся над рекой островках. Эта пресноводная река течёт, раскинувшаяся по всему Еланскому району, сливалась с болотами и солончаками, сродни тысячам незримых нитей, связующих человека с природой. Вдали виднелись деревни Красноталовка и Жидовка — а за ними простирался густой лес, который скрывал в себе множество тайн. За лесом поднималась величественная гора, как караульный и стражник, охраняющий покой всей округи. На её же вершине стояла, огромная усадьба царицы Краснухи — её крепость, название которой внушало страх и уважение среди местных жителей. Фасад ее замка, покрытый множеством окон, презрительно смотрел на деревни, как если бы сам воздух вокруг него отталкивал всё человеческое. И этот огромный кирпичный забор с величественными колоннами, окружал, это неприступное царство, а ворота, сделанные из прочного железа, служили непреодолимой преградой для нищих… человеческих душ — жаждущих внимания и благосклонности царицы. Валентина часто, с жаром в голосе, рассказывала истории и легенды о царице, которая когда-то жила на этой горе. Истории ходили среди народа, искренне агонизируя от презрения, которое царица испытывала к тем, кто жил в окрестных сёлах по большей части непосредственно зависимые.. — Красный угол, Красноталовка, Жидовка, Свет, Носовка и ещё многие другие. Люди часто говорили, что Краснуха, властная и холодная, не замечала, как тихая зависть окутала её сердце, будто камень — и как в каждом жесте… чувствовалась ее отчужденность. У реки, за селом Красноталовки, была мельница, дремлющая на сваях у воды. Её же шум, как благодатный шепот, говорил о жизни, что не замерла, даже несмотря на царящую в округе отчужденность. Рядом возвели баню, которая оживала по выходным дням, наполняясь… ароматом пара и радостными голосами местных жителей. Здесь — в их уютном уголке, рождались дружба и понимание, которые помогали всем забыть все старые обиды и позабытое презрение со стороны царицы. И именно здесь, среди этих простых радостей, Верочка, заботливая и сестра и настоящая хозяйка, с умением пекла им хлеб — который наполнял их дом теплом и утешением. Благодаря ее щедрости и любви, девочки: Надюша и Любонька — могли заснуть с мечтами о свободе, о том, как однажды они найдут дорогу в волшебный мир, где самые известные правительницы прошлого будут отзываться на их доброту. Вокруг их реки, потихоньку обрастая деревенскими заботами, были построены плотницкая и кузнечный цех, а рядом стоял электрощит. Деревушка, в которой жили Валентина со своими тремя дочерями, размещалась недалеко от районного центра Елань. Вот только запашистые поля — какие они с любовью возделывали, принадлежали… колхозу Россия, где каждый кусочек хлеба давался с трудом… С детских лет девочки столкнулись с реальностью жизни, полной трудностей. Каждый день их борьба за выживание начиналась с надежды, что кто-нибудь даст кусочек сала, крупы или муки. В деревне… все помогали друг другу — чем могли, от доброго совета до мелких пожертвований: кур, гусей и другую птицу… Валентина с любовью держала свою — а также овец с козами. Её же фронт был — это тяжелый, непосильный труд, который уносил с собой все лучшие годы, но она смиренно несла свою ношу, уважая каждый день работы, которую даровал ей Бог… В деревушке её уважали, считая хозяйственным домом… обращаясь за помощью и советом. Колхоз, полный жизни, изобиловал… животноводческими фермами, на которых производили разведение… крупного и мелкого рогатого скота, лошадей, овец, свиней и птицы — обеспечивая людей необходимыми продуктами… Даже в этом нелёгком мире Валентина находила моменты спокойствия — сидя у очага, она ела черный хлеб, ощущая тепло домашнего очага. Верочка, её первенец, обняла мать за шею и у неё на душе сразу стало так спокойно. Вскоре подошла к Надюше и Любочке, нежно поцеловала обоих. Хотя между средней — Надей, всего лишь два года разницы, но на Вере уже лежала забота о младших сестрах. Наравне с мамой доила корову, выгоняла стадо и ещё были куры, и свинка… Ухаживая за хозяйством… работала и в огороде, Верочка не могла позволить себе беззаботные игры, как её беспечная сестрица Надежда — играя целыми днями. Тихая, кроткая, верная и ласковая девочка со свежим, розовым личиком, напоминая солнечный луч, способный рассеять любую тьму. Вера была доброй феей не только для своих сестёр, но и для всех кто ее окружал. Она порой чувствовала усталость от свалившихся на неё обязанностей — но её внутренний огонь не гас, согревая всех, готова была прийти на помощь каждому, кто в ней нуждался, не требуя ничего взамен. Её душа была словно открытая книга, в которой любой мог найти тепло и понимание. Надежда же, напротив — была дерзкой и изворотливой, с раннего возраста любящей себя, она мечтала о приключениях, а, в данный момент её старшая сестра заботилась о домашнем очаге. И была ещё Любовь… помладше Нади на один год, с нежным сердцем и заботливой натурой, такой же ласковой, как её сестра Вера. Эта ж тройка девочек, каждая со своим характером «станут ли они единым целым, поддерживая друг друга в ненастье?..», думала Валентина. В их деревушке после окончания войны, царила тишина, но земля, как и прежде, хранила раны от страданий. На не большом расстоянии, в нескольких километрах, разбойники не оставляли в покое деревни… Их нападения были яркими вспышками ужаса… жгли дома и угоняли скот, насиловали женщин и девочек подростков, избивали мужчин, а детей забрали с собой. «Как они могли так низко пасть?!», Валентина явно недоумевала, как эти: друзья-хулиганы, безбожники, мародёры надругались над священной церквушкой, уничтожая всё святое. Они украли священные сосуды, продали душу дьяволу, и все понимали… это была не просто жажда наживы, а расплата… за что-то страшное. Их окрестности война обошла стороной, но как на их, так и на чужих пепелищах, где когда-то раздавался вой войны — вновь начали расти хижины. Местные жители степей, суровых и засушливых районов — с древних времён как тогда и сейчас, работали с азартом, смешивали глину с соломой, известью и перегноем, создавая своими же руками довольно прочные, качественные и надежные жилища, способные ж укрыть от ненастья. Вскоре началась жатва… на две недели раньше привычных сроков, так как очень теплые весна и начало лета. Они ж способствовали созреванию хлеба и урожай оказался богатым… что приносило радость и надежду. «Да и правда: сегодня не осень сорок четвертого года, не начало… сорок пятого», размышляла Валентина, глядя на плоды своих трудов. В те трудные времена, когда — жизнь в колхозе была практически остановлена и нужно было дорогой ценой вдохнуть новую жизнь в разоренное, замерзшее хозяйство, ощущая: голод, боль, страдание… Были и отчаяния, приобретая волю, многое пришлось пережить, стараясь восстановить сердце колхоза, будто б возродить его из пепла. Теперь, уж в осень сорок шестого года, весь первый год послевоенной пятилетки был как бы, в первую очередь… пронизан духом восстановления и надежды. «Больше не хватаемся — за что попало… за спасительные соломинки», думала она с улыбкой. «У нас есть самая важная цель и четкое понимание нашего пути. Мы знаем — что делать и как строить свою жизнь. Если ж я хочу оставить след в истории и сформировать будущее по своим планам, то, мне — необходимо учиться предвидеть, что потребует от меня жизнь через год, два, пять лет… Это важное знание и как — предостережение… на завтрашний день. Я иду, будьте готовы, иначе… стремительный конь истории выбросит меня из седла», думала Валентина и улыбнулась.

— О чём вы задумались, мама? — спросила Вера, заметив, как на лице матери появилась таинственная улыбка. В звонком детском голосе звучало искреннее любопытство, и она, взглянув на старшую дочь, поняла, как важны эти мгновения. Мать обнимая её, ответила.

— О будущем, милая моя. О том, как важно не забывать — что за каждым трудом стоит наше стремление к лучшему. Мы который раз, вновь находимся на пороге перемен, и, если мы будем внимательны к знакам времени, мы можем стать творцами своей судьбы, — дочь, чувствуя, как слова матери проникают в её сердце — подумала о том.

— Я помогу с хозяйством, мамочка, мы вместе всё сделаем… — честно сказала Вера, наполняясь решимостью… Так, с каждым днём в их жизни возрождалась не только надежда, но и вера в то лучшее, даже когда их переживал страх перед завтрашнем днём. Валентина с любовью смотрела на своих дочерей и понимала, что то будущее, которое они строят вместе, будет каким-то особенным… — полным не только света и тепла… Полным, как возможностей, так и перспектив.

— О том, что мы можем быть полновластными хозяевами своей жизни… и мы будем ими, — произнесла Валентина с мечтательным взглядом, глядя вдаль. — Только нужно уметь смотреть в будущее и далеко вперёд, доченька, — молвила, вспоминая тот «Июль 41 года» и погрузилась в раздумья. Образы, как будто бы кадры из старинной кинохроники, проносились в её памяти. Она видела перед собой как та стойкая повозка, запряженная лошадьми, неспешно двигалась по проселочной дороге, окруженной скошенными травами, качнувшись, остановилась у дома. В повозке сидели мужчины из села, рядом сел и её муж, Григорий, который — нежно обнял своих дочерей, когда они присоединились к нему. Управляющий повозкой прокатил их в конец села, где было много других людей, готовившихся к проводам. Мало кто знал и с трудом мог поверить, что в тот день — дыхание казалось праздничным. Солдат отправляли на фронт… как будто б на светлый праздник: по улице шли люди, играли гармошки, раздавались песни, а парни и девушки плясали — стараясь спрятать свои слёзы. …Среди всех смехов и радости витала тяжесть предстоящего. Она помнила — как слёзы текли по её щекам. Соседка Елена подошла и обняла её.

— Не плачь, Валюша, — шептала она ласково. — Провожать на войну надо с чистым сердцем. Если ты будешь плакать, наш солдат не вернется… Мы все верим, что он вернётся… — однако в тот день, когда весть о войне достигла и их деревни, вся радость… сменилась глубоким горем. В сердце матери начался ужас и страх… когда Валя подумала о своих трёх малышках, какие оставались беззащитными. Слёзы лились рекой — все вокруг прощались с родными, и их сердца наполнялись тоской. Большая группа проводила до дороги, и когда Григорий в последний раз оглянулся на свое село, с дрожью думал… «Ничего б не случилось со мной… Ничего…”, — волнение пробирало его, а внутри уже началась борьба «Как не уронить слезы, невзначай разрыдаться, как оставить семью с надеждой в сердце». Прощался с родной стороной на развилке дорог — подняв своих дочерей, молвил.

— Всё, приехали… дальше вам нельзя, — скинув с плеча тощий вещмешок, он спрыгнул с повозки и, как истинный отец, сняв дочек… крепко обнял их и Валентину, прижимая всех к себе, проговаривал…

— Я буду любить вас… сильно-сильно, детки, всегда и навсегда. — сказал он, стараясь одолеть волнение в голосе. — Я очень-очень, буду по вам скучать. Помните всегда об этом, согласны…? — хором, в один голос с надеждой в глазах ответили дочери «Да-а-а-а», затем, крепко обняв Валентину, он произнёс слова — они остались в сердце. — Вы… — смысл моей жизни и моего существования, и я вас… очень, очень люблю, — Григорий смотрел на Валентину — его ж глаза полны любви и беспокойства. Внутри он думал: «Шаги разлуки так легки, но приводят к тяжёлым последствиям, от счастья нашего к несчастью… От её нежности замерла земля… вместе мы обязательно будем… О, мой Бог… у любви не бывает разлук. Будут одни только встречи и не грусти, ни тем более мук! Как же так?! Пришла разлука не спросила, о том, хочу ли я расстаться? Готов я выть — как волк матерый. От той грусти, что в душе царит и любимая о том же мечтает… сердце ее от тоски болит». И он замер, а его огромные глаза смотрели неотрывно на любимую, полные нежности и горечи. Меж его ж бровей пролегла морщинка, отражение той глубокой печали, которая его терзала. Он посмотрел ей в глаза — чувствуя как его собственное сердце тает под тяжестью этого мгновения. Она мечтала лишь об одном, очнуться от этого сна, чтобы остановить время… остаться с ним хотя бы на одну лишнюю… секундочку. Слёзы обильно лились, когда она поняла, что больше не сможет увидеть его нежный взгляд. Её мужчины — именем которого можно было б умываться каждое утро. В этот миг Григорий осознал всеобъемлющую силу своей любви к ней и то время… когда был по-настоящему счастлив. Он утратил обычное выражение лица, а в его глазах отразились не только: боль, страдания и любовь, но и светлые моменты их совместной жизни. В них ненаглядная жена его читала… монолог его же души. Но этих слов вслух не произнесут его губы. И лишь она знала, что он вслух произносит те слова — которые не находили выхода, так и оставаясь запертыми внутри. Он, тихим и трепетным голосом, молвил. — Знай, есть на земле сердце, которое тебя любит, и которое будет думать… о тебе — каждый день и каждую ночь. Но сейчас мне пора… я говорю вам «до свиданья», а прощанье не для нас… пора в дорогу, — внутри него возникли мрачные мысли: «Только б вернуться живым… лишь бы увидеть родные степные края вновь. Как бы хорошо было бы проснуться от этого кошмара, увидев как, заря встает над горизонтом». И всё-таки страх за свою жизнь, за свою семью вообще… не покидал его… Печальные глаза Валентины наполнились слезами, и жизнь, казалось, утрачивает свой смысл… а ее губы хотели проговорить что-то — но несколько мгновений они оба молчали, только лишь ветер шептал им о тоске разлуки. Наконец её пронзительный голос прорвался, и промолвила она сквозь рыдания.

— Знай, лишь тебя я буду ждать вечно. Помни, я тебе обещала, что всегда… буду любить тебя. Так вот… — твердила жена, её голос дрожал от эмоций… Она искала в его взгляде подтверждение, но он лишь молчал, а губы Григория задрожали. В их глазах, встретилась — такая печаль и тоска, что Валентина вскрикнула среди рыданий… — Я выполню своё обещание. Я очень люблю тебя и всегда, слышишь, всегда буду любить… помни об этом. Ночами я буду молиться твоим Богам… чтоб вернулся живой и здоровый… чтоб Бог сохранил тебя и спас. И боги услышат, и боги меня поймут. Буду привыкать засыпать одна, только вернись ко мне… Ты мой дом… Моё сердце всегда там, где… ты. Пусть моя любовь поддержит тебя вдали и защитит от всех невзгод, укроет и спасёт. Так тревожно и холодно будет без тебя… — он крепко обнял супругу за плечи, его слова были полны нежности…

— Если бы судьба мне даровала вечность, я бы поделился ею с семьей, — эти прощальные слова звучали как обет, когда он уехал с боевыми товарищами. Она шла за телегой, в обнимку с детьми, а её взгляд не покидал его фигуру, уносимую вдаль и слёзы струились по щекам — пыталась их скрыть, они просто безудержно лились… Вслед ему она махала ласковым платком — её сердце рвалось от боли: «Ах, война, что же ты сделала, подлая. Ты лишила детей отцов — даже их не пощадила. Этими непосильными крестами ты и обременяешь их. Ты щедро раздаешь невзгоды и страдания… Я уж теперь так и стану молодой старухой… Я всё вижу, всё знаю, всё смогу… Ведь войны не ведают жалости. Война не знает добра, это правда… Будь проклята, ужасная война, и все войны на свете… Она обняла своих дочерей, а третью… Любоньку, взяла на руки — и они ещё долго-долго стояли на этом месте, словно запечатывая в памяти каждое мгновение. Детки, махали ручками и плакали, а Валентина старалась согреть их своей материнской любовью, искала те единственные слова, какие смогли бы принести им утешение, но даже ей, сильной женщине, они очень трудно давались… С Вериного и Надиного плеча стекались слёзы, и к сожалению, трое помнили, как в тот день — их отец долго смотрел в их сторону, всё оглядываясь и оглядываясь… он махал на прощанье рукой, посылая воздушные поцелуи, до тех пор… пока его фигура не исчезла… за горизонтом. Эти печальные минуты прощания навсегда остались в их памяти, как тёмное облако — нависшее над их душами. Они как стояли и точно также продолжали стоять, как прикованные к земле… по щёчкам слёзы лились из глаз у детей крупными каплями, подобными горошинам, а у взрослых… рассыпались слёзы гладью… как мелкая холодная роса… с тугим нажимом прокладывающая путь по лицам. Сердца их были полны безутешного… горя и грусти, и все, не стесняясь, молча вытирали глаза от слёз… махали вслед тем, кто уже давно ушёл за горизонт… Это особенное прощание стало делом всей родной деревни. Взрослые и дети объединились вместе — когда повозка взвизгнула колёсами и тронулась в путь. Звон исходящий от железных деталей, постепенно стихал, растворяясь в воздухе, а за — телегой шел сплошной толпой народ, за ним бежали очень быстро… живее прежнего дети. Повозка, сокращаясь до миниатюрной точки… вскоре исчезла из виду. Для жителей деревни, для их детей, эти дни стали не только испытанием, а, истинным испытанием на прочность. Для Валентины начались… чёрные дни: дни ожидания, заполненные вопросами, как быть без мужа в избе и в поле, как справиться с этой непосильной ношей? Боль в её сердце не утихала; каждую ночь она звала его негромко, как будто б надеялась на то — что её тихий голос сможет достучаться до него среди разрушающего гудения войны. Но ещё сильнее, чем собственная грусть, её тревожила судьба, их трех дочерей. Душа её страдала, а глаза, полные горьких ледяных слёз… практически ничего уже не видели. Мать с платком в руках… снова и снова махала ему на прощание: «Мы будем ждать… будем молиться — только живым, только целым вернись домой, только вернись…”. По истерзанной сельской дороге они с трудом волочили уставшие ноги, отзываясь на судьбу. Мать шла с Любой на руках — а Верочка и Надя старались не отставать. Грустно было смотреть на терзания матери, и Вера, вспоминая это сейчас, осознавала её и своё положение, что за эти ужасно далёкие годы войны она потеряла детство. Жаль — эти плохие времена наложили отпечаток на её хрупкие, слабые… плечи, те плечи, на которые легла тяжесть ответственности: рано работать, заботиться о младших сёстрах, стать опорой для них — материнского единственного духа. Верочка стала трудовым резервом для матери, она же была основной кормилицей для неё и сестёр. Укутывая Любу в тёплый пуховый платок, одной рукой крепко обняла Веру и Надю… и у неё не было выбора, кроме как стать той, кто ведёт — тихо шепча.

— Вы не одни — ведь я буду рядом с вами как смогу. Буду рядом, — в эти утомительные дни, когда вечер падал, и тени длиннели, она понимала — для них четверых надежда была единственным светом в бескрайние бездны ожидания. Всякий вечер, когда Валентина пекла хлеб освещала румяным светом, её ж мысли всегда возвращались к тому, как они будут вместе, когда закончится вся эта нечеловеческая боль. Она была настоящей хозяйкой. Верочка как тоненькая веточка такой же, вся в нее… но ее сердце оставалось разрывным, и каждый кусочек замешанного теста напоминал ей о Григории, о его доброте, о его любви. Вера была её же тенью, неотрывно следуя за матерью, стараясь быть ей опорой, даже когда сама еще не знала, что значит быть взрослой. Слишком рано на её хрупкие плечи легла та тяжесть познания — как всеобъемлющая любовь к семье, её трудно выразить словами… переплеталась с величайшей яростью к врагам… которые увели её отца на защиту Родины в огненные сороковые… Судьба же Валентины Николаевны в Великой Отечественной войне оказалась — настолько сложной и трагичной, что вскоре казалось… что ничего не останется позади, кроме тени былой жизни. В те долгие годы — когда самая масштабная битва свирепствовала, не только матери, сестре, но и фронтовой жене, оставшейся на гражданской земле…, легла на плечи огромная тяжесть. Которым приходилось не просто выживать, им приходилось заменять мужчин, ушедших сражаться, и сражаться с трудностями, растя — троих детей, о которых надо было заботиться и за которых надо было бороться. Их мать, слово воин, готовилась к каждой битве за жизнь своих детей, нажимая на боль в сердце, чтоб отдать им последний кусок хлеба, последнюю крошку. В те голодные годы, когда хлеб выдавали по карточкам, никогда не падала духом… вселяя в девочек надежду нежно, но настойчиво. Её… уверенность в победе была краеугольным камнем в жизни, на самом деле никто не мог знать… вернётся ли отец с войны живым или погибнет… и станет жертвой… страшной судьбы. Война искалечила судьбы тысяч детей, отняв у них всё — светлое и радостное детство, оставив взамен лишь тяжелое детство, полное борьбы за выживание. Верочка рано стала взрослой, ей пришлось повзрослеть, у неё не было выбора… В свои же семь лет, девочка воспитанная в духе не детской силы, смелости и способности к самопожертвованию. Когда пришла война — ей было всего три годика, и хотя она не понимала значения слова «война», но по встревоженному лицу матери она догадывалась… что произошло что-то страшное и ужасное, что завладело их домом… Её отец ушёл исполнять долг перед Родиной — оставив семью в условиях отчаяния и страха. Вера отлично помнила своё тяжёлое военное детство, ту… взрослую нелегкую долю, которая непосильной ношей… легла на её хрупкие, ещё не окрепшие плечи. Это были годы нищеты и разрухи — когда простые радости казались далекими сновидениями. Веронька училась, не зная, что значит не спешить домой — её же мысли всегда обращались к матери, которая боролась с невзгодами, выбиваясь из сил, трудясь с засученными рукавами, стремясь… прокормить своих девочек. Вера ж, стараясь взять на себя хоть каплю заботы о доме…

— Мама, я помогу тебе с хлебом, ты можешь… рассчитывать на меня, — громко произнесла она. Вера настоящая хозяйка, несмотря на свой юный возраст, могла печь хлеб, и довольно неплохо у неё ж это получалось. Она ж играла роль няньки для Надюши и Любоньки, которые должны были чувствовать себя в безопасности, даже в то… время, когда шла война… Мать была чуткой к эмоциям и к просьбам своих детей, всегда готовая откликнуться на их чувства, проговорив.

— А ты права — доченька, — нежно прижимая Верочку к себе. — Прошлое всегда остаётся вечно истинным, хотя оно и лишено силы. Нам непременно, нужно просто вспомнить о тех светлых, довоенных временах, которые мы разделили с вашим отцом, и отпраздновать… ту любовь, которая соединяет нас по сей день. Папа… это не просто человек, это наш живой, дышащий супергерой, он ушел спасать мир и наш путеводный свет. Не — он не якорь и не парус… удерживающий нас, а путеводный свет, со своей безусловной любовью… Он защита и сила, которые указывают путь в самые тёмные времена. Я молюсь всем Богам… Хочу, чтобы он вернулся живым и здоровым… Только б он вернулся оттуда домой… И в самую трудную минуту я верю в то… что его любовь защитит нас от всех бурь… И ваша нежность, и ваша безусловная любовь — они вселяют мне силу идти вперёд. Поэтому я не имею права терять надежду и веру — ради вас, ради нашего папы. Ты поймёшь меня, когда подрастёшь, моя маленькая красавица… — этот разговор был величайшим подарком, который мать смогла дать своим детям… он создал фундамент, на котором можно строить дом любви; стал залогом их счастья, уверенности и способности строить глубокие и крепкие отношения в будущем. Именно в конце долгого и утомительного дня усталая Вера… нуждалась в маминой поддержке больше всего. Тишина над речкой встала, вот утро раннее настало с легкой, невидимой нитью надежды… и слёзы — в глазах. Как льдом… покрывалом, покрыл её сердце страх. Как вспомнить, что ж было… в ночных снах. Валентина проснулась и, ощущая усталость от ночных тревог, вышла во двор, чтоб немного отдохнуть и увлеклась немного мыслями. «Гриша?..», подумала она, глядя на спящую свернувшуюся кошечку и присев на завалинку — ей улыбнулось небо в синеве… Она почувствовала на себе мягкий, ласковый… утренний ветерок. Взгляд её скользнул и пополз по широким полям — которые развернулись до самого горизонта, охватив степь. Вдруг, вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой там — где клубились проселочные, неровные дороги, заполняющие ей сердце, удручающим чувством ностальгии: от невыносимой тоски… по мужу. Скользя по утреннему свежему воздуху разносился аромат пыльцы, кизячного сумрака, с мятной зеленью, распустившейся под тёплыми лучами солнечного света, который ещё не успел прогреть землю так же, как от горячей печки. И загадочные капельки росы нежно лежали на листьях громадной черешни в углу уютного внутреннего дворика, как маленькие бриллианты…, отражая свет. Вокруг её частного дома царил тихий шум природы, и дети, играя, не замечали этой прелести окружающего мира, погруженные в свою беззаботную игру… Усталая женщина-одиночка вздохнула глубоко, и её мысли уплыли далеко, в ту далёкую жизнь, когда все были вместе и счастливы… Эта простая жизнь, пропитанная надеждой и верой, сквозь тьму и мрак сияет, как и прежде… Божественная искорка «Любовь» хранит её и казалась ей единственным, что давало смысл продолжать бороться дальше… до конца. Несмотря на сознание повседневных трудностей, мать знала, что ради этих детей и ради их отца — в голове вертелась только одна мысль: «Он, возможно, скоро вернётся… он любит нас и не оставит… нас одних. Надо оставаться сильной, надо терпеливо ждать — и всё… сбудется». И даже в самые мрачные дни, когда невзгоды окружали…, она ставила перед собой цель: каждый миг… каждая старая память — каждая слеза с надеждой сменялась смехом и светом. Время шло, а чудо никак не случалось. Но она не сдавалась, ждала и продолжала ждать его, веря в свою любовь и в своего мужа, следуя своей мечте. И вдруг, из густой амброзии, будто б призрак — выскочила Лайка. Она медленно бродила по саду, низко понурив голову, как будто бы — мир вокруг неё был слишком тяжёлым. Её короткая белоснежная шерсть ярко блестела в солнечных лучах, заостренная мордочка — то и дело скалилась от радости в присутствии маленькой Веры, чувствуя себя защищенной, создавая особый светящийся ореол. Лайка выглядела такой шелковистой, живой и миловидной… что Верочка — заметив её сразу же наполнилась радостью, протерла заплаканные глазки и с…

— Привет, Лайка, — с улыбкой произнесла девочка. Собачка, не догадываясь об ожиданиях, широко зевнула, подскочила и чуть-чуть поприветствовав Веру, как будто не в силах, сдержать свою игровую натуру, начала вилять хвостом… пытаясь поймать свой собственный хвост. Наконец, она легла, положив изящную голову на колени Вере. — Она пришла ко мне, мама… Лайка, наш полноценный член семьи, — радостно воскликнула доченька, обращаясь в глубинку двора, как будто бы ее слова могли достигнуть матери, если та не слышала. — Лайка пришла к нам, наша элегантная собачка с карими глазками, и, она очень любит, играть со мной, — но мама ей не ответила, словно не услышала и не откликнулась — потому что умом она была далеко. Верочка, погрузившись в бессловесное молчание, осталась рядом с Лайкой, стараясь не нарушить её покой — собачка… положила голову ей на колени. Девочка размышляла о том, каково, быть дворняжкой: не думать ни о чём, наслаждаться простыми радостями жизни… — не мыться, вилять хвостиком и валяться в мягкой траве, словно в море беззаботности. В этом невыносимо сложном мире, наполненным как заботами, так эмоциями, вызовами и радостями, малышка ощущала особую связь с этой собачкой, как будто б она понимала секреты… о которых мечтала узнать. Дворик медленно пробуждался от утренней дремоты. Из дома напротив, напоминая собой весенний луч солнца, вышла Гуреевна. Имя её оставалась для сестричек загадкой, но она знала одно: это была бабушка Лена — которая вставала очень рано и отправлялась версты за две, за три, не гулять: эта бабушка прогулок без дела терпеть не могла, а собирать целебные растения, к ней все обращались с уважением. Оказавшись за двором… бабуля разожгла костёр, наполняя воздух мягким ароматом дыма. В это время Елена только что вернулась с пастбища, где подоив свою верную буренку… теперь наслаждалась коротким мигом покоя, в тени своей лавочки…

— Какая же ты стала невеста… и какую собачку одомашнила, — произнесла она с доброй улыбкой, а затем добавила. — Нынче я… к вам ещё Маньку выпущу. Верушка нахмурила, своё усталое личико — не желая чужого вмешательства в её же маленький… детский мирок.

— Не нужно, — тихо произнесла она. — Не надо мне Маньку, — Гуреевна, с лёгкостью налетевшая на её непонимание… вымолвила.

— Ишь, какая разборчивая и очень смышленая невеста чья-то… будет, — хихикнула Елена, будто в ответ на шутку — которую уловила только она, а блеск ее белых зубов… как будто бы озарил её улыбку. Она была очаровательная и смелая, всегда притягивающая людей к себе. Частенько к ней же приезжали родные и близкие, оставаясь на ночлег, а утром она с заботой собирала корзину с продуктами, чтоб — проводить их в путь. Гуреевна щедро делилась с детьми конфетами и домашней выпечкой, наполняя их сердца радостью. Между тем… к Вере осторожно… подкралась Манька, зажав в руке мороженое. Она аккуратно вскарабкалась по ступенькам крылечка и присела — рядом с девочкой на корточки, и её любимой дворняжкой Лайкой. Манька с восторгом взглянула на маленькую милую собачку, её светлые глаза наполнились нежностью. Она стала аккуратно гладить белоснежную шелковистую шерстку собаки и коварно потрепала за хвостик. Лайка тут же вскочила на ноги, ещё и слегка поежилась от неожиданности.

— Не тронь её! — хмуро произнесла Вера, её голос напоминал защитный щит, охраняющий её мир. — Не прикасайся к ней, Лайка — моя, я люблю её… — Манька, почувствовав несогласие, смягчилась.

— Хорошо, прости меня, больше так не буду, — с искренностью произнесла она, её голос был такой мягкий, как слой облаков. Скоро она решила заняться чем-то другим. — Я буду… в песочнице играть, — сказала девочка, и, присев… начала щепоткой рассыпать с места на место песок, как будто… это были драгоценные камни. Маньке не так давно исполнилось три года, и её мир был полон простых чудес. Синхронно — всё утро по улице пробегали соседи, и Лайка зарычала, ощутив их присутствие… и тотчас же Вера поспешила её успокоить.

— Свои… — а после этой команды, она выдохнула, но, заметив, как неуверенно собачка реагирует, добавила… с нежным упреком. — Ай-яй-яй, какая же ты нехорошая, нельзя!! — мир двора наполнился завораживающими, памятными этапами, и маленькие вынужденные треволнения заканчивались улыбками, ведь каждый день здесь был полон новых открытий, ярких эмоций, но, не беззаботного счастья. В полдень ослепляющий свет обволакивал двор, но, его идиллическая обстановка была нарушена. Лайка активна и умна — как всегда, была на страже… наполняющая пространство весёлым лаем и искренним шармом. Но резко — это веселье обернулось настоящим страхом для худощавого почтальона, какой, укоротив путь через их двор, скоро и понял, что попался в ловушку собачьей энергии. Он был невысокого роста, с костылем, который скрипел на земле — как старинная дверь. Его же лицо выражало всё недовольство, когда он так неохотно, всё ж пытался отвечать на неизменный вопрос «Нет ли письма», отвечал он с тенью раздражения, ведь сам прекрасно знал, что дела у него… были непростыми, как у многих других людей, прошедших через эту же войну. «Кабы имелось письмо… сам бы сказал». После этих слов — он тяжело удалялся, опираясь на свой костыль… как будто находясь на краю обрыва. Пробираясь через узкие тропинки огородов, вдруг — его мгновенно обгоняла везде Лайка, смеясь — со своей собачьей же безмятежностью, которой уж очень нравилось потрепать его сумку с почтой, принесшей ей новые запахи. Неожиданно старик обернулся, уменьшил шаги, остановился, и выражение его лица исказилось, тут же начал креститься — увидев перед собой приближающуюся собаку.

— Что ей нравиться в моей сумке…?! — судорожно закричал он, как будто встретив одинокую тень из своих страшных воспоминаний. — Почему вы не привязываете собаку?! Привяжите же её… — Лайка медленно приближалась, но вдруг, как комета, сорвавшись с места… ускакала к почтальону, и тот, напуганный, бежал теряя равновесие… Один раз ему даже пришлось остановиться… чтобы перевести дух и запыхавшись, он мямлил под нос: «Чёрт бы её побрал… Как же — она меня достала… Каждое утро — одно и тоже… одно и то же…”, на этом фоне — он камнем упал перед самой её мордой и сидел неподвижно, весь взъерошенный, с искаженным лицом, беспомощно растопырив ноги. Уронив свой костыль, он с отчаянием и жалким видом смотрел в направлении зубастой раскрытой пасти. Будто бы — олицетворение спокойствия… Валентина Николаевна подошла к старичку… с лёгкой ухмылкой на губах, навалившись на тяпку, как на преданного друга…

— Не злись, Ваня, успокойся. Всё пройдёт, раны твои заживут и утихнут… — произнесла она с нежностью, помня о его бедах. — Ещё на свадьбе Верочкиной будем гулять!! — добавила она, подмигнув с дружеской шуткой. — Дочкам собачка в радость… а у меня их трое… — её смех будто бы разгонял тучи. Но Лайка… оставив почтальона в смятении, в скорости нашла, что повседневные радости включают в себя и свежую газету. Понюхав сумку, она весело схватила её в зубы и вот тут-то Вера, испугавшись за почтальона, подбежала к ним — как ветер… запыхавшись и с беспокойством в глазах… Она взглянула на лицо почтальона, полное разочарования и страха, и, подхватив её ж на руки, попыталась успокоить Лайку. Она не слушалась, продолжая высвобождаться из её рук, и Верочка негромко… обратилась к нему.

— Простите, пожалуйста. Она действительно хорошая, лучшая. Я буду за ней следить. Она больше не сделает этого. Не сделает, не сделает. Лайка обязательно подружится с вашей сумкой, — её голос дрожал от волнения, полон искренних обещаний и надежд. Старик… же, будучи на грани нервного срыва, посмотрел на собачку, которую только что полюбил… Его сердце как будто б выскакивало наружу от этой необъяснимой тревоги, разрывающей неведомое пространство между ними. Почтальон, сидя на земле, внезапно осознал, что силы разом оставили его… как ветер уносит… последние листья осени. Он чувствовал себя обессиленным, его сильно напугала белая собачка, но мысли его, как всегда — ускользали к Валентине Николаевне. В её компании он чаще всего мог забыть: о суете повседневной жизни… о рутине, о собственных заботах, забыв обо всём — общаться с душой, наполняясь той легкостью, которая увы, быстро покидала его — когда он возвращался к реальности. Переведя взгляд на Веру — держащую в руках Лайку, его размышления углубились. В голове затрепетала… старая пословица, будто бы вырванная из забытого потока времени: «Женщина от человека уходит, так бывает, а собака — никогда…”. Эти слова завибрировали внутри него, заставляя его подняться с земли, подгоняемого внутренним трепетом. — Но всё же — привяжите Лайку, — произнёс он, стараясь говорить уверенно — как будто бы это могло уменьшить его уязвимость. — Что касается свадьбы… «Если доживу, то обязательно приду. Я приду к вам: вы очень гостеприимные…”, — добавил он с лёгкой иронией, но и с тенью тревоги. — Если доживу — итак, как же мне на это реагировать?.. Вот как то так и никак иначе… — Валентина Николаевна, стараясь не выдавать… своего волнения, едва лишь улыбнулась, но в глазах ее затрепетало раненной птицей что-то более глубокое. Её мысли крутились в бескрайних просторах тревожного: «А вдруг и правда, того… Как реагировать на его… «если доживу»…? Это абсолютно лишнее и скорее всего никак не повлияет на наши личностные… ценности друг друга — спрашивала себя она. «Это просто слова… просто сильное волнение — которое я не должна принимать близко к сердцу». Но всё же, в глубине души — ей никак не давало покоя: «Что если…? отвечу, а то опять окажусь виноватой…”, она с неодобрительной улыбкой на лице выслушала его и тихонько.

— Доживешь, не сомневайся ни в чём — никогда, — проговорила решительно, как будто б взяла на себя ответственность за будущее. — Вопреки, несмотря ни на какие-либо препятствия, обстоятельства — ты обязательно будешь гулять на нашей свадьбе, — она смеялась, но в её голосе была интонация решимости, которая — не собиралась исчезать. А почтальон смотрел на них с улыбочкой, пронизывающей нежностью и восхищением. В его сердце теплилось ощущение, что — всё просто… В их маленьком, но таком значимом мире — существуют крепкие настоящие связи и каждые из них имеют большое значение, какие даже время и трудности не смогут разрушить: «И какие же они всё-таки забавные, эти… три девочки и их мать», думал он, искренне радуясь этому моменту, невидимо соединяющему их жизни. Именно в этой простоте и человечности находилось его успокоение, дающие силы продолжать. Вернувшись во двор с Верой, Валентина сильно… туго-натуго привязала дворняжку на верёвку, в этот момент в сердце Лайки разгорелся протест. Бедная собачка, почувствовала гнев… как её свобода заключена в клетке из верёвок — резко устремлялась то в одну, то в другую сторону… по двору, кружась и извиваясь, пыталась сбросить наложенную цепь. Безуспешно — каждый ее разбег, прыжок и попытка вырваться только усиливали ее чувство беспомощности… Наконец, остановившись, она взглянула на Веру с печалью в глазах, которая, казалось… могла растопить даже самые жесткие сердца, и, покоряясь обстоятельствам… успокоилась и улеглась на землю… Но как только Вера, отвлекшись на свои дела, вышла из двора, Лайка… не смогла больше терпеть… С быстрым движением… под действием силы, пренебрегая влиянием хозяев, будто б подброшенная ветром, она стянула с себя петлю и, не оглядываясь, устремилась… во тьму. Вера ждала и целый день переживала. Не покой терзал… её сердце. Она надеялась — что Лайка вернётся. Каждый час ожидания тянулся, как вечность, и когда подошла ночь, сгустившаяся темнота как будто давила на грудь. Небо затянуло большими серыми тучами — начался моросящий дождь, окрашивая небо в золотистые и розовые оттенки, предвещая грозу. Сидя на крылечке своём, Вера — всматривалась во тьму, с каждым мгновением теряя надежду. Малышка ж чувствовала себя одинокой, как будто мир вокруг неё сжимался. Калитка во двор скрипела, закрываясь и открываясь под напором прохладного ветра, как будто бы сама природа мучилась от ожидания… Запах дождичка смешивался с лёгкой свежестью сырой почвы, пахнущей в воздухе… грозой, напоминая о том, что жизнь продолжается — даже тогда когда все кажется потерянным. «Лайка, где ты…?», произнесла Вера вслух, а её голос дрожал от тревоги. «Ты ведь не могла… так просто взять и уйти, слышишь?». Ветер в ответ лишь шептал, как её старый добрый друг, рассказывая истории о потерянных и найденных. Но она никак не могла успокоиться… Вера искала свою собаку не только глазами, но и сердцем, которое невидимо тянулось к ней. «Где же ты, Лайка… самая милая собачка на свете?.. Вдруг ветер ночной принесёт тебя — обратно?». Каждая секунда ожидания всё больше угнетала её душу, и в глубине её сердца разгоралось пламя страха и тревоги за друга, который так и не вернулся. «Что, если ей стало плохо?.. Что если…”. Скоро на горизонте заиграли молнии… и капли дождя начали падать на влажную землю, создавая ритм, похожий на её сердцебиение. Но даже под натиском стихии Верочка оставалась на месте, продолжая ждать — ведь надежда на возвращение собачки, как светлая звезда… была единственным, что теперь согревало её душу. Мать сидела на краю стула, её чувство тревоги перетекало в сердитость. За окном… гремел гром, сверкали молнии, и ветер злобно рвал на куски… сухие ветки деревьев, как будто выражая общее смятение. Она заставила Веру зайти в коридор и, с громким щелчком, заперла за собой дверь на ключ, будто бы… эта простая преграда могла защитить их от всех ненастий мира. Тёмная, уютная комнатка, окутала их обоих тусклым светом от керосиновой лампы, и ни одна из женщин не спешила всё же укрыться под одеялом. Они сидели в тишине — нарушаемой лишь стуками больших капель дождя…, бьющих по стеклу, и каждый такой звук отдавался в сердце, как будто б напоминание о буре снаружи и внутри. Валентина Николаевна думала лишь обо дном, как далеко… от них сейчас, на фронте, муж и отец Веры, Нади, Любы — защитник, который беззаветно сражался за их спокойствие. Как будто тень — ее мысли блуждали по темным закоулкам тревоги: «Жив ли он…? Где ж сейчас…? Что с ним?». Эти неразрешённые вопросы не унимались в её голове, и тяжёлое чувство грусти, тоски и неопределённости… не покидало ее, как невидимая цепь. В её же воображении вихрь ярких образов… под шум и взрыв гранат, гремящих перед лицом любимого человека вся горит земля. Там где-то далеко стрельба, идёт война — уносил её в бездну страхов. Но вдруг, среди этой тишины — раздался трепетный стук в дверь. Валентина подняла голову и прищурилась… всматриваясь в темноту. Так внезапно… на пороге появилась Лайка.

— Божички… — вырвалось у Валентины, мать обрадовавшись и прижавшись к двери, зажгла свечу… её пламя тихо плясало, обгоняя тёмные мысли. Верочка, словно услышав зов сердца, моментально, метнулась к двери, её лицо расплылось в улыбке. Открыв дверь она увидела, как с крыльца мокрой, дрожащей комкой… гладкошерстной белоснежной шерсти выползает Лайка. Собачка, вся промокшая, так весело завиляла грязным хвостом, а её же щёчки выдавали радость возвращения. Следом за дочерью вышла и Валентина Николаевна.

— Мама, мамочка… Впусти её… Она же — промокла под дождём, замёрзла и очень устала…, — запрашивала Вера с таким искренним волнением, что мама не могла ей отказать. Слыша писк в её голосе, Надюша и Любонька подбежали к двери — их любопытство и радость зашкаливало. Складывая свои головы в ожидании ответов, девочки. — Где ты была, милая Лайка? — закричали хором. Пока сестрички с восторгом прижимали к себе мокрое тело собаки, Валентина, видя ж их радость, почувствовала, как нечто внутри неё начало постепенно расправляться. — Вера, не реви… — обратились девочки к старшей сестре. — Лайка всегда с нами будет, — эти слова, произнесённые с детской непосредственностью, остудили напряжённость в комнате… и мать молчала, понимая, что для малышек это очень важно… Вера, почувствовав поддержку, с улыбкой протянула ручки к Лайке, говоря.

— Заходи, моя любимая… Иди же… иди ж скорее, не бойся… — собачка… виляя грязным хвостом, нерешительно переступила через порог. В это мгновение дождь, обрушившийся с небес, пронзительно стучал по крыше, а крупные капли ледяной воды, будто б сердитые стрелы, летели на Веру, унося с собой всё пережитое волнение… На улице лил как из ведра промозглый, непрекращающийся — крупными каплями дождь… ломая ветви сухих деревьев, но в этом временном приюте, окруженные теплом и заботой, дочери знали — вместе им не страшны ни бури, ни ненастья… Скрипят и хрустят под ногами сухие ветки, ложатся на землю с шумом… нарушая тишину жёлтых лугов и полутемных улиц села, где лишь в редких местах мерцая, светлячки фонарей разгоняли кромешную мглу. В полной тишине, в отсутствии звуков, большая часть центральных улочек оставалась погруженной в ночное безмолвие, напоминая о соблюдаемых традициях деревни на основании закона: где существует свой социальный стандарт, где освещение служит лишь необходимым щитом от темноты… Вера, не теряя времени, постелила половичок у порога, и Лайка, пренебрегая нерешительностью, приближалась к своему новому месту, улегшись на него, обрела тепло того, кто её ждёт. В доме стало веселей, когда мать, заметив неуютные тени, притянула к лампе масляный фитиль, усиливая огонёк. Теперь, в мягком свете… Лайка чувствовала себя в безопасности, и поселилась в доме до самого утра, зная, что здесь — ей тепло и уютно. Когда же первые лучи солнца начали пробиваться сквозь густые водяные облака, Валентина Николаевна — собравшись с мыслями, вышла во двор, на это ушло несколько минут, чуть-чуть — чтобы выпустить Лайку на свободу… У порога — всё ещё долго лежал половичок, а рядышком темнело мокрое пятно, сохранившее память о её ночном уюте. Но вот, очередной день принёс… новые заботы. В деревне уже не было дров — сухие запасы истощались. Мать вместе с дочерями наладила трудоемкую охоту за дровами в лесу. Пока ж… девочки ловко взбирались на деревья, обламывая ветки, Валентина использовала свой опыт, спиливая сухостой. Труд был непосильный, изнурительный, полный опасностей и рисков… Крыша их дома была ветхая и обмазанная глиной… была покрыта глубокими трещинами — от раскисшей глины, как следы глубокой душевной старой раны… не заживающей годами. И тут снова всплыли трудности… Да сосед ещё казалось, широкоплечий мужик… нашёл способ лишь усугубить их и без того бедственное положение… втихомолку-украдкой унося запас сухих дров из сарая. Сначала это были небольшие, но умышленные похищения, и Валентина не придавала этому особого значения, уже вскоре вор начал забирать всё больше — остатки, на которые они так надеялись, постепенно истощались. Вскоре о пропажах узнала баба Лена, их говорливая соседка — полная любопытства и заботы о них…

— Я выследила… этого бесстыжего, — с возмущением говорила она, углубляясь в разговор с Валентиной. — У тебя дети, а он у вас — дрова ворует. Мой милый, поглядите, как он себя ведёт. Не стыдно… этому человеку так низко падать?.. Мягкие зубы у него, как у волка… — солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь деревья, освещали её же переполненный двор — где бабушка продолжала пересказывать свои наблюдения с гордостью за знатные факты. — Посмотри же на него, бестия. Этот монстр даже не думает о том, как тяжело сейчас детям и тебе, когда их отец на фронте, кровь мешками проливает, как воду, — Елена, всегда щедрая на добрые слова — с трепетом относилась к Валентине и её детям. — Твой сосед — настоящая сволочь. Забирает зимой всё, что удалось заготовить, — эта тёплая… доброта соседки, заставляла сердце Валентины чуть-чуть согреваться, подстёгивая, в ней веру в справедливость. Но мрак от потерь и страха — будто тень, прочно держался вокруг… их борьба продолжалась, и всё это — стало ещё одним испытанием на прочность. В тот момент она поняла — что как бы не было темно вокруг, надежда всегда будет гореть, как будто лампа, и даже в самые трудные времена они не окажутся одни. — Я поймала… его с поличным, — снова начала Елена, сдерживая волну эмоций. — Сразу же рассказала мужу, и он был в шоке… когда я всё открыла. Представь, как этот подлец вместе с сущей душой ужасно этого-то и испугался, когда на следующий день он и принес ему свой первый «визит». Подстроил так… что он-то думал: его дом рушится, а на самом деле это — лишь треск и взрывы от поджаренных им дров… Некоторое время сосед не соображал…, что сама причина его ужаса была рядом, пока муж не раскрыл ему ту жуткую тайну твоих дров… Может, и к лучшему, что после этого, как и ожидалось… он бросил — к тебе… свои «выезды» за дровами… но, увы, как итог… теперь вообще не разговаривает, — Валентина Савинова с удивлением вымолвила.

— Как жаль… что наш сарай невозможно запереть на замок или на другое приспособление, лишив возможности входа чужим людям, — начала она и сделала глубокий вдох, удивлённо подняв брови, — Двери у него такие, что можно просто выломать с одного удара. Но — тем не менее, я хочу сказать огромное спасибо. За беспокойство, за то, что ваша душа полна отзывчивости и доброты… В такое сложное для меня время вы не отвернулись, не оказались безразличными — каждое слово Валентины звучало как нежный гимн человечности. — Вы ставите человеческое отношение выше всего, и, это невозможно не оценить. Мне безмерно повезло, что в моей жизни есть, вот такие соседи, как вы. Я всегда буду помнить ваше добро и в какой-то миг… от всего сердца, буду рада отплатить вам той же добротой, — среди тишины их беседы понимание скрепляло их сердца, крепкая связь у соседей начинала светиться особым светом, даже несмотря на мрак внешнего мира. Вот в такие неблагоприятные моменты — когда злоба и ненависть… поджидают под мирной поверхностью, действительно, именно человеческие связи, и сохраняли надежду на лучшую жизнь.

Так прошёл год. Валентина наблюдала, как её дочери: Верочка, Надюша и младшая Любонька, спокойно и неторопливо подрастают, в гармонии с собой, наполняясь энергией жизни и любви… познавая свою жизнь как вечный танец. Хотя шум войны всё ещё нависал над ними как зловещая тень… Раз за разом они слышали гул воздушной тревоги, а при каждом взрыве, чешуйки старой штукатурки с потолка обрушивались на головы, как белые взъерошенные перья. В тот миг Верочка инстинктом уединилась — прижимаясь и упираясь головкой к стене и закрывала глазки, казалось надеялась… что её невидимость защитит от страха. Как-то, вернувшись с прогулки, девочки принесли домой интересное открытие. Дочки объяснили матери, что ежевика — получила своё название от слова «ёж», фактически её колючие ветки напоминают шипы этого маленького создания. Ежи же колючие? Так дочке объяснили подружки, и она, радуясь, поделилась с мамой. Но слово «ежевика» вызвало в Валентине слёзы и она тихо заплакала…

— Мама! Вы чего? Что-то случилось? — удивлённо воскликнула Вера, её голос дрожал от тревоги. — Почему вы плачете? Или, это я вас ежевикой расстроила? Так это ж — девочки Побочие нам в школе сказали… — в их отношениях всегда была особая связь — чрезмерно крепкая, почти телепатическая. Она посмотрела на Верочку, глубоко вздохнула, крепко-крепко обняв её, говорила… тепло и с нежностью.

— Давай-ка просто поговорим, так… Ты знаешь — жизнь… она не просто так. Не даром рождаются, не даром умирают. Мы все — часть, чего-то большего… вот… — её голос звучал значительно, как будто б таинственно, словно таил в себе какую-то тяжелую тайну, внушая ей смутное беспокойство. Вера почувствовала, как в груди вспыхнуло… какое-то предчувствие, беспокойство вдруг резко охватило её дочку.

— Мама, почему вы так говорите?.. Я не понимаю… — спросила Верочка с неподдельным страхом. Валентина, побледнев… замерла на мгновение. Внутри неё возникло дурное предчувствие, какое-то… новое для нее, чрезвычайно сильное… — как будто холодный ветерок проник безмолвно в саму суть её женской души, осознавая её силу… Этой звездной ночью, когда мир вокруг погрузился в безмолвие, она вышла на цыпочках из душной избы. Ранним утром — когда малышки ещё спали, она увидела у двора почтальона… Он стоял и задумчиво хмурился… держа в руках треугольное письмо, и его лицо выражало печаль, далеко не характерную для его профессии. И видел, как она едва держалась на ногах, сбегая с крыльца, знал… какая Валентина упрямая скорее умрёт, чем покажет, что ей тяжело. Когда ж она шла вдоль забора в белом платочке, одной рукой держалась за забор — а ее сердце замирало в ожидании чего-то страшного. Никогда прежде, она не видела Ивана в таком состоянии, он избегал её взгляда… его скорбный взгляд искал практического выхода, как правильно помочь этой молоденькой женщине, как поддержать… в этот самый трудный миг отчаянья, к которой — фронтовое письмо пришло без утешений…

— Возьмите… — сказал он не приглушенным и не… протянул ей письмо. Эти слова прозвучали так неожиданно, что она машинально потянулась к нему. Её лёгкие дрожащие пальцы коснулись бумаги, и она ощутила, как холодок пробежал по спине… Валентина же молча взяла письмо и в тот момент поняла, что это — может изменить всё… Внутри неё началась борьба — страх, надежда и ужас в одном лице… Она смотрела на почтальона — молчание затянулось… Он был очень близко, и их немигающие глаза встретились. В том его взгляде… она прочла всю глубину человеческой души — смешанные оттенки грусти и невыразимой печали, в ней же отразилась утрата единственного… мужчины в мире… ее мужа Григория и осознание того, что мир, как… прежде, уже никогда не будет прежним. «Какую же весть, он несёт…? Радость ли это или горе?», со слезами на глазах думала она, тяжело и горестно вздохнув, пошатнулась, едва удерживаясь на ногах, была бледна, когда вошла в дом. С письмом в руках она неторопливо, так плавно и бесшумно опустилась на край стула, её взгляд устремился в окно, как будто бы там… крепился ответ на ее молчаливый вопрос. «Так что же скрыто за этими словами…?». В глубине души нарастала тревога, и, наконец, она решилась разорвать пленку неизвестности. Когда она начала открывать конверт, для того, чтобы прочесть, то на страницу вдруг упала неподвластная её воле… слеза, скользнула по щеке, и ее глаза наполнились бездонной грустью. Нос её задрожал — разрывая тишину, и стало ещё труднее дышать. Она отложила его и изнуренно облокотившись на стол, подумала: «Эти высокие награды он получил ещё в прошлом году. Но носить их ему так и не удалось». Сердце начало так бешено колотиться, будто б пыталось вырваться из груди, удары отзывались в горле… перехватывая дыхание. Страх, как ледяные руки, сковал её тело — особенно горло и ей сейчас даже гипноз не нужен, Валентина Николаевна осознавала, как радостные ожидания уступают место ужасу. Это известие привело в состояние отчаяния, ступора и панике, заставляя её метаться… как гром среди ясного неба, обрушилось на нее, лишая сил и покоя. Всё вокруг неё претерпело изменения, и её существо было — охвачено волнением… Прочитав письмо и открываясь тому, что лежало в его основе, она ж шаг за шагом проходила все стадии эмоционального айсберга, его ж трагической стороны, ощущая, то сложное чувство, которое даже не могла описать — чистое потрясение. Этот ужас, как тень… не покидал её долгие годы, а страх перед неизвестностью сжимал ее же сердце всё сильнее. В тот момент она просто онемела, и ещё долго сидела, не в силах двинуться с места, не могла пошевелиться. Беда пришла в её дом. Неожиданно за дверью раздались приближающиеся шаги. Дверь открылась, и в комнату… вошла Вера. Закрыв за собой дверь, дочь в упор посмотрела на мать… Её сбитая с толку бледность лица вызвала в душе дочери необъяснимое удивление и зарождающийся также мгновенно, вулкан мучительной сильной тревоги и панический страх. Мама смотрела сквозь неё, не замечая. Верочка с робостью…

— Мамочка, что-то случилось?.. — произнесла она. В её голосе ощущалась растерянность. — Сейчас принесу тебе, успокаивающие капли, — старшая дочь Вера тут же засуетилась и бросилась искать спиртовую настойку валерианы. Валентина была на грани истерики. Слёзы подступали к горлу комом, лишая её возможности говорить, а строки из письма всё ещё расплывались перед глазами… Ноги её не слушались — она просто не чувствовала их, руки её тряслись, но и не чувствовала и того… как земля уходила из-под ног. Не просто земля, рушился: фундамент, само основание её существования, всё летело в тартарары, что когда-либо было надёжным, разрушалось и падало в бездну… В этот миг жизнь казалась ей зыбким трясинным болотом, где каждая попытка сделать шаг, лишь — углубляла панику… вызывая новый взрыв рыданий. Валентина Николаевна сообщила дочери о…

— Папа твой где-то пропал без вести. Никто не знает, где он… И о его местонахождении, — вырвалось из её уст, и с этими словами к ней пришла невидимая… ледяная волна ужаса прокатилась по телу, словно вырываясь из неё наружу. — Значит, умер. И его уже никогда не вернуть, — всплеснула она. И померкла, погасла ветхая избушка, после новости этой совсем… как будто б сокрылась под свинцовыми облаками. И отрывая её от раздумий. — Это жизнь. Не воротишь тех счастливых лет и дней, так говорили наши предки. Они утверждали — что человек не в силах остановить… удержать время прожитых лет… — мать говорила и продолжала говорить, словно в трансе. — Мы же продолжим ждать его. Мы всегда будем не только ждать… и верить — в его возвращение. Пропал без вести, это ещё не значит, что погиб… Это не значит, что он мёртв, — однако в её сердце закралась мысль «Быть в неведении, даже горше, чем потерять его навсегда, аж в сто раз. Лучше быть готовой к удару, чем разбиться в неведении, только дыша… Жизнь в неведении — не жизнь…”. Осторожно поднявшись со стула, она медленно подошла к кровати и легла, укрывшись пледом, как будто бы он мог уберечь её от этого кошмара. Слёзы, тоненьким ручейком, беззвучно текли из её глаз, падая на кровать и орошая её же подушку горькими и горючими слезами. Она не могла избавиться от тех навязчивых мыслей о том, кто был для нее светом и опорой… и особенно остро эта боль напоминала о себе с каждым ее вздохом. Мрачные мысли не давали ей радоваться жизни. Сердце как камень и разбиты мечты «Каждую ночь мне снишься ты, не отвести эту беду. Мне б убежать от неё, но как?.. Я обет свой вовек не нарушу… Ещё — вчера мы были вдвоём. Ещё вчера не знали о том — как трудно будет мне с тобой расстаться. Грусть сильнее день ото дня — только я буду ждать, надеяться и верить, что будет именно так, как хотели мы». Ей предстояло сделать важный шаг, и в глубине души она чувствовала, что не заслужила такого счастья. Слёзы… эти обжигающие не слезы радости, а горькие слезы — льющиеся от боли утраты, не могли быть восполнены. Они были как череда лишь мучительных воспоминаний с прошлого, и они для неё очень ценны… о любимом муже, которого нельзя было вернуть, не выплакать, не вымолить обратно. Вся её ж жизнь череда мгновений, всё это неизгладимыми чертами, записано в судьбе и каждое запечатлелось в ее памяти. Свеча погасла, и путь окончился. Отчаянье и бессилие от невозможности исправить — весь её привычный ход, обрушилось на неё… как гром среди ясного неба, прижимая к земле с щемящей болью в сердце. Валентина… так и не получила от него ни одного письма… Всё это время надеялась и всё ждала. Но лишь только… единственное извещение принесло правду о его исчезновении. Измятые листки письма, тех первых роковых… и горестных минут, связанные пополам, стали ее утешением — памятка и намеком о том, что было и что могло бы быть. Держала их в руках, пачкой многослойной, как немой укор всем тем, кто сочиняет войны. Этот факт был особенно обидным… он жил так мало, оставив после себя лишь пустоту… «Война — безжалостная бойня», шептала она про себя. Супруг любил её больше всего на свете, а как же она? Теперь, когда его не стало, жена будет хранить в сердце его образ, вечный и неугасимый. Вопросительно смотрела на детей и ощутила отголоски прошлого, чувствуя, как сердце сжимается в груди. Боль от утраты и от потери была нестерпимой. И вдруг… нарушив молчание — какие-то тени пробежали у неё по лицу, уже успевшему побледнеть, сгибаясь под тяжестью своих печальных мыслей, неся свой крест, подумала… «Ох, уж не знаю! А дети-то, а как же дети…?», выкрикнула Валентина Николаевна, схватившись за голову — как будто пыталась остановить нахлынувшие воспоминания. В этой мысли видно было что-то такое болезненно знакомое, она привычно множила эти постоянные страх и тревоги в собственном сознании, и всё это вновь… открыло рану в ее сердце. Её взгляд остановился на детях… и в глубине души Веры затрепетало что-то и тихо сжималось… под этим загадочным взором от материнской печали. Сердце замирало под тяжестью её взгляда. Мамочка, изменившаяся до неузнаваемости, казалась ей — сложной, чужой и непостижимой. Вера никогда не задумывалась, над тем, что трансформация может быть настолько глубокой, не знала… как этот процесс происходит, но теперь она осязала угрозу приближающихся перемен в своей жизни. Каждое движение в побледневших чертах, в нерешительных и замедленных движениях матери стало тяжёлым… как будто бы она пыталась собрать шепот души своего же каждого… осколка, медленно наполняющего её разбитое сердце войной. Веру, это немного испугало, она напряглась и почувствовала, что внутри… их дома разворачивается настоящая буря, и они — лишь… маленькие щепки в этом океане горя. Но это неожиданное осознание настолько тяжёлое, что она не выдержав — горько заплакала. В мрачной тоске — мать смотрела на детей, словно искала в их глазах утешение. Вдруг, закрыв лицо руками, она склонила голову вниз. Встав с постели, она огляделась на дочек и, не произнеся ни слова, обняв их всех троих — облила слезами… как будто пыталась создать вокруг себя защитный пузырь в этот ужасно знакомый, но и одновременно… чужой момент. Это ощущение напоминало Вере ту минуту, когда они стояли, махая вслед уезжающему на войну отцу. Внутри у матери зрело понимание «Ни мгновения нельзя терять более». Она увидела испуганные лица дочерей и, глядючи на их полные вопросительного ожидания глазки, подумала с горечью: «Чтобы они провалились, фашисты!!! Ах, как же мне горько, ах, как мне горько и как тяжело это осознавать, что папы больше нет… его нет и не будет… он… он… он… отец ваш без вести пропал». Она остановилась, почувствовав, слова застревают в горле и не могла говорить прижав к себе девочек — как будто каждое слово осколок разорванной реальности… И в этот момент, словно в утробе матери — дочкины тельца слились воедино с ее собственным. Молча смотрела на листок бумаги, молчание наполнило комнату, и мысли о том, как ей сообщить деткам горькую правду…, катились в её голове как грозовые облака. Её сердце всегда будет болеть по нему, только одно её сердце на двоих: её Гришеньки больше нет… ни дышать без него и ни петь. Заплакала снова, всхлипывая, она тихо прошептала.

— …Крепитесь, папа ушёл на небеса, и теперь будет следить за вами, за мной… Ваш любимый папа не покинул вас навсегда… он же станет вашим ангелом-хранителем в небесах. Верьте в это, и верьте в то, что будет, и у вас будет больше на одного ангела-хранителя, — слова выходили из неё неохотно, как будто б она боялась — что даже сама искренность этой мысли может разрушить её хрупкую… натуру. Она не смогла произнести им, что отец умер. Похороны можно было спрятать, а вот невидимую утрату нельзя было скрыть. Им было 5, 3 и 2 года, когда он погиб. Надя и Любонька — никак не отреагировали, просто смотрели на мать с недоумением, не понимая глубины её же слов. Верочка осознавала, что всё начнётся позже — когда сестрёнки станут подростками… Через время им очень захочется, чтобы рядом был папа. И это понимание, как огненный шар, сжигает её изнутри… Мать даже не хотела в это верить сама. При этом с решимостью она приняла решение — постарается внушить девочкам мысль о том, что любовь порой требует жертв, и не всегда получается быть рядом… с тем, кого любишь. Им было важно — чтоб они могли говорить о своём папе, вспоминать его с любовью, как о человеке, какой, хоть и ушёл, продолжает их любить, но по-своему. Им необходим был образ отца — тёплый и живой, который всегда будет в их пространстве. Правда… была слишком горька… но молчание выглядело ещё хуже… Об этом нужно было говорить, это действительно очень важно не только для них, но и для неё. Мать осознавала… какую важную роль она играет в жизни своих детей. Валентина была здесь их опорой и учителем, в этом хаотичном мире, примером, на который детки будут равняться. Каждый день — проходя через этот отчаянный, непрерывный процесс принятия потери… ей представлялось учиться и адаптироваться всё больше, даже если по всей видимости Валентина никогда не примет её полностью. В её глазах больше не было огня, в душе поселилась зима, как лодка, застрявшая на мели. Ощущение безнадежности так давило на неё, а в уме всё чаще крутились мысли о том, как явно ж, заметно и внезапно изменилось ее существование. Нет послевкусия завтрашнего дня, она знала, что ей нужно переосмыслить своё же… место в этом мире, где не осталось того, кто её не только понимал и поддерживал, но и любил. Безутешный, горестный плач, вырвавший ее из привычного ритма, становился всё более частым… как нежная и негромкая музыка, звучащая на фоне её раздумий. Ей нужно было побороть страх перед будущим, при этом до смерти бояться — но всё же, что-то менять в своей жизни, чтобы не утонуть в горечи утраты… Вдруг образы прошлого, как плывущие облака, без предупреждения, начали расплываться и тонуть в густом тумане её памяти… В ней её мосты. И с каждой новой минутой — спустя какое-то время появились вновь, когда она замечала проницательные взгляды дочерей. До сих пор ощущение, что земля уходит из-под её ног, становилось всё ещё сильнее и сильнее. Где он? Где тот, кто обнимал её, тот, кто говорил, что всё будет хорошо? Слёзы жены по погибшему супругу, являются святыми, поэтому она искренне разделяет горе несчастных матерей

«Ваш муж, рядовой Побочий Григорий Анатольевич, 1909 года рождения, уроженец Волгоградской области, Еланского района, села Красноталовка. Пропал без вести в бою за социалистическую Родину, верной воинской присяге, проявив геройство и мужество в апреле 1942 года. Похоронен: — — — —. Основание: Именной список д №34, №44, №26. Киквидзенский райвоенкомат, майор Каркушевский, Волгоградская область. (Выдан дубликат 3 июня 1985 года за №49 Киквидзе.)»

Эти слова тревожили Валентину, как древний грозный призыв… Она испытывала острую необходимость в том — чтобы разобраться в этой безысходности и научить своих дочерей тому… что они смогут… говорить о своём папе без страха, говорить о том… как он любил их, как был рядом с ними в мыслях и чувствах. Этим образом она будет создавать мост между ними и теми воспоминаниями… которые — они смогут разделить… Валентина знала — это было важно не только для нее, но и для их будущего… Вера заметила, что с мамой происходит нечто странное. Они сидели вместе, но их смех — где-то растворился в воздухе, а на лицах матери и дочерей вместо радости… появились тени печали… Валентина не замечала ни их взглядов… не видела их слёз, ни чего вообще, она замерла — слушая радио и всматриваясь в экран радиоприёмника: «Последние новости… Последние новости…» Её сердце вдруг сжалось и облилось кровью, предчувствуя беду — ей тяжело, горько и грустно на душе. Для их матери последние новости обернулись горьким — горше горького… сокрушительного удара. «Ваш муж, рядовой Побочий Григорий Анатольевич, 1909 года рождения… пропал без вести в апреле 1942 года.» Слова словно обрушились на неё, пронзая горло и заполняя его комом — не оставляя места для ее вопросов: «Как же это возможно? Молодой, красивый, полный жизни любящий отец и муж. Неужели всё это должно закончиться… вот так внезапно? Надежды… надежды… надежды…» В голове закружились мысли о том, как круто изменилась их жизнь, как рухнула привычная реальность. Глубокая печаль охватила Валентину Николаевну, она с болью осознала: «Я бы отдала всё на свете, лишь бы он вернулся и, был бы жив…» В этот миг они замерли…, три пары глаз встретились, полные слёз и мракобесия невзгод. Их мать опустилась на корточки, обняв своих детей, их маленькие ручки крепко сжались вокруг её же фигуры, как будто искали утешение в этом объятии… Воспоминания о муже и отце накрыли её, как тёплый плед… Внутри зажглась искра решения, обета… который она дала себе: «Больше никогда не выйду замуж. Но память о нём… Память о нём будет жить в моём сердце… вечно. Она будет в каждом вздохе — в каждом шаге, в криках и смехе моих детей.» Слёзы катились по щекам, но внутри неё что-то горело: «Мы будем помнить его и будем чтить его… как настоящую гордость. Низкий поклон… В сердце навсегда храня натянутые слова любви и скорби, — мы не забудем. Погибшему Григорию, мужу и отцу, который был для нас всем.» Не хотела она этому верить. Вдовой быть, это не для неё, думала Валентина, молча… глядя в окно. Внутри бушевали противоречивые чувства, но она молчала, не желая ранить словом — сердца своих детей. Однако… покрасневшее лицо матери выдавало всё: в глазах читалась бездна страха и смятения. «Гришенька… Мне так жаль Гриша», без колебаний, жена подумала о нём сквозь слёзы, испытывая острое сожаление, наполненное горечью — проговаривая.

— Мне, так жаль, нашего папу… Но… что будет с нами?.. Как мы будем жить без него и не страдать? На кого мы сможем опереться?.. Где он теперь, я не знаю, неизвестны и непостижимы его пути?.. Где ж тот, кто в любви мне клялся, — сложность ситуации поглотила её, словно она потерялась в бездонной яме. Безысходность — в которую они погрузились, подавила её дух, лишила уверенности и в себе, и в завтрашнем дне. Исключением являются всего лишь вопросы о том, как справиться с этой утратой, стучали в ее голове, как неугомонные призраки: «Память — это тоже медицина, но может ли она иметь свои пределы? Какова природа человеческой памяти?.. Ну… каково, это?! И чем травматическая память отличается от обычной? Где хранятся эти мучительные воспоминания?» Валентина Николаевна понимала, что она должна была предугадать и этот момент, научиться вовремя распознавать и лучше видеть призраки беды заранее, воздержаться и обезопаситься от болезненных ситуаций. Чутко прислушиваясь… к каждому шороху новых перемен… оберегая каждый росток надежды и новой жизни. Терпеливо и мудро — она строила невидимый мост от трагического прошлого к настоящему будущему, оставаясь на своем бессменном боевом посту. Она никогда не уступала в выносливости более молодым коллегам — вновь и вновь возвращаясь к одной и той же мысли: «Я не позволю старому миру в очередной раз вцепиться в нас», твердило сердце. «Никто не должен отравить эту новую жизнь — это цветение моих детей. Дети — мой цветущий сад. Может выращу… из них таланты, которыми могла бы гордиться я» Сохранить светлое, несмотря на тьму, было её целью. Она знала, что это её священный долг. В этой непривычной «тревожной борьбе», как великая и мудрая Савинова Валентина Николаевна — смело стояла на страже… своего счастья и счастья своих детей… оберегая их от урагана… страданий. Всякий раз, направляясь на работу, Валентина как будто собирала в себе силы, внутренние резервы, чтобы справиться с бурей — которая ожидала ее за дверями. Уходя с работы — она ощущала… как внутри нее расцветает что-то новое — стала зорче, множество новых свежих мыслей, которые, как солнечные лучи… освещали дальний славный путь, предстоящие события… как будто бы она вновь открывала для себя мир. Неоднократно ей казалось, что она стала — неоплаченным должником своего мужа, ведь всю сознательную жизнь брала запас, будто бы из неиссякаемых хранилищ, из бесконечного источника его мудрости и поддержки. Каждое утро, день и вечер, всё… как обычно, подводить итоги прошедшего дня, у Верочки уже вошло в привычку — предаваться размышлениям, обдумыванию и мечтам… углубляясь в собственные переживания. Она и Валентина Николаевна, ничего не пускали на самотек и жили в постоянном напряжении и обе, даже не представляют, что можно вести себя иначе. Были такими — какие они есть. В их жизни было столько обязанностей и дел, что редко — какой день казался им пустым и бесполезным. Верочка… не завершившая и три класса начальной школы… была настоящей хозяйкой и опорой семьи… одновременно управляя домашними делами и заботилась о Нади и Любе. «Как же так получается, что я всё время остаюсь вечно недовольной собой?..» задавала она себе вопрос, стоя у окна, глядя на вечерний закат, который, казалось — так же, как и она, погружался в раздумья. «Упущенные возможности и горы работы… Как пережить трудности в жизни», мысли сливались в один поток. «Почему мне всё время недостаточно?.. И постоянные усилия наверстать упущенное» По-видимому, никто не осмеливался б упрекнуть её в недостаточной старательности или в том, что она уклоняется от трудностей — но это беспричинное беспокойство внутри неё росло, заполняя её дни. Это было постоянное стремление — необходимость как будто отыграться за это время, когда её жизнь была тесно связана в ее ранние годы… со взрослыми обязанностями, а не с возможностями. Вера пронесёт через всю жизнь — теплые чувства переливаются через край из неё к сестрам и к маме. И эта постоянная жажда учиться чему-то новому — всякий день сделать больше что-то непривычного, стать лучше, чем вчера, наполняла её, будто бы вечный двигатель. Верочка не просто стремилась к идеалу — она боролась с самим собой, с собственными ожиданиями. Каждое утро, собираясь с мыслями, она била себя — на чувство долга и стремления, двигая её ж вперёд в поисках того, что ещё нужно сделать, чтобы наконец почувствовать себя довольной, в своей повседневной жизни, полной не только интригующих вызовов, но и возможностей. В глубине души Валентина Николаевна всё ещё надеялась, что Григорий вернется. Не вернулся… она потеряла то, о чём так сильно мечтает каждая девушка и женщина… о настоящей и вечной любви… Так прошло несколько часов или даже больше… она совсем потеряла счёт времени, глубоко скорбя о тяжелой утрате и с головой погрузилась в размышления. Очевидно, она не чувствовала теперь его значимости. Её жизнь, наполненная серыми буднями, со щемящей в душе тоской, оставалась без следа любви, несмотря на то, что ей всего чуть больше тридцати… Солнечное утро начиналось с горьких слёз, как будто б ночные мечты вновь и вновь возвращали её в прошлое. Она понимала: любить… — это искусство, величайшая тайна в мире и неизменно в какой-то мере как умирать… вне всякого сомнения, во всяком случае тот… кто искренне любит, уже перестает жить для себя. Валентина не просто существовала… Её жизнь была устремлена к детям — к их счастью, и эта самоотверженность обрела для нее новый смысл. Она была наполнена вечной жизнью, которая не знала границ времени и пространства. Даже в моменты отчаяния она ощущала внутри себя Божественную любовь, охватывающую не только близких, но и весь мир — размывая границы между родными и чужими. Её любящее сердце, полное этой глубокой, бескорыстной и безусловной любви к другим, не знало эгоизма. Она приносила себя в жертву, молилась за своего мужа, детей, родных и всех… кто остро нуждался в поддержке, невзирая на их расстояние друг от друга. Но даже она, единственная, не могла охватить и сделать всё. Ей также, требовалось особое внимание к истине, и к тому, что действительно имеет значение… Самое важное и судьбоносное всегда изменялось, и иногда, устав от извечной борьбы… она потеряла самоконтроль — и вот, в результате этого ускользнула одна, человеческая ошибка. Она не сломилась под этой тяжестью. Раньше, даже не догадывалась об этом сама, что под ее внешней хрупкостью прячется… удивительная сила воли и бесконечное упорство. Другие, кто окружал её, видели и знали это. Они могли распознать в ней потенциал, который она ж не всегда замечала. Вера, её старшая дочь, была совершенно другой… Она была молчалива, замкнута в себе, будто б — винила мир за свою жизнь. Её возможности учиться были ограничены стенами своего же дома — она окончила всего три класса в десять лет. Но всё же… даже с этой горсткой знаний…, во внутренних перекрёстках ее маленького сердца зреет глубокое желание понять мир. Всякий день… приносил ей лишь ничтожные крохи образования — с которыми ей приходилось мириться. Но преобладающая рука дельта, ведущая к знаниям, ей — когда-то была недоступна, и мимоходом она учила сама себя… Вера поняла — что на этой жизненной тропе тоже возможно найти свою же истину, пусть и в тени материнского пожертвования. Надя и Любовь, только что завершившая обучение в местной десятилетке… присели на крылечке своего дома, уставшие — но полные надежд на будущее. Они обе получили среднее образование, о котором долго мечтали, и теперь за плечами у них раскинулся мир возможностей. Лишь мечты их о самостоятельности и взрослении были окутаны тенью большой семьи, с немалыми самыми разными трудностями и испытаниями, с которыми приходилось сталкиваться. Им хотелось как можно скорее покинуть стены школьного класса и начать выстраивать свою жизнь, но осознанная их собственная реальность — заставляла дочек порой сомневаться в своих силах. Валентина Николаевна, их нежная мать, посчитала, что её долг — поддержать детей в их стремлениях. Мать… всегда оберегала и жертвовала всем… отказываясь от удовольствий ради будущего своих дочерей. День начиная с плодотворной работы и заканчивая — в вечных каких-то заботах: она никогда не уезжала из деревни, в отличие от соседей, которые, хотя и жили не лучше…, но, воспитывали своих детей вместе с мужьями. Тихо прошептала мать.

— Как же я вас люблю мои дорогие… — обнимая девочек… В их схеме она находила смысл своей жизни. Дочери были её светом, её опорой. Каждую свободную минуту мать посвящала им — работая на земле, шила одежду, готовила еду, пряла и обрабатывала домашние хлопоты. Её сердце было исполнено гордостью за — Веру, Надежду и Любовь. Даже когда ей предлагали руки и сердца — она ж оставалась верна своим дочерям и вечно в списках… без вести пропавших мужу Григорию, который был в её воспоминаниях живым и любимым. Так, шел год за годом, пролетели дни — наполняя их ветхую и маленькую, но уютную землянку звуками трёх радостных колокольчиков, смехом и звуками недосказанных мечт. Всё время — казалось неумолимым, а детские голоса постепенно терялись в этих бескрайних просторах и, их мать не чувствовала себя по-настоящему полноправной хозяйкой своей жизни и судьбы. Забыта перефразированная истина — когда-то великим писателем: «Все счастливые семьи, счастливы по-своему…» Как быстротечна жизнь — она не успела оглянуться… как из девочки с будущим превратилась в женщину с прошлым. А розовые дочери из девочек превратились в очаровательных молоденьких девушек, и ей не терпелось войти с ними в их новый мир. Мать восхищалась Вере, старшей, которая к 20 годам, в свои 10 лет проявляла уверенность и твёрдость в своих взглядах. Надежда, отзывающаяся на имя, как на ласку, уже распускала свои крылья в поисках собственного пути — ей было 18. А 16 — летняя Любочка, как будто солнечный лучик, несла в мир свежесть и оптимизм. Они быстры и наготове. Они остры… — три сестры. Своенравна их ласка и тонка. Они из маленькой деревушки — три клинка. В каждом взгляде, в каждом жесте, в каждом движении дочерей Валентина видела отражение своей души и как-то сказала.

— Вы… девочки — это моя гордость, мое наследие и мой вклад в будущее. Ваши успехи… — это же моя награда, ваше признание — моё почётное звание…, — обнимая дочерей при поздних вечерних огнях. — Каждая из вас по-своему уникальна и неповторима… Я верила — в вас, даже тогда, когда трудности казались почти непреодолимыми, и теперь собираюсь только радоваться — доченьки… вашему полёту — свет их будущего для матери означал больше… чем ее собственные надёжные ожидания. Всё теперь восхищает её и хотя жизнь никогда не была лёгкой, мать знала: их счастье… — это её истинная награда. В один — солнечный ясный день в их деревушку прибыли необычные гости. Красивый принц… из далёкого города Полтава, с лицом — как у статуи… среднего роста… с короткими волосами и проницательными глазами, полными безмятежности. Он выглядел сильным, мощным и готовым к преодолению жизненных трудностей. Его же одежда была старой и изношенной — но его уверенная осанка говорила о многом… он с легкостью собирал восхищенные взгляды. Его звали Алексей, и в свои 20 лет он, казалось, уже познал секреты мира. Его отец Пётр, давний приятель Юрия Васильевича, заведующего крытого токового хозяйства… его же приятель экспромтом привез сына в эту простую, но полную жизни деревню. Юрий Васильевич, уже много лет знаком с Валентиной, решил познакомить её старшую дочь Веру с Алёшей. Устроив неожиданный вечерний чай в её доме, он, с лёгкой иронией

— Знаешь, Валентина Николаевна… — обратился к Валентине. — Этот поступок навеял мне одну забавную старую притчу, из моего далёкого прошлого, рассказанную мне дедом, когда мне было ровно столько же — сколько твоей Вере. Позволь поделиться ею с тобой, — собравшись вокруг стола, Валентина и Вера с любопытством ждали продолжения. Юрий Васильевич, улыбаясь, начал. — В старину мир только начинал существовать — Бог решил распределить годы жизни между существами. Нам и 20 хватит, а оставшиеся годы отдадим мы им, им они нужнее… Сначала позвал собаку и сказал: «Тебе, собака, я дарую 30 лет». Но пёсик, услышав эту цифру… вздохнул: «Господи — помилуй, куда ж мне?.. 30 лет на цепи сидеть, гавкать на каждого да кость грызть…? Давай мне 15, а остальные человеку отдай». Богу же ничего не стоило, и он согласился. Затем позвал кота и предложил… ему 20 лет. Кот задумавшись, отказался от 10 лет, говоря: «Ну как же можно 20 только мышатину жевать? Пускай человек возьмёт эти 10» С давних пор, так и живёт человек, — продолжал Юрий Васильевич. — Сначала 20 лет, кайфуя на полную катушку; забот и горя не знает, затем второй этап — дополнительные 20 лошадиных. Человек, точно, как ломовая лошадь, тянет на себе воз тяжести: работу, дом, семью, — он смотрел Валентине прямо в глаза. — Не могу не заметить. Ты, Валентина… — потрясающая женщина, сильная и уверенная. Второй, такой — как ты, просто не возможно найти… Ты уже много лет несешь это бремя, и то бишь… твои дети заменяют для тебя всё. Так почему бы не подумать о том, чтобы завести зятя?.. И, как мне кажется — это может быть знак того, что пришло время для этого…, — Вера, слегка удивлённая и смущенная, посмотрела на свою мать, которая — очень устала и усмехнувшись, глядя на дочку, едва… слышно, произнесла.

— Веруся, мне счастливой не бывать, а ведь тебе есть надежда выйти замуж за принца, чтобы стать… счастливой — не находишь? — смущение на лицах женщин раскрылось в дискомфортных улыбках.

— Я не настаиваю — но, — добавил с улыбкой, удовлетворенный реакцией, Юрий Васильевич. — Иногда, чтобы передать часы жизни дальше, нужно немного отдохнуть самим, — тихонько проговорил он и вдруг, улыбнувшись всем лицом, не навязчиво, наклонился к ней… Алексей, внимая, смотрел на Веру, и между ними как будто возникло невидимое электрическое соединение. Мать, заметила и, тихонько… но смело ответила и молча, ожидающими глазами воззрилась… на…

— Возможно, стоит попробовать?! — в тот момент Вера поняла, что жизнь есть не только труд и заботы… В ней может быть радость, и надежда на лучшее. Проблема… смысла жизни и вопрос о нём, не каприз, не праздное любопытство… это глубинный вопрос, это нечто дополнительное к жизни, приходящее к ним… в самый неожиданный момент. Он так и вырывается на поверхность… когда сталкиваешься с кризисом или, напротив, находишься на пике счастья, о чём можно подумать, чтоб чего-то избежать в случае нехватки времени. В такие моменты вникаешь, что рядом должен быть по-настоящему близкий человек — которому можно доверить свои самые сокровенные мысли и чувства, думала она и надеялась… что это тот человек — с которым можно поделиться даже той тяжестью, что лежит на душе. Доверить не только Веру, даже и младших дочерей… что она выйдет замуж за джентльмена и их жизнь измениться — её ж раздумья прервал Юрий.

— Когда я впервые встретил Алёшу — сына моего лучшего друга, меня охватило странное чувство… в его глазах я увидел — отражение матери и отца. Он был… таким же: сообразительным, решительным, честным, смелым и полным жизни — но это ещё не всё… он научился быть физически сильным, быстрым и выносливым. В одну секунду я понял… что такой человек по-настоящему удостаивается — не только уважения, обожания, но и любви. Это был… из небогатой семьи… не просто юноша с большими амбициями, это был… кормчий, готовый — взять на себя бремя забот… Параллельно с этой же встречей в моей жизни возникло неожиданное письмо от старого друга… оно было от него… его отца — такого забытого и такого же по прежнему близкого и дорогого мне человека. Я не видел его два десятилетия — но помнил каждую деталь его жизни. Мы были на одной волне, когда… были на войне, и тогда, когда он бросил все свои дела ради нашей встречи, в воздухе повисло предвкушение. Там каждый думал о своей жене и о детях. Он рассказал мне о своём жизненном пути, о своих потерях и о поисках счастья. Его первая жена… осталась с двумя сыновьями и была похоронена Алешей в лесу прифронтовом. Испытывая прилив человеческой тоски — он не захотел оставаться наедине с собой и со своим горем, решил искать спутницу жизни. Да — послевоенные годы были далеко не легкими, это было время испытаний и невзгод, где… каждый день являл собой единоборство несмотря на одиночество, с обстоятельствами, с самим собой и собственными страхами. Иногда он пристально всматривался в лица своим детям — полным надежды и доверия, и понимал… что их благополучие становится его главным приоритетом. Он был истощен — чтоб нести на своих плечах и детей, и тревоги о них. Но в то мгновение… когда он встретил женщину, она показалась ему светом в конце тоннеля — искренним… человеческим теплом, способным разогнать смятение в его сердце. И Пётр сказал. «Я помню… как страшно было тогда», он, глядел в окно, как будто бы вспомнил светлые моменты. «Я пытался создать для них семью, но — страх расстаться с счастьем тяготел над моей душой». Я слушал его с сочувствием, осознавая — что каждый из нас проходит через свои ж собственные битвы, даже когда на лице у нас улыбка. Жизнь, это не только боли. Она полна попыток найти свой путь… — продолжал он. — И иногда мы не знаем, как выбраться из этой тьмы. Но когда ж ты решаешься любить снова, такая возможность даёт надежду. Я ему… кивнул. Не только заботы, но и смирение, это то, что всякий человек должен знать о жизни. Может быть, открывшись новому, он и сможет уйти от страха, что однажды произошедшее снова повторится. Лёша — это шанс на будущее счастье. Он сможет стать тем — на кого можно положиться… — сказал Юрий, понимая, что подобные связи в жизни бесценны. — Рядом с ним придёт надежда, и каждый из вас обретет новый смысл, новый взгляд на мир. Порой судьба разыгрывает свои карты неожиданным образом, а рок вертит судьбами по-своему, и об одном из таких поворотов жизни, и стечении обстоятельств, я и хочу рассказать. В моём повествовании и по моему сценарию, Петра сын молодой и живой, должен стать перспективным, настоящим самцом, полным амбиций и надежд. Более того, его же отец — замечательный пчеловод, мастер своего дела. Я и подумал, что — вам будет приятно узнать об этом… ведь пчёлы искусно собирают не только мёд, но… и чувства людей, связывая их с землей и друг с другом. Мы ж устроим пышную свадьбу, — произнёс он медленно, как будто бы обдумывая каждое слово. — Позовём всё село. Если же это в действительности окажется так, значит, у нас есть шанс перевернуть нашу реальность с ног на голову. Люди будут думать… что это тебе не синица в руках, а журавль в небе — лучшее, что с ними… когда-либо случалось, — он замер на мгновение, пристально глядя на вдову, как будто бы искал в её глазах поддержку. Расстановисто и с решимостью произнесла…

— Слушая не только красивые слова Юрия Васильевича, но и с приятным смыслом, сказанные искренне для Алёши, рассказали… о его хорошем отношении ко всем — я всё глубже и глубже заглядываю в самые сокровенные тайны и потаенные уголки души, заручившись поддержкой верного друга отца, — на мгновение её голос прозвучал с редкостной силой, способной сдвинуть горы. — Я с удовольствием подумаю более детально, что делать в таких же похожих ситуациях? Что же лучше… быть осторожным или идти на поводу у чувств? — и, слегка согнув одно бедро — заботливая хозяйка проворно скользнула мимо его, оставляя за собой тонкий аромат воспоминаний. Спустя… многие годы Валентина Николаевна в конце концов осознала, каким удивительным человеком был этот Юрий Васильевич. И, держась за его руку, они могли б улететь далеко-далеко, особенно в дождливые дни, когда небо было заполнено хмурыми облаками — а лёгкий ветер шептал о переменах. Но, несмотря на всю эту ясность, в её сердце — всё ещё до сих пор оставалась неизгладимая тоска по тому же, кого она потеряла. Дни её тянулись тихо — наполняя пространство мягким солнечным светом. Горячее солнце постепенно поднималось выше — окутывая синее небо, распростершись как нежный шаль над полями и лугами. Кучево-дождевые облака, неторопливо, лениво и плавно… ползли над землёй, чётко очерченные, но с высоты становились всё более дымчатыми по краям. В полдень эти грозные силы, гремели и стремительно разрастались, предвещая сильные грозовые ливни. А иногда, сжавшись в перистые комочки, напоминали перышко птицы, затемняя лазурь и загораживали голубое небо, затем — разрывались, рассыпая весёлый дождик на землю. Дожди холодили атмосферный воздух, наполняя его свежестью — а вскоре ожидался тихий и тёплый вечер. Она ж сидела на крылечке, задумчиво глядя вдаль — позволяя себе погрузиться в воспоминания. «Нам недолгое счастье на двоих с тобой, было однажды подарено судьбой… но именно оно же и стало нашим единственным», мелькнула мысль, взбрело в её уме. «Как это случилось, и почему мы не смогли его сохранить? Я не могу понять, куда теперь деваться мне? И было всё у нас так как у других людей» Ее душа металась между вопросами и сомнениями — будто журавль, взмывающий в небесах. Судьба разыграла свои карты… и теперь ей необходимо было понять, как вернуть жизни смысл, продолжая жить в этом мире, где такие щедрые и благодатные дары нередко бывают столь мимолетны. Она помнит тот вопрошающий взгляд, его улыбку, которые как нежный свет согревают её сердце. «Ведь наша судьба… непостижима — она обошла нас стороной, как будто игра в прятки… в которой мы остались в тени, твоя вечность о любви имеет срок… Но ты, мой единственный родной и любимый, даровал мне крылья — это наши дети, наше совместное наследие. Я обещала любить тебя так же, как и люблю сейчас. Видел ты и я — как таяли у нас на глазах все надежды, как мечты падая камнем с небес, сгорали и разбивались о действительность. Но одно я знаю: навеки буду… лишь тебя любить. Это плетение судеб — эту связь с тобой не прервать. Мне не страшно повторять это миллионы раз… Помоги мне родной», произнесла она, голос ее дрожал от эмоций. «Помоги сделать выбор и не ошибиться, который определит весь последующий жизненный путь нашей Веры. Нам нужно принять правильное судьбоносное решение: я думаю… в первую очередь о ее благополучии». У Валентины Николаевны была одна очень странная привычка… думать вслух, особенно по ночам… сидя на крылечке. Громко и явственно она делилась всё тем же, что её поразило в течение дня… как будто бы искала отголоски своих же мыслей в тишине ночи. Спустя год после утраты отца, Вере удалось встретить Алексея, но их общение оказалось… недолгим — он вскоре уехал. В этом, 1956 году ей исполнилось 20 лет, и неожиданно Юрий Васильевич вновь вспоминает о своей давней возлюбленной, и о её старшей, восхитительной дочери Вере. Соответственно, он принял… решение соединить полезное с приятным: взял на себя обязанности представить Алексея, сына своего друга, с этой девушкой — столь же прекрасной — как её мать, Валентина Николаевна. Юрий Васильевич сидел на своём любимом массивном кресле… задумчиво расправив плечи и даже слегка приосанился, будто б готовясь к очень важному выступлению. Внутри него разгоралась особая гордость, представив себя в новой, очень важной роли свата — влиятельного и уважаемого человека: миссия свата была не только почётной, но и важнейшей… Он подошёл к этому делу… очень, тактично и ненавязчиво, с полным пониманием ответственности… приводил веские аргументы в пользу жениха, бережно, с осторожностью. Уговаривать возлюбленную и до сих пор Валентину, не входило в его намерения, согласно их многим поверьям: это всегда считалось дурной приметой, и он — не желал на себя накликать лишние беды. С надеждой… он размышлял: «А вдруг однажды я увижу, как блеснет огонек в ее окне и пойму… что найду и свою жену…”. Это были главные составляющие части его жизни, без которых он просто не мыслил своего существования. Тем не менее — он с уважением определённый этикет всё же соблюдал, а его мысли были полны надежд на то… что это сватовство может стать началом чего-то нового, чего-то — что поможет всем восстановить потерянные связи и вернуть утраченные радости. «Эмоциональные реакции — это то, что способствует сохранению отношений…» Сватовство не может стать основанием или поводом для того… чтобы, заново попытаться начать всё. Его пылкие чувства не остынут, даже — если действовать нужно очень осторожно. Вера же, находясь… в центре его внимания, была очень эффектной и красивой молодой девушкой — настоящей… жемчужиной. Её белоснежное лицо словно сверкало, а румянец — её розовых щёк придавал ей живость. Её… тонкая, точеная талия и её — нежная, бархатная кожа делали её неповторимой… Её ж волнистые, густые русые волосы струились по плечам, придавая особый шарм — просто загляденье, привлекая восхищенные взгляды окружающих. В Веру были влюблены все парни в деревне, но ее сердце оставалось недоступным… как и у ее матери. Спустя несколько лет, юрисдикция чувств Юрия Васильевича начала меняться. В этом мужчине — вновь осмечивается его бременное существование. В других же мужчинах, Валентина видела только тени, лишь в нём… она находила радость, нежность и заботу. «Со мною что-то происходит, совсем не та ко мне приходит, а ходят в мелкой суете разнообразные не те…» Юрий — так старался проводить с ней как можно больше времени… даже в его и её рабочее время. Каждый её смех, каждая вспыхнувшая искорка в глазах пленяли его. Больше всего в ней привлекает его способность привнести в повседневную жизнь радость. Валентина — не перестаёт удивлять его своим характером, своей искренней природой сильно… причём настолько сильно, что каждое утро он просыпался с мыслью «Я влюбляюсь в тебя каждый раз всё сильнее и сильнее, хоть, мне и кажется, что это уже невозможно. И жить без тебя я уже не могу — ты не такая как те в которых влюбляешься, а затем… поддерживаешь с ними отношения. Ты такая как есть: была, есть и будешь особенной, как ни одна другая… Почему я влюбился в женщину, которую знаю и с которой судьба не свела меня ближе, и которая… похоже никогда — не станет моей?.. После тебя «единственной» у меня было несколько прекрасных женщин… каждая из которых была краше предыдущей… но ни одну из них я так и не сумел полюбить по-настоящему… Может быть, прав был Есенин, когда писал: «И ничто души… не потревожит. И ничто её не бросит в дрожь. Кто любил, уж тот… любить не может. Кто сгорел, того не подожжешь. Всё повторяется вновь, как эхо. Но я иду за тобой. Я играю, играю в любовь, как в абсурдный спектакль… Прими моё сердце и Любовь… сохрани, сохрани, сохрани. Сохрани — сохрани её… пронеси через время», шептал он в тени своих мыслей. Ведь люди меняются и прошло уже более 17 лет… Он с ностальгией вспоминал о том, что мог бы иметь, о любви, которая так и осталась бы… бесхитростной, честной и светлой. «Я не плачу — просто… через столько лет, капля ностальгии… попала в глаза.», думал он, увязая в своих воспоминаниях. Каждое воскресенье, местный клуб оживал от смеха и музыки… Вечера с веселым задором наполненные песнями, частушками и зажигательными танцами, чередовалось под гармонь, собирая всю деревню. Непринужденное веселье будто открывалось густым одеялом счастья. Девушки с высокими прическами и яркими юбками кружились в танце, а парни же со смехом соперничали за их внимание. В конце вечера, провожая девушек домой, молодые люди прощались, оставаясь в уверенности, что через день — они увидятся вновь, и с весёлым сердцем заходили в свои дома. Каждый раз — как только он замечал её среди вечернего веселья, в тот же миг, сердце его замирало. И с правом безумца, он восклицал с порывом: «Уа-уа, куда ты так спешишь? Меня прихвати с собой. Смеётся судьба надо мной, а ты, как всегда, всё идёшь и идёшь стороной… не замечаешь моих страстных призывов и сокровенных надежд. Я в сердце своём голосил, что есть сил, сжимая кулаки от отчаяния. С собою взять… я просил, не оставлять одного — но в ответ лишь услышал смеющиеся: «Какой же ты забавный, мой друг…» И даже в такие моменты, когда у нас с ней была возможность шагать вместе по просторам — те строки так и напивались в уши… то громко, то нежно: вместе весело шагать по просторам, по просторам… по просторам» Как будто это был злой знак — чёрный кот вновь и вновь пересекал ему дорогу, прерывая его мысли о ней, как будто предрекая все неудачи. «Почему же, только я постоянно натыкаюсь на этот порочный знак?..», спрашивал он себя, глядя как она исчезает в толпе… а позади него оставалась вереница знакомых, провожающих всей гурьбой, друг друга по очереди. Вновь и вновь… уходили те, кто жил ближе, оставляя после себя… просто — напросто, лишь приятные воспоминания… это создавало атмосферу уюта… пыталось сгладить острые углы одиночества. Это же гулянье стало не просто рутиной, а своего рода гимном жизни — содействуя в улучшении здоровья и добавляя капельку оптимизма к долголетию в то непростое время. Ибо никто не знал, каким оно будет… это самое «потом», и будет ли оно вообще. Она не грустила о прошлом… его не было для неё. Не ожидала будущего… потому что понимала и его не будет. Оставалось лишь настоящее… с его радостями и печалями, и именно из него складывалась вся её жизнь… Он был доволен собой и рад был тому, каким он есть на самом деле, и каким он стал за эти годы, как и она… пройдя все эти нелегкие… испытания — искренним и открытым, точно весенний цветок, пробивающийся сквозь снег. Жар его сердца, наполненный любовью, всегда возвращалось к ней: «Да, каким я был, таким остался, прежним, но в тоже время измененным. Я, как степной орёл, казак лихой, взмываю ввысь, но и по-прежнему затрагиваю красоту земли». Прошло столько лет, но только нежность и любовь, всё-таки осталась в его душе — как тихое эхо в бескрайних просторах. Эта нежность, как деликатная нить — связывала его с ней и, с теми же мгновениями, когда они смеялись, танцевали и мечтали вместе, одолевали все трудности. В каждом его воспоминании легко читалось — что она по-прежнему занимает важное место в его жизни, как та звезда, которая ведёт его через непроглядные тьмы, оставляя яркий след в небе его сердца. Летний полдень уже, но… а, в теле до сих пор ощущалась тяжесть от вчерашнего труда, когда до полуночи гремело спереди и сзади на зерновом токе. Всё зерно… поступало с высоким содержанием влаги и работа кипела неимоверно… Сушили собранный урожай всеми доступными способами: перебрасывая его деревянными лопатами с места на место… к тому же — использовали механические погрузчики, пропуская всё зерно через очистительные машины снова и снова. Эти усилия приносили свои плоды, и труд на токе не прекращался ни на минуточку, работа кипела полным ходом: «круглосуточно», давая лучший результат. Валентина и Вера лишь на минутку, наконец-то, вырвались на короткий отдых, чтоб отвлечься… Юрий Васильевич, стоя с задумчивым видом глядя вверх, произнёс.

— Зерно в этом году просто отличное. У вас есть минутка — чтоб отгрузить его из бункера в автомашины, а затем снова поведем свои степные корабли покорять бескрайние хлебные нивы. Водители же — в свою очередь не сидят сложа руки, также стараются… Намолоты у комбайнеров в эту уборочную страду рекордные, — его голос звучал с гордостью за проделанную работу. Сам хозяин — как водится… был не здесь: его увезли на заготовительный пункт с очередной партией зерна. Валентина, по обыкновению своему тихонько прислонившись рукою к деревянной лопате, посмотрела на Веру внимательно… уже глазами взрослой дочери, и, вдруг, как будто в замедленной съёмке.

— Как же светятся твои ясные и светлые глаза, в отблесках дня, точно два золотых солнышка. Уверена, что они способны осветить и согреть весь мир. Я воспитывала вас одинаково… но — почему же вы такие разные… — она продолжила, на этот раз с ноткой серьёзности в голосе. — Несмотря на то что ты, Надя и Люба — сёстры, как же так получилось, что вы по сути абсолютно разные. Для тебя… главная в жизни ценность — работа… — Вера стояла рядом… крепко держала в руках такую же лопату и внимала словам своей матери, стараясь не перебивать. В их отношении всегда ощущалась… дивная гармония — Валентина Николаевна была тем любящим человеком… который, не только поймёт, утешит, поддержит, но и останется рядом. Верочка ж понимала: мама любит её не за что-то конкретно, и ей не нужно всю жизнь пытаться заслужить родительскую любовь. Всё, что требуется от неё — просто быть в жизни своей мамы, радовать её улыбкой, и её крепким здоровьем. Эта любовь напоминала крепкий нежный пояс… Только родительская любовь считается самой бескорыстной из всех чувств, которая не требует доказательств и ничего взамен. Это была та любовь, которой достаточно просто быть, чтобы чувствовать себя нужной и важной. Будто погружаясь в те тёплые воспоминания, дочь отметила — что рядом с матерью всегда было легко дышать, и в этом свете они обе сияли ярче: чем солнышко… чем любое зернышко под палящим солнцем, и Верочка понимала это глубоко и искренне. Она подсознательно чувствовала, умела наблюдать и соотносить себя, и дочерей — растила их одна, любила больше жизни. Сейчас Верочка — цельная личность, способная принимать себя такой, какая она есть, не боясь своих особенностей, не прячась… за масками и не пытаясь казаться той, кем она не является. Она выпрямилась, стараясь чтоб голос её звучал приветливо и с твёрдой уверенностью произнесла…

— Мамочка, ты щедро отдавала все свои не только… силы, но и время, свои слёзы, руки, ради нас, для нас и во имя наших улыбок… Пожертвовала личным счастьем и отношениями — ради нас и нашего удовольствия. А я была дома с сестричками и твоей домохозяйкой… Как же иначе, всё — всё-таки… повторяется практически в точности?.. — с этими словами она подошла, крепко обняла мать и поцеловала. Мягкое… проникающее тепло дочери в этом объятии говорило и без слов отвечало, что ближе друг к другу им не найти никого. Та, молча обняла её в ответ, горячо поцеловала, а затем Веру прижала к себе.

— Мне кажется, Алексей — хороший человек, на которого можно положиться. А ты, дочка, как думаешь? — произнесла она, с нежной милой улыбкой на губах, с непередаваемым… выражением. На Веру действительно заглядывались многие местные парни, и здесь же — в этот момент она заметила знакомого, который бросил на нее взгляд. Увидев, что мама тоже заметила… Вера неожиданно почувствовала, как ее щеки окрасились в румянец, и быстро начала оправдываться.

— Мы познакомились с ним, ещё прошлой осенью, здесь же, на току. Прямо ужас, какой он высокий стал. Своё мнение меняет лишь после фактов, а не из желания нравиться. При всём этом, он весьма принципиален, прям и тверд в убеждениях, хоть лоб разбей… целых десять дней помогал нам в поле и периодически… на токе. Он хотел остаться, чтоб помочь и во время молотьбы, но, к сожалению, у него были обязательства, — в этих словах звучала не только ностальгия по тем временам, но и некая надежда — которую она ж, возможно, не осознавала сама… Стремление быть частью чего-то большего… чем просто работа на токе, жило в ее сердце, ожидая своего часа, как то семя, готовое прорасти… в подходящий момент. Дочка была готова к переменам, и, глядя на свою маму, она знала, что в их жизни всегда будет место для любви и взаимной поддержки… независимо от того, какие вызовы принесет судьба. — Я совсем не знаю его семью… как и год назад, мама… — тихо произнесла Вера… в этот самый момент, когда в воздухе близ них вдруг раздались твёрдые шаги. Хрустящие звуки общения с землёй будто б прервались: к ним подошел Алеша. Вера слегка вздрогнула — когда он поприветствовал их и проговорил.

— Как на счёт того, чтобы теперь хозяйничать?.. — спросил он с лёгкой улыбкой на губах. Вера не могла поверить своим ушам, трёп, который они вели, мгновенно изменился, как будто бы это было всё, что требовалось — чтобы дочка потеряла нить мысли и в то же время вновь обрела себя… Она также растаяла под пристальным взглядом его, а Валентина Николаевна, мило улыбнулась, обняв его, сказала.

— Добрый день, Алёша!! Вы знаете, у нас все говорят о том, что пора как можно скорее организовать колхоз. Некоторые соседи тоже согласны объединиться и поддерживают эту идею… Если бы и все… остальные согласились, к весне у нас был бы полноценный колхоз… Как ты на это смотришь, что думаешь? — спросила мать отрывисто.

— Я-то был бы первым тем, кто согласился… — с искренностью в голосе сказал Алексей. — Отец, конечно, больше сомневался, но — он тоже начинает уговаривать соседей, — его лицо стало мягче, и от прежней старой суровости следа не осталось, будто растворилась… В тот момент мир вокруг будто окрасился в более яркие тона — будто бы сон. Вера ощущала, что каждое мгновение по-своему прекрасно, а в его глазах искрился свет, который был ей знаком. «Красив, как же это чудесно», подумала она. «Как хороша», подумал он. «И жизнь для счастья нам дана», вздохнул он, осознавая её присутствие рядом. «Я одна», вдруг задалась вопросом Вера. «Я один», успел подумать он…

— Я вас искал, — произнёс Алексей, полон волнения и надежд.

— Судьба, — с лёгкой иронией спросила она, обняв его руками.

— Любовь… — улыбаясь ответил он, и это слово завораживало, словно мелодия, которую они оба чувствовали… И в это мгновение к ним примкнул его отец, Пётр — который с ласковой улыбкой добавил.

— И впереди вас ждёт много интересного… Не стесняйтесь и не бойтесь открыто говорить о своей любви. Кстати — если вы ж решите организовать колхоз, я клятвенно заверяю… что мой сын с радостью возьмёт под своё покровительство вашу дочь… — слова прозвучали искренне, как молитва, и он продолжил. — Мне бы хотелось, чтоб он стал лучше меня, во всех отношениях. Не хочу, чтобы кричал на неё и срывался из-за пустяков. Я не хочу, чтобы она страдала — обхватив лицо руками в своей комнате, плакала, как иногда делает моя жена, когда мы говорим разрушающие слова. Я бы очень хотел… чтобы ее будущий муж, мой сын, дарил ей только любовь… терпелив был к ее капризам, ошибкам и неудачам, если таковые будут… А мы поможем им, общими усилиями организуем свадьбу, а там ещё — в чём-нибудь поможем, с радостью поддержим их в жизни… хорошая будет жизнь, — Валентина Николаевна согласилась и с достоинством… молвила.

— Почему бы ей не быть счастливой — с помощниками? Семья — это дар и поддержка, это хорошо. Я всегда об этом говорю. Господь один ведает, что выйдет из нашей затеи, — вздохнула она, не сводя глаз с Веры и Алексея… И в этот момент в воздухе витала надежда — создавая устойчивую основу для будущих мечтаний, за которыми же они все с нетерпением наблюдали… Пётр вдруг ухмыльнулся и в его голосе тотчас же зазвучала ирония, и он выразил подлинные мысли.

— Это честь для меня — хотя я не особенно люблю выступать на публике. Боюсь, что не смогу справиться с этой ролью… на должном уровне и в конечном счёте подведу вас. Умные, сильные, здоровые, молодые — им нужно помочь. Они такая прекрасная пара — ну чего же ещё ждать? Что ж ещё надо? Поможем им? Ждите нас в гости, если вы не против. …А сейчас, простите, у меня работа… Уходя-уходи, — он добавил. — Удачи вам… — когда они развернулись и ушли, Вера почувствовала, как растерянность её охватила и почему-то первое…

— Они обезумели, просто обезумели, каждый день обдумывая… сотни вариантов, как заполучить меня в его сети… Дали волю своим чувствам. Не гадала, не думала я — что всё выйдет сверхчувственно. Они не хотят сдаваться, — тихо произнесла она, стараясь, едва ли — не оправдываться, чтоб объяснить происходящее даже себе. Чего ж она только не ожидала, и вот результат. — Людям на посмешище, — продолжила она, обида прорывалась в её голосе, а сама подумала. «Алексей тоже хорош: стоит и молчил, будто б полностью согласен с этим абсурдом?».. Вдруг с неожиданной повелительностью молвила.

— Доченька, присядь поближе, мне хочется поговорить с тобой, — проговорила мать. Вера изменилась в лице и, уловив тонкую нить надежды, села, хватаясь за появившуюся надежду, и спрашивала её глазами… с лёгким трепетом, глядя близко и прямо в глаза матери… «Мама, может быть, ты и сама с ними согласна?». — Не знаю, может быть… Мне кажется, что он к тебе неравнодушен… А — ты к нему? — её голос был полон мягкой настороженности, с гордостью добавила. — И кроме того, если это так, я готова охотно исполнить всё, что для этого вам будет нужно… — дочка глядела на Валентину Николаевну, как сквозь розовую пелену, и увидела чьи-то чёрные, как ночь, глаза, полные участия, глубокой заботы и тревоги за её же судьбу. Вера не знала, как себя вести, какие мысли должны её сейчас волновать… И почему же вдруг её жизнь будто заиграла новыми красками? Слегка прижавшись к матери, она вспомнила, как ещё вчера — перед уходом на работу, мама крепко-накрепко прижала к себе, как можно нежнее, поцеловала её в щёчку и шёпотом произнесла. «Как я вас всех троих люблю, Верочка», а сейчас она, смеясь продолжила. — Скоро, знаю, очень скоро… Всё будет хорошо!! — её голос звучал так, будто б она предугадывала светлое будущее. — А знаешь, дочка, что я сегодня — прямо сейчас сделала бы что-то невероятное, как ты думаешь, что?

— Знаю… Но я не хочу об этом пока и думать, мама, — с легким замешательством ответила Вера. — На самом деле, я не знаю… что и думать… Да, мне нравится Лёша. Столько сюрпризов преподносит нам жизнь. Это просто невероятно, ведь так, правда же, мамочка…? — мир вокруг будто б перестал существовать, но в этом было что-то волнующее и обнадеживающее. Они сидели в обнимку и обе витали в облаках, а в воздухе витал аромат новых возможностей, готовых… ещё раз, распустить свои крылья под прямыми солнечными лучами.

— Да, действительно, это поражает воображение… Нам с тобой невероятно повезло, моя доченька, повезло. Я окружала вас теплом и заботой, лаской и искренней материнской любовью, как же я рада. Вот как бывает: дочи… встречаются, влюбляются и вскоре наступает тот благословенный… день — свадьба. Совсем как у тебя и Алексея… И о чём ты сейчас размышляешь, моя душа, милая моя доченька…? — нежно произнесла Валентина Николаевна, с минуту… пристально вглядываясь в глаза дочери. — Ты, наверное, думаешь о нём, ведь — так, Вера? — Вера слегка смутилась под её взглядом. По-видимому, наступило волшебство: в её сознании как будто бы что-то щелкнуло, заставляя почувствовать мелодию нежданного счастья неведомыми струнами души. Наидобрейшее утро принесло с собой странное — но приятное ощущение: она стала какой-то другой, незаметно будто бы растворившись в мире своих мечтаний… сделалась, необыкновенно молчаливой и задумчивой. Беззвучные её слова и мысли — обретали форму нежного смеха, который как трель птицы, разнесся в воздухе, наполняя его радостью. Вдруг взяв маму за руку, Вера рассмеялась, это был счастливый смех, в котором звучала озорная кокетливость и лёгкая, чрезмерная, но сладкая ностальгия, как будто она увидела в жизни несбыточные мечты, но не хотела о них… наверное забывать.

— Мам… — вдруг произнесла она, кокетливо прищурившись, — А разве неудивительно — как всё складывается? Вот ведь как бывает в жизни подчас. Наша встреча караулила нас. Вот мы и тут на токе… очищаем и сортируем зерно, а впереди же — целый мир изменений и возможностей. Ты ведь тоже верила в чудеса, не так ли?.. Когда мир начинает казаться совсем иным. Но как бывает, когда всё меняется?

— А, вот в чём дело? Конечно, моя радость. Каждое мгновение, проведённое с тобой, Надей и Любой на этом свете, было для меня, важнее любых драгоценных камней, настоящим чудом… Иногда мне кажется, что мы сами творим свои судьбы… Каждый прошедший миг в былые времена, проведённый с вами — это как сбывшаяся мечта, а то, что магия в любом её проявлении приведёт два одиноких сердца к такому важному и светлому чувству как любовь. Это… совершенно особая магия… — ответила Валентина Николаевна с теплотой. — В очередной раз ловлю себя на мысли. Вот именно в такие моменты… — с лёгкой улыбкой заметила Валентина… — В семье мы и находим свою истинную сущность… свое место в жизни. Семья — это же наша опора и наша защита, наша любовь и наша надежда. Но а любовь и чувства способны перевернуть всё с ног на голову… заставляя нас… смотреть под другим углом… — и обе, прекрасные и сильные духом, родные женщины: мать и дочка, объединившись в этом откровенном разговоре, почувствовали, как в их сердцах рождается что-то новое, нежное и светлое — нечто, что собирало вместе их мечты, надежды и воспоминания о утраченной большой любви, живущей… среди них…

— Ты послушай меня, мама, лишь этого прошу. Улыбайся, когда надо — тебе это к лицу. С тобой так хорошо, с тобой так чисто, вкусно и тепло, — начала Вера, не в силах скрыть нахлынувшего волнения.

— Да, да, я слушаю тебя внимательно… — ответила Валентина, подавая дочери сигнал, что она полностью погружена в её разговор.

— О, вот в чём дело… — раздался звонкий смех Веры, будто бы солнечный луч сквозь облака, эхом, в их уютной ветхой избушке… — Так вот, сегодня я буду с ним помолвлена?.. Кажется, так?.. — в этот момент разговор прервался: во дворе раздался громкий лай собак… который напомнил о том — что жизнь не стоит на месте. Вера обычно сидела на диване, подобно многим девушкам того времени, и вдруг, почувствовав прилив радости, она привычным жестом бросила свое рукоделие на диванчик и, будто б пуля, подскочила, устремившись к окну, словно мотылек — не в силах больше сдерживать любопытство. Выглянув наружу, она увидела, как открыв калитку, сделав глубокий вдох, оглянувшись по сторонам, твёрдой уверенной походкой входит во двор знакомый односельчанин — Юрий Васильевич… заведующий током. Он шагал с важным видом, а рядом с ним… почти как светлая звезда в облаках, двигался Алексей. За ними… следовали его отец и мачеха — издалека будто б сквозь призму надежд и страхов… Сердце Веры встревоженно забилось, с колотящимся от волнения сердцем, она поджала губы и смотрела, как они приближались, и прошептала.

— Это действительно происходит, мама… Они идут к нам… Вот они — мои самые близкие люди. Неужели ж это правда? Неужели они здесь, уже в нашем дворе, совсем рядом со мной? — дочка затаила дыхание, боясь спугнуть это волшебное мгновение. Девушка знала — что от этой встречи зависит так много, и её душа трепетала, словно пойманная птица, в ожидании того, что принесёт… им, эта помолвка, — Валентина Николаевна, почувствовав обострение эмоций дочки… взглянула на нее с доброй улыбкой, но её сердце колебалось между радостью и заботой. Она основательно готовилась к приходу гостей.

— Да, это действительно так. Нужно быть готовой ко всему, моя дорогая, — Вера обернулась к матери, в ее глазах сверкала искорка надежды. Снова взглянув на улицу, Вера почувствовала как её душа наполнилась стремлением и ожиданием. Вокруг заиграла… мелодия жизни: собаки продолжали лаять, как с цепи срываются, смеющиеся голоса пробуждали воспоминания о беззаботном детстве, а сердце — всё сильнее замирало от любви, готовой открыться новому чувству.

— Знаешь… мам, я ощущаю что-то особенное… как будто б этот непредсказуемый день станет для нас началом чего-то прекрасного.

— Иногда ожидания и надежды — способны превратить обычный момент… в волшебство, — поддержала её Валентина, понимая — как важно для дочери окунуться в этот мир… своих же эмоций и чувств.

— Вот и настал этот волшебный день… Ты красива, прелестна и сияешь, как утренняя звезда… Как же мы счастливы за вас… Пусть у вас всё сложится. Идеальная вы пара. Особенный день сегодня для вас… Помолвкой вы укрепите свои отношения. Дело к свадьбе, ведь идёт… — восхищенно щебетали без умолку Надежда и Любонька, их голоса так дивно переливались радостью, а их острота превозмогла всякую мысль, в доме было тихо — когда вдруг в эту минуту раздался короткий стук в дверь. Тишина в комнате была мгновенно нарушена, и явная, неутолимая жажда новых впечатлений, наполнила воздух… Тут дверь распахнулась, и на пороге появились трое взволнованных мужчин, которые будто вносили с собой бурю ажиотажа, а четвертая женщина поддерживала под руку отца Алексея. Это было — то самое мгновение, когда осуществленная реальность сестёр, порождающая мечту, во всей своей совокупности соединяется с ожиданием, потом, быть может, и их мечта… станет реальностью. «Человек… без мечты, как птица без крыльев…?» Эта взаимосвязь ещё больше объединяет грёзы и действительность… Перед тем — как переступить порог дома будущей невесты… главный сват, с медальоном… отражающим свет на его груди, остановился и прислонился к проему двери… Он обвел взглядом комнату, и, словно внимая предстоящему ритуалу — шагнул вперёд. Подойдя к Валентине Николаевне, удивился… необычайной её красоте, отчего так вежливо и с лёгким поклоном… он… произнёс.