Бесплатный фрагмент - Жизнь на эмоциональных качелях

ВВЕДЕНИЕ

Я долго не решалась начать эту историю. Рукопись долгие годы жила во мне в виде обрывков диалогов, вспышек воспоминаний, тяжести в груди по утрам и немого вопроса в зеркале: «Как ты дошла до такой жизни?». Записывать — значит снова проживать. Значит прикасаться к шрамам, которые, кажется, только-только затянулись тонкой, прозрачной пленкой. Значит признать, что все это было на самом деле. Не дурной сон, не полоса невезения, а настоящая, долгая война на территории собственного дома и собственной души.

Но однажды я поняла, зачем это нужно. Не для обличения, не для исповеди, и уж точно не для того, чтобы выставить счет. А для той женщины, которая сейчас сидит на кухне в три часа ночи, слушает мерное дыхание спящего мужа и тщетно пытается угадать: кто проснется завтра? Тот, кто обнимет ее и назовет самым дорогим существом на свете, или тот, чей взгляд будет пустым и колючим, как битое стекло? Для нее, которая уже не помнит, какого цвета ее глаза, потому что все ее существо настроено на сканирование чужих эмоций. Для нее, которая тихо спрашивает себя: «Это я сошла с ума? Или это любовь должна быть такой — изматывающей, болезненной, похожей на хождение по канату над пропастью?»

Эта книга — мое протянутое рукопожатие ей. И тебе, если ты когда-либо чувствовал, что твоя реальность раскалывается на два полюса, между которыми нет ничего, кроме леденящего одиночества.

Меня зовут Анна, и семь лет моей жизни прошли на эмоциональных качелях.

Так я называю жизнь с человеком, чья душа подчинена ритмам, неведомым здоровому сознанию. С мужчиной, которого я любила безумно и самозабвенно — Алексеем. Он был не «монстром» и не «психопатом», как могут подумать те, кто не сталкивался с этим лицом к лицу. Он был гениальным, остроумным, нежным, щедрым до безумия. Он мог написать стихи на салфетке и подарить мне целое небо, усыпанное звездами-признаниями. А через неделю этот же человек мог смотреть на меня взглядом полным такой ненависти и презрения, будто я была воплощением всего зла в его жизни. Он не притворялся. Обе эти личности были им. Просто одна жила под солнцем, а другая — в кромешной тьме, и у меня не было пульта, чтобы переключать свет.

Биполярное аффективное расстройство — вот медицинское название того, что стало нашим незваным сожителем. Сухое, казенное словосочетание, за которым скрывается хаос. Хаос, который пожирает не только того, кто болен, но и всех, кто осмеливается подойти слишком близко. Мы, близкие, становимся заложниками этих смен сезонов в одной человеческой душе. Мы отчаянно ищем закономерности, виним себя, верим в чудесное исцеление силой любви и с каждым циклом теряем по кусочку себя.

Я напишу о том, как влюбляется в демона в облике ангела. О том, как первая трещина на идеальной картине счастья кажется просто случайным изъяном, который легко закрасить заботой. Я расскажу, как учатся жить в состоянии перманентной тревоги, когда телефонный звонок может означать как страшную новость из больницы, так и начало новой маниакальной атаки с опустошенным банковским счетом.

Я опишу ад депрессии, когда ты целыми днями пытаешься расшевелить человека, который видит мир в черном свете, и в конце концов начинаешь видеть его так же. И я не смогу умолчать об ужасе мании — этой разрушительной, всесокрушающей энергии, которая превращает любимого в чужого, агрессивного и безрассудного незнакомца.

Но эта книга — не только о падении. Она о том, как найти точку опоры, когда земля уходит из-под ног. О том, как я, в конце концов, поняла, что не могу спасти Алексея, утонув вместе с ним. Что любовь — это не растворение в другом, а способность протянуть руку, стоя на твердой земле. Пусть даже для этого пришлось отойти на расстояние вытянутой руки. А потом — и еще дальше.

Это история о границах. О том, как я училась говорить «нет» болезни, продолжая говорить «да» человеку. О мучительном выборе между долгом и самосохранением. О стыде, вине, бессилии и, наконец, о милосердии — к нему и, что самое трудное, к самой себе.

Я не дам советов и готовых рецептов. Потому что их нет. Есть только опыт. Мой опыт падений с этих качелей, разбитых коленок, слез от бессилия и, в итоге, медленного, осторожного вставания. Я научусь снова чувствовать свои желания, а не только предугадывать его настроение. Возвращать себе свое имя, свой взгляд, свою жизнь.

Если в твоей жизни тоже качает — от ослепительных высот счастья до темных бездонных ям отчаяния, и ты уже не понимаешь, где твои эмоции, а где его болезнь, — сделай глубокий вдох. Устройся поудобнее. Эта история написана для того, чтобы ты знала: ты не одна на этом корабле, бросаемом штормом в чужой душе. И что где-то там, за горизонтом, существует твердая земля. На которую когда-нибудь можно будет ступить обеими ногами.

Начнем.

ЧАСТЬ I: СОЛНЦЕ И ТЕНЬ (НОРМАЛЬНОСТЬ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО)

ВВЕДЕНИЕ К ЧАСТИ 1

Есть воспоминания, которые со временем не тускнеют. Напротив, они становятся только ярче, кричаще-яркими, будто подсвеченные изнутри тем самым солнцем, которое ты больше никогда не увидишь. Они — как старый диафильм, застрявший в проекторе на самом идеальном кадре. И ты смотришь на него, уже зная, что было дальше, уже чувствуя на языке горький привкус пепла, но все равно не можешь отвести глаз. Потому что в этом кадре — ты счастлива. По настоящему, безоговорочно, до головокружения счастлива. И этот человек рядом — не источник боли, а твоя Вселенная.

Именно такие воспоминания живут в первой части моей истории. Их опасно трогать. От них до сих пор щемит под сердцем — смесью ностальгии по тому, что было, и тихой ярости на то, чем это обернулось. Потому что это была ловушка. Самая красивая, самая изощренная ловушка, какую только можно себе представить. Ее стены были выкрашены в цвет надежды, а решетки сплетены из лепестков роз. И я вошла в нее сама, с распростертыми объятиями, приняв ее за дом.

«Солнце и Тень» — это история не о болезни. Настоящая болезнь тогда еще скрывалась за кулисами, дожидаясь своего выхода. Это история о заре, которая была так ослепительна, что слепила мне глаза. О любви, которая с первого взгляда казалась спасением, предназначением, чудом. О нем. Об Алексее, каким он был в самом начале. Или каким умел быть. Или каким мне так отчаянно хотелось его видеть.

Здесь я расскажу о нормальности, которой не было. Но как же хотелось в нее верить! Как хотелось списать первые тревожные звоночки на сложный характер, на творческую натуру, на последствия старых ран. Мы, женщины, великие мастера оправдывать тех, кого любим. Мы строим целые теории, лишь бы не признать простой и страшной правды: что с человеком что-то не так. И что это «не так» может оказаться сильнее нас.

В этой части вы не увидите классического «монстра». Вы увидите ангела. Очаровательного, блестящего, харизматичного мужчину, который умел дарить небо в алмазах и заставлял чувствовать себя самой любимой и особенной женщиной на свете. А потом вы увидите, как этот ангел… просто устает. Как у него «кончаются батарейки». Как на смену солнцу приходит легкая, понятная грусть. Нормальная, правда? У всех бывает.

Именно так все и начиналось. Не с катастрофы, а с едва уловимого колебания. Качели только-только тронулись с места, и их движение было почти незаметным. Подъем — восторг, легкость, полет. Спуск — усталость, тишина, потребность в покое. Разве не так живут все влюбленные? Эмоции, их взлеты и падения?

Я не знала тогда, что это не эмоции. Что это — геология. Что под нашими ногами не твердая почва взаимопонимания и доверия, а две гигантские тектонические плиты, имя которым Мания и Депрессия. И они медленно, неумолимо расходятся, образуя пропасть. А мы с ним стоим каждый на своем краю, все еще протягивая друг другу руки, еще веря, что сможем удержаться.

Здесь, в этой части, я еще верю. Верю, что моя любовь согреет его в непогоду. Что мое терпение исцелит его раны. Что если я буду достаточно хорошей, чуткой, безотказной — то смогу удержать его на светлой стороне. Я еще не «хожу по яичной скорлупе». Я танцую на цветущем лугу. И даже когда из-под травы начинают проглядывать первые, едва заметные трещины, я просто смотрю на небо и на его улыбку.

Это история о слепоте, которая слаще ясного зрения. О надежде, которая упрямее всех фактов. О том, как строится мир, обреченный на разрушение, — с какой любовью, с каким тщанием, с какой верой в его вечность.

Садитесь поудобнее. Мы возвращаемся в начало. В тот день, когда я впервые его увидела. Когда качели были просто красивыми садовыми качелями, на которых качаются влюбленные, а не жутким аттракционом, с которого не знаешь, как спастись.

ГЛАВА 1: ЧЕЛОВЕК, В КОТОРОМ СВЕТИЛОСЬ СОЛНЦЕ

Иногда мне кажется, что я встретила не человека, а природное явление. Нечто вроде внезапно наступившего, теплого, ласкового мая посреди промозглого ноября. Такого не ждешь. К такому нельзя быть готовой. Это просто накрывает тебя с головой, и ты, оглушенная, понимаешь только одно: твоя жизнь уже никогда не будет прежней.

Я познакомилась с Алексеем на презентации никому не нужного отчета в душном конференц-зале. Моя жизнь тогда представляла собой аккуратный график: метро-работа-метро-диван, разбавленный редкими встречами с подругами, где мы пили вино и осторожно жаловались на скуку, боясь вслух признаться в пустоте. Я носила серые и бежевые тона, говорила умеренно, мечтала вполсилы. Жила, как жила, не ожидая чуда.

И тогда в зал вошел он. Нет, ворвался. Это был не вопрос походки, а вопрос энергии. Казалось, за ним оставался не просто открытый дверной проем, а разорванная пространственно-временная ткань, через которую в нашу унылую реальность хлынул поток другого, более яркого воздуха. Он не был классически красив. Но в нем было напряжение — жизненной силы, ума, какого-то внутреннего горения, которое делало его физически заметным, магнитичным.

Он говорил. О скучных цифрах и прогнозах. Но говорил так, будто открывал нам тайны мироздания. Его речь была быстрой, образной, насыщенной неожиданными метафорами. Он ловил на себе взгляды и отвечал на них открытой, обезоруживающей улыбкой. Он шутил, и зал заливисто смеялся, оттаивая. В тот момент я поймала себя на мысли: «Боже, как же, наверное, интересно жить внутри такой головы. Как должно быть светло в его мире».

После презентации он подошел ко мне сам. Не «познакомиться», нет. Он подошел, как будто мы были старыми друзьями, которых судьба разлучила на долгие годы. «Я видел, как ты скептически хмурила брови на слайде номер семь, — сказал он без предисловий, и в его глазах танцевали искорки. — И ты была абсолютно права. Это полная ерунда. Пойдем, я куплю тебе кофе в качестве компенсации за потраченное время и моральный ущерб».

Это был не флирт. Это был захват. Молниеносный и безоговорочный. За тот первый час за столиком в кафе моя вселенная, которая до этого вращалась с чинной, предсказуемой скоростью, сошла с орбиты. Он задавал вопросы — не поверхностные «откуда» и «кем работаешь», а «во что веришь», «чего боишься больше всего», «о чем мечтала в пять лет». И слушал. Слушал так внимательно, будто расшифровывал древний манускрипт. А потом рассказывал о себе: о своих проектах (их было невероятно много), о путешествии автостопом в Монголию, о том, как в четырнадцать выучил итальянский по песням, о плане написать роман (и тут же набросал на салфетке сюжет, от которого захватывало дух).

В нем не было ни капли сомнения, ни грамма той вежливой осторожности, которой прикрываются взрослые люди. Он был тотально открыт. Точно солнце, которое не выбирает, кого освещать — оно просто светит на всех, и ты невольно тянешься к этому свету, жаждешь в нем купаться.

Наши первые месяцы были не романом. Они были озарением. Он был генератором чудес.

Чудо первое: Внимание. Он помнил все. Каждую брошенную мною вскользь фразу о любимых конфетах из детства, о несбывшейся мечте научиться играть на скрипке, о том, что я обожаю запах дождя на бетоне. И эти мелочи чудесным образом материализовались. На пороге появлялся торт с той самой карамелью, о которой я говорила полгода назад. В машине внезапно играла та самая скрипичная соната, что тронула меня в фильме. Он вел меня гулять после дождя, просто чтобы я могла вдохнуть «тот самый» запах.

Чудо второе: Щедрость. Но не материальная, хотя подарки были невероятными и продуманными до дрожи. Его щедрость была щедростью души. Он делился со мной всем: временем, идеями, энергией, своими друзьями, своими мечтами. Он впустил меня в свой мир без единого шлюза. «Мой мир стал вдвое больше и в тысячу раз ярче с тобой», — сказал он как-то, и я поверила. Потому что чувствовала то же самое.

Чудо третье: Интенсивность. С ним нельзя было жить вполнакала. Он жил на максимуме. Если кино, то с глубоким разбором режиссерского замысла до четырех утра. Если прогулка, то не по парку, а в лес в три часа ночи смотреть на звезды и говорить о космосе. Если чувства, то сразу «навсегда», «безоглядно», «ты — моя судьба». Эта интенсивность опьяняла. После серых будней я попала в эпицентр цветного вихря. Я наконец-то чувствовала, что живу, а не существую.

Он был тем самым «солнечным человеком». Таким, у кого в карманах, кажется, всегда завалялась парочка запасных солнечных лучей для тех, кому темно. Таким, чья уверенность была настолько заразительной, что я и сама начинала верить в невозможное. С ним все казалось по плечу: сменить работу, полететь на край света, изменить жизнь к лучшему.

Когда он смотрел на меня своими ясными, горящими глазами, я видела в них не просто любовь. Я видела отражение лучшей версии себя — смелой, талантливой, достойной этого безумного счастья. Он был моим зеркалом, линзой, фокусировавшей рассеянный свет моей души в яркий, уверенный луч.

Мы поженились быстро. Стремительно, как делали все. Это было не решение, а естественное, неотвратимое продолжение нашего полета. Я смотрела на его лицо в ЗАГСе и думала: «Я поймала солнце. Я теперь навсегда в безопасности, в тепле, в свете. Самая большая удача моей жизни — это он».

Я не знала тогда простой физической истины: за самым ярким светом отбрасываются и самые густые тени. И что солнце, к которому ты так жадно тянулась, может однажды обжечь дотла.

Но это знание придет потом. А в той первой главе моей жизни, в этой искрящейся, благоуханной, золотой главе, было только одно — Человек, в котором светилось солнце. И я, зажмурившись от счастья, молила, чтобы этот рассвет никогда не кончался.

ГЛАВА 2: ПЕРВАЯ ТРЕЩИНА

Если бы это было кино, то режиссер непременно вставил бы здесь пасмурный день, завывание ветра и капли дождя, стекающие по стеклу. Клише. Но жизнь редко следует сценариям. Первая трещина появилась в самый солнечный, самый безмятежный день, какой только можно вообразить.

Мы вернулись из маленького, идеального отпуска. Неделя в деревенском домике у озера, где время текло медово-медленно, а мы были единственными людьми на планете. Мы гуляли босиком, готовили на костре, читали вслух и целовались под крики журавлей. Алексей был олицетворением нежности и спокойствия. Я думала, что нашла формулу вечного блаженства: он, я и тишина, нарушаемая только плеском воды.

Мы вернулись домой, загорелые, пахнущие дымом и счастьем. В квартире пахло пылью и затхлостью заброшенности. Я, еще пребывая в эйфории, принялась распаковывать сумки, напевая. Алексей молча поставил свой рюкзак посреди комнаты и застыл у окна, глядя на наш привычный, немного унылый двор.

— Ну что, — весело сказала я, — возвращаемся в реальность! Завтра на работу. Скучно, конечно, после нашего рая…

Он не ответил. Я подумала, что не расслышал.

— Леш?

— Да, — отозвался он глухо, не оборачиваясь.

— Все в порядке?

— Конечно. Все в порядке. Все как всегда.

Это «как всегда» прозвучало так, будто он произнес «все безнадежно». Я подошла к нему, обняла сзади, прижалась щекой к его спине.

— Соскучился по дивану и телевизору?

Он мягко, но неотвратимо высвободился из объятий.

— Мне нужно немного побыть одному. Я… устал с дороги.

— Но мы же только приехали, мы сидели в машине, — неуклюже пошутила я, уже чувствуя холодок недоумения под кожей.

— Да. Устал от этого. От всего.

Он повернулся и прошел в спальню, тихо прикрыв за собой дверь. Не хлопнул. Именно прикрыл. Это было хуже. Это был не гнев, а отстраненность. Как будто между нами опустился толстый, звуконепроницаемый барьер.

Я осталась стоять среди разбросанных вещей, с ощущением, что только что сошла с трапа самолета не в свой город, а в какую-то чужую, слегка искаженную реальность. «Устал», — сказала я себе. Логично. Он же отдавал столько энергии в отпуске, был таким активным, таким внимательным. Просто выдохся. Ему нужно поспать.

Но наступил вечер, а дверь не открывалась. Я накрыла на стол, приготовила его любимую пасту. Заглянула в спальню. Он лежал на кровати в темноте, уставившись в потолок.

— Леш, поешь.

— Не хочу.

— Хочешь, я принесу сюда?

— Оставь, Аня. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» было ледяным. Я отступила. Просидела на кухне над остывающей пастой час, прислушиваясь к тишине из спальни. Она была густой, тягучей, как смола. В ней не было его дыхания, его присутствия. Комната словно вымерла.

На следующее утро он вышел. Тот же человек, те же черты лица, но… будто выцветший. Как фотография, долго пролежавшая на солнце. Он двигался медленно, с усилием, будто гравитация вдруг увеличилась специально для него. Его глаза, обычно такие живые, излучающие, были тусклыми и смотрели куда-то внутрь себя, в какую-то недосягаемую глубину.

— Доброе утро, — осторожно сказала я.

Он кивнул, сел за стол, уставился в чашку кофе, который я ему налила.

— Как спалось?

— Нормально.

— Сегодня на работу?

— Надо.

Он говорил односложно. Каждое слово давалось ему с видимым трудом, будто он поднимал тяжести. Прежнего потока речи, шуток, идей — как не бывало. Воздух вокруг него стал другим: плотным, безвоздушным. Я ловила себя на том, что начинаю говорить слишком громко и слишком весело, пытаясь растормошить эту тишину, заполнить ее хоть чем-то. Мои слова падали в эту тишину, как камни в болото, не производя ни всплеска, ни звука.

Это длилось день. Два. Неделю.

Я звала это «хандрой». «Осенней хандрой», хотя на дворе был июль. Я искала причины: может, проблемы на работе, о которых он не хочет говорить? Может, я что-то сделала не так в отпуске? Может, он разочаровался во мне? Я становилась гипербдительной. Я анализировала каждый свой шаг за последний месяц. Я старалась быть идеальной: тихой, заботливой, ненавязчивой. Я готовила его любимые блюда, включала его любимую музыку (он просил выключить), предлагала прогуляться (он отказывался).

Однажды вечером, я увидела его сидящим на балконе. Он просто сидел, курил и смотрел в одну точку в темноте. Его поза была такой беспомощной и потерянной, что у меня сжалось сердце. Я вышла, присела рядом на корточки, положила руку на его колено.

— Леш, милый, что с тобой? Ты же можешь мне рассказать. Мы же вместе. Я помогу.

Он медленно перевел на меня взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни раздражения. Там была пустота. Бездонная, всепоглощающая пустота.

— Никто не может помочь, — произнес он тихо, и его голос звучал чужим, надтреснутым. — Просто… ничего не хочется. Ничего не чувствуется. Все бессмысленно. Даже ты. Даже мы. Все это просто набор химических реакций и социальных договоренностей, которые завтра рассыплются в пыль.

Меня будто ударило этим леденящим «даже ты». Я отстранилась.

— Как ты можешь так говорить? Ты же не думаешь так на самом деле! Это просто настроение, оно пройдет!

Он слабо улыбнулся — улыбкой, полной безграничной усталости.

— Вот именно. Настроение. Оно и пройдет. А потом вернется. И так всегда. Белый шум. Вечный белый шум в голове.

Он затушил сигарету и ушел внутрь, оставив меня на холодном балконе с его словами, которые висели в воздухе, как ядовитый газ. Я не понимала. Как тот человек, который две недели назад читал мне стихи, обнимал так, будто я его единственное спасение, мог говорить о «белом шуме»? Как мог «даже ты» стать частью этого безликого, бессмысленного «все»?

Я не знала тогда, что это и был он — настоящий. Часть его. Та часть, которую я не видела, потому что она пряталась за ослепительным фасадом Солнечного Алексея. Я думала, что встретила целого человека, а он показывал мне только одну, самую яркую свою половину. А теперь настал черед другой.

Трещина была не между нами. Она прошла прямо по нему. И я в ужасе смотрела, как человек, которого я любила, тихо и методично проваливается на ее темную сторону. А я остаюсь на свету, беспомощно протягивая руку в разлом, не в силах ни понять, ни дотянуться.

ГЛАВА 3: КАЧЕЛИ

С того первого «спада» начался отсчет нового времени. Время уже не текло линейно — от прошлого к будущему. Оно начало раскачиваться. Метаться между двумя полюсами, не находя покоя в середине. Представьте огромные, древние качели на детской площадке вашего детства. Сначала их толкаешь еле-еле, они скрипят, с трудом отрываясь от земли. А потом, набрав инерцию, они уже летят сами, с дух захватывающей, а потом и пугающей амплитудой, и ты уже не управляешь процессом — ты лишь жалкий пассажир на деревянной доске, вцепившийся в холодные цепи.

После той первой тени, длившейся почти три недели, свет вернулся. Не постепенно, как рассвет, а внезапно, как щелчок выключателя. Я проснулась от звука бьющейся посуды на кухне. В ужасе вскочила, думая о пожаре, потопе, грабителях. На кухне стоял Алексей. Он готовил завтрак. Но это был не просто завтрак. Это было произведение искусства: глазунья в форме сердечка, идеально нарезанные фрукты, свежевыжатый сок, кофе с пенкой в виде смайлика. По радио на полную громкость гремела вивальдиевская «Весна». Он был босой, в одних спортивных штанах, и двигался с лихорадочной, почти комической скоростью.

— Доброе утро, солнце мое! — крикнул он, увидев меня, и подхватил на руки, закружив по кухне. — Проспала самый лучший день в своей жизни! Нет, в истории Вселенной! Чувствуешь? Воздух дрожит от возможностей!

От него исходила такая мощная волна энергии, что я, еще сонная, отшатнулась. Его глаза горели знакомым огнем, но теперь в этом огне было что-то лихорадочное, неестественно яркое, как перекаленная лампочка перед тем, как перегореть.

— Леш, ты… в порядке? — осторожно спросила я, высвобождаясь из объятий.

— В порядке? Я в феноменальном порядке! Я гений! Я понял все! Всю схему! — Он поставил меня на пол и начал расхаживать по кухне, размахивая шпателем. — Этот проект на работе — мусор. Я напишу свой. Нет, не напишу — уже пишу! Ночью пришла идея. Это перевернет всю отрасль. И мы поедем в Японию. В апреле. Смотреть сакуру. Я уже посмотрел билеты. Немного дороговато, но я возьму подработку. Или вложу деньги из депозита. Это того стоит, правда?

Он выпаливал это все одним махом, не переводя дыхания. Я чувствовала себя зрителем, которого насильно посадили на американские горки. Голова шла кругом.

— Подожди, подожди… Какая Япония? Какой депозит? У нас же…

— Мелочи! Все мелочи! — перебил он. — Главное — движение! Идеи! Жизнь! Ты же со мной, да?

Он схватил мои руки, и его ладони были горячими и влажными. В его взгляде была мольба и безумная уверенность одновременно. Я кивнула, ошеломленная. Я так скучала по этому свету, по этому человеку. Разве я могла сказать «нет»? Разве я могла охладить этот восторг, в котором тонула моя тоска последних недель?

Так начался подъем. Качели резко рванули вверх.

Этот Алексей был похож на прежнего, солнечного, но был его гротескной, увеличенной копией. Все черты обострились до невозможности. Щедрость стала расточительностью: за неделю он купил мне три платья, дорогой объектив к фотоаппарату (хотя я не увлекалась фотографией) и абонемент на курсы итальянского «для будущей поездки». Энергия превратилась в лихорадочную деятельность: он спал по 3—4 часа, писал ночами свой «гениальный» проект, днем был невероятно активен на работе, вечерами строил планы, которые менялись каждый час. Его речь была подобна пулеметной очереди: он перескакивал с темы на тему, сыпал каламбурами, цитатами, иногда сбивался, но тут же находил новую мысль. Секс стал навязчивым, требовательным, почти агрессивным в своей интенсивности.

И я… я пыталась удержаться. Сначала — с восторгом. Потом — с нарастающей усталостью. Потом — со страхом. Потому что я видела, как он теряет связь с реальностью. Депозит был нашим общим, на черный день. Билеты в Японию он все-таки купил, несмотря на мои мольбы подождать. На работе ему сделали выговор за несогласованные инициативы. Он воспринял это как «зависть тупых бюрократов».

А потом качели достигли верхней точки и, замерши на секунду в невесомости, ринулись вниз.

Перелом случился в одну ночь. Он не спал трое суток, дописывая что-то. Я уснула, сраженная усталостью. Проснулась от тишины. Абсолютной. Радио было выключено. Он сидел в гостиной, в темноте, перед черным экраном ноутбука.

— Леш?

Он не ответил. Я подошла, присела рядом. Его лицо было серым, осунувшимся за несколько часов. Он смотрел в пустоту.

— Все. Ничего не получилось. Все это — дерьмо. Я — дерьмо.

— Что ты такое говоришь? Ты же почти закончил…

— Это никому не нужно! — прошипел он с внезапной злобой, захлопнул ноутбук так, что тот чуть не сломался. — Это детский лепет идиота. Как и все, что я делаю. Как и я сам.

И снова началось падение. Но на этот раз оно было стремительнее и темнее. Он не просто ушел в себя. Он был наполнен ненавистью. К себе, к работе, к миру. Ко мне. Если в первый раз он отстранялся, то теперь — атаковал. Я становилась мишенью.

— Зачем ты на меня так смотришь? Ты меня жалеешь? Не смей меня жалеть!

— Оставь меня в покое, твои советы никому не нужны!

— Вся эта жизнь — пошлая пародия. И наша любовь — такая же.

Качели раскачивались все быстрее. Циклы начали иметь свою чудовищную регулярность. Две-три недели неистового, разрушительного подъема — «мании», как я позже узнала из статей в интернете. Потом резкий обрыв. И месяц, а то и полтора, густой, липкой, ядовитой «депрессии».

Я жила в постоянном ожидании смены. Я изучала его, как барометр. Слишком быстрая речь, блеск в глазах, снижение потребности во сне — готовься к шторму активности. Первые признаки замедления, слово «бессмысленно», вздохи — готовь окоп для осады тоски.

Я уже не верила, что «это просто настроение». Это было нечто иное. Что-то, что приходило извне и завладевало им полностью, вытравляя того человека, которого я любила, и подменяя его двумя карикатурами: на демонически-восторженного гения и на презренного, ни на что не способного ничтожество. А где-то между ними, в краткие, хрупкие моменты затишья, проглядывал мой Алексей. Испуганный, усталый, не понимающий, что с ним происходит. И он цеплялся за меня тогда, как за спасательный круг, шепча: «Прости меня. Я не хочу этого. Помоги мне».

И я помогала. Я становилась всем: его менеджером во время мании, прятала кредитные карты, пыталась мягко тормозить его безумные проекты. И его сиделкой во время депрессии: кормила, уговаривала принять душ, звонила на работу, выдумывая причины его отсутствия, выслушивала тирады самоуничижения.