Шесть часов дороги, шесть часов музыки. В салоне автомобиля снова звучат песни русского рока, и случайные фразы из них рождают новые истории. Писатель и рок-певица возвращаются в это пространство звуков и смыслов, где каждая сказанная или спетая строчка меняет слушателя, читателя. Но на этот раз, помимо любви к музыке, в замкнутом пространстве просыпается другое, более личное чувство, и сами они становятся героями зарождающейся истории.

* * *

Книга создана авторами закрытого клуба писателей «Сто историй» по идее и технологии коллективного творчества.

* * *

Если вы сочиняете истории,

если хотите их публиковать,

если готовы к коллективному творчеству…

приглашаем вас стать резидентом закрытого клуба писателей «Сто историй»

«Сто историй» — первый закрытый клуб писателей, где создаются и печатаются книги на основе коллективного творчества.

Здесь каждый читатель — писатель, а каждый писатель — читатель. Ведь каждый доктор тоже чей-то пациент, верно?

Ссылка на сайт клуба в конце книги.

* * *

Если вы только читатель, пока ещё только читатель, то добро пожаловать в книгу «Жизнь, жребий и рок-н-ролл. Продолжение, или Обратный путь». Встречайтесь со знакомыми по первой книге главными героями и снова едем вместе с ними по федеральной автомобильной дороге М-4 «Дон», только теперь уже из Москвы в Воронеж, слушаем хорошую музыку, наблюдаем за историями, созданными авторами клуба, а, может быть, сравниваем со своими ассоциациями, с историями из своей жизни?

Новое путешествие в мир, начатый книгой «Жизнь, жребий и рок-н-ролл», самодостаточное и полное неожиданностей.

Жизнь, жребий и рок-н-ролл. Продолжение, или Обратный путь

***

— Я не прошла отбор… — без «алло» и «привет», без «здравствуй» или «доброе утро» сказала Марина, как только я поднял трубку.

Я не смог быстро сообразить, какие слова нужно произнести в ответ. Обрывки мыслей, которые не хотелось произносить вслух, закружились надписями на табличках кресел в воображаемой карусели: «Я знал, что ты не пройдёшь», «Не переживай, это мелочи», «Ничего страшного», «Получится в следующий раз».

Я знал, что для неё отборочный этап в шоу «Голос» был важен. Нужно было что-то сказать. Нужно, но я молчал. Она, видимо, верно поняла моё молчаливое сопение в трубку. Поняла, что я не нахожу слов, и начала говорить сама:

— Я просто обещала тебе позвонить после конкурса. Вот, звоню. Извини, что не сразу. Два дня вообще ни с кем не хотела говорить. Сегодня всех обзваниваю. Сложно сообщать о том, что ты бездарность.

— Ты же знаешь, что это не так, — уже без воображаемой карусели из неправильных фраз, без промедления даже на секунду сказал я ей.

— Жаль, что комиссия так не думает, — она сделала небольшую паузу и продолжила: — Извини, поговорим позднее. До свидания. Позвоню вечером.

Положила трубку.

***

Вечером Марина не позвонила. На следующий день я решил, что наберу её сам, но закрутился по работе и… Позвонил только вечером, но уже на третий день. Со мной говорила совсем другая Марина:

— А… Сергей Анатольевич, как я рада тебя слышать.

Марина явно была навеселе. «Навеселе» — очень подходящее слово. Не пьяна, а именно весела и вполне беззаботна:

— А мы тут с подружками стираем из памяти всё негативное последних дней. И ты знаешь, неплохо стирается. Почти бесследно.

В трубке раздался смех.

— Я, наверное, не вовремя? — попытался извиниться я.

— Да что ты. Я после прошлого нашего путешествия из Воронежа в Москву очень часто о тебе думала. Ой, я, наверное, не то болтаю. А ну и ладно. Может, прокатимся вместе из Москвы в Воронеж? Так сказать, в обратный путь. Я не наглею, ну мало ли, может, тебе захочется ещё раз со мной прокатиться под музыку.

«Вот уж точно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», — подумал я, выслушивая поток откровений от Марины.

— Нет, ну если ты не можешь, то нет так нет. Я же понимаю: работа, семья, всё такое. Но мне было бы приятно, если бы вот так, о-па — и ты согласился меня отвезти.

— Когда едем? — мой вопрос-ответ был быстрым и конкретным, Марина не удивилась и продолжила болтать невесть что:

— Ага! Значит, ты ко мне тоже неравнодушен. Я польщена. Невероятно счастлива такому повороту событий. Ты же знаешь, что ты мне очень близок.

Марина снова громко рассмеялась в трубку.

— Марина, поговорим об этом в машине. Когда планируешь обратно?

— А давай в это воскресенье?

— А давай! — серьёзно и решительно ответил я, ещё не зная, как объясню жене, что мне зачем-то в выходной день нужно в Воронеж.

— Ну, договорились. Только я не у подруги, я в «Центральном доме туриста» на Ленинском. В девять утра заезжай. Буду готова.

— Договорились! — коротко и уверенно ответил я.

— Ну всё… — последнее, что я услышал, уже убрав телефон от уха, поднося палец левой руки к значку «Завершить звонок».

***

Она думала, что я шучу.

Без пятнадцати девять я был возле гостиницы «Аструс». Теперь «Центральный дом туриста» называется так, хотя в Яндексе все его ищут по прежнему названию. Припарковался невдалеке на бесплатной стоянке и пешком дошёл до центрального входа в гостиницу.

В четверть десятого позвонил Марине:

— Привет! Я уже на входе и жду звезду русского рока.

— Сергей, извини, я… Не важно! Я умею быстро собираться, — ответила Марина. — Ты бы накануне всё-таки позвонил.

— Зачем? Мы же договорились.

— Извини, я… Короче, бегу.

Бежала Марина ещё полчаса. Я терпеливо ждал.

Наконец Марина выкатилась с двумя большими чемоданами. Сначала я обратил внимание только на них

— Ого! — удивился я. — Вещей стало больше?

— Ну, типа сувениры из Москвы. Хотя в Воронеже можно купить то же самое.

Поднял взгляд и…

— Не понял, ты поседела после стресса?

— Не смешно. Это Сильвер Фокс. Была рыжая лиса, стала серебряной. Что девушки делают, чтобы пережить свои личные, глубокие переживания? Вам, мужикам, не понять, что для того, чтобы что-то изменить внутри, нужно что-то изменить снаружи. Я окрасилась, чтобы стать другой.

Я хотел сказать, что рыжей она мне нравилась больше, но не стал травмировать её и без того травмированную психику. Взял чемоданы, направился к машине. Марина пошла за мной.

Не заостряю внимания на несущественном, порядок дальнейшего прост.

Пришли. Сели. Поехали.

Ехали. Молчали. Примерно полчаса. Затем Марина сказала:

— Сергей Анатольевич, ты извини, я, наверное, наболтала лишнего, когда ты звонил, да и вообще… Я, правда, не думала, что ты приедешь. Спасибо!

— Я всё прекрасно понимаю.

— Тогда давай ещё немного помолчим. Включай музыку. У тебя сборник, что играл в прошлый раз с собой.

— Не сборник. Подборка в дорогу из любимых групп для случайного воспроизведения. С собой, но она пополнилась группами с женским вокалом. Я понял, что одной Насти Полевой на моей флешке мало.

— Не объясняй. Просто включай. Я хочу вместе с тобой снова подумать о чём-то своём. Что там в этом жребии выпадет нам сегодня?

Я включил. И снова случайные песни, случайные фразы, случайные истории, случайные воспоминания. Её и мои, и я не помню, где чьи. Такие же, как по пути в Москву, или другие. Точно другие, потому что даже по прошествии одного дня мы сами другие и внешне, и внутри, а значит, и случайные фразы случайных песен, которые Марина в прошлый раз назвала жребием, вызывают совсем другие ассоциации, воспоминания, истории.

Высоких и низких, далёких и близких, Далёких и близких иллюзий не строй.

И лоб свой напудри

В театре абсурда,

В театре абсурда ты — главный герой.

«Пикник»

Он всегда присутствовал в моей жизни, сколько я себя помню. Помню день рождения моей подруги Софии, ей исполнялось пять лет. Мы ходили в одну группу в детском саду, а тут Соня пригласила меня к себе домой на день рождения.

Дома у них всё было очень славно: вкусные угощения, игры и конкурсы. Я во всём активно участвовала, как и другие дети. А он вдруг застеснялся, и я почти не замечала тихого, молчаливого мальчишку, сидевшего в дальнем углу.

Он оказался родным братом Сони, старше её на два года. Когда мы были в подготовительной группе, родители поручили ему забирать сестрёнку из садика, и я видела его каждый день.

Потом мы учились в одной школе, он был одним из лучших учеников, выигрывал олимпиады по математике и физике и шёл на золотую медаль. Он приглашал меня танцевать на школьных дискотеках, мои одноклассницы завидовали. А мне совсем не льстило его внимание. «Ботаник», не от мира сего, зачем он мне нужен? Его странность, несовременность и даже редкое имя Яша отталкивали меня.

Накануне своего последнего звонка он написал мне письмо со стихами, с признанием в любви. В тот день он ждал меня после уроков, подошёл, взял за руку.

— Я люблю тебя, Лиза! — сказал, пристально глядя мне в глаза.

— А я тебя — нет! — выкрикнула я, вырвала руку и убежала.

Мы с Соней учились на инязе, Яков изучал астрономию. Иногда я бывала в их загородном доме, оставалась с ночёвкой. После ужина мы с Соней обсуждали своих ухажёров, и преподов, и певцов, и моду, и последний спектакль, сидя в саду или в доме, у камина, если была плохая погода.

Яков за ужином вёл себя, словно привидение, был почти незаметным, а потом молча исчезал в своей башенке на крыше. Там у него стоял телескоп. Мы с Соней пару раз наблюдали за звёздами, но мне было непонятно, как звёздное небо может быть интереснее того, что происходит ежедневно здесь, на земле.

А потом настал страшный две тысячи двадцатый. Соня и Яков потеряли обоих родителей — и маму, и папу. Они умерли от ковида с разницей в две недели. Родители оставили детям значительные счета в банке, но дом опустел, из него ушла радость. Даже для меня было тяжело не слышать лёгкие шаги и заливистый смех Лилии Моисеевны, и угрюмое ворчание Марка Анатольевича. Соня была совсем не в себе, я старалась поддержать её, как могла. А Яков наблюдал за звёздами.

Два года спустя пришла новая беда: брат и сестра попали в автокатастрофу. Соня была за рулём, при столкновении с фурой она погибла сразу. Якову повезло, что он сел сзади. Хотя, как сказать… повезло… Теперь он прикован к инвалидному креслу.

Я приезжала в этот дом, чтобы говорить о Соне, о том, как я её любила, как мне плохо без неё. Яков молча слушал меня, иногда по щеке у него бежала слеза. Помощница по хозяйству Антонина Петровна, ранее бывшая приходящей, переехала в их дом. Она помогала Якову справляться с бытом.

Мы с ним всё чаще гуляли в саду, по посёлку, до ближайшего леса. И много говорили обо всём. Выяснилось, что Яков читал гораздо больше книг, чем я. Мы говорили о произведениях Достоевского, Бунина и Булгакова, Стейнбека, Фолкнера, Стендаля, Цвейга и Доде. Он оказался таким глубоким и разносторонним человеком! Мне с ним интересно.

Я поражаюсь силе его духа: находясь в инвалидной коляске, Яков защитил диссертацию, пишет статьи в научные журналы, его пригласили на международный симпозиум в Японию.

Недавно во время прогулки он взял меня за руку — меня словно током ударило, не хотелось руку отпускать. У него очень красивые глаза и чётко очерченный контур губ. Я хочу его поцеловать и не решаюсь.

Я рассталась со своим женихом Вениамином, человеком, прочно стоящим на ногах, имеющим надёжный бизнес. Всё, о чём мы с ним недавно говорили и мечтали, кажется мне сейчас глупым и примитивным.

Это так странно. Яков не был мне нужен молодым, сильным и здоровым. А сейчас я не могу не видеть его более трёх дней. Скучаю. И мечтаю о том, что мы будем вместе и у нас родится серьёзный мальчик, увлечённый звёздами. Или девочка, похожая на мою любимую Соню и хохотушку Лилию Моисеевну.

Мы разговаривали о болезни Якова с домоправительницей Антониной Петровной. Я спросила, сможет ли он когда-нибудь ходить. Оказалось, врачи дают десять процентов такой возможности. Мне кажется, его шансы возрастут, если я буду рядом.

Я и хочу признаться ему в своих чувствах, но боюсь. А вдруг он оттолкнёт меня, как это сделала я в свои пятнадцать лет?

Ломакина Ирина Евгеньевна

Я жду героя,

Я жду того,

Кто мне откроет,

Для чего

Жду я прощенья

От морей,

Чтоб плыть скорей туда, куда

Должна.

Н. Полева/И. Кормильцев

София закрыла бук лёгким волнующим жестом. И в приступе какого-то святого волнения постукивала носочками новых кед, ожидая заказа.

«Как я закончила финансовый? Для чего поступила туда?»

— Врач — лечит, учитель — учит! Кто такой менеджер? Что делает? — возмущался папа, узнав о её решении. — Большой город, там всё иначе, тебя обманут, предадут, чем тебе тут не живётся?

Его слова гремели в голове, перебивая басы.

Всюду она впредь станет поступать наперекор! Сердце подпрыгнуло к горлу в теле бунтующего подростка. Докажет родителям, на что способна! Непременно докажет, что и менеджер — профессия. И город её ждёт, конечно! Вот тогда-то и простите её за непокорность и ослушание, когда увидите, на что способна ваша тихоня!

Скучные лекции София выводила красивым почерком, чтоб хоть как-то скрасить их. Зубрила. Подсадила зрение. Нацепила модные очки. Получила диплом. Шанс. Стажировалась.

Она взахлёб училась филигранным словам высокого бизнеса в кругу, куда попала совершенно случайно. Она и чувствовала там себя случайной, даже не ведая значения этих слов, но не выдавала. Обучение искусству переговоров давалось приятнее. Там смысл, роли, вербальное, не вербальное, уловимое, интуитивное — там были полутона, не то что обнажённые цифры. Изучала продажи — первопроходцев, что меняли специи да ковры на диковинные товары вроде кукурузы, и искренне дивилась той былой простоте.

Она вписывалась во все обучающие командировки, где истинным наслаждением была только сама поездка — дорожные сумки, города, аэропорты, люди, истории «МММ»…

Дальше безликим полотном шла основная часть с обучения и тягостным картофельным мешком оседала на её плечах опытом — сделки, планы, дресс, мать его, код, отчёты, совещания.

Описательную часть проекта всех сделок София всегда брала на себя — может, для того, чтобы не растратить заложенное от рождения умение красочно излагать. Скорее, тогда думала она, ввиду наибольшей эффективности одобрения комитетом. Хотя, можно признаться сейчас, ей просто нравился этот отрезок рутины.

София выправила на себе мятые джинсы и взглянула с улыбкой на танцующие новые кеды. Кеды улыбнулись в ответ: как же здорово не втискиваться в каблуки и отутюженные блузки! Солнце за окном кофейни — хороший знак.

Официант, что принёс латте, молча пододвинул к ней белоснежную кружку и приборы. Он боялся помешать неистовому процессу, столь очевидно мчащемуся в голове белокурой девушки за столиком.

Лоск. Ей льстило вращаться в элитных кругах, посещать закрытые VIP-презентации, бросать уже совершенно впопад заумные фразы — быть кофе с этими сливками общества.

Но чаще хотелось домой. В тапочки и книги. Там Стивен Кови уныло поглядывал на неё с полки, пока она смаковала художку.

В голове всплыл лист отчёта KPI, где на обороте её почерком… София пыталась припомнить слова целиком, но под фоновую музыку заведения никак не выходило:

…мыслей не было, а в испачканных джинсах — тела.

Вся в листве земля…

Из панели «волна» шипела,

слов не помню, да что мне дело?

Я узнала голос — пела я… — стихи стыдливо пылились между незавершёнными сделками и начатыми.

— Дочка, так мы всегда гордились тобой, просто боялись за тебя!

София осмелела и отправила свои работы в общую группу «Семья». Десятиминутное молчание группы она сравнила с ожиданием близких родственников у двери операционной.

— Дочка, почему мы не знали тебя с этой стороны? Это же твоё призвание! Мы с мамой несколько раз прочитали вслух со слезами на глазах. Папа начал перепечатывать особо сильные фразы её миниатюры: «Почему ты не развивалась в этом направлении?»

София читала сообщение и плакала. Так почему? Она так боялась говорить про финансовый… Что было бы, если бы она заявила тогда о своей любви к писательству? София выбрала путь наименьшего сопротивления. Свою первую робкую попытку действовать наперекор родительскому авторитету.

Да нет же, не жалела — то был крутой опыт! В деле, к которому душа не лежит, в своём порыве всем доказать тоже можно многого достичь, как выяснилось.

Но вот если бы сразу туда — где люди, истории, очерки… Если бы папины слова тогда! Эх!

Предстоял долгий путь. Путь, где бензин жгли не ради прощения, одобрения и достижений.

А греться.

Где ответы и вопросы направлены были одному человеку — себе.

На дне широкой кружки замысловато состроила рожицу кофейная гуща. В телефоне пиликнула почта: «Принято» — от издательства.

Марина Чежегова

Только бы остаться

Самим собой,

Встретить отрешённо

Холод и зной,

И не испугаться

Дрём-голосов,

И не захлебнуться

В омуте снов…

«Калинов Мост»

Шёлковое платье, каблуки и кудри. Девушка летела по оживлённой улице, цокая каблучками и улыбаясь прохожим.

— Молодой человек, а давайте станцуем?! — молодой человек, пребывая в удивлённом состоянии, согласился, но через несколько секунд, будто очнувшись, вежливо откланялся и испарился.

— Леди, вы очаровательны, могли бы меня сфотографировать на фоне этого кафе?! — девушка вручила телефон, приняла позу загадочной музы, затаила дыхание на секунду и, подмигнув, поблагодарила и побежала дальше.

«…Аня, что ты творишь???» — в голове работала бомба замедленного действия.

Работа с психологом была долгой и мучительной. Результата не было, но был выдан план действий в надежде запустить правильный механизм. «Анна, Анюта, Анечка… нафиг, я Анька, Анька Соколова из пятого подъезда!!!» — девушка усмехнулась.

«…Всё, всё, всё, ещё последний реверанс своей новой жизни и возвращаюсь в свои пенаты».

Ступенька, вскрик и сильнейшая боль. Запнулась и подвернула ногу. Перед глазами поплыла улица, машины, люди.

Очнулась всё там же, на ступеньке, а рядом стояла толпа прохожих. Кто-то причитал, какая-то женщина общалась по телефону со скорой, мужчина ругал молодёжь за невнимательность, малыш рядом катал машинку и дёргал мать, общавшуюся со скорой, за юбку.

— Уйдите пожалуйста все, прошу, — Аня попыталась встать, но было очень больно.

Скорая приехала быстро и увезла за два квартала от места происшествия.

— Прошу, заполните свои данные, сейчас вам сделают тугую повязку и отпустят домой, попросите кого-то вас забрать, — медсестра вышла из кабинета.

— Вот тебе и новая жизнь. Мне кажется, когда я запнулась, это был знак, что не туда я иду, не в ту степь. Какая из меня милая девушка? Бред какой-то. Сегодня вечером — коньячок и сигара, — девушка мечтательно подняла глаза вверх.

— Ой, а кто же меня заберёт?!

Вопрос пока был без ответа. Через минут пять вошёл доктор, осмотрел ногу и наложил тугую повязку.

— Ничего, скоро снова будете бегать, — улыбка поразила девушку.

— За вами приедут?

— Нет, я как-то сама, наверное… — девушка неуверенно пошевелила ногой.

— Я помогу.

И тут она почувствовала, как ей нравится быть хрупкой и ранимой, как приятно опереться на сильное плечо.

— Анечка, я вызову вам такси, хорошо? Ноге нужен покой. И да, дам костыль, попробуйте с ним, через неделю вернёте, — доктор снова улыбнулся.

«…Анька, ты чего творишь?..» — мысли в голове поплыли.

Вечером была мелодрама и чай, а через неделю Анька превратилась в Анюту.

Шёлковое платье развевалось по ветру и блестело в лучах солнца.

— Прошу прощения, но с такой девушкой невозможно не танцевать. Ты покорила моё сердце, Анечка…

Одной милой улыбки в мире стало больше.

Мотовилова Татьяна Александровна

Ты моя крепость, я камень в кирпичной стене,

У меня на боку написано гнусное слово,

Но это относится только ко мне,

Ты же надёжна вполне и к новому штурму готова.

«Чайф»

Они были вместе со школьной скамьи. Сидели вместе за партой, вместе обедали в столовой, вместе гуляли по вечерам, ходили на дискотеки, в общем, были неразлучны. Это была, как говорят, школьная любовь. Но на школьной поре их любовь не закончилась, а наоборот, только началась. Они вместе поступили в один институт в соседний городок. Снимали комнату в студенческом местечке и наслаждались жизнью и друг другом. Все друзья и знакомые завидовали их счастью, а родители влюблённых не могли нарадоваться их отношениям.

Чёрная полоса началась спустя три года проживания на новом месте. Илья стал часто пропадать по вечерам, потом — по ночам, а затем и вовсе мог не приходить домой несколько суток. А когда из квартиры стали пропадать дорогие вещи, Маша забила тревогу. Она позвонила Илье и попросила прийти домой, чтобы серьёзно поговорить. Нехотя молодой человек согласился.

Мария приготовила вкусный сытный ужин, чтобы расположить парня к предстоящему разговору. Илья появился поздно, но всё же появился, что очень обрадовало и обнадёжило девушку.

— Так больше не может продолжаться, — решительно начала разговор Маша.

Парень сидел неподвижно, опустив глаза в пол, словно впал в ступор.

— Мы столько лет вместе, неужели я не заслужила твоих объяснений? — почти кричала девушка.

— Я попал в серьёзную передрягу, — наконец начал Илья, после долгой паузы. — Я задолжал крупную сумму одному местному влиятельному человеку.

У Маши зазвенело в ушах: предчувствие её не обмануло. Она молча слушала длинную и печальную историю Ильи. Он рассказал ей, как связался не с той компанией, как сначала занимались крадеными машинами, а потом они подсадили его на запрещённые вещества. Как поздно опомнился, но уже был полностью зависим от этой гадости и этих людей. Взяв однажды в долг, он всё глубже погружался в это болото: приходилось воровать, совершать преступления ради этой банды и своей жизни. Парень замолчал и глубоко вздохнул. Маше было больно слышать эту историю, но она пыталась держать себя в руках.

— Давай ложиться спать, утро вечера мудренее, — лишь несколько слов смогла вымолвить Мария.

Всю ночь она не сомкнула глаз, думала, как быть и что делать дальше. Уснула Маша с мыслью, что она обязательно выяснит, откуда эта банда и кто за ними стоит.

Проснувшись рано утром, Илья не обнаружил Машу дома. Она уже решительно направлялась на встречу с тем самым влиятельным человеком. Нет, она не боялась, присутствовало лишь лёгкое волнение и мандраж. Девушка точно знала, что скажет и чего потребует. Потребует… Она мысленно ухмыльнулась этому слову. Сможет ли она что-то требовать в сложившейся ситуации?

Разговор был долгим и напряжённым. Она много раз пыталась донести свои мысли до так называемого предводителя банды. На удивление, человек оказался очень вежливым и почтительным. Итог разговора очень порадовал Машу. Она и представить не могла, что им с Ильей пойдут навстречу. Ей пообещали больше его не трогать, а для долга предоставили удобную для всех рассрочку.

Маша порхала довольная в сторону дома, спеша обрадовать любимого.

Прошло несколько лет с того случая. Жизнь молодых людей наладилась, чёрная полоса прошла. Илья и Маша по-прежнему были вместе, только теперь не вдвоём, а вчетвером — она, он и двое их замечательных деток.

Кристина Авдеева

Одни поднимаются, чтобы упасть,

Другие — чтобы лететь.

Выплеснуть ветром свободы страсть,

Выдохнуть и запеть…

«Воскресение»

— Петька-а-а-а-а-а!!! Пе-е-е-е-еть!!! Подожди!!!

— Чего тебе, Талый?

Петька резко остановился, зыркнул недобро из-под капюшона на веснушчатого полупрозрачного мальчугана лет пятнадцати.

— Чего ты за мной таскаешься?

Талый смутился.

— Ну, ты же всё время один.

— Тебе-то какое дело?

— Ну… Я тоже один. Давай… вместе?

— Что вместе?

— А ты чего хочешь? Давай вместе пойдём. Куда ты идёшь? Хочешь, я тебе с домашкой помогу?

— Не нужна мне твоя домашка.

— А что тебе нужно?

— Мне нужно, чтоб ты за мной не ходил. Понял? Иди давай себе. Домой или куда там ты обычно ходишь?

Петька развернулся и пошёл в темноту. Талый постоял минут пять, поразмыслил и двинулся следом.

Петька шёл, не оглядываясь. Под ногами потрескивали ветки, где-то у самой воды поквакивали лягушки, сердце ошалело стучало, мысли путались. Что с ним происходит? С ним определённо что-то не так. Две недели назад они переехали, он пришёл в новую школу, родители надеялись, что всё изменится, но ничего не изменилось. И было ясно, что дело не в школе. Может, он чем-то болен? Или он псих? Петька всё время чувствовал себя не в своей тарелке, он даже Вермуту не смог толком объяснить, что не так. Вермут — это он так психологиню окрестил, чтобы имя запомнить, так-то она Вера Михайловна. Но в том, что что-то не так, он был уверен, причём это самое «не так» прогрессировало, да так прогрессировало, что Петьке порой казалось, что оно и вовсе несовместимо с жизнью. Иногда ему в голову приходили чужие мысли, ну вот совершенно чужие, и он не знал, что с ними делать. Иногда он куда-то шёл, а когда приходил, долго гадал, зачем он тут. Вот и сейчас. Он дошёл до середины моста, остановился. Огляделся. До чего же красиво! Вода такая глубокая, чёрная, с серебряными бликами. Сверху звёзды рассыпаны, как крошки на черничном пироге, и луна… Невероятная луна, такая сказочная и живая! Петька уселся на шершавую поверхность, закрыл глаза и попробовал медитировать, как Вермут учила. Медленно, плавно он погружался в себя, в своё незнакомое и такое родное Я…

Талый шёл за Петькой. Он нутром чуял, что они могут помочь друг другу. Вот, например, сейчас заблудится Петька, а он его на дорогу выведет, ну или позвонит кому. Не может же человек один всё время быть!

Тем временем Петька подошёл к реке и замер. Талый, опасаясь спалиться раньше времени, застыл на месте, в нескольких метрах от него. Так они простояли минут пять. Талый уже хотел сдаться и двинуться, руки и ноги страшно затекли, но тут Петька встрепенулся и пошёл дальше. Вышел к мосту, уселся там и опять застыл. Талый сидел в кустах, ждал, что будет дальше. И чем дольше ждал, тем меньше ему это нравилось. Зачем он сюда припёрся? Не друг ему этот новенький, и не будет им. Может, вообще гот, или ещё чего похуже.

Фигура на мосту зашевелилась. Луна скользкими мазками высветила Петькино потерянное лицо. Лицо глянуло вверх. Ночь прорезал хищный утробный рык. Фигура шагнула вниз.

— Не-е-е-е-е-ет! — Талый закричал инстинктивно.

Но тут же подавился собственным криком. Всплеска не было. Было шуршание, шорох и что-то ещё, нисколько не соответствующее ситуации. Талый шарил глазами в поисках источника звука. В чернильном небе угасал, хлопая кожистыми крыльями, чёрный силуэт его несостоявшегося друга.

Юлия По

***

Мы выезжали на федеральную автомобильную дорогу М-4 «Дон», к сожалению, платную, но зато обеспечивающую быструю и комфортную поездку.

— Ну, что? — Спросил я: — Москва, прощай?

— Почему же прощай? До свидания! — ответила Марина.

— Ты проснулась? Пришла в себя?

— Я проснулась, когда ещё бегала, как сумасшедшая по номеру, собирая вещи. Неужели было трудно позвонить, напомнить во сколько мы договорились выезжать?

Из богатого опыта общения с женой, я понимал, что спорить с женщинами в мелочах не стоит. Легче взять вину на себя, чем погружаться в бесполезные выяснения, кто прав, кто виноват. Поэтому сказал:

— Да, прости, конечно, нужно было напомнить. Тем более, мало ли что могло измениться. Верно?

Марина не ответила верно ли моё утверждение или нет, но добавила:

— И, кстати, я не завтракала.

— Это беда. Голодные девушки такие злые.

Я почувствовал на себе колкий взгляд Марины. Решил её успокоить:

— Не переживай! На этой трассе полно кафушек, я тебя покормлю.

Мы поехали дальше, но уже, выискивая глазами, где можно перекусить.

Улетают из неба птицы

И уносят с собою небо

Научиться бы мне молиться

И любить научиться мне бы.

«Воскресение»

— Привет, я рада, что ты забежал…

— Мне показалось, что ты хотела меня увидеть…

— Хотела… Кофе будешь?

— Буду, если угостишь.

— Но ты совсем не пьёшь кофе, он остынет… Мне так хотелось увидеть тебя с утра!

— А мне — тебя… Какая же ты красивая!

— Не начинай!

— Не начинаю… Мы просто вместе пьём кофе по утрам…

— Пить вместе утром кофе не всегда означает «быть вместе»…

— Кажется, мне — пора…

— Ты не хочешь говорить о нас?

— Но ты ведь хочешь, чтобы я забежал завтра на кофе?

— Конечно, я каждое утро жду тебя…

— Тогда… я улетаю… до завтра… не заморачивайся…

— И не подумаю, — задумчиво глядя вслед, произнесла она. — А люди, оказывается, как птицы: прилетают друг к другу… и улетают друг от друга…

Хлопнула дверь… раскрылось окно, впустив свежий ветер.

Кто-то ушёл, а кто-то остался… В жизни так и бывает: кто-то ждёт, а кто-то летает…

Она спросила у залетевшего ветра:

— Скажи, а ты веришь в чудеса?

— Чудеса… чудеса… они уже говорят…

— Сами с собой?

— Нет, с нами…

— Чудеса верят в нас?

— Они в нас… живут…

* * *

Она была кленовым листочком, который кружится вместе с разноцветными листьями в осеннем лесу… Под ногами шуршали уже опавшие братья-листья, опьяняя терпким запахом уходящего лета…

Он появился как будто из воздуха, вытканный мириадами паутинок, лесной Пан. Стоял, опираясь на палку, с которой, видно, бродил по лесу, держа в руке кепку и какую-то авоську с грибами… и улыбался…

От неожиданности ноги её заплелись, и она со всего разлёта кружения упала на разноцветное покрывало пряных осенних листьев… Это было смешно и забавно… и он, не удержавшись, рассмеялся…

Она собиралась было обидеться (ногу, видно-таки, она подвернула!), но почему-то рассмеялась вслед, со стороны представив себя, взрослую женщину, сначала кружащейся на опушке, а потом сидящей посреди леса…

Он заторопился ей на помощь, подал руку, чтобы она поднялась… а потом помог отряхнуть прилипшие влажные листья…

Они молча улыбались друг другу…

— Кто ты?

— А ты?

— Как ты здесь оказалась?

— А ты?

— Одной в лесу не страшно?

— А чего бояться? Ты ведь тоже бродишь по лесу один.

— Но я — мужчина! А женщине в лесу одной опасно гулять… Всяких зверей можно встретить…

— Скорее, людей надо бояться, а не зверей…

— Ну вот, сама говоришь: надо людей бояться… Вдруг какой-нибудь недобрый человек повстречается?

— Ну и что? У меня и взять-то нечего…

— У женщины всегда есть что взять… честь, например…

— Если у мужчины нет своей чести, женская ему не поможет.

— Но ведь есть маньяки, убийцы, больные, в конце концов!

— Человек всю жизнь заботится о своей одежде, теле и удовольствиях, забывая, что одежда превращается в лохмотья, тело — в прах, удовольствия — в ничто. Лишь о душе он не заботится, хотя никто не знает, во что превращается она…

Он никак не мог понять, как в молчании осеннего леса слышит её голос… Стоило только подумать об этом, как голос её начал таять, как и она сама, сливаясь с прозрачностью сумерек, с неизбежностью надвигавшихся на пронзительно жёлтые клены, окружавшие его…

Над деревьями замерцала вечерняя звезда…

Gus_Eva

Я немало успел, но пугает меня одно:

Вдруг и я, обленившись в пути,

Мимо жизни проеду, смотря на неё в окно,

И уже не успею сойти.

«Наутилус» (Евгений Маргулис)

Жили-были две подруги. Две крошки.

Одна была похожа на крошку-кошку. Такая же неспешная и загадочная. Местами капризная. Любительница чистоты и комфорта. Уж она драила, намывала своё место обитания. Что бы не дай Бог ни одной песчинки не попалось, когда она ступала своими розовыми пяточками по начищенному паркетному полу. Чтобы постельное бельё пахло хрустящим свежим утром, а волосы — пряными травами. Чтобы на столе всегда стояла ваза с цветами. Она выбирала только лучшую дорожку и окружала себя комфортом.

Вторая была похожа на крошку-гармошку. Всё время ей казалось, что её кто-то растягивает, тормошит. Нажимает на её маленькие кнопочки и хочет порвать. Она была везде и до конца нигде. Иногда звенела, срываясь на писк. Ревела. Падала, но потом брала себя в руки и продолжала бой с видимыми только ей демонами. Или, обессилев, отдавалась чужим рукам, которые брали её неистово, всю, без остатка, рвя меха.

Крошка-кошка любила свою работу. Особенно когда зарплата превосходила все её ожидания. Кошка летала отдыхать минимум четыре раза в год. Путешествия выбирала со смаком, ни в чём себе не отказывая. Возвращалась загорелая и наполненная новыми впечатлениями. Казалось, в этой жизни она только кайфует.

Крошке-гармошке всё время не хватало денег. Она брала подработки и уговаривала себя потерпеть ещё чуть-чуть» «А вот потом ка-а-а-к заживём, ка-а-а-к покажем всем, что не хуже других…» Она ждала, когда придут выходные, но и они не приносили облегчения. Она забыла, когда путешествовала, и очень скучала по морю. Ей казалось, что она в рабстве, но у кого, понять не могла.

У крошек были мужья.

Крошку-кошку муж обожал. Утром, сладко потягиваясь, кошка заходила на кухню, жмурила реснички навстречу утреннему солнцу, а на столе уже стоял свежеприготовленный завтрак:

— Милая, ты сегодня чай или кофе?

— Кофе, — мяукала крошка-кошка и даже не удивлялась.

Привыкла, что с ней надо именно так, как с самой восхитительной драгоценностью. Муж был влюблён в неё по уши. Для него она была не просто женой, а возлюбленной. Ему хотелось приносить ей все сокровища этого мира. Просто так. За то, что она такая, его крошка-кошка.

Муж у крошки-гармошки всё время где-то пропадал. Любил медитировать на озёрах с удочкой.

— Я рыбак-философ, — гордо говорил он и спешил улизнуть на свою водную медитацию, до того как крошка-гармошка успевала открыть рот, иногда он даже приносил рыбу.

Поначалу гармошка пыталась вернуть «просветлённого рыбака» в семью, но быстро поняла, что напрасно тратит силы. Однажды она так сильно разозлилась, что заловила мужа в тёмном углу. Ох, ну и испугался он, услышав её писк:

— Повесь наконец в ванной полочку, целый год прошу!

— Ладно, ладно, успокойся, — прошипел муж и посмотрел на жену в недоумении: «Когда она стала такой истеричкой?»

Гармошка почти забыла лицо мужа и вглядывалась в него: «А точно это он?»

В любой непонятной ситуации крошка-кошка, подобно своему тотемному животному, ложилась спать: утро ведь мудренее вечера. Если и случались неприятности, кошка знала: всё всегда к лучшему.

Крошка-гармошка да зари складывала и вычитала в голове все ходы и выходы, как всё успеть, как заработать деньги, как, как, почему… До красных, невыспавшихся глаз, до нытья под ложечкой. Пока усталость не вырубала её до утра.

Однажды крошки встретились.

Гармошка забежала к кошке:

— Буквально на пять минут!

— Сто лет не виделись. Без чая не отпущу, — улыбнулась кошка.

Когда крошка-гармошка попадала в гости к кошке, её затягивала эта неспешная, тягучая аура. Ей было непривычно, но в то же время нравилась атмосфера вокруг.

Они сидели на террасе. Летний вечер катился к закату, и вот уже небо окрасилось багряным светом. Крошка-кошка принесла два пледа. Одним укрыла гармошку:

— Прохладно уже, да и комары.

Гармошка кивнула и завернулась в плед.

— Знаешь, я собираюсь по утрам бегать, давай вместе, а? — предложила кошка, ставя на стол тарелку с сыром и орешками.

— Бегать? Зачем? — сморщила нос гармошка.

— В лес, на прогулку. Для здоровья и красоты.

— А-а-а-а, не. Мне некогда, — ответила крошка-гармошка. — Давай лучше я тебе помогу стол накрыть?

— Сиди, — остановила её кошка и поставила на стол стеклянный чайник с подставкой из горящей свечи.

— Алиса, включи релакс, — скомандовала крошка-кошка и вышла за чашками.

Зазвучала красивая музыка. Крошка-гармошка не знала, чем себя занять, и вдруг её взгляд устремился на чайник. Там, внутри него, луговые травы кружили в танце в такт музыке. Они падали на дно, словно осенние листья. Гармошка зачарованно смотрела на это таинство, и ей казалось, что это она. Вот там, внутри чайника. Кружится и скоро упадёт.

Крошка-кошка зашла с чашками и увидела, как подруга тихо плачет.

— Что с тобой?

— Знаешь, я забыла о простых вещах. Не помню, когда сидела и смотрела, как падают чаинки. Как же это красиво! Почему-то сейчас я смотрю на чайник, а вижу целую Вселенную. Я поняла, что вот в этих минутах и есть моя жизнь. Вот в этом чайнике, музыке, свечах на столе. В твоей заботе. Я всё время куда-то бегу, суечусь. Кому-то что-то доказываю. Но где во всём этом я? Если я чаинка, которая кружится, чтобы однажды упасть навсегда, то пусть мой танец будет красивым.

Крошка-гармошка вытирала слёзы и говорила о своих чувствах. В её душе разливалось что-то тёплое, живое, трепещущее.

— Знаешь что, — сказала крошка-гармошка, — я буду ходить с тобой на пробежку утром. Я начну учиться находить время для себя.

— Вот и умница, — обняла её кошка.

Они ещё долго сидели и разговаривали. Гармошка больше никуда не спешила. Кошка наслаждалась вечером. Две крошки. Такие разные и такие близкие, они планировали жить долгую и прекрасную жизнь.

РыбкиНа

Потом я стану дорОгой,

Дороге многие рады.

Это не мало, это не много —

Это как раз, как раз, как надо.

«Чайф»

Чернильная ночь накрыла ладонью южный городок.

Станционный семафор мигнул, сменяя красный глаз на белый. Состав тронулся, унося разморенных и спящих пассажиров к вожделенному Чёрному морю.

Проводница плацкартного вагона Таня подмигнула одинокой звёздочке, прилипшей к небосклону, и съехала спиной по железной стенке тамбура на металлический пол. Хоть какая-то прохлада в этом допотопном монстре на колёсах.

В ответ её мыслям старичок-вагончик скрипнул-всхлипнул дверью, и в тамбур к Тане вошёл один из пассажиров.

Молодой человек был бледен и угловат. Но магия ночи придала вампирского флёра его острым чертам. Если бы не майка-сеточка и растаманские шорты, проводница признала бы в нём Дракулу.

Неспящий пассажир сел на пол напротив Тани и с удовольствием прильнул спиной к прохладе металла.

— Ты в чём-то провинилась, раз тебя сослали в этот плацкартный ад? — пошутил неспящий.

— Не-а, — Таня слишком устала, чтобы шутить и заигрывать, — в следующий рейс мы поменяемся. Другие будут на плацкарте, а я в купейном. Мы же студенты. Только летом поработаем, а потом — по домам, финансы в универе изучать.

— Хм. Теперь мне всё про тебя ясно, студентка-финансистка, — молодой человек явно хотел выговориться, — а я медик.

Таня не мешала. Ночь и дорога — лучшие спутники того, кто при свете дня не умеет откровенничать. А молоденькая проводница — лучший слушатель для того, кто считает себя старым и мудрым и глубоко несчастным, или наоборот.

— Я теперь люблю ночь и тишину, — продолжал исповедь пассажир.

— А я ночью спать люблю, — Таня улыбнулась, — но нельзя. А тишину тоже люблю. Так набегаешься среди людей…

— Родители мои медики, — похоже, Танины реплики медику не нужны. — И мне в мед прямая дорога. Знаешь, я очень в морг боялся идти. Трупы, подвал, тишина давящая. Смерть кругом. Бр-р.

Мне хотелось излечить всех. Продлить жизнь. Так и было. Год. Пока во время дежурства моего не привезли по скорой бомжиху. По ошибке привезли. К нам в больницу таких не возят. Но я, дурак, решил благородство проявить. Мне бы по-тихому… Ч-чёрт.

Даже чернильная ночь не смогла скрыть слёзы, брызнувшие из глаз меланхоличного доктора.

— Прикинь, лет этой девчонке было ну от силы двадцать пять. Наверное, из-за этого её по скорой и подобрали и в больницу повезли.

А по виду — так ей лет шестьдесят. Грязная, вся в коростах. Из одежды. Бля. Один пиджак мужской. Больше ничего.

Содрали санитары этот пиджак. А там… вши. Колония целая. Ходуном ходят. Везде. По всему телу.

Я в ванную с дезраствором сказал эту бабу опустить, чтобы вши сдохли.

— И что, ты спас её?

Таня прикрыла глаза, чтобы не смотреть на плачущего мужчину.

— Сдохла. Вши сдохли, и она с ними. Симбиоты. Симбиотический организм из вшей и человека у них был. Представляешь? Мне потом сказали, что вши и поддерживали в ней жизнь. Они питались друг другом. Она им кровь давала, а они ей в кровь впрыскивали свой секрет. Так они умерли. Вместе. А я сломался. Не мог больше людей видеть. Как представлю…

— И как ты?

Таня, со свойственной только молодости отходчивостью, выкинула дурные картинки из головы и сосредоточилась на том, что есть здесь и сейчас, — одиноком и несчастном пассажире, нуждающемся в её помощи.

— У каждого свой путь. Своя дорога, — бледный молодой человек встал с пола, отряхивая шорты. — Я теперь в морге работаю. Люблю ночные смены. Когда тишина вокруг. И всё, что могло быть худшего, уже случилось.

* * *

Таня и думать забыла о той ночи. У неё тоже свой путь и своя дорога. И большая любовь к людям.

Оксана Царькова

Ах, что будет, то и будет…

Не жалею ни о чем!

Ангел мой меня разбудит,

Сердце отворит ключом…

«Крематорий»

С трудом поймав такси, вздохнула с облегчением… наконец она попадёт домой после незадавшегося дня… Таксист оказался любителем поговорить об эзотерике… На него произвела неизгладимое впечатление книга об учении Гурджиева, и он взахлёб цитировал его фразы… Она слушала его вполуха, сосредоточившись на своих ощущениях… но одна цитата её задела: «Счастлив тот, у кого есть душа. Счастлив тот, у кого её нет. Несчастье и страдание тому, кто имеет её зародыш». Она взглянула на водителя и собралась было переспросить о чём-то, но он её взгляд истолковал по-своему… Извинился за лишнюю болтовню и включил радио, из которого донеслось: «…Ангел мой меня разбудит, сердце отворит ключом…»

У Его Подопечной был только зародыш Души… Она всё время повторяла свои ошибки, наивно полагая, что уж в этот раз она не ошиблась… Её последний Ангел-хранитель написал заявление по собственному желанию, так как защитные силы его истощились, и ему срочно была необходима подзарядка в райских садах Эдема… Она постоянно весь запас защитной энергии своего Ангела-хранителя отдавала близким, как ей казалось, людям… весь до капельки… И её Ангелу-хранителю приходилось тратить своё энергетическое поле не только на её защиту, но и на защиту окружавших её людей… Влюбляясь безоглядно, ни чуточки не прислушивалась к голосу своего Ангела-хранителя, а в результате Он работал на двоих… Какой же ангел долго выдержит такую энергетическую нагрузку? А предпоследнего своего Ангела-хранителя она вообще подарила своему любимому при расставании, а ведь ангелы не могут отказывать в просьбах своим подопечным. Пришлось в небесной Канцелярии проводить экстренное заседание и искать ей нового Ангела-хранителя…

Вот такая Подопечная досталась Ему, и надо было хранить её от бед, научить отличать искренних людей от мошенников, а истинные чувства и отношения — от подделки…

Она села у окна и посмотрела на звёзды, которые на десятом этаже её квартиры казались такими близкими… Грустно вздохнула: её Ангел-хранитель улетел… Она чувствовала, когда Ангел обижался и исчезал на пару часов, чтобы не превращать свою добрую энергию в злую силу… Но сейчас у неё было тревожно на Душе… как-то необычно повёл себя этот последний Ангел… Судя по опыту «дарения» своего Хранителя любимому, она знала, что такое остаться без ангельской защиты… А этот улетел от неё сам… и она не была уверена, что в небесной Канцелярии в очередной раз ей назначат Ангела-хранителя… Ведь это не могло продолжаться вечно: слишком уж часто она поступала вопреки шёпоту своего Ангела, игнорируя его советы… Она долго всматривалась в звёздное небо и прислушивалась к своим ощущениям… Нет, ничего не менялось в состоянии её Души… Значит, она осталась без защиты небес…

Следующий день начался с того, что она разбила любимую чашку и осталась без кофе перед работой… На кафедре выяснилось, что она забыла экзаменационные билеты, благо сейчас по новой системе можно экзаменационные оценки выставлять по текущим, что она и сделала, чем очень озадачила студентов, которые знали её ностальгически-занудное отношение к устной сдаче экзаменов…

Ещё один день прошёл без опеки Ангела… Мелкие неприятности беспрестанно сыпались ей на голову: порезала палец, перегорела пробка, забыла о деловой встрече, потеряв возможность подработать, опоздала на маршрутку…

Он прилетел к исходу третьего дня… Она почувствовала, как её накрыло волной умиротворения за чашкой какао на её излюбленном месте у окна… и пришло осознание, что теперь всё будет хорошо… А потом неожиданно раздался звонок из «прошлого» и до боли родной голос просто сказал: «Привет, я так соскучился по тебе! Я стою у твоего дома и смотрю на свет в твоих окнах. Очень хочется согреться твоим чудесным кофе с кардамоном…»

Она счастливо прошептала: «…как долго я тебя ждала, родной…» И ей самой было не понять, кому это было сказано: своему Ангелу-хранителю… или любимому…

Gus_Eva

Мечтая о светлом пути,

Я, конечно, попутала карты…

На сердце — отметка любви,

А на Пике — кровавые капли…

«Маша и медведи»

Вечеринка. День рождения звезды YouTube — девушка сняла бар и в лучшем платье исполняет танец с мячом. За столиками — не меньше тридцати подписчиков. После каждого броска они аплодируют, опуская шутки, пьют кто кофе, кто — коктейли. Спустя минут пятнадцать с начала представления ко мне подсаживается широкоплечий мужчина.

— Я — Коля, — представляется он и выгибает шею. — Что ты там теребишь?

Его глаза сверкают похотью. Я поднимаю руки из-под стола и показываю старенькие замызганные карты, с которыми не расстаюсь уже двенадцать лет.

— Хочешь на раздевание? — спрашивает новый знакомый.

— В эти карты нельзя играть, — отвечаю с достоинством.

Уж в чём, а в людях-то я разбираюсь. У Коли неприятная аура.

— Тогда что ты тут делаешь? — удивляется он.

— Ищу клиентов.

— Прастетутка, штоле?

Я фыркаю и пересаживаюсь за соседний стол. Коля чешет в голове и идёт клеить другую девчонку.

Представление длится минут сорок. Мяч сменяется лентой и обручем. Затем королева бала начинает бегать от столика к столику. Ко мне она подсаживается, уже чуть выпив.

— Вы новенькая в моём клубе?

Я протягиваю ей визитку. «Эльвира Проныра, потомственный экстрасенс, t.me/e.x.t.r.a», — гласит надпись рядом с изображением волшебной палочки (про потомственность я преувеличила, имя выдумала, а в целом — никакой лжи).

Глаза королевы зажигаются.

— Ты знаешь всё на свете, — осознаёт она. — Скажи, с кем из парней лучше встречаться?

— Выбирай, — я протягиваю карты.

Результат — король пик и валет червей.

— Опиши того, кого представила, — приказываю я.

А сама, прикрыв веки, бегаю по залу глазами. Девочка оглядывается на Колю — того самого, что подсел ко мне в самом начале. По мимике видно, что она сомневается. Второй, кого она представила, по описанию — Вася, очкарик в растянутом свитере, и на роль жениха он подходит куда больше. Я желаю добра клиентам. Коля — бугай. Карты говорят, что очкарик проиграет.

Делаю голос потусторонним:

— Они вступят в сражение за твою честь, земля окропится кровью, но ты должна верить чувствам, а не отдавать выбор победителю.

Звезда слушает, прижав руки ко рту. Затем подбегает к тусовке, где стоят Вася с Колей, и начинает, тыкая в меня пальцем, что-то щебетать. Тут же начинается мордобой. Я наблюдаю. Принцесса в слезах.

Спустя минуту Коля оказывается под противником. Как скажут позже, причина в том, что он занимается обычным боксом, а Вася — кикбоксингом. Единственное, что я предвидела правильно, это кровь. Она на ковре, креслах — всюду.

Вот и конец сражения. Звезда YouTube сморкается в салфетку, вытирает слёзы… И уходит с Колей.

Я начинаю судорожно проверять колоду: неужели годами наработанная аура сбилась, экстрасенсорные способности снизились, и эта ошибка — начало конца? Тонкое дело — карты. Именинница смеётся, машет рукой… С другого конца зала слышно адресованное мне «спасибо».

И тут я понимаю, что, беря карту, девочка загадывала Васю первым.

Ирина Горная

***

Марина повернула голову в мою сторону:

— «Маша и медведи»? Это что-то новое в жребии.

— Да, — ответил я, — решил добавить несколько их альбомов. Признаюсь, их первый хит мне не зашёл. Помнишь такую?

Я попытался пропеть: «Кто не знает Любочку? Любу знают все».

Марина кивнула. Я продолжил:

— А вот последние альбомы как-то легли на душу. Очень своеобразные песни.

— И ассоциации возникают интересные, — поддержала Марина. — Только у меня уже в них запах кофе присутствует неизменно.

— Ну, ты же видишь, что мы свернули, что я музыку выключил. «Бургер Кинг» устроит? Уже паркуемся.

— Меня что угодно уже устроит.

Мы припарковали машину, зашли в фастфуд, заказали бургеры и кофе, сели за стол. Сначала ели молча. Потом, слегка утолив утренний голод, допивая кофе, решили немного пообщаться.

— Ну что, сытая девушка уже не такая злая? — с улыбкой спросил я.

— Да. Жизнь немного улыбнулась. Ты как жене объяснил, почему в воскресенье в Воронеж с утра рванул?

— Я не обманул. Сказал, что нужно товарища с документами отвезти.

— То есть я товарищ?

Я рассмеялся:

— А почему нет?

— И что за документы я везу?

— Ну, паспорт же точно с собой.

На это раз рассмеялась Марина:

— Ну ты жук. Юристом никогда не работал? Вроде всё формально верно, а на поверку…

— Марина, что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать: поехали!

Уже вставая из-за стола, я сказал последнюю фразу в этом разговоре:

— Моя жена мне очень доверяет. Так же, как и я ей. Поехали!

Ты дашь мне руку, ты вынешь душу,

И всё построенное разрушив.

И я с тобой, а не я, то кто же?

Мы будем счастливы, если сможем…

«Сурганова и Оркестр»

БЫЛА ЛЮБОВЬ…

Во вторник позвонила Татьяна и позвала в гости. Этот неожиданный звонок внёс смятение в мою размеренную жизнь.

С Татьяной я не виделась лет десять. Она была из прошлой жизни, и её звонок мог означать только одно: приехал мой бывший, моя первая любовь. И нарисовался мучительный вопрос: зачем?

С Ильёй мы расстались друзьями. После трёх лет страсти перед нами встала дилемма: «жениться или разбежаться», — и мы выбрали второе.

Нет, он, конечно, предложил пожениться, но обложил это такими условностями, что мой ответ был: «Спасибо, нет». Никто из нас не был готов к переезду, а его дом был в Сибири. Во время нашего романа он несколько раз уезжал и возвращался, а я ждала и плакала. Устала.

Наконец он уехал насовсем, женился на своей старой пассии, завёл детей. Я тоже вышла замуж, и тоже без страстной любви. Да и нужна ли такая любовь для семейной жизни? У нас с мужем — взаимоуважение и доверие, растёт дочь и всё хорошо.

И что мне теперь делать с этим ностальгическим приветом? После раздумий и метаний я решила, что на встречу с подругой пойду, а там видно будет. У меня достаточно сил и уверенности противостоять всяким ненужным соблазнам.

Прихорашиваться не стала. Пусть Илья увидит меня такой, какая есть, и не обольщается.

Татьяна встретила меня в дверях с радостным и загадочным видом. А из-за её толстой спины выглядывал он — всё такой же, только слегка похудевший и поседевший. Тот же внимательный взгляд и красивые руки, которые так умело меня ласкали когда-то. Мне показалось, что и он оглядел меня оценивающе и, кажется, не разочаровался.

Я не предполагала, что эта встреча так меня взволнует. Поэтому изо всех сил старалась показать, что это не так.

Мы сели за стол. Вместе с вином полились рассказы, кто как живёт. Самодостаточная Татьяна по-прежнему счастливо не замужем. Илья с восхищением говорил о двух своих талантливых дочках. Я — в основном о работе и общих знакомых.

— А тебя муж не ревнует? — неожиданно спросил Илья.

— А я ему повода не давала, — гордо ответила я.

Защищая свою независимость, я, кажется, перенапряглась. А Илья был спокоен, шутил и смотрел на меня тем самым взглядом, который когда-то сводил меня с ума.

И оборона рухнула. Язык мой всё ещё молол весёлую чепуху, а на душе становилось горше и горше. Ощущение непоправимой потери разом навалилось на меня так, что трудно стало дышать. Не в силах сдержать слёз, я вскочила и выбежала на лоджию.

Илья вышел за мной.

— Что случилось?

— Ничего, — сердито отозвалась я и отвернулась, стараясь скрыть некрасивое, перекошенное лицо.

Он обнял меня сзади. Я затрепетала и осознала, что такого волнующе-сладкого чувства от объятия не испытывала ни разу после нашей разлуки.

— Если бы я знал, что ты будешь плакать, я бы не приехал, — прошептал он.

— А зачем ты вообще приехал?

— Очень хотел увидеть тебя, узнать, как ты живёшь.

— Думаю, ты хотел посмотреть, та ли я, что была прежде. Так вот, я другая. Имей в виду.

Он усмехнулся. А я освободилась из его объятий и вернулась за стол ко всё понимающей Татьяне.

А потом он провожал меня домой. И в автобусе держал меня за руку, а я её не отнимала.

Недалеко от дома я стала прощаться. Надеясь, что навсегда. Произнесла вежливые фразы про «рада встрече, всего хорошего». Но он нарушил весь мой ритуал одной фразой:

— Ты была самой большой любовью в моей жизни.

Он поцеловал мои руки, а когда разогнулся, глаза его подозрительно блестели.

— Была… — откликнулась я и почувствовала, что вот-вот опять заплачу, вырвала руки и убежала.

Ночью я не могла уснуть. Оказывается, ничего не кончено. Оказывается, любовь не умирает. Но что мне делать с ней? Искать временного счастья и стать обманщицей и предательницей? Готова ли я угробить всё, что мы выстраивали с мужем восемь лет совместной жизни?

На следующий день опять позвонила Татьяна: «Илья хочет тебе что-то сказать». Послышался в трубке его голос: «Я завтра уезжаю. Можем мы увидеться сегодня вечером? Надо поговорить». Поговорить… Я знала, чем кончится этот разговор.

Я молчала. По моим щекам катились слёзы, но рука уже тянулась к кнопке «Отбой».

Елена Осипова

Вольно!

Самое крутое впереди.

До него осталось полпути…

И мне уже почти-почти не больно.

Вольно.

«Агата Кристи»

Аня сидела у окна, любовалась зелёно-красно-золотым осенним пейзажем, по небу мчались весёлые рваные облака, во дворе хохотали дети. Они поднимали охапки неубранных листьев, подбрасывали их вверх и со смехом падали на землю и спорили, на что похожи облака…

«Замечательный уютный район, — думала девушка. — Давно стоило бы переехать в пустующую бабушкину квартиру и жить самостоятельно».

Ещё несколько месяцев назад Аня жила с мамой. Хотя отец девушки жил отдельно, с дочерью никогда не терял связи. А когда переехала в бабушкину квартиру, они очень подружились с отцом. Он во всём старался помочь ей и никогда не говорил, почему ушёл из семьи, отвечал лишь, что он и её мама — кардинально разные люди.

Аня вспоминала, как отец водил её, маленькую девочку, в секцию фигурного катания и в танцевальный кружок. Мама же всегда возмущалась: лишняя трата денег, их надо тратить только на достижение высоких целей…

В последнее время много людей увлеклось фигурным катанием для взрослых, и Аня в свои 26 лет решила тоже «тряхнуть стариной», начав занятия в спортивной секции. Там занимались и дети, и взрослые, причём многие любители оказались намного старше её.

Мать, узнав об этом, разгневалась и разбушевалась, заявив дочери, что та полнейшее ничтожество, потому что тратит понапрасну деньги вместо того, чтобы найти богатого мужа или хотя бы научиться зарабатывать по 500 тысяч рублей в месяц. Она кричала, что Аня такая же растяпа, как и её отец.

— Где жизненные приоритеты? — возмущалась мать. — Ты и твой отец ставите во главу угла жалкие хобби и хотелки. Работаете, чтобы их оплачивать. Надо уметь делать деньги и не тратить их понапрасну.

— Разве работа репортёром на телевидении — плохо? Репортажи наши всегда интересуют публику, у них высокий рейтинг просмотров, — возмутилась Анна. — И зарплата у меня хорошая, на всё хватает.

— Вот и живи одна, со своими интересами, — крикнула мать. — Подумаешь, репортёр на телевидении. Провинциальное телевидение районного масштаба, а не Москва. Если бы ты работала на каком-нибудь центральном канале, другое дело.

Аня в тот же вечер собрала вещи и переехала к отцу и его новой жене. Родитель одобрил увлечение дочери фигурным катанием, согласился возить её в другой город на занятия. Предложил жить в бабушкиной квартире, которая давно пустовала.

Он рассказал, из-за чего расстался с матерью.

— Хорошо, что у нас с тобой доверительные отношения и настоящая дружба, — сказал отец. — Я ушёл из семьи не от тебя, а от твоей мамы. Она требовала, чтобы я приносил домой огромные деньги, оставил своё увлечение музыкой, перестал «забивать тебе голову» танцами и катанием на коньках.

Поведал, что Анина мама требует от близких больших доходов, а сама пустой человек. Аню несказанно удивил рассказ о том, что, когда она родилась, мама устроила помпезную фотосессию при выходе из роддома, и, не заезжая домой, с гостями и младенцем супруги отправились в ресторан…

— Сейчас я владею небольшой компанией, связанной с электроникой, — добавил он. — Доход небольшой, но мне с женой хватает, и могу помочь тебе.

Аня поделилась, что ездила на соревнования любителей по фигурному катанию, заняла второе место. А самое интересное, её пригласили принять участие в отборочном туре участников «Ледникового периода». Возможно, повезёт: она войдёт в их число, и её покажут по центральному телевидению…

— Работа на местном телевидении меня вполне устраивает, — поделилась она с отцом. — Люблю свой город. Тем более обещали повышение.

— Здорово! А я решил немного расширить свою компанию и могу финансировать твои увлечения и начинания, — улыбнулся отец. — Самое главное, мы не ставили целей — зарабатывать по полмиллиона, но наши стремления помогли стать успешными людьми…

— Дарю тебе машину, — отец протянул Ане ключи и документы, — обещаю поддерживать на соревнованиях, а катаешься ты замечательно. Дела наши идут в гору, — добавил мужчина. — Думаю, благодаря интересам и твёрдой жизненной позиции.

Аня обняла отца:

— Заживём… Хорошо, у меня есть ты. У нас всё будет прекрасно.

Ирина Ширяева

Но это детали, главное в том,

В том, что явилось взору потом,

В номере люкс лёг на диван,

В свадебном платье самообман.

«Крематорий»

Музыка была слышна с улицы.

Дом Павла Петровича был самый богатый на улице: облицован красным кирпичом, окна огромные, с гаражом и навесом от летнего палящего солнца. И керамические ёжики с грибами под окнами натыканы.

— Павлуша! — справа от хорошо подвыпившего именинника с красной мордой стоял, покачиваясь, такой же гость и по совместительству лучший его друг Аркадий.

— Павлуша! — собрался друг. — Жизнь прожить — не поле перейти. Шестьдесят лет — это вам…

Он запнулся, наморщил лоб и заметил:

— Смотри, сколько людей хороших собралось, чтобы уважить тебя! Все хотят поздравить тебя, дорогой, любимый Павлуша!

Именинник довольно потянулся, расплескав «с горкой» налитую рюмку, и криво улыбнулся:

— Разучился ты тостовать, Аркаша! Следующий!

Аркадий оскалился, не отводя взгляда от компаньона, и наклонился, пытаясь пятой точкой нащупать кресло.

Мужики дружили с девяностых. Поговаривали, что Павел Петрович занял другу круглую сумму, а тот не смог отдать. Но Павел долг простил.

— Светочка, скажи ты мне доброе слово, — он переключился на белокурую девушку лет двадцати пяти, сально её осматривая. — Как думаешь, заслужил?

Светочка взяла бокал, встала, оттягивая вниз неприлично короткое платье:

— Павел Петрович, на вас весь наш отдел молится. Да что там! Вся компания! Если бы не вы…

— Ну, будет, будет… — перебил её именинник, засовывая в рот ложку холодца, щедро намазанного хреном. — Это моя работа. Нет! Это моя отдушина! Сердце болит за вас…

— За вас! — подхватила Светочка и дзынькнула бокалом по рюмке начальника. — Дай бог вам здоровья и успехов во всём!

На её руке красовалось кольцо с потрясающим камнем. Такое сияние явно не у дешёвых подделок.

— Да-а-а-а, здоровье не помешает, — протянул Павел Петрович, наблюдая, как смущается под его взглядом секретарша.

Девушка присела, накрыла коленки вафельным полотенчиком и принялась ковыряться в тарелке.

Тут жена Павла Петровича выскочила из кухни с ароматным подносом.

— Уточка, — объявила она, встретившись взглядом с мужем, и обратилась к гостям. — Кушайте, кушайте!

Гости заулюлюкали, нахваливая хозяйку и покачиваясь в обжорном экстазе.

Бокалы не успевали наполняться, как их тут же опустошали. Каждый тостующий находил слова и возможность похвалить Павла Петровича особенно трепетно.

Павел Петрович сильно «засоловел». Именинник обтирал ладонью рот, подносил рюмку к губам и ставил её на стол, не пригубив.

Он почёсывал пузо, разглядывая людей за столом с высоко задранным подбородком. Особо смелые из них во время поздравления даже пытались чем-то у него заручиться. Шельмы.

Ещё через какое-то время Светочка перестала краснеть и поправлять свой наряд. И даже высказалась, что такие полотенца давно не дают укрывать коленки. Мол, хозяйка несовременная и не следит за тенденциями моды.

Аркадий оценивал, не смотрит ли на него кто, и вальяжно вытирал селёдочные руки о боковину кресла, на котором детям хозяина в детстве даже сидеть не разрешали. Потому что для людей были куплены, «а не для свиней, которые конфетами сейчас всё изгваздают».

Павел Петрович умудрился накормить с руки соседа клубникой, которую тот ему и принёс, высмеивал образование чужих детей и упивался способностью и талантом людей выдерживать его выходки.

А так и было. Ни один друг, встретившись глазами с этим уважаемым человеком, не отводил взгляда первым, а гостям с другого конца стола и вовсе некогда было присесть: они то и дело подскакивали, чтобы присоединиться к «очень правильным словам» тостующих и чокнуться с юбиляром.

В то время как гуляние набирало обороты, Павел Петрович сидел, глядя в одну точку, и уже не реагировал на поздравительные слова.

Словно очнувшись от морока, он облокотился на одну руку, второй хватаясь за воздух, попытался встать.

В этот момент любезные гости увлечённо продолжали беседу, стараясь не смотреть на главу стола.

Павел Петрович предпринял вторую попытку, третью и неожиданно, как гром среди ясного неба, рявкнул.

Аркадий, с самого начала наблюдавший за кульбитами товарища, тут же подхватился и вытянул его из-за стола.

Неожиданно гости смолкли на несколько секунд: именинник стоял в мокрых штанах. Он сделал несколько неловких попыток прикрыться, но было нечем.

— Облился компотом! — торжественно отдекларировал лучший друг, не выдерживая неловкой тишины, хоть в гостиной густо пахло жареным, но не уткой.

Свету, разглядывавшую в тот момент фарфор в серванте, дёрнул рвотный рефлекс, и она принялась рассматривать чашки ещё с большим интересом.

Держась за локоть Аркадия, пошатываясь, юбиляр направился к жене. Ругаться. Мол, кривой кувшин поставила ему.

— Хорошо сидим! — восхитился какой-то гость Павла Петровича, следя, не смотрит ли кто вслед имениннику и его мокрым штанам.

А если кто и смотрит, то чтобы не усмехался. А если кто и насмехается, то важно рассказать об этом Павлуше первым.

Ольга Гузова

Два человека друг на друга глядят

И искажают отраженья друг друга.

Во взгляде другого каждый горбат,

Ходит по кромке старого круга.

«Алиса»

Любимый шеф Олег Ильич пошёл на повышение. Инна Михайловна порадовалась за него вместе со всем коллективом. Даже частушки написала для корпоратива, посвящённого проводам шефа, в очень бодром духе. И даже с энтузиазмом их исполнила.

А потом пришла она — немочь бледная. Тощая, как скелет, губки тоненькие. Только что универ закончила, правда, по профилю, но опыта-то — ноль. Олеся Валерьевна. Как её сразу на руководящую должность назначили-то? Наверное, Валерий связи имел. Какой такой Валерий? Да папаша её. На такие места просто так, «с улицы», не попадают.

Хотя «разведка» в лице знакомых из отдела кадров донесла, что у Олеси красный диплом одного из ведущих вузов в стране, а стажировку она проходила в Америке.

* * *

Олеся оглядела коллектив хозяйским взглядом. Да уж! Пара мужчин — это хорошо. Один из них зам — подчёркнуто деловит, слегка подобострастен. Три женщины — тоже ничего. Дресс-код строго соблюдён: белый верх, тёмный низ. Строгие причёски, лица сосредоточенные. Видно, люди делом заняты, не от дождя пришли прятаться. Ещё две — какие из них экономисты? Внешность секретутская. Мини-юбки, у одной, к тому же, кожаная. Сапоги-ботфорты, как у представительниц древнейшей профессии. Какие вообще сапоги в офисе?

— Диана Андреевна, а где ваша сменная обувь?

— Нам Олег Ильич разрешал одеваться, как нравится.

— Два часа вам хватит, чтобы съездить домой за сменной обувью? Туфли-лодочки, каблук семь сантиметров, предпочтительно чёрные, серые или бежевые.

Диана заулыбалась, подмигнула Анжелке. Та ей, небось, завидует. Подруге париться в душном офисе, а она, Диана, пройдётся по центру, погода хорошая. Можно в любимый магазинчик косметики заглянуть.

— Да, и, естественно, вечером вы задержитесь на эти самые два часа, — Диана сникла, а Анжелка заулыбалась.

— Анжела Викторовна, а вас я попрошу больше никогда не надевать на работу малиновых колготок. Здесь не ночной клуб. Только телесного цвета или чёрного, — эти слова начальница адресовала Анжеле. — Порядок в работе начинается с внешнего вида. Это касается всех.

* * *

«Вот ведьма, чего к девчонкам прицепилась? Обе, конечно, работают спустя рукава. И без конца устраивают то чаепитие, то перекур. Но ведь молодые ещё, бесшабашные, пообтешутся», — думала Инна Михайловна. И спрятала подальше, под стол, ноги: колготки она предпочитала коричневые.

«Ладно, этих свиристелок я могу сломать через колено, но старуха хуже всех. Такими заразами руководить — не дай боже. Самомнение, небось, до небес. Взгляд свысока, презрительный. Тоже мне, пуп земли. Хотя… квартальный отчёт составлен у неё толково», — думала Олеся.

«Старухе» было всего сорок семь. Инна вдруг подумала, что, возможно, зря не согласилась стать замом Олега Ильича несколько лет назад. Тогда к ним приезжали психологи из министерства, проводили тесты, рекомендовали Инну в кадровый резерв. Её вызвали на беседу, предложили должность зама и были очень удивлены её отказом.

— Как, вы не хотите быть руководителем? У вас всё для этого есть: опыт, знания, способности, — девушка-психолог смотрела на неё удивлённо.

— Не хочу, — твёрдо ответила Инна.

— Почему? Все хотят, — не верила ей психологиня.

— Я хочу отвечать только за себя, а не за ошибки подчинённых. Хочу в восемнадцать ноль-ноль переступать порог офиса со свободной совестью, не нести рабочие проблемы домой.

И это было правдой. Тогда, тем более, Алёнка только что родила Софийку.

И она была права. Инна улыбнулась своим мыслям. Она подумала о том, что работа — ещё не вся жизнь, о том, что сегодня пятница, завтра дети привезут ей внучку. И они пойдут с Софийкой в контактный зоопарк и будут кормить морковкой кроликов и коз. А потом пойдут в театр на «Снежную королеву».

Ломакина Ирина Евгеньевна

В нарисованные облака ныряю я…

Галактические голоса взрываю я…

Крик в сердце души моей завис,

Как длинный свист.

Крик из глубины до высоты…

Какие ж мы?

«7Б»

Белый снег и чёрные проталины. Смятые окурки и очищенная от наледи брусчатка. Движение по одному и тому же маршруту серых цветов потухших жителей.

Он сидел, ходил, смотрел и не мог понять: зачем?

Задавал вопросы. Что заставляет инертную массу двигаться в одном известном ей направлении? Где её сердце? Где мозг и кислород?

Любая система жизнедеятельности должна питаться. Но сколько бы он ни всматривался, он не видел главного.

Не видел, как понуро опускает голову девушка из цветочного магазина и старается на него не смотреть, когда он покупал по утрам цветы.

Не видел сжавшуюся от холода и постоянных тычков лохматую бродяжку, что скулила у подъезда.

Смотрел выше. Смотрел дальше.

Он отталкивал прохожего, на которого едва не свалился с крыши снег. Бедно одетый мужчина сунул ему в руки смятые купюры и, кажется, что-то из драгоценностей, на которые он не обратил внимание. Положил в карман и забыл.

Он бежал, догоняя уезжающий автобус. Подхватывал под руку пожилую женщину и помогал ей забраться внутрь. Она хотела угостить его ещё теплым, вкусно пахнущим пирогом. Держала пакет в руках, боялась уронить и говорила что-то про внучек, к которым ехала на последнем автобусе. Он отмахнулся, слушая новый подкаст любимого переводчика.

Он организовывал митинги и семинары. Митинги за экологию и против строительства перерабатывающего завода на правом берегу реки, где уровень загрязнения уже был выше нормы. Семинары об агитации преподавания в институтах светской этики и православной культуры.

Однажды он даже догнал грабителя, что улепётывал с сумкой, вырванной из рук белокурой женщины в дорогом пальто. Ему пришлось быстро бежать, прыгать через лужи по пустырю. Запыхавшись, он вернулся, чтобы отдать сумочку, но женщина уже ушла. Кинул эту сумочку рядом стоявшей цветочнице и размашистым шагом направился дальше. Он не видел тоскливого взгляда девушки, что смотрела ему вслед.

Он видел город возможностей и больших денег. Город для него — река, куда ручейками стекаются и где проживают тысячи жизней песчинки.

Он смотрел на внешнее, но не видел внутреннего.

Он не видел города сердца. Города улыбок и смеха, города слёз, разочарований, города чувств и страданий, города жизни…

Наталья Ясницкая

Что проросло,

То привилось.

Звёзды слов или крест на словах.

Жизнь без любви,

Или жизнь за любовь —

Всё в наших руках.

«Алиса»

Мама не любит папу. И с этим ничего нельзя поделать. Мама даже может объяснить почему. Только не помогает, только так не должно быть. И мне это не нравится. Папа ворчит. Папа терпит. Папу жалко. А маму я люблю. Маме нужно быть мягче. А я… Я ещё ребёнок. И я пытаюсь понять, почему оно так. И не понимаю. Но уверена, что так не надо. Мама ругается на папу, говорит на него всякое плохое. Грубо и зло. И мне это неприятно. Будто плесень разъедает. И я не в силах это остановить. И я так делать точно не буду, когда вырасту. Мне так не надо. Я буду любить его, и обнимать, и уважать, ведь да?

Кто-то вырастает и делает вопреки.

Кто-то — во имя.

Но финал зачастую предопределён.

Бабушка растила маму одна, ей было очень тяжело и непросто. И главным её напутствием для моей мамы было: «Не повторяй моих ошибок, в доме должен быть мужчина. Иначе намучаешься». Мужчина был. Любви не было. Намучилась. И опять всё идёт наперекосяк. И уже маминым мне напутствием было: «Не повторяй моих ошибок, лучше быть одной, чем с нелюбимым». И я попробовала всё. И одной. И с нелюбимым. И снова одной. И я делала много ошибок, я повторяла бабушкины глупости, я повторяла мамины проступки, и теперь… мне некому давать напутствие.

«Дорогой мой человек. В этот раз мы с тобой, похоже, разминулись. Но я очень надеюсь на нашу будущую встречу. Даже если она произойдёт в следующей жизни. Иначе зачем?»

Юлия По

Снег на стекле, пустота в голове,

Честности нет на Земле.

Мы на нуле и живём в скорлупе,

Честности нет на Земле.

«Мураками»

— Хороший Гера парень, Светка, — подружка ещё по мединституту Галя умело размешивала спирт в нужных для веселья пропорциях.

— Простоват, — авторитетно выдохнула Светлана, побывавшая в сложном браке с состоятельным мужчиной.

Унесла она из замужества ноги, сломанные рёбра и дочку Алису. Пожалуй, опыт большой такой, ничем не заменимый она оттуда вынесла. И немного миллионов рублей на развитие риелторского бизнеса.

Хорошей бронёй обросла Света, толкаясь локтями на рынке недвижимости. Хриплый голос, повадки разбойницы с большой дороги и любовь к хитрым комбинациям, помноженные на дикую работоспособность одинокой бабы, — уютный гоголь-моголь, болтавшийся в скорлупе её нынешней жизни.

Алиса росла тихим книжным ребёнком, доставлявшим хлопоты только в дни рождения. Не желала дочь ни дорогих подарков, ни аниматоров, ни путешествий к тёплым морям. Запиралась девочка в своей комнате и читала толстые скучные книги.

А Света приглашала в гости закадычную подругу Галку и кутила, как могла, отмечая очередной год своего материнства.

— Приглядись к новенькому, дай шанс, — гудела Галка, считавшая своим долгом «пристроить» подругу в надёжные мужские руки.

Тем более что Гера приходился каким-то дальним родственником ей, и, когда последняя родная Светкина душа — племянник Алёша — присоединился к многочисленной родне в Германии, освободив местечко заместителя директора в агентстве недвижимости, мигом подсуетила родню в помощники к подруге.

— Блин, Галя, что ты меня сватаешь всем? — огрызнулась Света. — Я, если честно, как гляну на красивого мужика, так у меня рёбра болеть начинают. Нет. Не хочу быть снова грушей для битья. У меня Алиса, бизнес. Всё хорошо.

— И подушка, мокрая от слёз, — вякнула Галка.

— Просохнет, — отрубила Светка.

— Тогда к родне в Германию поезжай, чего тянешь? — не унималась захмелевшая подружка.

— Туда ехать… — Света дала волю дремавшим мыслям. — Туда ехать — себя хоронить. Кем я там буду со своим неоконченным медицинским? Посудомойкой или уборщицей. На «социал» жить, не работая? Ради Алисы, её будущего? Ну, лет через пять, когда денег побольше накоплю, поеду. Фу, Галка, наливай давай, не трави душу.

Ах, как хорошо просыпаться вдвоём. Когда терпкий аромат мужского переплетается с цветочным ароматом женского. Шторы задёрнуты, спешить никуда не надо.

Гера оказался не только незаменимым помощником в бизнесе, но и внимательным, нежным любовником. А как он трогательно заботился об Алисе, научив её кататься на велосипеде! Света впервые в жизни позволила себе быть просто счастливой.

Ей уже грезилась скромная свадьба и шелест морских волн, когда они вдвоём с Герой уединятся на каком-нибудь экзотическом острове на целую медовую неделю, не больше: бизнес же.

И когда Света бежала по коридору, чтобы открыть дверь любимому, она ожидала букет цветов и кольцо в коробочке. А в подъезде стоял Гера и держал за руку худенькую девочку — ровесницу Алисы.

Гера с порога начал рассказывать грустную историю про свою девушку, на которой он не женился, но дочку Лену признал. После смерти матери Лену он отдал в интернат. А когда встретил Свету, то сразу понял, что только ей может доверить своего ребёнка.

И тут Света увидела лицо Алисы — бледное, с распахнутыми от ужаса глазами. Испугалась так, что дёрнулась захлопнуть эту злосчастную дверь и никого больше не впускать в свою жизнь.

Но девочка её опередила, опрометью кинувшись ко входу. Алиса споткнулась о коврик у двери. Падая, она вцепилась в руку чужой девочки и повлекла её с собой на пол.

Никогда бы не подумала Света, что Алисе нужна сестра. Ей казалось, что её девочка — такая же одиночка, как мать. Вот такая странная семья образовалась у Светы: она сама — не доверяющая никому, но поверившая в настоящую любовь; Гера — скрытный и себе на уме, но сделавший рискованный шаг, приведя дочку в чужой дом; Алиса — маленькая книжная девочка, но с сердцем, полным любви; Лена — ребёнок, не нужный никому, но такой необходимый этим троим для чего-то большего, чем они сами.

Трудные времена, словно ластик, стирают тонкие штрихи благополучия, обнажая грубый рисунок реальности.

На рынке недвижимости грянул кризис. Света металась, как ошпаренная, пытаясь спасти накопления. Гера из весёлого парня превратился в зануду, ноющего день и ночь о Германии как о лучшей из стран, куда надо немедленно бежать. И только девочки — Алиса и Лена — были счастливы тем, что они вместе.

Гера уболтал Свету, чтобы она удочерила Лену, вроде как чтобы проще было выехать из России без лишних хлопот.

Так и случилось: уехали в Германию навсегда, сорвались, как перекати-поле — растение без корней, влекомое ветром в неизвестность.

— Лошадка! — пьяная Света рыдает в трубку. — Вот так он меня обозвал, твой «хороший парень Гера», Галя. Всё заранее продумал, просчитал меня. Давно хотел за границу свалить, но чтобы с деньгами. И искал себе «лошадку», которая его вывезет. У него тут сразу добрая фрау нашлась. Женился на ней.

— А Лена, как же девочка? — Галка не верила Свете, искала подвох в её словах.

— Алиска Лену не отдаст, а Гере она нафиг не нужна, его фрау и слышать не хочет ни о каких детях, ей только моя недвижимость, что в России осталась, очень интересна. Судятся со мной, чтобы побольше отхапать, сволочи.

Галя услышала, как звякнула бутылка о рюмку. Света заливала горе.

— Света, может, работать пойдёшь, отвлечёшься?

— Отвали, Галя, — Света, допившаяся до омерзения, уткнулась носом в оконное стекло. — Тут снег идёт. Холодно. Холодно мне. Прощай…

Оксана Царькова

***

— Марина, знаешь эту группу? — спросил я после прозвучавшей песни.

— Да. «Мураками» из Казани.

— А ты знаешь, что их вокалистка принимала участие в «Голосе»? Вылетела на поединках.

— Знаю. А я даже до слепых прослушиваний не прошла. Отстрелили без комментариев, и всё.

— Не расстраивайся, пожалуйста. Может быть, тебе участие в этом проекте и не нужно.

— Сейчас я тоже так думаю. Вообще терпеть не могу ни кастинги, ни отборки. Столько людей, для которых ты одна из… Как показать себя? Как выделиться из этой толпы, из этого потока желающих? Нервничаешь, волнуешься… Зачем?

Марина остановила свой непродолжительный монолог, а я, пытаясь угадать причину провала, спросил:

— Переволновалась?

— Да, наверное. Когда пела. А поёшь ведь перед комиссией акапельно, вообще не понимала, попадаю я в ноты или нет. Как тут ещё и эмоции показать?

— Слушай, но ведь на концертах ты поёшь без волнения?

— Одно дело концерт, а другое… Это как экзамен. Я на экзаменах тоже собой не владела никогда. Лишь бы отстреляться и уйти. А на концертах это, понимаешь, контакт с публикой, которая тебя слушает. Находишь несколько глаз, для которых поёшь, и вперёд. Там волнение только, когда выходишь на сцену, а дальше — огонь, кайф, раж.

Я промолчал. Она дополнила себя простым:

— Ну, как-то так.

Ты сделала больно всем, кого я любил,

И молчанье твоё было слишком похоже на ложь,

Но мне важно лишь то, что ты жива,

Мне наплевать на то, с кем ты живёшь!

«Зоопарк»

— Гре-на-де-ры… Пап, кто это?!

— Где ты это нашёл? — Родион взял книгу и поспешил пролистать постранично, будто искал что-то очень важное, ценное, давным-давно потерянное.

— Решил разобрать твои книги, и вот гренадеры какие-то… Так кто это?

— Сынок, это отборные части пехоты… Постой, скорее иди сюда.

Родион посадил сына на руки и показал фотографию.

— Смотри, это я маленький, а это мама моя, ты её не успел увидеть. Смотри внимательно, видишь маленькая девочка, такая хорошенькая, с косичками… Это твоя тётушка Аня. Правда, смешная? А самое главное, смотри, у неё в руках машина, отобрала у меня тогда, прям как Наташа наша у тебя всё отнимает…

Родион заплакал, сын обнял папку сильно-сильно: он знал, как тот скучает по своей семье… Семья его далеко, на другом континенте, и совсем не хочет даже слышать о нём, Родионе.

Мать разозлилась, что тот женился на дочери её злейшего врага, ненавистной подруги, которая увела мужа. Мать очень кричала, услышав о складывающихся отношениях, а потом улетела навсегда, взяв с собой сестрёнку… Прошло уже более десяти лет.

— Всем больно… мне, Ане, да и ей самой наверняка, но гордость превыше… видимо… — прошептал Родион.

Сердце колотилось от волнения. Родион точно знал, где живёт его семья, много дальних знакомых могли ему помочь разузнать адрес. И вот он пишет строчка за строчкой, мысли скомканны, но каждое слово очень важно.

Впервые за десять лет письмо летит к любимому сердцу, с надеждой, верой. Оно должно попасть прямо в цель, другого раза может не быть…

— Родя, подойди, пожалуйста, — рука женщины поднялась вверх и резко опустилась, потому что очень слаба.

Родион подошёл к креслу, взял её на руки и перенёс на кровать.

— Мне не важно, где ты будешь жить, с кем ты будешь проводить время, мне очень важно теперь, что ты ещё здесь, на одной со мной планете! — сын носом уткнулся в ладонь матери.

Мать нежно погладила его и обещала побыть как можно дольше.

Неделей раньше Родион получил письмо: «…Прости, ты был первым, хотя должна была быть первой я. Моя гордость невероятной силы. Сейчас ты помог мне с ней справиться, ты сильный, мой мальчик. Как жаль, что я очень больна, и как хорошо, что ты успел написать. Я прощаю тебя за всё, как и ты прощаешь меня в каждой строчке».

Родион без промедления вылетел к матери.

Неделей позже после приезда они сидели и пили чай на веранде. Мать начала ходить, боль проходила. Спина выпрямилась, и будто безумная сила перестала сгибать её к земле, не давая ногам ходить. Жизнь перестала покидать её, высасывая по капелькам силы.

Аня… Как же она повзрослела! Анечка, его любимая, стала Анной Мирославовной. Разлука с братом давалась ей очень тяжело. Строга, серьёзна, невозмутима, взгляд потерянный и пустой. Она открыла дверь и строго спросила, что нужно.

Родион узнал её, но смутился.

— Я к маме, — только и смог выговорить он.

Маска слетела так быстро, что долгие годы её ношения не смогли искоренить всю прелесть её обаяния.

— Родька, Ро-о-о-одька, Роденька, — слёзы, огромные слёзы капали, капали, капали…

— Всё, всё, всё я здесь и больше ни за что…

— Уже на посадку, они ждут нас! — все трое вошли в зал ожидания.

Ожидание в десять лет окончилось. Как хорошо, что ты, жизнь, сохранила всех.

Мотовилова Татьяна Александровна

Не утолить пламя в груди

Тем, кто пытался любить.

Учит терпеть боль на пути

К небу — работа жить.

«Алиса»

Этот день я не забуду никогда и буду всё время прокручивать его события в голове. Снова и снова, раз за разом. Конечно, я буду винить только себя в случившемся до конца своих дней, и, возможно, даже больше.

То утро было совсем обычным, таким же, как и всегда. Мы проснулись в одной кровати, в объятиях друг друга. Пожелав мне доброго утра, он пошёл готовить завтрак. А я думала, нежась в кровати, что счастливее меня нет никого ни в одном уголке мира.

— Конечно, мама! Отвезу, куда скажешь, — услышала я конец его разговора по телефону, входя на кухню.

— И куда это ты собрался? — спросила я с угрозой в голосе.

— Звонила мама, просит отвезти её к школьной подруге в гости. Говорит, сто лет не виделись, и тут наконец-то все звёзды сошлись, — сразу начал оправдываться он.

Но я не собиралась сдаваться, ведь сегодня наш день. Наш с ним день, единственное время, когда наши выходные совпадают. Я настроила кучу планов, между прочим, вместе с ним.

— А как же я? Как же день только для нас двоих? — приподняв бровь, спросила я.

— Ой, ну что мы, помирать собрались?! Будет ещё куча выходных. И праздники впереди длинные. Ещё скажешь, что надоел тебе! — сказал он, весело подмигнув.

Но меня уже было не остановить. Я была на взводе, готовая взорваться в любую секунду.

— Пусть вызовет такси! Ей богу, в двадцать первом веке живём! — мне казалось, выход из ситуации найден.

Меня начало потряхивать, и сдерживаться я больше не могла. Свекровь буквально не давала нам жизни. Везде её советы, просьбы, как и что мы ДОЛЖНЫ делать. Именно должны. Существовало только её мнение и неправильное. И не дай боже с ней начать спорить, она тогда демонстративно хваталась за голову и начинала изображать приступ. К слову, здоровье у неё всегда было отменное. Но стоило нам её ослушаться или просто начать перечить — всё! Ката-строфа! Начинался театр одного актёра. Я-то её давно раскусила, а вот Серёжа вёлся всегда без исключений. Так в итоге ещё и меня обвинял, что я довела маму.

В общем, мы жили хорошо, пока в нашей жизни не появлялась мама со своими затеями и просьбами.

— Если ты уедешь, можешь не возвращаться! — сказала я, переходя на крик.

— Ты же знаешь, я не терплю ультиматумов, — строго сказал он, — она моя мать!

— Вот и решай, с кем ты планируешь провести дальнейшую жизнь! — рявкнула я, уходя и хлопая дверью на кухне.

Я ушла в спальню, легла на кровать и заплакала. Неужели наши отношения разрушит свекровь?

После небольшой возни в коридоре я услышала, как хлопнула входная дверь.

— Ушёл всё-таки, — подумала я и закрыла опухшие от слёз глаза.

Я проснулась ровно в полночь. В темноте комнаты мигали электронные часы. Они показывали четыре ноля. Взяв в руки телефон и не найдя ни одного пропущенного от Сергея, я немного заволновалась. Хоть мы иногда ссоримся, я его очень люблю и всегда за него переживаю. Я хотела сама ему позвонить, но осеклась, ведь свой выбор он сделал несколькими часами ранее.

— Предатель! — бросила я куда-то в темноту.

Наверное, остался ночевать у мамы. А может, у своего друга Генки.

Так, размышляя, я пролежала около часа. Потом я решила всё же заткнуть свою гордость и набрала его номер. Женщина в трубке спокойным электронным голосом сказала мне, что телефон не доступен и я могу позвонить позднее. И я звонила, снова и снова. Результат был тот же.

Я набралась смелости и позвонила его маме, хоть на часах уже было четыре часа утра. После первого же гудка она взяла трубку.

— Алло! Светлана Николаевна? Я не могу дозвониться до Сергея, — начала я.

В ответ всхлипывания и рыдания.

— Светлана Николаевна! Что случилось? Почему вы плачете? Где Сергей? — утренний воздух пронзал мои вопросы.

— Его больше нет… — всхлип и монотонные гудки навсегда выбили меня из этой жизни.

Кристина Авдеева

Не верил я, что так бывает,

Что с одиночеством идём в постель одну.

И тишина меня перебивает,

А я перебиваю тишину.

«Пикник»

Тощикин и Мумская разложили бумаги на столе. Лица их были грустными и мерзопакостно скукоженными. Они думали. Думали напряжённо и тяжело.

Если Мумская, юридически подкованная, как артиллерийская лошадь, ещё могла вывезти их фирму из той финансовой задницы, куда они въехали со свистом и на сверхскорости, то Тощикин, обременённый рамками инженерного ума, в финансовом заду растерялся и пал духом.

— Нам кранты, — Мумская закурила, рыгнула, пригорюнилась.

— Выгладят и высушат нас, — Тощикин давно не курил, только бухал, — кредит, мля-мля-мля, возвращать надо.

— Тощикин, старый ты долбоящер, кредит — самый маленький прыщ на туше бронтозавра. Посадят нас. Вазелина ты кусок.

Мысли о вазелине, и особенно о том, как его могут употребить в отношении самого Тощикина, вызвали скупую мужскую слезу на его инженерском лице.

А потом Тощикин испугался. И от испуга, видимо, родил гениальную мысль:

— Взятку дать надо. Коняшкиной. Она там главная собака на сене. Сама сено не жрёт и другим не даёт, — икнул инженер, забыв упомянуть, что Коняшкина ему реально не дала, на абитуре, когда колхоз и секс были синонимами для всех окружающих, но не для них двоих.

Председатель городского земельного комитета Коняшкина — фигура одиозная в кругу местных бизнесменов. Звёзды зажигались на её благосклонном небосклоне, там же они и гасли, если были в контрах с этой дамой.

А ещё она не «брала на лапу». От слова совсем. Этим и заслужила авторитет и всеобщую уважуху. Кремень-тётка. Как старый конь — и борозду не портит, и глубоко не вспашет.

— Тощикин, не звени колокольчиками, денег не будет, — юристка, воображаемо, конечно, уже отмотала срок и болтала по фене, — Коняшкина втетерит нас на первом скачке, зуб даю. Мля-мля-мля.

Невидимый под столом, дрожащей рукой Тощикин потрогал себя за ширинку, убедился в твёрдости своих намерений и упрямо клацнул зубами.

* * *

На «дачу» Мумская и Тощикин пошли вдвоём. Чтобы наверняка. Чтобы один не схлыздил и не слился с последними деньгами в конгениальный инженерский запой.

Коняшкина оказалась именно такой, какой им живописали такие же неудачники-застройщики, как и они сами.

Три подбородка и коричневый кремпленовый костюм, стянувший неслабую грудь, красили Коняшкину, как утро красит стены древнего Кремля — каждодневно и безрезультатно.

Ну, законченному холостяку Тощикину уже нечего было терять, кроме трёхгодовалого воздержания, он лягнул Мумскую ногой и всхрапнул.

Коняшкина, конечно, узнала первую институтскую нелюбовь, но виду не подала и пригласила просителей присесть у дубового стола супротив себя.

Нет повести печальнее на свете, чем повесть о «протраченном» бюджете. И только пара земельных участков в центре города могут спасти Тощикина и Мумскую от позднего растления в неволе. Участки им надо не даром, а за мзду.

Мзда в пухлом конверте прошуршала под столом и плюхнулась на кремпленовые коленки.

— А я вас не слышу-у-у, — вдруг завопила Коняшкина, закрыла уши ладошками, зажмурила глаза, вывалила изо рта язык, затрололокала им, — трулюлю-тралаля, я не слышу, мля-мля-мля.

И наступила тишина. Глубокая и таинственная. Хлопок одной ладошкой, как его живописуют восточные мудрецы.

— Да копа-а-ать! — выстрелил матом Тощикин и вскочил на стол.

Далее писать бесполезно. Тут рыдать эпитетами надо. Бурно и назидательно.

…Бывшие абитуриенты стройфака повозились-повозились под столом и затихли. А Мумская вновь ощутила давящую тишину в районе собственного миокарда.

* * *

«А банкротства не будет. А банкротства не-е-ет!» — вот что пели окаянные души Мумской и Тощикина, а их рты лепетали только «мля-мля-мля».

Одиночество — плохая штука, но для кого-то — полезная. Иногда.

Лишь бы одиночество не превратилось в двоеночество.

Да что это я?! Коняшкина и Тощикин счастливы. И это факт.

Умолкаю. Тишина.

Оксана Царькова

Это всё обычная измена,

Это всё, что мы зовём игрой,

Знаешь, мы с тобой…

Мы просто рисунки на стенах,

Нас кто-то выводит

Ленивой, небрежной рукой.

«Агата Кристи»

(песня группы «Наив»)

ЧЕТВЁРТЫЙ ЭТАЖ

— Девочка, девочка, — Таня увидела за стеклом балконной двери тётку в полотенце, — открой, пожалуйста.

Девчонка с удивлением посмотрела на часы — 13:20. Ещё немного — и она опоздала бы на занятия в студию танцев. Стук со стороны балкона продолжался.

«Открою дверь, — подумала Таня, — там же тётка, ничего она со мной не сделает, да и холодно на улице, к вечеру снег обещали…»

Девочка подошла к балкону, распахнула дверь, и в комнату ворвалась раздетая женщина, закутанная в большое полотенце. Таня вышла на балкон, неожиданно со стороны соседнего балкона прилетел довольно объёмный сверток.

— Тётенька, — позвала девочка, — вы с неба упали? На ангела вы не похожи. У нас четвёртый этаж. Кажется, придётся звонить в полицию: с соседнего балкона бросили странный сверток. А балкон тот в другом подъезде. Вдруг там что-то опасное?

Женщина, стуча зубами от холода, подбежала к балкону:

— Миленькая моя, умоляю, давай сверток мне, не бойся, там мои вещи.

Девочка забрала с балкона сверток, закрыла балконную дверь. Нежданная гостья стала лихорадочно надевать на себя джинсы, свитер, ботинки и красивое тёмно-серое пальто.

Руки у женщины дрожали, говорила она прерывисто, с небольшой хрипотцой:

— Спасибо тебе, зайчик. Ты меня очень выручила. Сколько тебе лет, как зовут?

— Таня, десять лет. Вы поторопитесь, я опаздываю. Сегодня у меня первое занятие в студии.

— Танюша, ангел мой, спаситель. Очень прошу, не рассказывай никому обо мне, пожалуйста. Ты никого не видела. Выпусти меня из квартиры.

Девочка взяла незнакомку за руку и повела к входной двери. Женщина открыла маленькую сумочку, прилетевшую вместе с её вещами, пожала Танюше руку, что-то в неё вложила и убежала, прихватив полотенце.

Таня посмотрела на ладошку: это были деньги, купюра в пять тысяч рублей. Она хотела догнать женщину, вернуть деньги, но зазвонил телефон. Звонила мама:

— Танюшка, ты готова? Я уже поднимаюсь за тобой, мы можем опоздать.

В этот момент в дверь позвонили, девочка открыла её, уверенная, что там мама. В квартиру ворвалась разъярённая блондинка, бесцеремонно оттолкнувшая ребёнка:

— Где эта тварь? — кричала молодая женщина, заглядывая во все комнаты, попутно открывая шкафы. — Куда ты её спрятала?

— Кого? — испуганно зарыдала девочка.

— Что здесь происходит? — на пороге квартиры стояла мама Тани. — Вы кто такая? Звоню в полицию.

— Я перепутала, видимо, квартиры, — прошипела дебоширка и, оттолкнув Танину маму, убежала.

— Таня, она тебя сильно напугала? — спросила мама. — Что случилось?

По дороге в студию танцев девочка подробно рассказала маме о происшествии и отдала деньги.

— Не переживай, Таня. Правильно сделала, что ничего не рассказала злой блондинке, — задумчиво сказала мама. — Женщина с балкона одета в красивое тёмно-серое пальто?

Девочка кивнула головой:

— Тётя очень красивая, но испуганная. Я не поняла, как она оказалась на нашем балконе.

— Балконы почти примыкают друг к другу, и между ними маленькая перегородка. Мы же не так давно переехали сюда. Дом новый, ещё не успели отделить свой балкон от соседнего.

— Наверное, злая тётя, которая к нам приходила, сильно напугала раздетую тётю, — предположил ребёнок.

Мама Тани весело усмехнулась, и они поехали в студию танцев. На занятие немного опоздали.

Войдя в зал для танцев, Таня с мамой застыли, увидев преподавательницу: это была женщина с балкона, которую выручила девочка.

— Анна Сергеевна, руководитель детской студии танцев, — женщина погладила Таню по волосам. — Проходи, знакомься с ребятами.

Мама девочки достала из кармана куртки пятитысячную купюру и отдала Анне Сергеевне. Та ни в какую не хотела принимать деньги обратно.

— Я бесконечно благодарна вашей девочке, что она впустила меня в квартиру, — сказала Анна. — Я не гулящая женщина. Встречалась с бывшим одноклассником, который убедил, что он разведён. А оказалось, женат, и жена его — просто бешеная фурия. Хотя я не имею никакого права её осуждать.

— Не волнуйтесь, Анна Сергеевна, я объясню Тане, насколько это приемлемо, ситуацию, — ответила мама девочки. — А полотенце куда делось?

— Я была в шоке, бежала, автоматически прихватила его, бежала по лестнице и выбросила в мусоропровод, — сказала Анна.

— И хорошо. Потому что к нам в квартиру ворвалась жена вашего друга, пробежалась по всем комнатам, просмотрела шкафы, напугала ребёнка, — мама девочки аж поперхнулась от возмущения. — Вы хоть сказали приятелю, что он негодяй?

— Он опередил меня, — смущённо сказала Анна. — Позвонил и сказал, что между нами всё кончено. Даже не извинился за обман, за то, что полгода водил меня за нос. Не хочу больше вспоминать о нём.

— А за Танечку не волнуйтесь, — добавила Анна, — у неё должно получиться, она чудесная девочка, будет хорошо танцевать. Я постараюсь.

Ирина Ширяева

Тот, кто погас,

Будет ярче светить, чем кометы,

Пролетающие над планетой

Из пустоты.

Без твоей красоты не родится

Юности вольная птица.

Polnalyubvi

Теперь они уже не муж и жена, а истец и ответчик. А ведь была любовь. Любимый когда-то Димка, бывший таким раздолбаем и бессребреником в студенческую пору, мелочно делил не только квартиру и машину, но и постельное бельё, и посуду. Причём не фарфор, не столовое серебро, а обычные вилки, ложки, ножи из нержавейки. Это было противно, стыдно, и хотелось убежать.

Лера выглянула в окно. За окном прыгала раненая птица — голубь с перебитым крылом. Лера ощущала себя такой же раненой птицей. Не зря говорят, что развод некоторые люди переживают почти так же остро, как смерть близкого человека. Лера осознала, что принадлежит к этим некоторым.

Погода была хорошей, и она решила поехать на Васильевский остров. Здесь, на берегу Финского залива, было её место силы. Одно из… Ещё школьницей она приходила сюда и успокаивалась, глядя на плеск волн, чаек, снующие туда-сюда маломерные судёнышки…

Потом она привела сюда Димку. Именно здесь он её впервые поцеловал. Слёзы навернулись у Леры на глаза.

Она смотрела на воду… На душе было тошно. С работы тоже решила уйти: с бывшим мужем в одном коллективе работать дальше не представлялось возможным. Лера уже прошла собеседование во вполне приличной компании, но покинуть насиженное место оказалось непросто. «А зря я всё-таки не родила ребёнка. Сейчас не было бы так одиноко», — подумала Лера.

В голову начали приходить какие-то рифмованные строчки. Стихи она немного писала в детстве. Однажды ей, уже взрослой, накануне Дня Победы пришли на ум очень неплохие стихи о войне, но она торопилась, не остановилась, не записала их. Потом жалела: строки забылись. Но не будешь же в газеты и по радио объявление давать о стихотворении, потерянном в Озерках, на углу улиц Есенина и Сикейроса… Лера достала телефон, решила записать то, о чём думала:

Мы от счастья были в двух шагах,

Ну, а счастье так и не случилось.

Хотя сердце вдохновенно билось,

Потерпели отношенья крах.

В этом виноват, конечно, ты —

Слишком много думал про работу,

Часто ты работал и в субботу,

Не дарил без повода цветы.

В этом виновата тоже я —

От тебя хотела слишком много…

Ты же был мужчиной, а не Богом,

А могла бы быть у нас Семь-Я…

В этом виноваты оба мы.

Мы свою любовь похоронили.

И стою я, словно на могиле,

В ожиданье ветреной зимы.

Лера перечитала написанное. Вроде бы ничего получилось.

«Ладно, это же черновик. Потом отредактирую. Или сотру», — подумала она и вдруг услышала протяжный гудок. Повернула голову направо… В порт заходил огромный океанский лайнер. Восьмипалубный! Он был похож не на огромный дом даже, это был целый город.

Для Леры он вдруг показался символом… Символом того, что не всё в её жизни ещё потеряно. Новая работа обещала новые возможности. Перед нею ставили интересные задачи, а зарплату обещали выше, чем на прежнем месте.

«И мужчину своего я ещё обязательно встречу, и детей обязательно рожу. Мне ведь всего ещё только тридцать. Не всем везёт сразу», — подумала Лера.

Стал накрапывать мелкий дождик…

«Это Питер, детка», — подумала Лера и стала собираться домой.

На прощание она взглянула на океанский лайнер. Ей захотелось отправиться на подобном в путешествие. Увидеть далёкие страны с их чудесами, обычаями, привычками людей, вдохнуть незнакомые запахи, отведать кулинарные шедевры…

А потом, конечно, обязательно вернуться в свой дождливый, но такой любимый Петербург.

Ломакина Ирина Евгеньевна

***

— Polnalyubvi? — Марина удивлённо посмотрела на меня. — Какое отношение она имеет к рок-музыке?

— А зачем ограничивать жребий одним стилем? — ответил я вопросом на вопрос и продолжил: — По-моему, гениальная девочка. Кстати, твоя тёзка. Тоже Марина.

— Это же поп-музыка.

— Ну, так скажем, это всё же инди, хоть и инди-поп, а во-вторых, я её даже на «Нашем радио» как-то слышал.

— «Наше радио» уже тоже от рока отходит в разные стороны. Я его не слушаю.

— Зря! Для твоих песен это единственный шанс попасть на радио. А вообще, дорогая, я тебя не узнаю. Ты вместе с волосами покрасила свой характер в седой и ворчливый цвет?

Марина вспылила:

— Не называй меня дорогой. Терпеть не могу, когда меня называют «Дорогая»: оскомина после мужа.

Я ушёл в молчание, прикрывшись фразой:

— О-о-о! Давай лучше помолчим.

Может быть, что и ты не ты,

Может быть, что и я не я,

Вот и ходим, как пьяные,

По дорогам пустым.

«Пикник»

Он её очень любит, хотя ни разу её не видел.

Она его тоже любит, хотя тоже ни разу его не видела.

Он общается с ней в мессенджере платформы уже больше года. Да, год и три дня назад он зарегистрировался, прошёл трёхуровневое тестирование, и система психологической взаимопомощи и взаимоподдержки подобрала их как на девяносто восемь процентов подходящих друг другу для общения.

По условиям платформы он не знает её настоящего имени. Для него она лисичка-сестричка с аватаром улыбающейся Патрикеевны. Он для неё — зайка-побегайка с соответствующим изображением в кружочке рядом с ником. Они, конечно, разные звери, но из одной сказки, как из одной жизни.

Она понимает его лучше всех. Он всегда ей пишет о своих проблемах, и в беседе они непременно находят самые лучшие решения. Она всегда пишет ему, когда ей одиноко, тоскливо и не хочется жить. И он всегда находит для неё какие-то нужные слова, чтобы она снова пришла в норму, или, на языке платформы, в ресурсное состояние.

Она однажды спросила его:

— Зайка, а ты не бот? Ты слишком хорошо меня чувствуешь.

— Нет, но я то же самое хотел спросить у тебя.

Она поставила весёлый смайлик и ответила:

— Нет. Лисичка — человечек.

Он очень переживает за этого незнакомого близкого человечка. Она уже два дня не выходит на связь. Переживает, проживая их последнюю переписку:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.