Бесплатный фрагмент - Византийская мозаика в Москве

Сергей Голышев

ВИЗАНТИЙСКАЯ МОЗАИКА В МОСКВЕ
или исповедь художника

Не нам, Господи, не нам,

но имени Твоему дай славу,

ради милости Твоей,

ради истины Твоей.

(Пс.113:9)

I. КНИГА

Открывай и читай

Линия красоты Сергея Голышева

Святитель Николай Сербский считал, что величайшая мысль достойная человека — это мысль о Промысле Божьем в человеческой жизни. Именно эту мысль красной нитью проводит в книге Сергей Голышев, рассказывая о своём духовном пути становления через роспись византийской мозаикой Крестильного Храма на территории Храма Благовещения Пресвятой Богородицы в Москве. Основная мысль самого автора: Бога и человека соединяет только линия красоты. Мы говорим: линия судьбы, линия руки, линия горизонта. Из линий кисти художника рождаются картины, из линий пера писателя — книги. Линия красоты Сергея Голышева — это единство слов, из которых рождается текст книги, и смальты (камешков), из которой создаются мозаичные иконы и картины. Все его размышления о создании церковной мозаики и мысли об искусстве в целом — это результат диалогов с отцом Димитрием, настоятелем Крестильного Храма «Всех Новомучеников Российских». Непростой путь слияния профессионального мастерства с божественной сутью, ведущий к откровению «Я-мозаика», отличает афористичный, лёгкий слог, призывающий читателя просто войти в этот уникальный сплав искусств: «Приходи и смотри»! Книга состоит из трёх частей. Первая, вступительная, рассказывает об идее создания книги, вторая, основная, ведёт речь о Крестильном Храме и работе в нём, третья — это фотогалерея Олега Николаевича Кулакова, запечатлевшая экскурсию 10 июля 2021г., которую провёл автор для представителей академии «Русский Слог».

Галина Дубинина, гл. редактор издательского проекта БАРС (Библиотека Академии «Русский Слог»).

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Воззови ко Мне — и Я

отвечу тебе, покажу тебе

великое и недоступное,

чего ты не знаешь.

(Иеремия 33)

Совершенно потрясающий опыт приобрел я, делая мозаику в крестильном храме у отца Димитрия Смирнова. Мозаика — особый вид художественной техники и особый художественный мир. Творить новые миры с Божьей помощью не для себя, а для всех — суть творчества художника. Всё это я понял, но не сразу.

Каждый художник желает сотворить нечто новое.

Христос так и говорил:

«Се творю новое».

Он творил Новый Завет. Но если говорить об искусстве, то Христос и здесь сотворил новое. И это была первая христианская икона «Спас Нерукотворный». И я, в подражание Христу, мечтаю творить новое.

Мечта — сестра молитвы. И если говорить о молитве, то искусство иконы мне было ближе всего. И Господь так все устраивал в моей жизни, что все мои пути вели к искусству иконографии.

К этому времени я уже поучился в Свято-Тихоновском Богословском университете на факультете Церковных художеств. Тогда и научился делать мозаику. И вот передо мной во весь рост и встал вопрос — делать мне мозаику в храмах или не делать?

Никогда не задавайте неправильных вопросов. Неправильный вопрос задать легко. В лучшем случае вам ответят молчанием. В худшем случае вы рискуете остаться в дурачках. Вам просто могут солгать. Солгут только потому, что человек — это единственное живое существо на свете, которое может без зазрения совести лгать — легко и даже с удовольствием. Но чтобы выйти на правильный путь, как раз и надо уметь задать правильный вопрос. Но такой вопрос не только задать трудно — его и найти непросто. Наверное, легче сходить в бездну за грибами. Эйнштейн говорил, что только правильный вопрос даёт возможность получить правильный ответ, то есть совершить открытие.

Правильный вопрос — это правда, а правильный ответ — это уже истина. Мой вопрос — простой вопрос. Любишь искусство — делай свою мозаику. Но любовь к искусству — это не ответ, это скорее опять вопрос для поиска ответа, который находится где-то за горизонтом, где-то в бесконечности. И поэтому этот мой вопрос в силу создавшихся жизненных недоразумений болтался в моем сознании, не находя устойчивой точки опоры. Ответ на него должен приходить только свыше. То есть надо воззвать к Богу. Поступить только по собственному мнению я как-то не дерзал. Собственное желание или мнение — это серьёзная кочка на ровном месте, о которую обычно спотыкаются.

Монахи же говорят, что им свое мнение не нужно. Им и так хорошо. А лучшее твоё мнение — это мнение Бога или Промысел Божий. Твоё мнение без Бога, это как птица с одним крылом. Ибо наше мнение оно скорее бытовое, а не бытийное. Наше мнение — поесть, поспать и похвастаться. Нужна Божья помощь. Нужна синергия. Но как среди множества соблазнов узнать Его или понять, что Бог с тобой.

Святитель Николай Сербский говорил:

«Мысль о Промысле Божием в человеческой жизни — величайшая мысль, достойная человека».

И я подспудно искал хоть какой-нибудь подсказки или внешнего намёка на то, чтобы найти правильный ответ. Правильный ответ приходит так же, как и все то же неожиданное открытие. Как бы случайно. Как сказал поэт Александр Блок:

«Нас всех подстерегает случай».

Но что такое случай? Это хорошо определил Блез Паскаль:

«Случай — это Псевдоним, под которым Бог действует в мире».

Собственно, у меня в жизни действительно все серьезное происходило от случая к случаю. А случай и есть Промысел Божий, о котором сказал святитель Николай Сербский. То есть во всём есть закономерность.

И вот как это случилось со мной

В один морозный декабрьский вечер я стоял в подмосковном городке Химки рядом с Ленинградским шоссе на автобусной остановке, освещенной уличными фонарями. Естественно, мой вопрос — «быть или не быть?» — как всегда стоял рядом.

Автобус, который я ждал, никак не хотел подходить. И мне ничего не оставалось, как упорно стоять со своим вопросом. Но как оказалось, я дождался несомненно более важного, чем просто рейсовый автобус.

В этом месте шоссе плавно пересекало глубокий и широкий овраг, обочина круто обрывалась вниз весьма глубокой насыпью. Я заметил как невдалеке, на фоне искрящегося наста от перекрестного света фонарей, легко и резко вырисовывалась истонченная старческая фигура, облаченная в черные монастырские одежды. Даже на расстоянии, на лице таинственного путника были заметны и горящий острый взгляд и такая же острая седая борода. Путник, не смотря на преклонный возраст, шел ровным и твердым шагом, уверенно приближаясь к высокому и крутому скату насыпи. Взбираться вверх к автобусной остановке по такой крутизне ему было явно трудновато. И, может быть, даже не по силам. Но путнику деваться было некуда.

Вокруг кроме меня никого не было. Старик упорно шел вперёд так, словно восходил на свою Голгофу. И тогда я твердо понял, что должен прийти ему на помощь. Ничего не оставалось, как немедленно протянуть старцу свою руку, чтобы помочь ему выбраться по крутому накату вверх прямо на обочину шоссе. И я сделал шаг навстречу. И почувствовал всем своим нутром, что это был тот самый первый шаг, который мне надо было сделать в решении своего вопроса.

И я помог старцу. Это был иеромонах, приехавший в Химки по приглашению своих чад. Но неожиданно, оказавшись в незнакомой местности, сбился с дороги. Его звали отец Михаил. Прямо символическое имя для меня. Оно в переводе на русский означает — «Кто как Бог, кто подобен Богу». Для меня это имя прозвучало как прямой признак Божьего проявления. И я, как только помог ему, вдруг невольно понял, что это не старец вовсе, а именно я сбился с пути. И это не ему, а мне требовалась помощь. А он просто шел по тому пути, который ему указывал Господь.

Бог действует через людей. Промыслительно. И мне даже представилось, что сам Всевышний стал говорить со мной устами этого иеромонаха. И пока мы шли на нужную улицу, я рассказал ему о своих проблемах и желании делать мозаичные иконы. И задал ему все тот же свой ставший тяжелым вопрос: «Быть или не быть?»

Старец внимательно посмотрел на меня и как-то легко ответил:

«У тебя получится».

И благословил меня. От его лёгкости мне стало тоже легко. И его слова прозвучали для меня как вразумление от Бога. На этом мы с ним и расстались. Уже потом я опомнился и сожалел, что не спросил, где он служит. Но видимо такая именно мимолетная наша встреча была угодна Богу. Поэт Евгений Баратынский говорил, что талант — это поручение свыше, которое человек должен выполнить. Да, всё именно так — поручение подается с небес, но выполняется оно на земле.

Место в Москве

«Если на вашу долю

выпала честь строить Дом Божий,

примите это как Великий дар Творца,

ибо Десница Господня касается того,

кто строит храмы и многие грехи

простит тому Господь».

(Св. прав. Иоанн Кронштадский).

Оно на земле это историческое интересное место. И если даже взглянуть из космоса с помощью современных оптических приборов, то можно легко разглядеть, где оно и находится. А именно — в Москве, как раз недалеко от метро «Динамо» за Путевым дворцом на территории храма Благовещения, что в Петровском парке, на Красноармейской улице 2.

В оно время, когда еще существовал Советский Союз, в этом месте стояла знаменитая пивнушка с глубокомысленным названием «У семи дорог». Тогда никто из завсегдатаев этого пивного заведения даже и во сне не мог себе представить, что именно здесь воздвигнут крепкий крестильный храм во имя священномученика Владимира Медведюка и Всех Новомучеников Российских. Все истинные идеи являются с небес. Или, напомню, как сказал Баратынский, — приходят свыше. Да, сначала была идея. И она была у Бога. И Бог по какому-то небесному неведомому телеграфу прислал её священнику Димитрию Смирнову. И это была идея о строительстве нашего крестильного храма.

Отец Димитрий как мудрый священник естественно благословил начало работ по строительству. И тогда был разработан проект. Сначала крестильный храм появился на бумаге в архитектурных чертежах. Его подготовил архитектор профессор МАРХИ Сергей Яковлевич Кузнецов. И уже 19 ноября 2000 года был освящен закладной камень. А если перефразировать апостола Иоанна Богослова, то об этом можно сказать и так: «Сначала был камень. И камень был у Бога. И камень был Бог». Отец Димитрий объяснял, что само по себе Таинство Крещения можно бы было проводить и просто в обычной переносной купели. Нет проблем. А вот взять и построить не обыденную часовню или баптистерий, а отдельный храм — это событие. Поэтому наш храм и был наперед задуман, прежде всего, ради отражения всей красоты самого Таинства Крещения во всех его отношениях.

В трактате религиозного мыслителя Дионисия Ареопагита «О божественных именах» Красота трактуется как одно из имен Божиих. Согласно Дионисию, Бог есть совершенная Красота, «потому что от Него (этого имени) сообщается собственное для каждого благообразие всему сущему; и потому что Оно — Причина благоустроения и изящества всего и наподобие света излучает всем Свои делающие красивыми преподания источаемого сияния; и потому что Оно всех к Себе привлекает, отчего и называется красотой. Всякая земная красота предсуществует в божественной Красоте как в своей первопричине». Последнее предложение или фраза у Дионисия о Красоте звучит красиво. Не грех повторить:

«Всякая земная красота предсуществует в божественной Красоте как в своей первопричине».

То есть земная красота связана в своей первопричине с божественной Красотой. То есть невидимый Бог и есть как бы магнитный полюс божественной красоты, а мы, словно стрелки компаса, обязаны всегда быть повернуты в его сторону — в сторону Красоты. Но как правильно сделать такую Божью красоту?

Можно соблюдать все мирские стандартные правила и все земные законы красоты как таковой. Их можно и даже нужно соблюдать, как правила уличного движения. Законы Красоты непререкаемы. Но апостол Павел говорил — «благодать выше закона». И я говорю о благодати божественной Красоты, которая сродни не земным и человеческим законам и правилам, а дается от Всевышнего. Красота не от мира сего — это благодать. Благодать суть подключение к божьему режиму жизни. Если в первом случае ясно, что земная красота выстраивается по определенным законам, то во втором случае Красота подобна явлению Духа Святого. И приходит ниоткуда, и возникает из ничего и витает, где хочет. Тогда Красота — это и Вера, и Надежда, и Любовь. А Таинство Крещения и есть первое явление христианской Красоты. Ибо Красота Крещения — первый шаг к спасению человека.

Достоевский неслучайно сказал:

«Красота спасёт мир».

Красота сама по себе — это слава Божья. Если перефразировать Достоевского, то можно так прямо и сказать:

«Бог спасёт мир».

Мы верим Красоте. А Бог и есть сама Красота. Красотой славят Бога, а не себя. В этом вся суть. Собственно, я и хотел делать в мозаиках Красоту во имя Божие. К этому и шёл. Шел к красоте, как к Богу. А к Богу шел, как к Красоте. Пути Красоты неисповедимы.

Всё могу

Неисповедимы были и мои пути. И какие пути привели меня к нашему Крестильному храму? Как я оказался первым художником-мозаичистом, призванным к исполнению мозаик именно в нём. Подробности моего появления именно здесь мне и самому до конца не понятны. Я бы определил так — Бог призвал. Если проще — мне просто повезло. А почему — одному Богу известно. И когда отец Димитрий посмотрел на фотографии моих работ и на эскизы, то сразу же сказал, что у меня рука легкая, и тут же своей тяжеловесной десницей благословил меня на труд (он же благословил меня и на написание книги).

Во времена учёбы я был подмастерьем у Александра Давыдовича Корноухова в Красногорском храме «Знамение». Он был известным в Москве монументалистом и щедро делился своим опытом. Я многому научился у него. Даже подружился с ним. Он как раз собирался поехать в Рим, в Ватикан делать там мозаику по приглашению Папы Римского, так как был классным имитатором древних мозаик. Да он ехал туда, где писали свои фрески Рафаэль и Микеланджело. Он даже приглашал меня поехать с ним. Помогать. Я естественно согласился. Но как-то не сложилось. И когда я попал к отцу Димитрию, я согласился делать мозаику в крестильном храме только потому, что уже имел прямой опыт от совместной работы в этой теме именно с Корноуховым. Но всё равно у меня кружилась голова от предложения батюшки. Это была точка отсчёта, когда я стал изменяться и как художник, и как человек. Это была возможность расти в творческой перспективе. Если художник не растёт, то он точно стоит на месте, подобно фонарному столбу. Если художник в своём творчестве не растёт, он падает на дно. И вот мне представилась возможность расти.

Тогда я не сразу, но понял, что основная задача при украшении мозаикой крестильного храма состояла в том, чтобы сделать его уникальным. Для этого требовалось сотворить шедевр. Но взять на себя такое геройство мне было как-то непросто. Отказаться и сказать — «Не могу»? Но художник не должен позволять себе такой роскоши — отказаться от заказа. Тем более, если Бог что-то даёт, то даёт по нашим силам. Святой Игнатий Брянчанинов советует:

«Не говорите „Не могу“, это слово не христианское. Христианские слова — „Всё могу“. Но не сами по себе, а об укрепляющем нас Господе».

Опять надо было решиться еще на один шаг. И я решился творить Красоту в мозаике. Возможность для роста как художнику предстала предо мной во всех отношениях. Просто дух захватывало. Целых шестнадцать лет я делал мозаику в нашем крестильном храме. В целом работал в одиночку, но с Божьей помощью.

Идея о книге

С Божьей помощью Ньютон вдруг сделал открытие, когда ему с неба на голову упало яблоко. И он открыл — закон притяжения земли. А мне на сердце с неба упала идея о книге. Я открыл для себя книгу, которую уже нельзя было закрыть, потому что она открывалась, как все то же небо. Я понял, что должен был написать такую книгу.

Начать что-то говорить или что-то писать не так-то просто. Я должен был из ничего сотворить нечто. И это нечто называется — книга. Книга — это всегда открытие. В прямом и переносном смысле. Это открытие принадлежит не только писателю, но и читателю. Поэт Марина Цветаева называла читателя — соавтор. Но есть еще и третий невидимый соавтор. И это — Всевышний. Ведь сказано, что где двое или трое собираются во имя Божие, там и Бог. Ибо только Бог, повторю, суть источник бесконечных и знаний и открытий. Собственно, человек, подражая Богу, и создаёт новые миры. А эти миры и есть открытие.

И потому я уверовал, что книга, задуманная мной на земле, уже открыта у Бога на небесах, которую уже читают ангелы. И её надо только вымолить, выпросить у Всевышнего. И тогда ангелы принесут ее тебе на своих фантастических крыльях. Книга это не столько вещь, сколько сущность. Книга — это слово. Слово — это мера Бога. Поэтому мир и по образу и подобию Божьему — словомерен. А Иисус Христос суть воплощенное Слово. И человек воплощает слова в жизнь.

Вот и я обратился к мере слова, которая называлась книгой. Слово о мозаике. Не о мозаике как материи, а о мозаике как духе. Есть ли те, кто мозаику на дух не переносит? Трудно представить. Как кусочки смальты для мозаики, так и слово для книги. Связь между смальтой и словом я видел такую — кладка смальты в мозаиках на стене и кладка слов на страницах книги должны ложиться равнозначно и по смыслу и по теме, и по воле Божьей тоже. Для меня стали звучать как синонимы эти два разных смысла — слова и смальта.

Книга — открывай и читай. Мозаика — приходи и смотри.

А входи и Крестись — это уже Крестильный храм.

II. КРЕСТИЛЬНЫЙ ХРАМ

входи и крестись

НАЧАЛО

Крестильный храм был с самого начала задуман под мозаику. Идея интересная, хотя и трудновыполнимая. В древности мозаика стоила дорого. И ее могли позволить себе разве что цари.

То есть задумка о строительстве храма была не простая, а мозаичная. Скоро слово говорится, да не скоро дело делается. И я доложу, что отец Димитрий, прежде чем начать строительство крестильного храма, с группой заинтересованных прихожан отправился в Италию, то есть прямо в Равенну — посмотреть знаменитые мозаики. И всё для того, чтобы понять, как сделать такую красоту у себя дома, в Москве. Я, к сожалению, не был в рядах этой делегации. Но посмотрел снятый об этом фильм. И услышал закадровый мычащий вздох восхищения, изданный отцом Димитрием. И этот вздох я взял за основу, как точную ноту «ля» камертона. Мозаику я старался делать так, что отец Димитрий смог вздохнуть с таким же чувством восхищения. Но это оказалось совсем не просто. Хотя это и не было главным.

Уважаемому архитектору Сергею Яковлевичу удалось совместить мотив древнерусского псковского стиля и новоявленный намек на известный храм Равенны. Ничего особенного с точки зрения мировой архитектуры в этом не было, была — талантливая комбинаторика.

И еще одна, на мой взгляд, интересная деталь — неброский фасад нашего крестильного храма своей парадной дверью без стандартного портика или защитного легкого навеса над ней упирался прямо в асфальтный тротуар. Вдобавок не было привычной паперти. Всё было просто — заходи и крестись.

Отец Димитрий благословил.

Чуть о себе

Отец Димитрий благословил, и я, повторю, трудился в крестильном храме шестнадцать лет. Долго. Но мозаика делается не быстро. Но это время промелькнуло, как молния. Понимал ли я батюшку? Вопрос правильный, но не мне судить. Понимал ли он меня? Одному Богу известно. Ведь бывает так, что мы порой даже самих себя не всегда понимаем.

А были ли у нас с отцом Димитрием непонимания или недоразумения? Были. Но слава Богу за всё. Как говорится — на ошибках учатся. Хотя вся жизнь человечества — это и есть попытка понять себя. Но мир существует совсем не потому, что мы все вдруг стали понимать друг друга. Удивительно то, как мы вообще умудряемся друг друга в этом мире понимать! Человек так устроен, что то, что он не понимает, для него пустое место.

Для одних Бог есть, а для других Бога нет. Одни понимают, другие не понимают. Но Бог — это не дырка от бублика, чтобы спорить — а есть ли эта дырка, когда бублик съеден. Богу не так уж важно наше понимание. Он и без этого всех нас понимает. И поэтому для Господа мы все равно существуем. Мы для Бога есть. И он в отличие от некоторых никогда не скажет, что нас нет. Хотя есть люди, которые не понимают и этого. И порой до самой смерти не понимают даже того, что они тоже существуют. Поэтому и моя повесть — это попытка самому понять, что я всё-таки существую.

Писать только о себе весьма стрёмно, не скромно и скучновато. Апостол Павел сказал, что нам нечем хвалиться, кроме своих грехов. А Конфуций же вообще призывал помалкивать о себе. А моя мама советовала мне: «Молчи чаще. Отмолчишься — как в саду отсидишься. Коль не спрашивают — так и не сплясывай». Но ученые доказали, что если человеку не дают высказаться, а у него уже накопилось, то это разрушает его здоровье. Так апостолы или ученики Христа не могли не проповедовать. Поэтому если сегодня не скажешь, то завтра говорить уже будет некому. И апостолы говорили, но не о себе, а о Спасителе.

И я пришёл к выводу, что, когда не знаешь что сказать о себе, говори о других. Таким образом, ты, говоря о других, рассказываешь о себе. Как говорится — скажи кто твой друг (или враг), и я скажу кто ты. Там, где двое или трое друзей собраны вместе, уже намного интересней. Собственно, человеку и так свойственно говорить о других. Одни говорят, чтобы осудить. Другие — чтобы поддержать. Я буду говорить о других, как о себе. Так что худого я о себе не скажу. Не дождётесь.

Через других ты лучше начинаешь понимать себя. Ибо сложно понимать мир, если ты не понимаешь самого себя. Поймёшь себя, поймёшь и других. И я стал стараться понять, что происходило со мной на острове под названием Крестильный храм. Может быть, здесь мое сравнение хромает, но все-таки каждый храм — это действительно островок Спасения.

Собственно, все мы живем каждый на своём острове, который называется — «Царство Божие внутрь вас есть». Наш внутренний мир и есть наш остров. И я не мог не сравнить себя отчасти с Робинзоном Крузо. Сравнить себя с монахом не считаю правильным, хотя бы потому, что женат. И моя повесть больше похожа на рассказ метафорического православного Робинзона, который пишет не о себе, а через себя о других людях, в том числе и об отце Димитрии Смирнове, об искусстве и обо всем понемногу. Хочу добавить, что не собирался и не буду выводить делание искусства самой мозаики в плоскость теории об этом искусстве, как это сделал в свое время Казимир Северинович Малевич в трактовке того самого абстрактного искусства, которое он назвал беспредметным или «супрематизм» («наивысший» — от лат.). Ему, Малевичу его теория о его искусстве («Черный квадрат») была необходима. Он написал об этом целую теоретическую книгу уже потому, что без словесных объяснений его искусства никто бы не понял. В принципе, он один из первых мировых художников соединил свое изобразительное искусство со словесным прозаическим (от лат. prosa — букв. «целенаправленная речь») объяснением того, что он сотворил, того, что изобразил на своих полотнах.

И эта его проза смотрится как отдельное произведение или теоретико-философский трактат о новом информационно-абстрактном искусстве. И в этой теории он проявил себя именно как экспериментатор нового явления. Хотя его визуальное искусство в виде супрематистских квадратов, окружностей, крестов и так далее без этой его теории само по себе ничего особенного не представляло. Все это было известно спокон веков. Эти геометрические мог бы нарисовать любой ребенок. Но у Малевича в соединении с его прозой они приобрели значимость шедевра. Здесь хочу добавить, что отец Димитрий уважительно отзывался о Малевиче как о художнике. И поэтому я по ходу в своей книге посвятил еще пару главок нашему знаменитому авангардисту.

Итак, Малевич написал свою прозу. Я же пишу прозу (все ту же «целенаправленную речь») о мозаике и не более. Прозу отдельную. И в этом заключена вся причинно-следственная связь всех моих писательских потуг. Хотя — «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся» (Тютчев). Так что не буду гадать. Скажу одно: сегодня — слово за словом, завтра — себе на книжку. Ведь то, что происходило ещё вчера, чаще всего предвосхищает наше будущее.

Слово об отце Димитрии

Наше будущее в целом непредсказуемо. Однажды отца Димитрия на радио «Радонеж» спросили: «Можно ли предсказывать своё или чьё-нибудь будущее?» На что батюшка ответил, что он и сам запросто может предсказать будущее. И определил это одновременно как в шутку, так и всерьёз: «Будет то, что будет». Бывает так, что соглашаешься. А иногда — лучше бы не было. А вышло так, что буквально через год после завершения всех работ по украшению нашего крестильного храма митрофорный протоиерей Димитрий Смирнов отдал Богу свою душу. Это случилось 21 октября 2020 года. Отец Димитрий вдруг переболел коронавирусом, который резко и жестоко обострил все его ранее хронические болезни.

В последние дни его привозили уже в инвалидной колясочке. И он уже точно знал, что умрёт. Поэтому порой отвечал на телефонные звонки своим абсурдным юмором: «Новопреставленный раб Божий протоирей Димитрий на проводе». И такая смерть его, если не всё, то всё равно немало поменяла у меня как в сердце, так и в голове. Обычно бывает так, что сегодня мы делаем то, о чём думали вчера. А завтра будем делать то, о чём думали сегодня. Но порой бывает и по-другому. Бывает так, что сегодня мы начинаем думать совсем иначе, чем вчера. Смерть батюшки в прямом смысле поменяла ход моих мыслей.

Священники бывают разные. Многие не понимали отца Димитрия за его порой резкую нелицеприятность. Но ведь и Господь тоже нелицеприятен и даже более, чем наш батюшка. Каждому времени — свой священник. Отец Димитрий Смирнов, бесспорно, был человеком своего времени, или, точнее, был священником нашего времени. Многие, кто знал его, непроизвольно сравнивали его с былинным богатырём Ильёй Муромцем. Он и по телосложению действительно был довольно крупным. Но главное качество богатыря не в его весомом телосложении, а в силе личности.

А мне отец Димитрий напоминал священника с картины Карла Брюллова «Осада Пскова польским королём Стефаном Баторием в 1581 году». На картине все изображены вооружёнными мечами, копьями, а священник только с поднятым над головой крестом. Вера в Бога и в Божью помощь — вот главное оружие человека.

Я не берусь описывать личность отца Димитрия. Не смею писать о нем мемуары. Тем паче писать его житие. Но уважение и любовь к нему у меня проявлялись независимо от меня самого. Что, собственно, и нормально. Будь всё иначе, я бы не смог общаться с ним эти целых шестнадцать лет. В человеческой среде вечная нехватка на таких богатырских людей. Не случайно в сказаниях Руси былинных богатырей можно было по пальцам пересчитать. Не потому, что люди не хотели стать богатырями. Они просто этого не могли. Силёнок не хватало. А у отца Димитрия силёнка явно немалая была. В молодости он занимался боксом и даже был боксером-тяжеловесом. Боксером не стал, а тяжеловесом остался. В общем, немало деяний выполнил отец Димитрий за свою жизнь. Об этом говорит уже только то, что он смог усыновить пятьдесят детдомовских детей. И опять же под его началом был воздвигнут наш крестильный храм. Всё не перечислишь.

Поэтому мозаика, которую мне довелось делать в этом храме, была ещё и своеобразным разговором или диалогом с батюшкой об изобразительном искусстве. Ведь он закончил художественно-графический факультет педагогического института. Получил образование художника. Обладал огромной массой знаний и имел феноменальную память. И у нас порой завязывались диалоги в теме изобразительного искусства. Мозаику нельзя складывать по простецки, как поленницу дров. Хотя бы только потому, что дрова горят, а вот мозаика для этого не годится. Мозаика не горит. Её действительно надо чувствовать, как свой почерк. Чувствовать своими пальцами каждый стеклянный или натуральный камешек, из которых собирается мозаика.

Отец Димитрий так и говорил на проповеди, что мы понимаем только то, что чувствуем. Как ни странно об этом же говорил Константин Станиславский: «Понять значит почувствовать». И здесь еще раз уже с чувством напомню слова А. Грина из его повести «Бегущая по волнам»: «Не понимаю — значит, не существует!» Понимание — бесконечно, то есть за одной ступенью понимания появляется следующая ступень и так до бесконечности. Так каждая звезда во Вселенной — это новая звезда понимания этой Вселенной. Так же человек понимает или не понимает Бога. Понимает — Бог существует, не понимает — Бога нет.

Лично я потратил много сил для того, чтобы понять и искусство мозаики. Каждый камешек смальты в мозаике имел своё неповторимое понимание. Иначе все бессмысленно. Понимание искусства мозаики заставляло меня познавать и себя самого. Я перевернул и перепахал себя вдоль и поперек. И действительно всё складывалось так, что начав писать книгу о понимании мной мозаики как искусства, мне невольно пришлось перейти на познание самого себя. Все мои размышления в делании церковной мозаики и мысли об искусстве в целом — это результат диалогов с отцом Димитрием. Но главный его совет был о молитве. Молитва — это наша связь с Богом. Отец Димитрий в своё время сказал: «Когда мы умрём, мы пожалеем абсолютно обо всём, кроме молитвы».

Отец Димитрий так советовал мне: «Положишь камешек и добавь слова — «Господи, помилуй». Следующий положил и опять — «Господи, помилуй». Важный совет. Совет — произносить молитву. Но у меня получалось как бы всё наоборот. Сначала я говорил молитву: «Господи, помилуй». И уже после этих слов клал камешек. Так я всегда, прежде чем совершить или сделать рисунок, совершал его словом, то есть давал ему точное название, давал ему имя. Прежде шло слово, а потом уже появлялся рисунок. Это так. Совершающееся слово совершается в деле. Считать сколько раз повторишь «Господи, помилуй» — всё равно, что посчитать звёзды на небе. А камешки смальты действительно сверкали, как звёзды небесные. Сосчитать невозможно. Но всё-таки я эту краткую молитву повторять не забывал. Как слово скажешь, так и смальта ляжет — это уже мозаика. А как смальта ляжет, так и слово скажешь — это уже для книги. Я начал писать о мозаике, но невольно выходил на батюшку, как мореплаватель на маяк. Ведь он был настоятелем крестильного храма. Я часто повторял по его совету ту самую молитву: «Господи помилуй». Бог ждет этих слов и слышит их. Бог ждет всех.

Ларец для драгоценностей

Бог ждет всех. И не только ждет, но еще и призывает. А как? Не трудно догадаться как. Бог иногда попускает болезни. Не потому что таким образом наказывает грешников, а потому что мы сами так устроены. Человек биологически смертен и потому болеет. И чем сильнее болезнь, тем ближе Бог. Он призывает нас через болезнь задуматься, как жить дальше. И тогда мы действительно бежим. Бежим в больницу к врачу. Встаём в очередь. Но главный врач всегда — Господь. К нему очередей не бывает. Принимает одновременно всех. К нему первому и надо прибегать. Поэтому один монах так и сказал:

«Если Бог тебя сам призовет, то бегом побежишь».

Но я был призван не по болезни — по духу желания украсить храм мозаикой. Бог услышал мои молитвы. И я действительно не просто пошёл, а побежал. И таким образом вбежал в первый день моего труда в крестильном храме. Так мне было все интересно.

Крестильный храм изнутри и снаружи был ещё не оштукатурен и поэтому напоминал кирпичный колодец высотой или, точней, глубиной, примерно, в четыре этажа. Ещё я вдруг невольно сравнил его с пустым ларцом для драгоценностей. И каждая смальтина, каждый камешек для мозаики должны вкладываться в него, как бриллианты, самоцветы и жемчужины. Так что этот храм постепенно должен был стать буквально драгоценным.

Мозаика собирается на стене, а слова о ней собираются на странице в книге. И слова в книге тоже должны засиять как всё те же бриллианты, самоцветы и жемчужины. Желание запредельное. Но планка желаний должна быть всегда поднята до предела. А там — как Бог даст.

День первый

Мне этот своеобразный квадратный дворик внутри храма очень нравился. Оставалось, чтобы и сам я тоже понравился ему.

Я взял этюдник и вышел уже в церковный двор. Вышел просто так. Хотел храм порисовать. Заодно и подумать о новой большой работе. В это время на колокольне ударили в колокола. Сквозь призывный колокольный звон я вдруг услышал странно-звучное завыванье. Что бы это такое было? Недалеко от себя я увидел довольно крупную дворнягу. Она лежала на траве в позе сфинкса и подвывала или точней — подпевала колоколам. Это собачье соло под колокольный звон ни у кого не вызывало недоумения, кроме меня.

Собака действительно пела. Это было настоящее собачье творчество. Казалось, что она как бы по-собачьи молилась на своём собачьем языке. Потом я понял, что таким способом она выражала свою благодарность храму и его прихожанам за то, что её здесь кормили и не обижали.

Тут ко мне подошла какая-то женщина и спросила:

— Это вы у нас новый сантехник?

Я от этого вопроса слегка опешил.

— Нет-нет. Это наш художник, видишь у него этюдник, — поправил её проходивший мимо мужчина. Это был Николай Введенский. Иконописец или сторож по совместительству. Или наоборот — не суть.

— Ой! Простите. Я так подумала, потому что у нас во дворе с таким же этюдником сантехник ходит. Ему удобно в нём свои инструменты таскать.

Меня такой казус не возмутил. В конце концов, и сантехник может быть художником в душе. Как говорится — хоть горшком назови, только в печь не сажай. Я не стал продолжать свой пленэр и вернулся в храм. Стал его рассматривать изнутри. В нем еще не были вставлены ни оконные рамы, ни дверные проёмы. Всё как бы замерло и одновременно — всё было только в самом начале.

Маленькое отступление

В самом начале хочу сделать отступление, чтобы высказаться о теме, которая вызрела уже в самом конце — на завершающем этапе делания мной мозаик в крестильном храме. Это тема здоровья. Не хочу сказать, что я подорвал своё здоровье, пока сделал всю мозаику. Но всё же… всё же.

Храм не рассчитан на то, чтобы в нем круглосуточно находились люди. И наш еще недостроенный храм тем более этим условиям не соответствовал. Большие окна в нем были только в шее храмового барабана (на нее крепился купол). Малюсенькие окна в стенах по замыслу архитектора были в прямом смысле больше похожи на квадратные бойницы, чем на обычные окна. Из-за этого в храме стоял полусумрак как в каземате. Внизу на уровне полов по всему внутреннему периметру храма проходила специальная кирпичная канавка для дренажа, в которой первые девять лет постоянно стояла вода. Но воду из дренажной канавки я всё-таки ведрами за пределы храма выносил. И правильно делал. Но всё равно во внутреннем воздушном пространстве стоял запах затхлой сырости. Я распечатал закрытое окно условного небольшого чердачка под наклонной храмовой крышей. И сырой воздух туда потихоньку уходил. В зимнюю пору это чердачное окно приходилось снова запечатывать. А летом я вновь его открывал, в том числе и все створки маленьких окон-бойниц на втором этаже. Позже староста прислал строителей, и они изолировали фундамент храма по всему наружному периметру.

Но все равно условия для работы были не как в доме отдыха. Полутьма и влажность незаметно делали свое не самое лучшее дело. А я проводил в работе от восьми до десяти часов каждый день.

Но это ещё ничего. Скажу, что мне «повезло» — за время своего деяния в храме у меня созрела раковая опухоль почки. Но ее вовремя успели удалить. Она невинно находилась ещё в зародыше, в состоянии нераскрывшейся капсуловидной формы, то есть метастазы еще не начались. Но здоровья после операции у меня поубавилось. А солнечного света в храм ведрами наносить невозможно. Солнца же мне, как немаловажного витамина D, на протяжении всего трудового периода действительно не хватало. Два мощных осветительных прибора внутри храма присутствия солнечного света мне не заменяли.

Для чего я это говорю? Не для того чтобы показать себя героем терпения — дескать, преодолевал трудности. Но для строек и монументальных работ в храмах — это нормальные условия. Я делюсь собственным опытом для того, что если кому-то вдруг однажды придется каким-то образом оказаться в таких художественных мастерских, то надо сделать всё, чтобы улучшить условия. Бог дал здоровье тебе и никто, кроме тебя, о нём не позаботится.

Но вернусь к тому, как я впервые вошел в еще неоштукатуренный свежекирпичный храм. Входные двери еще не были поставлены. И поэтому проход через эти дверные проёмы был сквозной или сквозняковый — как это и бывает на незаконченных стройках. Зайти мог любой без всякого предупреждения.

Первые искушения

Без всякого предупреждения примерно через час моего первого трудового дня в крестильном храме передо мной предстал крепкий мужичина. Он как раз зашел в тот самый сквозной дверной проём. Любопытство — двигатель познания. Был он скромный и ненавязчивый такой. Поинтересовался, что здесь делается. Я пояснил — строится крестильный храм. И тут незнакомец вдруг стал осуждать настоятеля храма: " Советую тебе оставить работу у отца Димитрия, потому что он нехороший человек. Он, это, как его… Он — церковный олигарх».

«Ну, началось. Ты ещё не приступил к работе, а искушение уже дружески постучало тебя по мозгам. Как говорил приснопамятный Черномырдин — никогда не было, и вот опять», — подумал я и сказал:

— Ну, ты для начала хоть бы представился, может ты провокатор. А потом — что значит священник-олигарх? Отец Димитрий усыновил пятьдесят детдомовских детей. Воспитывает их — два детских дома есть, учит — гимназия двухэтажная имеется, и еще обеспечивает их — после совершеннолетия приобретает для них квартиры… А ты кто?

Искуситель ответил:

— Мы — инглиисты. Я — мистик.

Но я о таких братцах никогда не слыхивал. Мистика — это когда ты чего-то не понимаешь. А мистик — это тот, кто может сделать так, что ты ничего и не поймёшь, потому что он и сам не ведает, что творит. И от того наверное считает себя на порядок умнее других. Слава богу, инглиист-нигилист ушел. Уже позже я прочел об основателе Инглии по фамилии Хиневич. Да, этот Хиневич однако нахимичил — зайдешь и заблудишься.

Но потом появился беспоповец. Пришёл так, словно мне его специально подослали, как подослали и предшествовавшего инглииста. Ну, случайного ничего просто так не бывает. Проверка на вшивость всегда наступает неожиданно. И беспоповец тоже стал убеждать меня, что отец Димитрий нехороший человек. Потом ещё кто-то приходил. Зачем? Потом еще… Прямо как из рога изобилия. И все с некорректными темами осуждения настоятеля. Прямо как с цепи сорвались. Но на самом деле эти люди, как проповедовал отец Димитрий, спрыгнули за борт корабля Спасения во время девятибалльного шторма. А попробуйте во время такого шторма вернуться обратно на корабль. Без божьей помощи практически невозможно.

Только я успокоился, как тут же, как из-под земли, появился ещё один персонаж. Умный. И он вдруг заявил:

— Вера в Бога — это когнитивная ошибка. И ещё вера — это преступление против разума. Я в то чего не знаю — не верю. Но изучаю и познаю это. Анализирую. Если бы бог был, то его давно обнаружили бы. Я не могу и не хочу верить в то, чего нет.

Я слушал его и никак не мог понять — почему здесь появился этот атеист или гностик. Я только и смог сказать:

— Вообще-то, Христос не называл веру преступлением против разума. Он называл верующих блаженными:

«Блаженны невидевшие и уверовавшие».

А ты веришь в то, что когда ты умрёшь, от тебя останется только горсточка праха?

— Я и в это не верю. Еще раз повторю, вера — это преступление против разума. Я знаю, что после смерти аналитически от меня останется тлен и прах.

После этих его слов я стал сожалеть, что с ним заговорил на такую бездоказательную тему. Но процесс, как говорится, пошёл:

— Выходит, твоя вера — это знания?

— Нет, я не верю — я анализирую.

— Но твой научный анализ — это не истина в последней инстанции. Всё проанализировать человеческому мозгу невозможно. Мысль или идея о Боге это не наша личная мысль. Ещё древнегреческий философ догадался, что идея как сущность может существовать сама по себе, и ей абсолютно всё равно доказано её существование или нет хотя бы потому, что доказать это невозможно. Орёл парит в небесах, и ему безразлично умеем ли мы сами летать. Так и Богу не нужны наши доказательства о Его существовании. Это нужно нам. Человеку важно, что он не умрёт. Нам важно, что Бог спасёт нас.

Мой оппонент возразил:

— Мне это не нужно. Я не верю. Мне важнее знать. Разум создан не для веры. Он создан для знаний и анализа. И я знаю, что после смерти от меня останется только прах.

— А я верю, что после тебя останется не прах, а мокрое место, — вдруг ответил ему я.

Исходя из тактики так называемого «чёрного оппонента», дальнейшее обсуждение бессмысленно. Мой собеседник явно не ожидал такого хода. Как-то вдруг резво развернулся и пошёл вон. И правильно поступил. В споре истина не рождается. Нелепо в ступе воду толочь. Здесь можно еще раз вспомнить подходящий афоризм Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

Вот такая убойная обойма разнокалиберных людей досталась мне в первый день. Слишком много впечатлений за один раз. Я ещё даже не приступил к работе, а у меня уже начались искушения. Но старцы говорят, что если есть искушения, то дело делается хорошее. Я даже невольно почувствовал себя не просто званым, а прямо таким почти избранным. Но не стал обольщаться. Это всего-то случайные мысли. Как пришли — так пропали. Я тогда понял точно: мне здесь возгордиться не дадут ни свои, и ни чужие, а враги — и подавно.

Да и отец Димитрий, видимо для того, чтобы во мне вдруг не взыграла гордынька, как-то пошутил:" Леонардо умер, Микеланджело умер, один Голышев остался».

Я сначала очень покраснел, потом побледнел. Хорошо, что еще не посинел. И только потом рассмеялся. Ведь на самом деле в этих словах слышалась определённая похвала мне, но доведенная всё до того же логического абсурда. Но я пришёл трудиться, а не гордиться.

Вот так начался мой первый день — я увидел свежие кирпичные стены крестильного храма.

ЛИНИЯ КРАСОТЫ

Бога и человека соединяет только линия красоты

Кирпичные стены крестильного храма вдруг стали напоминать мне ещё об одной пещере из потаенных мест горного Крыма. Крым — это сплошная красота без пауз. В том числе и его пещеры. И я тут же не преминул согласиться с возникшей в моей голове аллюзией в том, что первый пещерный художник, который впервые стал разрисовывать стены пещеры, по всей вероятности был гением. Этот человек вдруг смог заняться творчеством. Дерзнул творить нечто новое чего до этого никогда и нигде не существовало. Что сделал этот первобытный художник? Помимо того, что он научился делать разные украшения и магические безделушки, он дерзновенно процарапал первую художественную линию на стенах пещеры. Нематериальная невещественная мысль человека воплотилась в начертании материальной по существу линии. И вот эта первая вселенская линия, проведенная первобытным человеком в пещере, стала прообразом первого рисунка. Она суть линия искусства, сравнимая с полётом Гагарина в космос. И здесь надо напомнить, что Христос не случайно тоже родился в пещере, превращённой в хлев.

Пикассо, увидев пещерные рисунки, был удивлён их естественным совершенством. Но что же он подразумевал под совершенством? Пикассо относится к тем знаменитым художникам, которые смогли с помощью этой линии красоты передать свою личную красоту. Смогли найти свой почерк или свою совершенную линию или линии на полотне, по которым их безошибочно узнают зрители. Видят сразу то, что вот это написал Пикассо, а это изобразил Врубель и так далее или Андрей Рублев с Феофаном Греком. Это мастера, которые смогли показать своё «Я». Бог дал. Не все художники смогли подняться до такого уровня. Дальше идут различные направления и стили. Стиль иконы все знают. Но главное все-таки не это.

О главном тот же Пикассо сказал: «Если картина обладает большой силой воздействия, то это происходит потому, что в ней есть дух божий». То есть первая линия человека — это, прежде всего, и есть новое видимое проявление невидимого духа Божия. Бога и человека соединяет только линия красоты.

Ещё есть и другие линии. Есть такая морская рыбка, которая своими плавниками вырывает в донном песке орнамент в период нереста. Я видел фильм о том, как рисуют дрессированные слоны и одна свинья. Но я бы назвал такие животные линии, которые они проводили, не столько линиями красоты, а сколько линиями дрессировки-кормежки и линиями размножения. Ясно, что любому художнику не стоит большого труда сотворить такую линию.

Хотя всё-таки и линия красоты — это тоже пища, но не простая, а уже духовная. Так куриное яичко бывает не простое, а золотое. А духовная красота — это возможность оправдаться перед Богом. И эта линия суть линия Любви. Ибо она дана человеку Богом. Линия путеводная. И посему ведет она в Царство Божие. Все остальные линии к ней сами собой приложатся.

Линия красоты всегда нова. Сколько бы ты раз не проводил эту линию, она каждый раз новая, то есть каждый раз изменяется. Так лик Христа, который никак не смог срисовать художник, посланный царем Авгарём, потому что этот лик постоянно изменялся. Божественная сверхъестественная линия лица Иисуса была неуловима для художника. Постоянно становилась новой. Христос так и говорил: «Только я нов».

Он и был именно Новым Адамом. И я тоже старался творить только новое, но на основе традиций искусства древней Византии. В частности на основе старинных мозаик Равенны, добавляя понимание древнерусской иконной живописи. Это была не просто комбинаторика. Это был диалог с искусством прошлого. Искусство иконы всегда антологично. То есть, ориентируясь на прошлое или на старое, ты творишь новое. И на основе этого диалога рождалось нечто такое, чего до этого не было в искусстве. Творец — это тот, кто творит новое, небывалое. И это то, что постоянно меняется. Так менялся лик Христа перед глазами художника, которого царь Авгарь послал для того, чтобы тот нарисовал портрет Спасителя. Так создавались так называемые фаюмские реалистические портреты, на которых изображались лица современников Христа. И это было вполне знаменательно. Ведь фаюмские портреты рисовались не для современных тщеславных выставок и музеев. Это не было и подобием селфи. Тогда ещё существовали древнеегипетские верования. Фаюмские портреты — это погребальные портреты. И эти портреты предназначались для встречи смерти. И их вкладывали в погребальную ткань.

Художник Царя Авгаря не смог изобразить лик Христа. И Христос сам изобразил свой лик на убрусе или полотенце. Тем самым как бы поддержав уходящую погребальную египетскую традицию, заменив ее своим ладом. Христос не перечеркнул старое, а как бы переиначил суть портрета. Потом он повторил это на погребальной плащанице, в которую было завернуто его мертволепное распятое тело для погребения в склепе. На этой плащанице чудодейственным образом отпечаталось всё его тело в полный рост.

Таким образом, Христос, отпечатав свой лик на убрусе, открыл новое искусство, которое называют христианским. Этот отпечатанный Спасителем лик стал впоследствии называться «Спас нерукотворный». Но смысл его написания явил себя уже не в египетских ритуалах смерти, а в христианской вере в бессмертие. Но искусство и здесь осталось искусством. Фаюмские портреты делались в технике энкаустики. В технике энкаустики впоследствии была сделана икона Спаса Синайского.

Я клал смальту прямым набором так, чтобы цвет самой мозаики от притенков (полутеней) постепенно переходил в свет. В иконе падающую тень от изображенных фигур святых подвижников никогда не пишут, потому что прославленный святой — это уже не земная плоть, а свет. Без всякой тени сомнения. Свет всегда нов. А цвет — это сын света.

Вот суть, заключённая в самой моей мозаике, — белая смальта в сочетании с остальной цветовой гаммой изображалась как сияние света. Я помню, как у меня появилось это непосредственно ощущений такого света. Это было как раз в то время, когда я искал для себя ответа на вопрос — быть или не быть мне художником?

Преподобный Сергий

Быть или не быть мне художником? И на это я тоже искал ответ. Собственно, я даже не понимал — почему я хотел стать художником. Я только помню, как в раннем детстве бегал по дому и орал: «Хочу, очень хочу рисовать». После этого родители купили мне акварельные краски и альбом для рисования. И так повторялось несколько раз на протяжении жизни. Я рисовал и бросал.

И вот картина повторилась. Я вновь захотел рисовать. Во мне вновь появилась неистребимая тяга к художеству, похожая на мощный гул реактивного самолета. И я стал искать Промысел Божий в подтверждение моего желания.

И как-то так случилось, что я поехал в Сергиевскую Лавру поклониться мощам Сергия Радонежского. Тогда я задался мыслью, что преподобный Сергий подскажет мне ответ на мой вопрос? В меня тогда вошла уверенность, что он может подать мне такой неопровержимый знак, что я получу ответ на свой вопрос. Увижу вдруг вспышку света в конце темного туннеля.

Конечно, такое желание в чём-то слишком наивно, но человек так устроен, что всегда ищет невозможного. Нет, я не загадывал, не гадал, не занимался мистикой. Я просто задал правильный вопрос — зачем и для чего я пришел в этот мир? Каждый человек рано или поздно может задать себе такой вопрос. Сергий Радонежский считается покровителем искусства на Руси. Не случайна его связь с художествами Андрея Рублёва.

Я подошел к раке с мощами Сергия и наклонился, чтобы приложиться к ним, ожидая хоть какого-нибудь знака. Ну, пусть хотя бы вдруг гром грянул. Я бы даже не удивился. Я не дерзал, что увижу воочию Бога. Бог — невидимая сущность для несовершенного глаза человека. Но я так же вспомнил знаменитую историю о том, как Гагарин слетал в космос, и коммунисты почему-то торжественно объявили, что Бога он там не видел. Но архиепископ Иосиф (Чернов) мудро подытожил: «… а Бог его видел! И благословил!»

И я тоже надеялся на то, что пусть я тоже ничего и не увижу, но, может быть, Бог всё-таки меня увидит и благословит. Видимо, я этого очень хотел. И вот, когда я стал прикладываться к раке с мощами преподобного Сергия, мне в глаза от её серебряно-металлической поверхности вдруг ударил как бы отражённый ослепительный отсвет, подобный яркому световому всплеску фотовспышки. Вспышка была настолько неожиданной, что померещилось, что это сам Сергий Радонежский меня сфотографировал невидимым фотоаппаратом. Но как так получилось? Ведь в это время горели только свечи на подсвечнике да еще бра с обычными тускловатыми лампочками на 220 вольт. Я еще раз на всякий случай приложился к мощам Сергия. Но первый светоносный эффект уже не повторился. Уже никогда и нигде.

Ясно, что это мой мозг, мой ум, моё сердце и душа так сработали. Получился такой световой большой взрыв подобно вспышке молнии. Я стараюсь не лезть самокатом сразу на небеса. Стараюсь не планировать между небом и землёй, а трезво приземляться. А то, не дай бог, взлетишь. Падать будет больно.

Я помнил о том, что был крещён согласно святцам в день Сергия Радонежского. Впечатление от таинства Крещения осталось потрясающее. Тогда меня пронзил насквозь запах ладана и запечатлелся в моей памяти надолго. И потом этот аромат ладана обнимал меня со всех сторон всегда именно в тот момент, когда я начинал молиться. И в этот раз преподобный Сергий словно бы помог мне своей невещественной, нематериальной фотовспышкой. Было ли это чудом или померещилось, Возможно, что и было, но только моим сугубо личным и частным чудом.

Всё дело в свете. Свет есть высшее проявление Красоты. Первое что сделал Бог — отделил Свет от тьмы. Христос так и говорил:

«Я — Свет миру».

Сестра моя явно не подозревала, какую вселенскую мысль она написала на скромном листе, вырванном из школьной тетради: «Всегда и везде включай свет!» Это фраза на бумажном листе — шпаргалка от Бога.

Собственно, и Библия — это тоже такая духовная шпаргалка или подсказка тебе на экзамене твоей жизни. Вот только экзамен этот принимает сам Бог.

И мне было ясно, что сегодня мой экзамен — это делание мозаики на стенах крестильного храма. Для всех, сдающих экзамен, исход однозначен: один — принимается, другой — отчисляется. Жизнь такова.

Первый худсовет

«Изображения употребляются в храмах,

дабы те, кто не знает грамоты,

по крайней мере, глядя на стены,

читали то, что не в силах

прочесть в книгах».

(Святой Григорий Великий.)

Жизнь такова, что в ней всегда надо на что-то решаться. А в этот раз решить надо было одно: как начать делать первую мозаику в нашем храме. И надо было поговорить об этом. Потому и собрался своеобразный первый художественный совет в трёх лицах. Это были настоятель отец Димитрий, и ранее мной упомянутый архитектор Сергей Яковлевич Кузнецов. Третьим лицом был я. Как говорится, Бог троицу любит. Рядом со мной стояли священник (да еще какой) и заслуженный архитектор, профессор МАРХИ, доктор искусствоведческих наук, которые представлялись в моем сознании двумя недосягаемыми для меня столпами мысли. Я даже стал представлять себе, что вот сейчас они вдвоём скажут что-то такое, что я никогда и нигде не слышал. А кто я — непредсказуемый художник, который дерзнул взяться за работу, которую он никогда ранее не делал. Но мои фантазии и тревоги испарились мгновенно. На самом деле все было просто и понятно.

Начинать дело надо было как обычно с купола храма. Какую икону там делать? Подумали-подумали и решили делать мозаичный образ Спаса Вседержителя величиной во весь купол. Это было желание, прежде всего, самого настоятеля. Нужно было, чтобы всё выглядело монументально. Весомо. Убедительно. Я сразу согласился и подумал, что иного решения и быть не могло, потому что и сам отец Димитрий всегда выглядел монументально. По заказчику и заказ. Но как отец Димитрий, так и Сергей Яковлевич ни слова не сказали о самом главном — каков по значимости божий замысел всей работы. Но, наверняка, это подразумевали.

Некоторые люди в силу своей неадекватности и по мелочности своего существования часто не соответствуют этому Божьему замыслу. Я не посмел лезть со своими размышлениями об этом ни к настоятелю, ни к архитектору. Но был уверен, что они уже давно решили для себя эту задачу о замысле. Мне же самому все-таки было необходимо хотя бы для себя найти хоть паутинку связи с Богом, которая в Богословии называется — синергия. Мне почему-то это слово «синергия» всегда ассоциировалось со словом «синица». Она была подслушана мной в поговорке: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Действительно синергия — это и есть та синица, которую тебе даёт Господь прямо в руки.

Величие же иконы образа Спаса Вседержителя или Пантократора заключалось не только в том, что она была главной центростремительной иконой в нашем крестильном храме, величие оной заключалось в том, что все иконы, начиная от святых, сами по себе есть составная часть самого изображения. Черты Христа светоносно проступают сквозь черты ликов всех святых. То есть все лики святых объединяются ликом Христа. Таково христианское единство или единомыслие во Христе. Такова синергия единства.

И эта купольная мозаичная икона Спаса Вседержителя стала основой всех храмовых икон. Спаситель объединил всех. Собственно, все-все иконы на нашей Земле — это единый образ Христа. Бог там, где суть величие замысла. И сегодня для меня величие замысла — это появления крестильного храма.

Быстрый стиль

Появление крестильного храма повлекло за собой появление строительных лесов под куполом. Возвели их легко. Они быстро и уверенно с помощью монтажников цеплялись за стены храма, как металлические лианы. И я вдруг почувствовал, что такая особая быстрота будет преследовать меня изо дня в день. И это вскоре подтвердилось.

На следующий день пришли староста Василий Сергеевич вместе с архитектором и попросили — давай, дескать, делай дело как можно быстрее, а то тут у них еще один претендент на делание мозаики есть, которого они очень не хотели бы видеть на работах вместе со мной.

— Давай, давай! Делай быстро…

Вот это была уже интрига. Тогда я еще не разобрался — почему всё так происходит. Почему их не устраивал этот местный мозаичист. Позже я стал догадываться, что, возможно, это был проект архитектора Сергея Яковлевича, в котором я и должен был работать один. И всё потому, что им претендент как художник не нравился. Даже местный реставратор икон сказал мне:" Володя как художник — так себе. «Так же отзывался о нем и Корноухов. Меня смущает любая оценка способностей художника. И я далеко не приверженец методов оценки художника по шкале пресловутых достоинств его мастерства. Художников импрессионистов не признавали тридцать лет.

Я видел Володю, этого местного мозаичиста. В самом начале всех событий я уже подходил к нему, чтобы выяснить будет ли он работать в крестильном храме. Он сказал, что не будет. Я был готов ему уступить и уже не давать согласие отцу Димитрию на своё участие в украшении храма мозаикой. Но когда Володя отказался, я согласился.

Да, тогда я еще не понимал, что там происходило. Хотя в целом между людьми постоянно что-нибудь происходит. Люди есть люди. А тем более художники. И их работа на холстах или на стенах — это как доска их почёта или их позора. Володя занял позицию как раз посередине — ни позора, ни почета. Но это уже о другом.

Но как же всё сделать, когда надо делать быстро?

Я видел копии этих мозаик Сан Марко в музее Пушкина на Волхонке. Это были огромные мозаичные панно с плотным и правильным, как соты, модулем смальты. Мозаики Сан Марко делали три поколения художников и трудились целых тридцать лет. А в нашем крестильном храме мне одному такой же величины мозаики надо было делать раза в три быстрее. Тогда я еще не ведал, что буду трудиться в нашем храме шестнадцать лет. Страшно подумать.

Стиль мозаик Сан Марко уже более поздний стиль и отличался от стиля римской мозаики. Но искусство не принадлежит стилю. Это стиль принадлежит ему. Оно всегда над стилем, а не под стилем. То есть искусство стилю не подстилка.

Поэтому я, чтобы убыстрить ход мозаичной кладки, сам модуль скола смальты выбрал более крупный. Крупнее, чем в Сан Марко. Иначе мне не хватило бы и всей жизни, чтобы сделать задуманную отцом Димитрием мозаику.

Еще я выбрал архаический или римский стиль кладки мозаик — такой как в Равенне, а не утончённый стиль как в Сан Марко. Я стал класть смальту прямым импровизационным набором прямо на стене. Это самый быстрый стиль в исполнении мозаики. Делать мозаику быстро я вполне мог. Но думать надо было не спеша.

МОЗАИКА — ЭТО Я

«Неподготовленному к внутреннему

перерождению человеку необходима

«незримая ступень к христианству»

и таковою может стать искусство»

(Николай Гоголь)

Думать надо было не спеша. И я, не торопясь, искал ответа на вопрос, как сделать образ Спаса Вседержителя в куполе храма. Думал и одновременно делал все подготовительные работы. Днём думал, а ночью, слава богу, спал.

Так на третью или четвёртую ночь от начала работы я как обычно устало улегся спать. И только я закрыл глаза, как мне вдруг привиделось нечто. Это был одновременно и сон и нереальная вспышка образной фантазии, в которой я увидел себя как бы со стороны сделанным из мелких частичек (модулей или тестеров) смальты. И плоть моя в тот миг была не совсем живой в обычном понимании (не из мяса и костей). Она независимо лежала в моей постели на простыне вся как бы сотворенная из мозаичной разноцветной смальты, похожая на некую смальтовую кольчугу. Это, скорее всего, ясность среди неясностей. Как писал Маяковский:

«Вижу ясно, ясно до галлюцинаций…»

И скорее всего, это — поэтическая метафора. Хотя всё искусство в той или иной степени всегда метафоричное мышление.

Да, моё видение — это была сама поэзия. На греческом языке Творец ещё имеет имя Поэт. И это имя Создателя стало главным замыслом моего повествования. Бог дал мне себя увидеть. Образный намёк на то, что, делая своими руками мозаику, я так же запечатлеваю самого себя или точнее свои мысли в этой мозаике.

Итак, я увидел себя в образе мозаики. И это играло моё воображение. Воображение или вымысел — родственники. Даже по своим словесным корням — образ и мыль. Образ рождает мысль. А мысль рождает образ. Воображение нельзя познать. Знания перестают быть воображением. Но воображение — преддверие знания.

Воображение — это всегда поэзия. Я понимал, что я в виде мозаике на простыне выглядел глуповато. Пушкин говорил, что поэзия должна быть глуповата. Глуповата, но не глупа. Глуповато выглядел юродивый Василий Блаженный. Но за этим скрывалась его мудрость.

Мне было ясно одно — в этот момент я явно, слава богу, не стал ангелом. И даже не обожился. Я просто обмазаичился, если можно так выразиться и принять такой неологизм. Я вдруг превратился в нечто: лежал на своей простыне, как мозаичное панно. И я ясно почувствовал холод мозаики, словно прикоснулся к стеклянной поверхности зеркала. Я не умер.

Это было художественное, образное объяснение моих внутренних творческих переживаний. Это было похоже не на обычный сон, скорее это было некое предчувствие. Зеркальное отражение моих мыслей об искусстве иконы. Здесь не было ничего неестественного. Хотя ничего сверхъестественного в том тоже не было. Я чувствовал себя в этом сне, как космонавт в космическом пространстве. Плыл куда-то в уютной невесомости. Так что даже испугаться не успел.

Это была тайна рождения искусства.

Я не стал бы утверждать, что это был сон, но и не смог бы сказать, что это была явь. Я так и заснул, не осознав до конца, что это было.

А на утро я проснулся. Встал. Умылся. Помолился. Потом взял со своего стола первую попавшуюся книгу. Открыл и прочел первое попавшееся предложение:

«Удивительно, что ваятели каменных статуй бьются над тем, чтобы камню придать подобие человека, и не думают о том, чтобы самим не быть подобием камня».

Это была цитата Сократа. Прямо в тему моего вчерашнего видения. Мозаика — это тоже камни. Сократ предупреждает — главное, работая с камнем, не стать камнем самому. Здорово. Все сложилось. И мозаика, и я должны быть живыми. И я уже трезвее оценил — почему вдруг увидел себя в образе мозаики с легкой рябью сюрреализма, как у Дали. У меня всё сошлось в знаменитом алгоритме — единство формы и содержания. В данном случае я сам оказался сразу и формой и содержанием. Каждый художник, если он делает своё дело, создает не только образ, не только картину или икону, но одновременно и самого себя. Передает свои мысли, душу и сердце своему произведению. Передаёт идею как бы по подобию Божию. Было ясно, что такую возможность мне дал отец Димитрий, предложив мне работать в крестильном храме.

Это было моё творческое состояние или сама поэзия. Это была такая живая метафора. Непонятно, как и откуда возникшая, упавшая, как снег на голову, Я подумал: «Мозаика… мозаика. Если приглядеться, мозаика — она всюду. Мозаика полей и лесов. Мозаика гор и морей. Мозаика неба и облаков. Мозаика звёзд. Мозаика культур. Мозаика храмов. Мозаика везде! Мозаика снаружи. Мозаика внутри. Весь мир — мозаика! И люди в ней, как смальта. Я — тоже мозаика! Да, прямо так оно и есть. Почему я привиделся себе таким мозаичным? Толи сон, толи явь. Прямо Менделеев во сне. Привиделось же такое. Господи, помилуй. Осталось только написать периодическую таблицу по цветной смальте».

Ученые до мельчайших частиц, до атомов разобрались, как устроен человек, научились разбирать его на части, на мозаичные модули, на камешки. А вот собрать его так, чтобы он из отдельных частей превратился вновь в человека, не могут. Но приходит и время собирать камни — это про мозаику. В Евангелии есть слова Иоанна Предтечи:

«Ибо говорю вам, что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму».

Известно, что во времена Иоанна Крестителя под камнями образно подразумевались язычники. И я тоже был разобран своим воображением на кусочки из смальты на своей простыне. Ясно, что это был какой-то особый сюрреалистический знак мне как художнику. И я понял из этого случая одно — я должен был, повторю, собрать из этой же смальты, поколотой на кусочки, не только мозаику храма, но и попутно собрать самого себя, но не в живом теле, а в мозаиках крестильного храма. И стать живым.

Каждый кусочек смальты, каждый камешек каждый тестер или модуль похож на эти живые клетки организма человека. Конечно, это все символически, но в каждой символике есть частичка самой жизни в целом. Любой изображенный на иконе образ святого является видимым символом того, за ним невидимо стоит сам изображенный святой. Поэтому я отношусь к мозаике как самодостаточному творчески живому организму. В христианстве нет мёртвых. И мозаику делают живые люди, поэтому она тоже не мертвая, а живая. Не потому ли я так явно ожил в мозаике, представив себя мозаикой на простыне (едва не написал — на полотенце или убрусе с образом «Спас Нерукотворный», но это уж слишком)?

Хотя Рембрандт говорил, что останется жить в своих картинах. А испанский художник Сальвадор Дали так честно и сказал: «Сюрреализм — это я». И здесь в словах Дали не было ничего лишнего — как жил, так и умер. Не было ничего личного — только искусство. Писатель Гюстав Флобер написал роман «Мадам Бовари» и сказал примерно то же: «Мадам Бавари — это я». Я не хочу подражать этим художникам. Но сегодня и я могу сказать: «Мозаика — это я».

И как художник подражал Богу — делал мозаику по образу и подобию своему. Но не более. Ни прибавить, ни убавить. Я лишь как поэт метафорически увидел себя в образе мозаики. Бог доверил мне и соблаговолил увидеть, что я сделаю. Слава Богу.

Глаза боятся, руки делают

Слава Богу, что я делал только мозаику, что я всего лишь художник, творящий мозаику в храме. Всевышний же сотворил большее — весь этот мир. В Библии сказано:

«И увидел Бог, что это хорошо».

Невидимый Бог-Отец явил миру зримого Бога-Сына Христа. И напомню — Христос сказал:

«Видевший меня, видел Отца».

Апостолы видели Христа. А были и те, кто не видел. Некоторые откровенно делали вид, что не видят Спасителя. Но Христос всех определил словами:

«Блаженны не видевшие и уверовавшие».

Известно первое изображение лика Христа в Римских катакомбах. Римские катакомбы появились в конце III века после Рождества Христова. Ясно, что художник рисовал Христа не с натуры. Как он рисовал Христа без натуры? Наверняка, он просто верил в того, кого писал. Вера! Делание иконы — дело живой веры. Пишущий Христа должен верить и видеть, что перед ним сам Христос. Я помню случайно услышанный мной диалог матери с маленькой пятилетней дочерью. Девочка, показав на паникадило, спросила:

— Мама, это что?

Мать ответила:

— Это — Христос.

Девочка опять спросила её, указав на горящие свечи на подсвечнике:

— А это?

И мать опять ответила:

— И это — Христос.

Девочка смотрела и, естественно, не видела самого Христа, но образно понимала, что Христос — всюду. Воистину, в наше время — «блаженны не видевшие и уверовавшие».

Я — не видевший и уверовавший. Я действительно воочию Христа не видел. И в тот миг ещё острее понял, что современная икона пишется только с помощью веры и с помощью Духа Святого. А ведь мне как раз и предстояло сделать достаточно крупный монументальный лик Иисуса в куполе храма. Делать копию с известных икон не хотелось. Потому что все равно выйдет хуже, но никогда лучше образца. Можно ли нарисовать лучше Андрея Рублёва или Леонардо да Винчи? Невозможно.

Я решил делать так, как Бог на душу положит. Дерзко, но точно.

Но Христос и сам призывал — дерзайте!

Мне предстояло сделать мозаику Спаса Вседержителя. Увидеть этот образ верованием своим. И сказать нелицемерно, что это — хорошо.

Для того, чтобы начать любое важное дело, мне всегда было важно испытать такое ощущение, что вот ты шагнул вперёд и пути к отступлению навсегда отрезаны. Мосты сожжены. Я в детстве занимался спортом в секции прыжков с трамплина. Был летающим лыжником и прыгал с малого трамплина. Заберешься на высоченную эстакаду этого трамплина. Пристегнёшь к ногам тяжелые лыжи. И всё — перед тобою только крутой скат, по которому ты безвозвратно понесешься к так называемому столу трамплина или к месту взлёта. Отступить уже нельзя. Это сродни предательству. Ощущение полёта — непередаваемо. Дорогого стоит это ощущение.

И вот я тоже взобрался по лесам, по лестнице под купол храма. Вспомнил, что высота была, примерно, равно той высоте трамплина, с которого я прыгал в детстве. Ощущение знакомое. Только прыгать мне надо было не вниз — а вверх, в глубину купола храма.

Первое, что надо было сделать — сделать «картон». «Картон» — это такой бумажный лист, на котором должна быть изображена мозаика в натуральную величину. В полусферической вогнутой окружности купола должен был уместиться этот картон с изображением образа Христа Вседержителя.

Каким он должен быть? Сначала я стал делать эскизы именно под мозаику — с акцентом на основные линии. При этом я не забыл назвать словом то, что начал рисовать. И это слово было — Христос. Рассчитал, что голова Христа вместе с нимбом должна быть высотой почти два метра.

Картон получился огромный. Я никогда раньше не делал такого. Тем более не делал для купола. Решил попробовать прикрепить его к куполу, к этому вогнутому потолку, чтобы оценить, как всё будет выглядеть. Хотя тут же в голове мелькнуло сомнение — а надо ли туда его прикреплять? Гигантский бумажный квадрат из белых листов ватмана неохотно при помощи скотча приклеивался к безразличному бетону купола. Зацепившись в одном месте, он тут же отрывался в другом. И не было такой силы, чтобы заставить его приклеиться полностью — сразу во всех местах. И однажды он, как верный, но беспомощный товарищ, шумно зашелестев, весь разом свалился с поверхности купола на бедную мою голову, накрыв меня всего огромным неуклюжим кулем. Это стало концом моего терпения и всего эксперимента.

И тогда я стал переносить рисунок с картона на бетонную поверхность купола, взяв на вооружение рисовальный уголь и рулетку. Тогда я полностью принял мысль о том, что во времена Византии художники не делали никаких картонов. Тогда не было такой бумаги как сегодня, и рисовали прямо на стене. Рулеток тоже не было, В сущности, мне не очень нравилась эта измерительная техника — антипод интуиции, когда измеряешь на глаз. Хотя потом оказалось, что надо было учитывать ещё и вогнутую (слава богу, полусферическую, а не сферическую, как пиала) поверхность купола. Ведь на картоне лик Христа был изображен на плоской поверхности, а не на вогнутой. И всё это надо было учитывать почти с математической точностью. Любая неточность на криволинейной поверхности вела за собой ошибки и искривлений самого лика.

Естественно, мне пришлось провести определенные расчеты, чтобы перевести язык плоской поверхности на язык вогнутой криволинейной площади. Трудно, но возможно. Главные исполнительские инструменты художника — глаза и руки. Пройти наощупь — пройти как бы без помощи глаз. В принципе, я ведь в прямом смысле с закрытыми глазами как бы наощупь нарисовал портрет отца Димитрия. Так что руки — это вторые глаза художника. Вывод — у художника, образно говоря, четыре глаза.

Уже потом я понял, что образ изображенного в куполе Христа занял свое непростое пространство. Оказалось, что по пропорциям своим Господь гармонично связался с пропорциями высоты самого крестильного храма. Я помнил слова архитектора Сергея Яковлевича Кузнецова. Он мне сказал:

— Я уже в самом конце решил увеличить высоту барабана.

Барабан — это шея храма, на которой держится купол. То есть за счет этого возросла высота храма. И этим самым сложились те пропорции, совпавшие с пропорциями образа Христа. На его слова я бодро и неосознанно ответил:

— Прекрасно.

Складывалось ощущение, что это Христос сам рассчитал. Так гармонично всё получилось, что от этого складывалось или закрадывалось впечатление, что как бы стоящий на земле Христос-великан, слегка наклонившись вперёд, заглядывал прямо сверху через церковный купол внутрь, как в огромную купель, словно бы сам крестил и благословлял людей, входящих в купель внутри самого храма. Христос на удивленье был правильно выдержан в пропорциях. Наверное, поэтому сам храм в общем экстерьере так похож на гигантскую четырёхгранную крестильную купель.

Да бывает так, что некоторые вещи можно сделать только именно с помощью рук, которыми водит ангел божий. Есть неслучайная поговорка: «Глаза боятся, руки делают».

Слепой американский художник Джон Брамблитт эти слова сразу бы понял. И он, наверняка, перефразировал бы нашу поговорку: «Глаза не видят, а руки делают».

А руки человека — это больше чем руки. Философ Эммануил Кант определил, что руки — это мозг, вышедший наружу. Учёный Юнг в своё время отметил, что руками человек может сделать то, чего никак не может додумать головой. И я доложу, что рука человека сделана по образу и подобию божьему. А еще о древнерусских иконописцах говорили, что они писали святого таким, какой «сидел в руке». Да и сами мы все находимся «в руце Божией». Вот такая круговая порука. Всё связано. Всё связано друг с другом.