Бесплатный фрагмент - Знакомое лицо

Триста пятидесятая жизнь

Мы познакомились в ночном клубе «Беллз», куда я нанялась официанткой. В свою первую рабочую смену я постеснялась спросить на кухне обед, и к утру, плохо соображая от усталости, решила раздобыть хотя бы чашку кофе. Ты казался самым дружелюбным из барменов: улыбался мне пару раз. Когда все мои столики рассчитались, я подошла к стойке и спросила: «Можешь сделать мне кофе?» Ты, оценивая, осмотрел меня, облизнул тонкие губы и кивнул. А через минуту поставил передо мной капучино с корицей.

С непривычки у меня ныли пальцы ног, и я, стоя у бара, поочередно снимала туфли. Клуб почти опустел. Две пьяные женщины в шершавых от блесток платьях целовались посреди танцпола и тяжело крутили бедрами под популярную русскую песню, которую диджей поставил специально для них. Компания молодых, похожих на стервятников, мужчин, улюлюкала им и выкрикивала оскорбления. Грязные слова тонули в грохоте техно-дэнс и сентиментального припева:

«Ты ко мне прикоснешься во сне

Как дыхание звезд в тишине

Я почувствую нежный твой свет

Даже через две тысячи лет».

Красные и зеленые лучи устало метались по залу. Тяжелый прокуренный воздух вздрагивал и болезненно бил по перепонкам. Я пила кофе у стойки и смотрела то на тебя, то на женщин. Ты перегнулся ко мне и что-то сказал. Я услышала только одно слово «проститутки», и с удивлением посмотрела на женщин. Я впервые видела проституток.

После ты каждую смену делал мне капучино, себе — двойной экспрессо с лимоном, и мы шли в подсобку курить. Когда становилось скучно разговаривать про работу, обсуждали книги. Я читала модного тогда «Волхва». Сейчас я уже совершенно не помню, о чем роман, но тогда была воодушевлена до колик и, пытаясь произвести впечатление, постоянно его цитировала. Ты даже взял книгу почитать, и она долго лежала у тебя в общаге. Кажется, ты ее так и не открыл.

Наши перекуры были самым приятным, что происходило с нами за двенадцать рабочих часов в душном набитом пьяными людьми клубе. После ночи, с гудящей от громкой музыки головой, плохо соображая и с трудом склеивая в разговор слова, мы шли к только открывшемуся метро, стыдливо щурясь от яркого света и собственных странных ощущений. Помнишь, как мы хвастались размером чаевых. У тебя почти всегда было больше. Мы зарабатывали неплохие деньги, правда, они не задерживались, — тут же утром мы просаживали все в баре и в игровых автоматах. Работая два через два, вскоре мы стали встречаться и в выходные. Накуривались и шлялись по городу. Гуляли до закрытия метро, едва успевая на последние электрички, идущие в противоположные стороны: мне на Пражскую, тебе на Планерную. Обе на «П». Нам почему-то казалось, что это важно.

Потом я читала «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» и убедила себя, что ты — моя родственная душа. Ведь были всякие совпадения, общие на двоих мысли, знаки и сказанные одновременно слова. Казалось, ты понимал меня как никто другой. Рядом с тобой я чувствовала себя вдохновенно, много и раскрепощенно болтала, а ты слушал и кивал: «Да, да, понимаю».

Наша связь долгое время оставалась целомудренной — мы стеснялись друг друга как подростки. Но в то же время она была преступной. Обманывая себя, я называла ее духовной, и делилась с тобой той чепухой, которая забивала тогда мои мысли: цитаты писателей, стихи Омара Хайяма, практики Кастенеды, философия буддизма. Я даже показывала тебя свои рисунки: волнистые звезды, прожорливые цветы, мистические глаза и огромные рыбы, нарисованные тушью в скетчбуке от «Молли скин». Ты рассматривал их будто серьезные работы, делал неожиданные замечания, находил смысл. Все это вдохновляло меня, и я, боясь потерять дружбу, предпочитала не замечать, что ты влюблен в меня.

Жизнь моя походила на запутанную развязку МКАД — я куда-то ехала, но куда, не знала. Мой брак не заладился с самого начала. Мы с мужем не сходились во всем: он любил мясо, я стремилась быть вегетарианкой; он считал, что главное в жизни — деньги, я уверяла его, что духовность важней; он хотел, чтобы я носила платья и туфли, я предпочитала кеды и рваную джинсу, по-хулигански висящую на бедрах. У моего мужа был бизнес, небольшая строительная фирма. Я же заканчивала институт по специальности, по которой не собиралась работать, и еще не знала, кем хочу быть. Зато мой муж знал, что я должна стать хозяйкой и хорошей женой: убирать в квартире, готовить еду, ждать его с работы и главное — как можно скорее родить ребенка. Наверное, справедливые требования от того, кто содержал семью, но подобное мещанство мне претило. «Ты хочешь сделать из меня свою мать!» — упрекала я его, и, вместо того, чтобы лепить пельмени, читала вслух Достоевского, выражая этим протест.

Муж вскоре нашел другую женщину, к которой ездил обедать, ужинать и прочее. Я узнала не от него, от другого неравнодушного человека, но не стала устраивать скандал, — в случае разрыва мне пришлось бы съехать. На жилье нужны были деньги, и я устроилась официанткой в ночной клуб. Аренда, залог и агентские — скопить такую сумму не получалось. Да и с мужем как будто не все кончилось. Бывало, мы ссорились из-за какого-нибудь пустяка, он называл меня «ленивой жопой», я собирала вещи, грозила уйти «прямо сейчас», он говорил: «Вали давай, сдохнешь от голода в подворотне. Или тебя изнасилуют на вокзале бомжи». Я кидала в него тарелки, он пытался меня унять, я сопротивлялась. В конце концов мы трахались среди осколков посуды, пролитых соусов и порванных книг. А после какое-то время мне казалось, что я его люблю. Я даже варила бледный борщ и готовила липкий плов, который муж называл кашей. И вдруг он на несколько дней уезжал в «командировку».

Про другую женщину мне рассказала его мать, которая считала меня меркантильной тварью и мечтала, чтобы я оставила сына в покое. По ее мнению я приехала в Москву специально, чтобы выйти замуж на него. Однажды она позвонила и сообщила, что Дашенька (другая женщина) печет вкуснейшие пироги, а мне стоило бы у нее поучиться.

Я фантазировала, как убиваю себя. Муж приходит домой, а тело уже остыло. Ему больно и горько, но меня не вернуть. Остаток дней он жалеет, что потерял прекрасную, умную и независимо мыслящую женщину. Было, правда, одно «но» — я хотела умереть красивой. Но чем больше я интересовалась темой, тем ясней понимала, как это сложно осуществить. От отравления будет рвота, от повешенья вылезут глаза и вывалится посиневший язык, от падения с высоты деформируется тело, а лицо превратится в кашу. Можно было вскрыть вены, но я наверняка испугаюсь и вызову скорую — стоит ли начинать. Однако, мысли о самоубийстве таили в себе сладострастие, они будто пожирали меня. Если бы не ты, я наверняка не удержалась бы и однажды кокнула себя. Чтобы не фантазировать о суициде, звонила тебе. Мы час или два трепались, потом договаривались о встрече. Ты ждал меня в метро, субтильный, в коротких брюках, вязанной кофте на молнии, с холщовой сумкой через плечо. Милый и жалкий, — было в тебе что-то беззащитное и наивное, не от мира сего. Но вот ты поворачивался, смотрел в меня, тонкие губы расходились в улыбке, и весь ты распахивался мне навстречу. Мы будто спаивались ощущениями, и куда-то безостановочно шли.

Каждый раз это было приключение. Мы искали укромный дворик, сидели в кафешках, болтали с какими-то чудикам на улицах, шли в кино. Помнишь «Осень в Нью-Йорке»: «Что нам делать с тем, что с нами происходит?…» — спрашивала я после фильма. Мы каждую встречу решали этот вопрос. Вернее, решала я, а ты ждал моего решения. Несмотря на презрение к мещанству я все же была прагматичной до кончиков обгрызенных ногтей. Ты учился на юрфаке и жил в общежитии. За твое образование платила мать, которая жила, кажется, в Ростове, и много работала, чтобы тебе помогать. В Москве обитала твоя сестра, которая удачно вышла замуж (прям как я).

Однажды мы ездили в гости на день рождения твоего племянника, крикливого и вредного карапуза. Вы с сестрой не были похожи. Зато я определенно походила на нее: тонкие черты лица, серые глаза, русые волосы. Гоша, ее муж, — смуглый толстяк с сонным лицом, вывернутыми губами и темными кучерявыми волосами походил на турка. Он хвастал своим бизнесом (сеть аптек) и тем, что купил такую замечательную квартиру: четыре комнаты, свежий ремонт и восхитительный вид на Москву с пятнадцатого этажа.

— Почему ты не живешь с ними? — спросила я, когда мы курили на балконе. — Здесь же полно места.

— Гоша не любит меня. Я приезжаю из-за племянника и сестры.

— За что можно тебя не любить?

— За то, что я неблагодарная скотина, — сказал ты, взял меня за руку и притянул к себе.

А потом твоя сестра разозлилась. В голосе ее проступали истеричные ноты, которые прятались под настилом сентиментальности и приличий. Она хвалила Гошу и унижала тебя. Из ее слов выходило, что евроремонт, арки из гипсокартона, пластиковые стеклопакеты и мебель утверждали Гошу как человека. Тебе же не принадлежало в этом городе ни-че-го. И если уж ты находишься в такой прекрасной, не принадлежащей тебе квартире, должен проявлять уважение и благодарить. Она покраснела, размашисто двигалась и даже сбила с холодильника керамическую тарелку на магнитах, которую Гоша привез из Турции в прошлом году. Мы не удержались от смеха. У тебя изо рта вылетел торт и попал в Гошу, который так надулся, что стал еще смешней. Твоя сестра попросила нас уйти. Я сказала, что никуда не пойду без куска торта, потому что он вкусный, и я хочу его доесть. Твоя сестра сложила мой торт в пакет. Мы ели бисквит руками в подъезде, хохоча и изображая, как трясётся двойной подбородок Гоши.

— Поехали ко мне, — предложил ты.

Общага, высокая и узкая, висела над промзоной, как темная башня. На подступах к ней выл ветер. Мы добирались долго, и последняя часть пути совершенно лишила меня сил и возбуждения, из-за которого я согласилась ехать. Маленькая комната без штор была лишена уюта: две кровати, тумбочки, стол, унылые обои. Я сидела на кровати, поджав замершие ноги, и жалела, что приехала. Было слышно, как в коридоре ты уговариваешь соседа: «Серег, будь другом». «Это она?» «Да». «Ну фиг знает. Куда я пойду?» «Серег, ну пожалуйста! Буду должен». «Ладно». Голос твоего приятеля был гнусаво томным, будто намекал на что-то похабное. У меня горели уши от стыда.

В комнате был сухой колкий воздух, в носу щипало. Кажется, я заболевала. Ты достал из пакета вино, вымыл фрукты, разломал прямо в фольге шоколад. Я тревожно курила, стряхивая пепел в бронзовую пепельницу в форме льва, и решала, что делать. С одной стороны, мы уже здесь, и что-то произойдет. С другой — это значило изменить мужу, и если я все же собираюсь это совершить, то прежде нужно принять решение. Беззаботность общения испарилась. Стало сложно даже дышать, до того тяжелой и вяжущей казалась атмосфера. Ты нервничал, суетился, что-то постоянно поправлял и как-то болезненно вздрагивал, будто внутри тебя проскакивали электрические разряды.

— Давай напьемся, а то я сейчас сдохну от неловкости, — предложил ты, разливая вино.

— Почему? — я взяла кружку, старую и нелепую, с какими-то рыжими курочками и петушками.

— Ты видела свое лицо? У тебя такое выражение… будто тебе собираются убивать.

— Что? Нет! Я просто думаю…

— О чем?

— О том, что… Мы же приехали сюда за этим.

Ты с шипением выдохнул, а потом едва слышно где-то в глубине себя простонал.

— Я не уверена, что хочу. Нет, я хочу, конечно… Но я не понимаю, что будет дальше.

Ты раздраженно кусал губы и молчал.

— Мне важно понять, кто мы друг другу. И… У меня скоро сессия, мне придется уволиться из клуба.

— Мы можем жить вместе.

— Здесь? — я обвела комнату дымящейся сигаретой.

— Я сниму квартиру.

— Ты цены видел? — я затушила сигарету о морду льва и тут же вытащила из пачки другую. — У тебя тоже скоро сессия?

— Ты много куришь, — ты поднес зажигалку, которая три раз чиркнула вхолостую, потом зажглась.

— Зачем ты каждый раз это делаешь? — спросила я. — С зажигалкой.

— Загадываю. Если получится зажечь на четвертый, значит все будет так, как хочу.

— Что ты загадал?

— Тебя.

Мы долго смотрели друг на друга. Твое лицо двигалось. Из-за дергающегося пламеня свечи оно казалось текучим. Ты то просил, даже умолял, как ребенок, то капризно требовал, или вдруг пугался и отталкивал меня, убегал или начинал злиться. Ты боялся, не меня, а какого-то своего чувства. Захотелось погладить тебя по голове.

— Иди ко мне, — позвала я и обняла.

Сигарета дотлела в пепельнице. Я это заметила, когда ты лежал на мне. Легкий, даже тщедушный. Теперь, когда я впервые дотрагивалась до тебя голого, твои узкие плечи и холодное подростковое тело пугали меня, я даже чувствовала брезгливость, будто спала с ребенком. Хотелось плакать. Я вспомнила мужа, как он буквально вбивал в меня свою правду, и я соглашалась с ней, принимала, по-крайней мере до тех пор, пока он был во мне. Ты не побеждал меня, ты был слаб. И я, сама того не желая, тебя презирала.

Та ночь была очень длинной. Мы еще несколько раз пытались, напиваясь все сильней. От сигарет и вина саднило желудок, глаза горели, болела голова, а тело, истертое о грубые простыни, зудело и казалось чужой, навязанной мне обузой. Я уже не хотела ничего, только попасть домой и больше никогда не приезжать к тебе в эту холодную, неуютную общагу.

Помню серое утро, запах слякоти и смога, пронизывающий сквозняк. Мы шли к метро. Я чуть впереди. Ты сзади. Мы несли одно ощущение непоправимости на двоих. Ты шутил, стараясь ободрить меня, виновато заглядывал в лицо, будто пытаясь понять, есть ли в моих мыслях место для «нас». Его не было. Едва закрылись двери электрички: ты остался на перроне, а я уехала, — пришло облегчение.

Мы еще несколько раз приезжали в твою общагу. И каждый раз все происходило, как в клейком бреду. Я уже придумывала, как «остаться друзьями», когда произошло то, чего я боялась больше всего.

Увидев тест, услышав дрожащее «я беременна», муж поднял меня на руки и кружил, пока меня не стошнило. От этой новости он изменился так, будто наконец сделал для себя последний и главный выбор. Он впал в хозяйственный раж: планировал перестроить из кабинета детскую, выбирал обои, кроватку и пеленальный стол, подбирал врача и роддом, потому что хотел, чтобы я наблюдалась у лучших. Ночи он теперь проводил дома и настоял, чтобы я уволилась, потому что беременной женщине вредно бегать по ночам с подносом. Я созерцала его суету с улыбкой Моны Лизы, за которой может скрываться как тихое счастье, так и молчаливое отвращение — я прятала ужас. Меня сковало оцепенение — будто все происходило с кем-то другим. Я понимала, что должна рассказать правду, потому что жить с ложью я не смогу. «Дорогой, возможно, это не твой ребенок». Я представляла, что будет дальше: муж в ярости разбивает о стену телевизор, выгоняет меня, или разрешает жить до выяснения истины об отцовстве, он почти не разговаривает со мной, — воздух квартиры наполняется ядовитым отчаянием, ни о какой любви и заботе речи нет, только презрение и холодная отстраненность, в которых трудно дышать, не говоря о том, чтобы растить живот или нянчить новорожденного. Нет, мужу говорить нельзя. Но кому-то сказать надо, иначе сойду с ума.

Оставшись одна, я позвонила тебе. Я говорила, и на меня наваливалось понимание, что делаю это зря. Ты молчал. Не успокаивал, не давал советов. Молчал. А потом обезумел. Ты просил, умолял, уговаривал, обещал, что займешь денег и снимешь квартиру, если только я скажу «да», уверял, что готов принять ребенка, даже если он не твой, грозил, что приедешь и сам расскажешь мужу. Я плакала, бросала трубку, а ты снова звонил и писал сообщения. Эта игра продолжалась несколько дней. Муж даже спросил, кто мне названивает. Я соврала, что в клубе обнаружилась недосдача, которую повесили на меня, и перестала брать трубку.

Второе УЗИ показало, что беременность замерла и надо «чистить». Я испытала одновременно облегчение и неприязнь к себе. Была клиника, наркоз, леденящая боль внизу живота. Потом пришло физическое отупение и усталость. Во мне будто не осталось меня, и требовалось время, чтобы хоть что-нибудь вновь скопилось. Я перестала ездить в институт и вообще выходить из дома. Лежала в кровати и читала детективы Марининой. Муж снова стал пропадать ночами. Я снова боролась с желанием покончить с собой.

От Наташи, официантки из нашей смены, я узнала, что ты подрался с менеджером и уволился из клуба. В последнюю перед увольнением смену ты, сильно пьяный, рассказал ей, что кинул в соседа по общежитию пепельницу и попал в голову, но чудом не убил. На тебя завели уголовное дело и отчислили из института. Потом ты исчез. Я пыталась связаться с тобой, но ты сменил номер и запретил кому-то из знакомых давать мне свой телефон. Так завершилась наша история. Первая ее часть.

Я закончила институт, устроилась на нормальную работу и ушла от мужа. Некоторое время я снимала квартиру с Наташей. От нее я узнала, что вы созваниваетесь. Через год после нашего разрыва ты восстановился в институте и благополучно его закончил. Женился. Твою жену звали Оля, у вас родился сын. Через пару лет ты встретил Юлю, которая увела тебя из семьи и привела в другую. Ты работал в крупной юридической фирме, позже открыл свою, сначала в Москве, потом в Питере, куда переехал с Юлей. Там у вас родилась дочь. Наташа так прилежно рассказывала о тебе, будто ты сам ее просил.

***

Самое лучшее в занятиях йогой — лежать в шавасане. Поза трупа. Первое время название пугает, потом привыкаешь: труп и труп. Лежишь в темноте, на циновке, укутанная в плед. Где-то слева и справа такие же сорокалетние женщины — трупы, но я не думаю о них. Я одна. Представляю себя гладью воды, на которой расходятся круги звуков. Музыка чаш удивительно вымывает мысли. Что-то внутри успокаивается: настраивается и гудит.

Туууннннннг…

Таааннннннг…

Иииииннннг…

Интересно, чувствует ли что-то подобное труп? Я не верю в загробную жизнь, но все равно не могу представить, что значит «умереть». Может, душа умершего превращается в расширяющийся звук и постепенно сливается со вселенной? Мне нравится, как объясняет смерть буддизм: «Я» умирает, но поток восприятия перерождается. Мы одновременно и исчезаем, и нет. Поэтому у каждого своя карма: разные родители, тела, уровень достатка. И все «за что?», «почему?», «зачем?» имеют ответы в прошлых жизнях.

В мерный гул влился новый тревожный звук. Нервная мелодия ксилофона. Было в ней что-то знакомое. Мой телефон! Я вскочила и прокралась к сумке. Женщины недовольно заерзали на ковриках для йоги.

— Потихоньку двигаемся, оживляем тело, — сладкозвучно запела тренерша. — Можно растереть ручки, ножки… Медленно встаем.

На экране был незнакомый номер.

— Да! — подхватив сумку, я выбежала в коридор. — Алло?

— Анастасия?

— Да. Это кто?

— Анастасия, у меня к вам деловое предложение, — мужской голос вдруг сорвался на хихиканье.

— Ваня?

Было в этом звонке что-то созвучное гудящим во мне чашам.

— Да, это Иван. Анастасия? Компания «Дрим Тревл»? Вы сдаете в аренду апартаменты?

Я действительно работала менеджером в риэлтерской компании и занималась арендой квартир.

— Да, — сказала я.

— А девочки к апартаментам идут в комплекте? — спросил ты, и я снова услышала сдавленный смешок.

— Ты пьян?

— Пол литра виски. Чивас Регал Салют. Десять косарей за бутылку. Баксов, между прочим, не рублей.

— Рада за тебя, — я посмотрела на часы: десять вечера, пока переоденусь, доеду домой, там наверняка что-то понадобится детям: заполнить заявление на прививку, положить денег на телефон, написать записку учителю физкультуры.

— Этому вискарю, знаешь, сколько лет? Двадцать. Его заперли в бочку примерно тогда же, когда ты бросила меня. Ха! Это смешно, согласись. Заперли в бочку.

— Ты до сих пор злишься?

— Злюсь? Нет, что ты! Я тогда человека чуть не убил. Но… — ты выдержал паузу, — Благодаря тебе я кое чего добился. Если бы ты не смешала меня с дерьмом, так и работал бы в кабаке барменом. Поэтому… Я тебе должен сказать спасибо.

— Говори.

— Спасибо! Поклон до земли. Жаль, что не видишь. Тебе бы понравилось. Ты же любишь унижать мужчин.

— Вань, зачем ты позвонил? Хочешь, чтобы я попросила у тебя прощения? Хорошо. Пожалуйста прости.

С тех пор, как я стала матерью, научилась просить прощения с такой же легкостью, с которой делаю «собаку мордой вниз» — всего лишь упражнение, прием, который успокаивает и расслабляет человека.

— Ха! Думаешь, это так просто?

— Что я могу сделать еще?

Ты замолчал.

— Как твоя жизнь? — спросил после паузы.

— Нормально. Обычная размеренная жизнь.

— Фу!

— Что, фу?

— Ты стала мещанкой, которой боялась стать.

Я вспомнила твое смеющееся лицо, и как однажды плеснула в него мартини. И не стала ничего отвечать.

— Муж есть?

— Да.

— Тот же?

— Другой.

— Эх! Ладно. А знаешь, я сижу в охуенном баре, пью охуенно дорогой вискарь, и вокруг меня дохуя красивых телок.

— А люди есть?

— Молодец, держишь удар.

— Неоправданное использование ненормативной лексики говорит о том, что человек чувствует себя уязвимым. Тебе плохо?

— Да, — неожиданно согласился ты. — Мне очень хуево. Приезжай ко мне. Прямо сейчас.

— Ты в Москве? — что-то внутри меня дернулось, к горлу поднялась легкая тошнота.

— В Питере.

— Как же я приеду? — хохотнула от облегчения.

— Идешь ножками, топ-топ, на вокзал, покупаешь билет на «Сапсан». И через три часа падаешь в мои объятья. Билеты, гостиницу — все оплачу.

— А муж, дети?

— Муж, дети, — передразнил ты. — Ну вы и зануда, Анастасия.

— Давай встретимся в Москве, — предложила я. — Бываешь тут?

— Раз в месяц приезжаю к сыну.

— Отлично. Посидим, выпьем кофейку.

— Окей!

Холл йога-студии, барная стойка с вывеской «Эко-бар», гул кофе-машины. Девушка за стойкой смотрит в телефон. Я вдруг ощутила ступнями холодный кафель, остро захотелось в туалет. Я вошла в раздевалку. Женщины из моей группы ушли, и теперь переодевались юные и прыщавые девчонки.

Медленно стягивая с себя лосины (уже и забыла, что собиралась спешить), я думала про внезапный звонок и запланированную встречу. «Зачем я предложила ее? Неужели, как говорят в плохих сериалах, остались чувства. Да, очевидно, что-то есть, иначе я бы не стояла там, на холодном полу, не ощущая тела. Конечно, не любовь и даже не желание — обычное любопытство. Хотелось посмотреть, каким ты стал. Я слышала, что деньги людей меняют. А еще говорят, что мужчина по-настоящему влюбляется только раз, и потом во всех женщинах ищет отзвук первой любви. Природа так экономит силы. Как ни банально звучит, все эти двадцать лет я была уверена, что ты позвонишь. Что ж, посмотришь, как я постарела».

Последнее я произнесла вслух, и несколько девочек оглянулись. «Стоп! Сорокалетняя самовлюбленная идиотка! Никаких встреч. Ты замужем. У тебя плотный график. Вспомни свой ежедневник: косметолог, английский, фитнес, маникюр. Расписан каждый час. Какой кофе? Нет! Если позвонит, скажешь: извини, занята. И все!» — я толкнула дверь йога-студии, за спиной зашумела кофе-машина.

Через несколько дней я забыла о Ване: работа и ежедневная суета лучше медитации вытесняют из головы глупые мысли. Прошла неделя, вторая. Кончался февраль, но воздух уже пах весной. Я шла с работы. Вечер был нетипично теплым. Я стянула шапку с головы, хотелось ощутить ветер в волосах. Тверская гудела машинами, переливалась огнями, сияла витринами. Пахло булочками, корицей и выхлопными газами дорогих авто. На тротуаре рядом с забегаловкой «Кофе Прайм» уже выставили столики, лавочки и стилизованные под старину пластиковые фонари. Под одним из них сидела женщина, одетая во множество юбок и обмотанная десятком шарфов. Восторженно задирая нарисованные брови, она приторно улыбалась мне. Я улыбнулась в ответ и подумала, что если она попросит денег, дам.

— Девушка, милая! Купите мне капучино! — распевно, будто читая стихотворение, попросила она.

Я хмыкнула, зашла в кофейню и купила два капучино в бумажных стаканчиках: себе и ей. Может и я однажды буду сумасшедшей женщиной, которая сидит за столиком под искусственным фонарем и мечтает, чтобы кто-то купил ей капучино. Отдавая бумажный стакан в мятые старушечьи руки я вдруг ощутила быстротечность времени. Зябкое, похожее на дрожь чувство, пронизывающее, как сквозняк. Оно продувало насквозь, медленно, неуклонно унося частицы: события, лица, дни. Хотелось схватить воспоминания, затормозить время, оставить прожитые моменты себе. Я вспомнила тебя и захотела увидеть.

Мы договорились на пятницу. В офисе все были взвинчены предстоящими выходными. Коллега за перегородкой весь день обменивалась с подругами голосовыми сообщениями, решая, в какой пойти клуб: «Газгольдер», «Культура» или «Пробка». Я не была ни в одном, и вообще уже сошла с дистанции. Никаких сожалений, наоборот. Неужели кому-то хочется не спать всю ночь, глохнуть от дебильной музыки, дергаться на танцполе, стараясь выглядеть сексуально, пить, смешивая все подряд, — а на следующей день мечтать о смерти. О, эта порочная русская традиция — восставать из пепла. Как хорошо, что я избавилась от нее. Но сегодня я чувствовала странное волнение, будто готовилась прыгнуть в колодец, на дне которого ожидает чудо.

В обед я ковыряла в столовой запечённую треску, слушая рассказ коллеги про новую татуировку. Оказывается, она мечтала о ней всю жизнь, а в прошлый викенд — она говорила чуть в нос: «вы-кэээнд», — «бухали с подружкой винчик и сокрушались, что давно не творили херни». А после вы пошли и сделали на лодыжках одинаковые татуировки: «Авалокедавра, бичез».

— Оригинально, — сказала я, рассматривая высунутую из-под стола ногу коллеги. Я зачем-то подлащивалась к ней, в то же время внутренне издеваясь, — Гарри Поттер — гениальное произведение.

— Согласна! Когда нечего смотреть, всегда пересматриваю его. Обожаю.

Я проглотила кусок, чувствуя, как треска царапает горло.

Перед выходом из офиса я долго смотрела на себя в зеркало в туалете. Я оделась в черное: брюки-палаццо, шелковая блуза с вырезом, подвеска на открытой и потому особенно длинной шее, сапоги на каблуках, уже потертые, но других у меня нет. Напудрилась, подвела тенями впавшие и болезненно сверкающие глаза. Внутренне истонченная, я показалась себя бледной, и добавила на щеки румян. «Интересно, каким окажешься ты? Толстым? С двойным подбородком? Впрочем, какая разница? Это же дружеская встреча», — убеждала я себя.

На выставку я пришла одной из первых. Любительская экспозиция начинающих художников-графиков в Боголюбовской библиотеке и презентация книги по искусству. Одно из тех мероприятий, на которые приглашают энтузиасты в соцсетях. Для нашей встречи мне требовалось оправдание, меня же интересует изобразительное искусство. Посмотрим работы, благо их немного, зайдем в «Шоколадницу», выпьем кофейку, разбежимся. План был такой.

Сдавая в гардероб пуховик, я увидела свое отражение. Полумрак льстиво скрыл увядание, я казалась такой же, как двадцать лет назад, даже улыбка, слабая и испуганная, была как у подростка.

Гости бродили по залу и рассматривали висящие на стенах графитовые наброски, литографии, похожие на детские коллажи, провокационные по содержанию гравюры. У входа на обычной парте стояли бокалы с вином. Невысокий плотный мужчина в щеголеватом, но потрепанном пиджаке, услужливо предлагал угощаться. Наверное, это был художник и автор книги.

В зале оказалось несколько знакомых, в том числе женщина, с которой мы ходили на рисовальные курсы. Я взяла бокал и направилась к ней, пытаясь вспомнить имя. Она энергично кинулась навстречу, и я отшатнулась, боясь пролить вино.

— Настя! Привет! Я уж думала, буду одна куковать тут.

— Сейчас набежит куча народу, — хмыкнула я, — на халявное-то вино.

— Престарелые алкоголики и художники-нищеброды, — она скривила губы. — В прошлый раз ко мне прилип старикашка в рыжем парике и с бородой, крашенной в какой-то безбожно черный цвет. Типа византийская чернь или шунгит. Взял меня за руку и говорит: мой род идет от самого Рюрика. Типа, я должна возжелать его тут же. Бэ!

Я засмеялась, представляя ее плотную жизнеутверждающую фигуру рядом сухоньким стариком с крашеной бородой. Она была моложе меня: белокожая, со сдобным лицом, наивным взглядом и дородным телом, укрытым в легкое шифоновое платье, слишком легкое для заморозков, которые наступили вчера. Она мечтала стать известной художницей и зарабатывать, продавая картины. Не обладая особым талантом, она подмазывалась к мэтрам, надеясь, что они смогут ее продвинуть и научить. Теперь, как следовало из рассказа, она училась поп-арту в студии известного мастера, гения и большого умницы Мальвидова. Учеба стоила кучу денег, но зато каждую свою работу она могла теперь оценить «глазами мастера» — «что бы сказал Мальвидов».

— И что он обычно говорит?

— Он говорит, покажи это своей бабушке, — засмеялась она.

— Мои работы лучше вообще никому не показывать, — сказала я, зная, что ей это польстит. Мы обе понимали, что никаких достижений в живописи нам не светит, и все же она продолжала пытаться, а я давно смирилась с бессмысленностью творческих амбиций и потому втайне презирала ее. Или завидовала ее здоровой смелости и женскому прагматизму. Ведь ясно же, что невозможно разбогатеть, рисуя картины, сочиняя стихи и публикуя книги. Все эти игры в искусство — наивная и трогательная возня, на девяносто процентов состоящая из энтузиазма. Так размышляла я, рассматривая рисунки, на которых мужчина-дикарь гнался за голой женщиной-ланью. «Господи, как же ее зовут? Оля? Лена?»

В зал вошел ты, и я забыла про картины, искусство и женщину, чье имя не могла вспомнить. Вакуум гудел вокруг тебя — люди стали невидимы и неважны. И сразу возникло то самое напряжение, притягивая и отталкивая нас друг от друга, будто и не было двадцати лет.

Ты изменился мало. Чуть осунулся, затвердел, стал лысым и имел модную короткую бородку. Гламурный Ленин. Синий костюм в полоску идеально на тебе сидел. Расстегнутый ворот рубашки, запонки, стрелки, сияющие ботинки. Ты был хорош: уверенный в себе, стройный. И ты так улыбался, будто поимел мир. В замшелом мире библиотеки это выглядело чужеродно. Тонкие ноздри твои вздрагивали, ты щурился и напряженно вытягивал губы, будто пробовал воздух на вкус. Увидев меня, ты удивленно и даже испуганно отшатнулся. Может, я была не так хороша, как ты думал? Или наоборот — ты надеялся, что я изменилась сильней. Но в следующую секунду ты уже спрятал свои первые, невольные чувства, и двинулся ко мне так, будто все про меня понял. Вертлявый художник всунул тебе в руку бокал вина, ты взял, даже не заметив.

— Привет. Какой ты… Элегантный, — я поцеловала тебя в щеку, ты ненадолго замер, как бы прислушиваясь к себе.

— Привет, — ответил ты и хохотнул. — Что за дыра? Можно же было встретиться в нормальном месте, — ты глотнул вина, сморщился, поднял бокал к свету. На стеклянном крае засохли белесые пятна от воды.

— Бокалы не натирают, — пошутила я. — Предлагаю оштрафовать бармена.

Когда мы работали в ночном клубе, одной из твоих обязанностей было натирать стекло. Если кто-то из посетителей показывал менеджеру бокал со следами засохшей воды или, еще ужасней, помадой, тебя штрафовали.

Ты скупо улыбнулся. Кажется, воспоминания были неприятны тебе.

— Прости, я подумала, что для встречи нужен повод. Например, посмотреть рисунки неизвестных художников.

— Твои тут есть?

— Я больше не рисую.

— Почему?

— Как-то не до того.

Ты хмыкнул, то ли с пониманием, то ли с упреком.

— А помнишь, как ты сначала хвалил мои рисунки, а потом, когда мы расстались, написал, что они полное дерьмо.

— Честно говоря, нет.

— Мне было обидно.

— Да ладно! — ты усмехнулся. — Я тогда чуть не выпрыгнул из окна, а тебе обидно?!

Ты снова посмотрел на грязный край бокала и брезгливо отставил руку. Я вздохнула.

— Я хотела тогда все объяснить… Но теперь это уже не важно. Можешь ты меня просто простить?

— Пффф! Я давно забыл. Пошли, посмотрим, что тут у вас за выставка.

Мы медленно шли вдоль стен, на которых висели рисунки. Всю серию объединяла гендерно-зооморфная тема. Женщины превращались в коз, дельфинов, тигриц. Мужчины либо бежали за женщинами с оружием, как за добычей, либо грустно взирали из укрытий на полуженские звериные тела. Быстро и с равнодушием пробежавшись взглядом, ты обернулся в зал. Люди уже рассаживались на стулья. Я вдруг увидела посетителей твоими глазами: неопрятные, заторможенные люди, полусонные девицы и старики, и много старух, которые всегда посещают мероприятия в библиотеках. Почему я не позвала тебя в модный музей? На какую-нибудь выставку в ГЭС или в галерею «Арт энд Брют»? Сияющие бокалы, бородатые бариста, рислинг и сливочный маккиато в кофе-пойнт; такое современное искусство больше соответствовало тебе. Правда, сама я по-прежнему стеснялась подобных мест. Ты брезгливо морщился и искал, куда деть бокал, и, наконец, оставил его на стуле.

— Пойдем отсюда? — предложил ты.

— Куда?

— Ко мне. Я остановился в «Метрополе».

Я провалилась в какой-то внутренний колодец, рухнула в него и потерялась. Кажется, ты заметил, потому что смотрел мне в глаза непреклонно и с иронией.

— Эм…, — замялась я. — Не планировала ехать к тебе. И, потом, будет же презентация книги. Художник, автор всех этих женщин-кошек, Валентин Губарев, по-моему. Это интересно. Правда. Разве ты не хочешь послушать, о чем он написал?

— В детстве я боялся, что в темноте прячется тигр, — кивком головы ты указал на рисунок женщины-тигра. — Когда я перед сном выключал свет, бежал до кровати, представляя, что тигр гонится за мной. Конечно, я не раз с разбегу разбивал лицо о стену.

— Ты рассказал об этом своему психотерапевту? — пошутила я.

— Как ты догадалась? — ты т странно вытянул губы, будто хотел поцеловать.

— Настя. Я заняла места, — из первого ряда махала та женщина. Я вдруг вспомнила ее имя — Марина.

— Пойдем.

Ты послушно пошел за мной.

Художник делал последние приготовления на условной сцене: настраивал микрофон, ставил стулья, пюпитр, попутно кивал знакомым, важничал и жеманился. Мы сидели правее рояля: Марина, я и ты. Марина что-то рассказывала, но я не могла ничего понять и просто кивала. Я смотрела вперед, якобы на приготовления музыканта, косматого прыщавого юноши с гитарой, но все мое внимание было сконцентрировано на тебе. Неужели это ты, сидишь рядом, нога на ногу, руки сложены так, что кончики пальцев касаются друг друга — такой театральный, вычурный жест. Ты как будто зажат в рамки образа, но кажется, что стоит мне захотеть, и ты перестанешь строить из себя лощеного бизнесмена.

Начались нудные, обязательные в таких случаях дифирамбы от председателей каких-то союзов, издателей и коллег: пустые и полные пафоса слова, которые на всех навевали скуку.

— Тебе нравится моя рубашка? — спросил ты, горячо дохнув в ухо.

— Нормальная, — как бы равнодушно сказала я.

— Бриони.

— Ни о чем не говорит. Что-то дорогое?

Художник, рассказывая про сложные, полные мистических откровений детские годы, бросил на нас сердитый взгляд.

— Пятьдесят штук.

— Круто. Долларов?

— Рублей.

— Пфф! Дешевка.

— А запонки?

Я посмотрела на серебристые квадраты с голубой каймой, пожала плечами и приложила палец к губам. Ты улыбнулся как человек, которому безразлично, что думают окружающие.

— У меня в номере для тебя подарок. Трусики от «Виктории Сикрет». Любишь кружевное белье?

— Терпеть не могу.

— Надеюсь, я угадал с размером твоей жжжж… мммх, — ты заглянул мне за спину, как бы оценивая зад. Художник снова посмотрел на нас и выразительно замолчал, давая понять, что мы мешаем.

— Тихо, — прошептала я, придвигаясь так близко, чтобы мой шепот услышал только ты. — Веди себя прилично.

От тебя удивительно пахло: сквозь парфюм проступал такой же, как двадцать лет назад запах, детский, чистый, умоляющий. Я невольно замерла, принюхиваясь. И чтобы это не выглядело интимно, добавила:

— Я хочу послушать лекцию.

— Зачем?

Я делала вид, что слушаю. Художник говорил что-то про тернистый путь и служение.

— А помнишь, — мечтательно сказал ты, — мы стояли на балконе в общаге на Планерной, на последнем этаже. Была ночь. Внизу светился город. И ты сказала — трахни меня. Это было… Ммм… Красиво.

Я не помнила, но меня до ушей залила краска, а в голове зашумело.

— Я был бы не против повторить, — сказал ты. — В номере, правда, нет балкона. Но вид охуительный. Ты оценишь.

Я сидела в оцепенении, будто провалилась в гудящий пар, и не видела, что происходит. В зале почему-то молчали. Мимо прошаркали мужские ноги в стоптанных мокасинах, началась возня. Я увидела, что художник тащит тебя за ворот рубашки к двери. Ты озираешься, пытаясь отцепить его руки, но невольно идешь следом, растерянно улыбаясь мне.

Вы скрылись в коридоре. Какие-то люди вскочили с мест и поспешили за вами. Послышался звук пощечины, женский визг, ругательства. Толпа закрыла обзор. В зале заговорили: «Какое-то недоразумение…», «Вести себя подобающе…», «Бескультурье…», «Подонки…» Я сидела бездвижно и ждала.

— Видела? Он вытолкал его из зала? Обалдеть! — радовалась Марина, — Слушай, а кто этот мужчина? Твой друг? Ничего такой.

Я молчала. Вернулся художник. Половина его лица алела, вторая была бледна и перекошена судорогой. На шее вздулись вены. Рука, державшая книгу, дрожала.

В моих руках мигнул телефон: «Жду в машине».

Художник снова стал рассказывать о себе и зачитывать из книги что-то сентиментально-лирическое, но голос, глухой и напряженный, так диссонировал со смыслом слов, что казалось, он издевается над нами. Я не могла просто встать и уйти мимо этого пожилого, оскорбленного человека, через весь ряд. Наверное, я предавала тебя. Но с какого момента я стала обязана проявлять верность? И что значит «верность» в данном контексте. Я даже не знаю, кто ты? Кто мы друг другу? Друзья? Бывшие? Будущие… Я думала, думала, думала и ждала, чувствуя, как подкрадывается к горлу обида — ты наверно уже уехал. Впрочем, такой исход был простым и нормальным. И совесть больше не мучала бы меня.

Когда я вышла из библиотеки, с темного неба падал крупный мокрый снег. В свете фонаря он походил на кружащиеся в воздухе опилки. Лужи подморозило. Асфальт покрылся скользкой, узорчатой, как кружево, коркой. Я огляделась. Ни тебя, ни такси, в котором ты мог бы ждать. Стягивая на груди пуховик, я ощутила тоскливую скуку. Переход в обыденность походил на падение с качелей. «Вот и все», — подумала я.

Большой черный мерседес неторопливо выползал на заснеженную улицу из-за дома. Наконец, он полностью выехал и мигнул фарами. Темное стекло опустилось, вынырнуло хитрое, улыбающееся лицо.

— Садись! — сказал ты.

Распахнулась дверь, и передо мной открылась кожаная берлога, нежно подсвеченная скрытыми лампочками. Персональные столики, бутылочки «Перье», телевизор. Но самым замечательным во всем этом великолепии был ты, сияющий так, будто машина повезет нас в Эдем.

— Сорок минут жду, — сказал ты и похлопал по подлокотнику, показывая мое место. — Два штукаря.

Я села.

— Можно же было обычное такси.

— В обычном пахнет блевотиной. Поехали, — ты ткнул коленом в сиденье водителя. — И музыку нормальную включи.

— «Релакс фм»? «Шоколад»? «Лав радио»? — услужливо перечислил водитель.

Я видела сбоку плечо и большую руку на руле, водитель был в два раза шире тебя, но разговаривал тихим елейным голоском.

— Можно «Радио джаз»? — попросила я.

— «Радио джаз», — приказал ты. — Негромко.

Заиграла музыка.

Салон машины пах кожей, апельсином и деревом — не синтетической «елочкой», а дорогим сложным ароматом. Ты сидел, расставив колени, откинувшись, развернувшись ко мне и смотрел с таким торжеством, будто думал: видишь, каким я стал, и как низко ты пала. Хотя, с чего бы тебе такое думать? Да, я села в машину. И что? Это еще ничего не значит. Я проецирую на тебя свои страхи. А ты просто рад мне, и все. В твоем лице, как в зеркале, отражались мои мысли.

Снаружи густо падал снег, и казалось, мы плывем по ночному городу на подводной лодке. Мерседес неторопливо выруливал с Новослободской на Палиху. В салоне было уютно, и от этого становилось спокойно и хорошо.

— Так что? — спросила я. — Получается, ты теперь богатый?

Ты снова соединил пальцы левой и правой руки. Подобным жестам, должно быть, учат на марафонах про денежное мышление. Но ты смеялся, и это выглядело, как ирония над самим собой.

— Бывают и побогаче.

— И что же у тебя есть?

— Ну, — ты втянул воздух сквозь зубы, — как говорится, с какой целью интересуетесь?

— Буду тебе завидовать скучными семейными вечерами.

— Если так, то да, я очень богат. Завидуй мне, Настенька! Можешь даже мечтать обо мне, я не против.

Кажется, тебе хотелось меня уязвить.

— Мечтала обо мне хоть раз за эти двадцать лет? — спросил ты.

— Нет. Но думала. Мысленно даже разговаривала с тобой. Слышал?

— Думаю, да.

— Знаешь, я была уверена, что ты позвонишь.

— О! Моя любимая необоснованная заносчивость.

— Да нет же! Дело не в этом. Я же пыталась тогда связаться с тобой, но ты сам не хотел. Что мне оставалось? Ждать.

— Ладно, ладно, — смягчился ты. — Я теперь другой человек.

Ты отвернулся и, подперев рукой подбородок, смотрел в окно. Тени и блики от фонарей плыли по тебе. В задумчивой отрешенности ты был красив. Захотелось дотронуться, погладить тебя по плечу, щеке. Но я удержалась.

— Ты меня, конечно, извини, эта твоя выставка — полное говно.

Ты повернулся, и лицо твое снова смеялось, как у человека, который после нескольких минут грустных размышлений послал все к чертям.

— Я поняла, что тебе не понравилось. Хотя перфоманс был что надо. Ты реально засветил этому художнику по лицу?

— Я могу на него иск подать. Об оскорблении личности и порче имущества. Он мне, между прочим, экран на телефоне разбил. И порвал рубашку. Выиграю суд и заставлю платить компенсацию. Миллиона два.

— Из-за чего он к тебе прицепился?

— Я ему фак показал, — смеялись сначала одни глаза, но потом ты не выдержал и захохотал в голос. — Кто ж знал, что он такой нервный.

— Что? — засмеялась я. — Фак? Зачем?

— Надоело сидеть.

— План сработал.

— Да. И ты едешь ко мне.

— Куда?

— В отель.

Я перестала смеяться. Радио смолкло, оборвав джазовую мелодию на середине. Стало слышно, как громко и прерывисто сопит водитель. Через несколько секунд магнитола снова поймала волну. Ликовало пианино и выли трубы. Это было тревожно и торжественно. Я не понимала ничего.

— Эй, — ты тряхнул меня за плечо. — Боишься?

— Нет. Конечно нет… — я растерянно убрала волосы назад и потрогала свою шею, будто проверяя, нет ли на ней удавки.

— Помню этот жест. Ты так делаешь, когда нервничаешь.

— Зачем в отель? Давай посидим в «Шоколаднице».

— Бэ! Рыгаловка. И я устал. Хочу расслабиться, снять ботинки. К тому же у меня рубашка порвана. Заметь, по твоей вине.

— Почему по моей?

— А кто меня пригласил на эту дурацкую выставку?

Я давно перестала быть той бедной провинциалкой, которую пугают дорогие отели. Но мы стояли у сияющих дверей «Метрополя», и я боялась. Сбежать? Прямо от этой вертящейся, как винт позолоченной мясорубки, двери.

— Пойдем, — ты подтолкнул меня. — Ничего не будет, не ссы. Если, конечно, сама не захочешь.

Двери провернулись, мы вошли.

Не привыкшая к огромным зеркалам, к ковровым дорожкам, сияющим люстрам, швейцарам, метрдотелям и всему этому «богатому» миру я вдруг ощутила себя бедной дурочкой, которую ведет к себе богатый ловелас. Приди я сюда по работе, на какую-нибудь деловую встречу, я бы не воспринимала всю эту позолоту как унижение. Тебе явно нравился мой испуг.

— Помнишь, как ты говорила в общежитие, что я бедно живу. Теперь пятизвездочный отель. Пойдет?

— Нормально, — сказала я развязно.

На двери твоего номера сияло бликами число 42.

— Ответ на самый главный вопрос жизни, — пробормотала я.

— Что? — ты приложил к двери магнитную карточку, замок мягко клацнул. — Слушай, я хочу сделать одну странную вещь. Ты, пожалуйста, ничего не спрашивай, просто сделай. Ладно?

— Ты меня пугаешь.

— Еще даже не начинал. Просто блажь, не больше.

Ты взял меня за руку и встал за спиной, придерживая второй рукой за плечо.

— Смотри, входим, но делаем только один шаг внутрь. Потом снова выходим. И снова заходим. Поняла?

— Зачем? — ты толкнул меня вперед, я непроизвольно шагнула, и ты тут же потянул назад. — Как-то это странно? Новая форма заигрывания? — спросила я.

— Типа того. Теперь входи, располагайся. Если хочешь, сними обувь. В общем, будь как дома.

Узкий, вытянутый номер с одним окном. Пол, застеленный зеленым в ромбик ковролином. На стене картина: безумие линий, всполохов и цветовых пятен, заключенное в прямоугольник золотого багета на сдержанно-бежевой, абсолютно нейтральной стене. «Даже красивому безумию должны быть отведены рамки», — говорила картина.

— Как тебе номер?

— Похож на общагу, только дороже обставлен.

— Анастасия, вам не угодишь!

Мы сидели за круглым стеклянным столиком. Я — в углу дивана. Ты — в кресле, чуть развалившись и насмешливо глядя на меня. Бутылка шампанского «Моэт», ваза с фруктами, сырное ассорти — все это ты заказал заранее и теперь достал из холодильника.

— Откуда ты знал, что я соглашусь? — я кивнула на бутылку и тарелку с сырами.

— Все соглашаются.

— А как же твоя жена?

— А как твой муж?

— Спасибо, что напомнил. Я пойду.

— Стой! Стой! Я пошутил. Правда… — ты пересел на диван и взял меня за запястье, я, не справившись с напряжением, задрожала. — Если бы ты не пришла, я бы пил один. Тут и пить-то. Давай! За тебя! — ты дал мне фужер и как бы случайно погладил по коленке. Прикосновение жгло. Мы повернулись друг к другу. Твое лицо неожиданно приблизилось, я увидела расширенные зрачки, уловила запах. Но тут же отшатнулась. Хрусталь хрупко звякнул. Я сделала два глотка, ты жадно отпил половину бокала.

— Расскажи про свою семью, — попросила я, надеясь отдались нас друг от друга таким разговором.

— Серьезно? Ты этим хочешь заняться? Говорить о моей семье?

— Да, — я старалась не смотреть на тебя, от страха и возбуждения у меня сводило губы.

— Что тут рассказывать? Жену я люблю. Она родила мне Алиску. Одного этого достаточно. Но с Юлей сложно. Она тяжелый человек, с заскоками…

— Все мы с заскоками, — облегченно вздохнула я, прием сработал, твое давление ослабло.

— Да, я тоже не подарок. Но я стараюсь принять ее такой, как есть. Она же… Не понимаю, что ей надо. Огромная квартира в центре Питера. Она не работает. У Алиски частная школа. Домработница. Даже две. Шмотки, машина с водителем. Отдых в любой точке мира. Но она всегда недовольна. И ревнует меня. У нее просто бзик.

— А ты изменяешь ей?

— Я же мужчина, — ты пожал плечами, будто говорил про очевидное. — Ты пойми, на деньги девушки липнут как мухи на мёд.

— Мухи липнут на дерьмо.

— Представляешь, у меня однажды была мисс Самара. Прямо с конкурса забрал. Причем, по дешевке. Любая покупается. Девушки, особенно красивые, не ценят себя. Обещаешь сделать содержанкой, говоришь, что хочешь провести тест-драйв, и пожалуйста, пользуй. К такому нельзя относиться серьезно. Развлечение. Спорт. Помнишь, у нас в клубе тусовались пикаперы?

— Я ненавидела их.

— Почему?

— Это отвратительно. Они предлагали девушкам заказывать дорогое блюдо, а потом шантажировали их: платишь сама или делаешь минет в туалете.

— Согласен, не элегантно. Но женщины сами себя так ведут. Продаются за коктейли, шмотки, просто за то, что «Ролексом» посветил. Это капитализм, детка. Если умеешь сбить цену или получить нахаляву — ты хороший бизнесмен.

— Ты правда такой? Противно.

— Профдеформация, прости. Хочешь есть?

— Хочу уйти.

— Настя, блин! Расслабься. Выпьем и поедешь. Вызову тебе такси. Не хочется ужинать в одиночестве.

Я долго и внимательно разглядывала тебя. Хотелось поверить.

— Давай просто закажем еды?

— Ладно, — согласилась я. — Только не надо этих пикаперских разговоров. Позволь думать о тебе хорошо.

— Окей, окей, — сдаваясь, ты поднял руки. — Вот меню.

В дверь постучали. Официант, двигаясь сдержанно и стараясь не смотреть по сторонам, вкатил в номер столик и стал переставлять тарелки. «Цезарь» с курицей, который я заказываю всегда, когда не знаю, что заказать. И стейк «Рибай» с жаренной картошкой и спаржей. Официант, парень лет двадцати, отдаленно похожий на тебя в ту пору, когда ты работал барменом, медленно и степенно открыл бутылку и разлил вино в бокалы. Все это он делал с отчужденным видом, давая понять, что происходящее его не интересует. Но в углах его вежливой улыбки пряталось осуждение. Я будто оказалась во сне, когда обнаруживаешь себя голой, но почему-то не можешь прикрыть себя или одеться.

Мы принялись за еду. Ты смотрел на меня цепким взглядом. Несколько раз скрипнув по тарелке ножом, ты отодвинул стейк. Я делала вид, что с аппетитом ем, но возбуждение лишало еду вкуса.

— Можно в туалет? — спросила я.

— Конечно. Там, — ты показал в дальний угол. — Проводить?

— Нет.

Туалетная комната была нейтрально-белой, как и положено в дорогом отеле. На тумбочке стопкой лежали белые полотенца, на вешалке висело два махровых халата. Пока мыла руки, рассматривала предметы на полке: ультразвуковая зубная щетка, паста, зубная нить, триммер для бороды, таблетки. «Феварин» значилось на коробке с радужными лучами. Один блистер торчал, четырех таблеток не хватало.

От двери туалетной комнаты было хорошо видно тебя. Ты стоял у стола и медленно расстегивал пуговицы на рубашке, мелкие, серебристые, они ныряли в прорези. Меня снова, как в юности, поразило твое тело. Бледное, безволосое, тонкое, совсем мальчишеское. Тело ребенка, а не мужчины. Расстегнув рубашку, ты взял мой бокал, задумчиво в него посмотрел и вдруг плюнул, после чего поставил на место. Я вежливо кашлянула и подошла. Ты вздрогнул, будто что-то стряхивая с себя, вопросительно улыбнулся и погладил себя по груди.

— Я видела, как ты плюнул в мой бокал, — сказала я.

— Это примета. Если плюнуть в бокал девушки, и она выпьет, значит у нас будет секс.

— Мммм, понятно, — я кивнула. — Не буду пить.

— Ты не хочешь?

— Нет, — соврала я.

— А зачем приехала?

— Ваня! Ты же сам обещал, что мы только поговорим. Я действительно хотела пообщаться, не чужие друг другу люди.

— Не ври себе, — ты приблизился и меня понюхал. — Боже, тот же запах. Настенька.

— Что ты делаешь?

— Ну нельзя же в твоем возрасте оставаться такой наивной.

— У меня ощущение, что ты играешь роль, — я отошла на шаг. — Где тот Ваня, который был двадцать лет назад.

— Мямля и слабак? — ты стал снимать запонку с рукава.

— Мне он нравился.

— И ты выкинула его как дохлого тамагочи.

— Боже, что за образы?

— Ну прости.

— Зачем ты расстегнул рубашку?

— Жарко.

— Если ты хочешь, чтобы я заметила, какой ты стройный, я заметила.

— Еще бы! Личный тренер, диетолог, психотерапевт, — ты аккуратно положил запонки на стол, сел на диван и похлопал ладонью рядом. Я села.

— И как? Помогает?

— Мне кажется, у нее свои цели.

— Это женщина?

— Каждый сеанс она пытается соблазнить меня.

— Это же непрофессионально. — я неожиданно ощутила ревность. — Да и зачем?

— Я — успешный бизнесмен. Молодой. Привлекательный. Многие женщины хотят меня соблазнить.

— Бред!

— Ты не хочешь?

— Разрушать семьи — плохая карма.

— Так не надо ничего разрушать, — ты придвинулся и нагнулся, положив руку мне на колено. — Давай будем любовниками.

Я невольно облизнула губы. Ты заметил и посмотрел на них, потом взгляд соскользнул ниже, на грудь, живот, ноги. Рука поползла по бедру, по внутренней стороне, ближе. Пальцы достигли цели и замерли.

— Как ты себе это представляешь? — хрипло спросила я.

— Номер в хорошем отеле, ужин, вино, секс. Если захочешь, изредка можем ходить на твои дурацкие выставки в библиотеке. Можем даже устроить твою.

— Нет.

— Почему?

— Не могу.

— Принципы?

— Да.

— Заткнись!

Кончиками пальцев ты гладил меня через брюки. Сильно приблизив свое лицо, ты смотрел, как я реагирую. Я прикрыла глаза. Было стыдно, что ты так рассматриваешь меня, я попыталась поймать губами твои губы, но ты отвернулся. Через плотную ткань брюк я остро чувствовала пальцы. И поддавалась. Слабее сжимала ноги. Откинула голову. Приоткрыла рот. Я предлагала себя.

— Пахнешь как ребенок, — твоя вторая рука легла мне на затылок, погладила волосы, сжала шею, погладила по плечу, обхватила грудь. В этот момент ты издал звук, похожий на стон боли. Я снова потянулась к тебе, но ты отвернулся. Ты взял мою руку и положил на брюки.

— У тебя тут вибрирует, — попыталась пошутить я. — Может, жена звонит?

Ты нервно, будто из вежливости хохотнул и стал расстегивать на мне блузу.

Я сразу же поняла, что любовников из нас не выйдет. Дело не в том, что и как ты делал. Причина в другом — ты не был моим мужчиной. Не важно, сколько у тебя денег, фирм, машин с водителями и дорогих часов — ты все равно казался мне ребенком, будто я на сотни лет старше тебя. Впрочем, речь не о возрасте. Я и сама не знаю, о чем именно. Такова была наша связь. Мы были связаны — это точно, но не как мужчина и женщина, а, быть может, как брат и сестра, или как мать с сыном. Я любила тебя, но какой-то другой любовью.

Все получилось нелепо, скомкано. Вернее, не получилось совсем. Ты потерял к близости интерес, и когда все закончилась, мы оба испытали облегчение.

— Почему ты не хотел целоваться? — спросила я, когда мы уже сидели на диване, и я застегивала блузу, а ты натягивал штаны.

— Я не целуюсь, — ответил ты.

— Двадцать лет назад целовался.

— Теперь нет.

— Почему?

— Не могу объяснить.

— С женой тоже?

— Давай не будем об этом.

— Ты странный.

— Мне нужно в ванную.

Зашумела вода. Послышался тонкий, вибрирующий звук зубной щетки.

Когда ты вернулся, я уже обулась, намотала на шею шарф и сидела, вцепившись в сумку. На меня вдруг накатило понимание произошедшего. Хотелось сбежать. Ты появился растерянный. На тебе был халат. Весь твой лоск, все самолюбование ушло. Ты налил себе вина и быстро, захлебываясь выпил. Налил и выпил еще.

— Фуф!

— У тебя проблемы с алкоголем? — спросила я и вдруг поняла, как ты одинок.

— Да у меня вообще много проблем.

— Можно я задам вопрос?

— Валяй.

— Ты говорил про каких-то супер-телок, про королев красоты. Зачем тебе я? Не молодая, не такая уж красивая. Или ты хотел отомстить?

— Насть, ты что! Конечно нет. Я правда испытываю к тебе чувства. Да, они сложные, я и сам не могу их до конца понять. Но может это и есть любовь. А еще…, — ты задумался, и я решила, что ты скажешь какой-то банальный комплимент про мой жизненный опыт и мудрость.

— Понимаешь, я брезглив. Все эти королевы красоты работают в эскорте. Их услуги стоят дорого, но… Представь, сколько у них было мужчин. Возможно в тот же день.

— То есть, лучше замужнюю женщину, чем эскортницу? Чего ты боишься? Болезней?

— Не могу. Просто не могу. От одной мысли все падает.

— Сочувствую.

— Говоришь как моя жена.

— Она тоже тебе сочувствует?

— Она так же выражает сарказм.

Ты задумался, даже отвернулся, будто что-то разглядывая внутри себя.

— Сама знаешь, что для меня ты не просто замужняя женщина. Мне, может, нужна даже не женщина, а человек. Один единственный, с которым я могу быть до конца честен.

— И ты решил, что это буду я?

— Мы давно знакомы. Я для тебя тот же бедный студент. Ты не будешь примешивать к отношениям корысть.

— Если ты хочешь честных отношений, скажи, что думаешь обо мне.

— Честно?

— Абсолютно.

— Ты такая же, как моя жена. Неряха и дура. И абсолютно не приспособлена к жизни. Из тебя, я уверен, получилась отвратительная жена. Зато у тебя есть чувство собственного достоинства и внутренняя свобода. Ты с умеешь быть на равных. Ты вот мне сейчас дала, потому что хотела. Вышло плохо, согласись. Но ты не старалась мне понравиться, не притворялась, не выгибала спину, не высчитывала мысленно, сколько у меня можно попросить. И это прекрасно! Это жизнь. В остальное время я как в безвоздушном пространстве из лицемерия, лживых улыбок, расчетливого кокетства.

— Почему твоя жена не может тебе этого дать.

— У нее сносит крышу. Она мне не верит совсем.

— Так ведь ты ее обманываешь.

— Если бы я мог быть с ней честен и знать, что она это примет… Дело же не в том, что я специально изменяю ей, что хочу ее предать, сделать больно. Нет! Просто обстоятельства. Понимаешь? Мне многое приходится делать, и это не про секс.

— Открытый брак, так кажется это называется.

— Давай не будем об этом. Хочешь еще вина?

— У меня болит голова.

Ты налил себе и выпил. Я смотрела на тебя и думала, что вряд ли смогу тебе помочь. Вместе мы только запутаемся сильней.

— Не расстраивайся, Анастасия. В следующий раз секс будет лучше, обещаю тебе.

Я закусила губы, сжала до боли. Хотелось плакать.

— А почему я неряха? — спросила я, чтобы отвлечь себя.

— Посмотри как ты одета? Шарф какой-то вылинявший. Ботинки… сколько им лет? Я бы приодел тебя. Если разрешишь.

— Нет.

— Дуешься, как моя дочь.

— Я не неряха, я экономлю, — возмутилась я. — Бережное потребление — слышал?

— Бред.

— Вань!

— А?

— Мы не будем любовниками.

— Почему?

— Я не хочу.

Ты помрачнел. Лицо загрубело, залегли и потянули вниз морщины.

— Но мы можем общаться. По-человечески. Как ты хотел.

— Зачем?

— Не знаю. Поддерживать друг друга. Будешь жаловаться мне на жену, хвастать успехами дочери. А я обещаю, что буду с тобой честна. Между нами же все отболело?

— Некоторые вещи не могут отболеть.

Я придвинулась к тебе, взяла за подбородок, повернула и приникла к губам. Ты дернулся, но не отвернулся. Я чувствовала, что ты едва терпел. Когда я выпрямилась, ты сидел с закрытыми глазами, по щеке сползала слеза.

Я ехала домой обычным «экономом»: велюровый салон, приторный синтетический аромат, под ногами газеты «Метро». Водитель постоянно переключал станции, по которым крутили одинаково тупые современные песни. Но меня это не раздражало. Он смотрел в навигатор, курил в окно, звонил кому-то по телефону — и ни разу не обратился ко мне. Я ощущала себя в одиночестве, было время подумать перед тем, как я приеду домой, лягу в постель, а утром скажу, что выпила лишнего с коллегами в пабе, и мы орали в караоке и танцевали до одури. Я буду врать, чувствуя, как дрожит что-то тонкое, неустойчивое внутри, внутренний компас, который долгие годы показывал в одном направлении, а теперь сбился, запутался и дергается, будто сошел с ума, а я уговариваю его уняться, пытаюсь внушить бессмысленному, как животный инстинкт, чувству, что главное — здравый смысл. Надо претвориться, что ничего не было, что ты никак не вмешивался в мою жизнь. И тогда можно жить дальше размеренной семейной жизнью, которая так устраивает меня.

А ты? Что будешь делать ты? Ни тогда, двадцать лет назад, ни теперь у этих отношений не было шансов. Что же тогда есть? Тонкая и болезненная струна, вот уже столько лет натянутая между нами.

После той ночи ты несколько раз писал, создавая секретные чаты в Телеграмме — опасался, что за тобой следят конкуренты и жена. Разговор всегда начинался с замаскированных под работу деловых вопросов. Удостоверившись, что с тобой разговариваю именно я, ты звонил. Шпионские предосторожности меня смешили. Ты говорил, что я ничего не понимаю, у жены чутье, и малейшее доказательство неверности будет стоить тебе половину бизнеса и возможности видеть дочь. Если бы я не знала твой голос, решила бы, что звонят разные люди — настолько менялись твои настроения, цели и даже манера говорить. Сперва ты хотел взять меня на работу в свой филиал в Москве: обсуждали должность, график, зарплату. Я не давала согласия, хотя предложение было заманчивым по деньгам, но с таким размытым кругом обязанностей, будто ты нанимаешь не сотрудника, а содержанку. Потом ты вдруг передумал, сказал, что это «палево», и меня ни в коем случае нельзя «светить» перед сотрудниками твоей конторы. У тебя появилась новая идея фикс — я буду писать твой парадный портрет в мантии юриста, в которой ты когда-то получал диплом. Эта идея мне не нравилась еще больше, чем предыдущая. Но тебя, кажется, не беспокоил мой отказ, ты продолжал строить планы, искал студию и обещал хорошо платить. Потом вдруг испугался и предложил денег просто так, правда, сказал, что надо подписать какую-то «бумагу». Я не могла понять, шутишь ты или всерьез? Все это казалось абсурдом, будто мне названиваешь не ты, а какой-то психически нездоровый миллионер. Однажды ты позвонил среди ночи, без всяких предосторожностей, и развязным голосом потребовал приезжать, потому что созрел для бескорыстной любви, которая возможна только здесь и сейчас — или никак иначе. Стоя босиком на холодном полу темной кухни я кое-как шепотом отшучивалась от тебя. Я понимала твою жену, ты был слишком сложен: пил, впадал в странные состояния, разговаривал с самим собой, — был невыносим.

Потом ты пропал на полгода. Думая о тебе, я пыталась разгадать тебя, как ребус. Загадка мне не давалась, и я забывала тебя.

Второй раз мы встретились в конце сентября, в мой день рождения. Не знаю, помнил ли ты о нем, или напомнили соцсети. Ты прислал сдержанное деловое поздравление и предложил встретиться, назвав время и ресторан.

Когда я пришла, ты уже ждал. На столе стоял изысканно упакованный, букет. Такой стоил тысяч двадцать.

— Зачем? Я же не могу его забрать, — мне было жаль, что ты зря потратил деньги.

— Скажешь, что подарили на работе.

Мы обнялись и соприкоснулись лицами, обозначая поцелуй. Я заметила, как дернулась твоя голова, чтобы избежать случайного прикосновения губами.

— День рождения уже прошел. Коллеги подарили пять белых хризантем.

— Скажи, что какой-то мужик у метро ждал девушку, она не пришла, и он отдал букет первой встречной.

— Я не сумею так убедительно соврать.

Ты сидел, нога на ногу, соединив пальцы рук в жесте уверенности — элегантный мужчина, сошедший с рекламы «Бизнес-молодости».

Если бы я не знала, сколько у тебя странностей, подумала бы, что передо мной образец рациональности и здравого смысла.

— Выглядишь так, будто у тебя новый психотерапевт, — пошутила я.

— Ха! Угадала.

Нам принесли меню — несколько крафтовых, приятных на ощупь картонок, скрепленных какой-то затейливой скобой. Я огляделась. Ресторан был из дорогих, с трудно-произносимым иностранным названием, вышитым на тканевых, сложенных прямоугольником салфетках. Я вспомнила, как, работая официанткой, скручивала плотно накрахмаленную ткань в рулон, отгибала ровным треугольником верхний угол и старательно устанавливала неустойчивую конструкцию в строгую вертикаль на сервировочной тарелке. Здесь так не заморачивались, и от этого место казалось более дорогим. Оно эпатировало простотой. Темные лакированные поверхности, подсвеченные мягким светом, льющимся из скрытых источников, крупные глубокие кресла на простых, как у табуреток, ножках и тонкие, благородно вытянутые серебряные приборы. Уходя, официантка бросила удивленный взгляд на мои кроссовки, которые я купила на «Вайлберис» за пятьсот рублей. Я спрятала ноги под стул, чувствуя себя все более неуютно.

— Помнишь, как мы издевались над гостями в «Беллз»? — зачем-то спросила я. — Когда кто-то съедал салат с тарелки с горячим, говорили «украшения жрет». Или «нищеброд с голодного края».

— Нет.

— А помнишь, как называли тех, кто ждал, пока в бокале подтает лед, а потом высасывал воду?

— Не помню.

— Ледососы, — я старалась тебя рассмешить. — Представляешь, я когда прихожу в ресторан, до сих пор представляю, как меня высмеивают официанты.

Тебе принесли хайболл, полный виски.

— Прости, я себе уже заказал, — ты достал из кармана бумажный квадратик и разорвал. Внутри оказалась маленькая спиртовая салфетка. Ты вытер хайболл по краю, изнутри, снаружи, и только после этого поднес к губам. Сделав несколько жадных глотков, ты звонко ударил дном о столешницу, лед в стакане звякнул.

— Понеслось, — сказал ты.

В твоем тоне было что-то болезненное, будто ты долго сдерживался, и наконец отпустил.

— Ты как?

— Зашибись, — и ты начал говорить о своей жене. Я сидела и слушала.

Юля хотела развода. Тебя злило, что ты не сможешь, когда захочешь, видеть дочь, которая была для тебя смыслом жизни. Рассказывая, ты вел себя дёргано: оглядывался, ерзал в кресле, протирал спиртовыми салфетками стол, приборы и даже тарелку. Около тебя скопилась куча использованных влажных салфеток, и ты нервничал, что официантка не торопится их убрать. Еще ты много пил, будто решил как можно скорей напиться. Алкоголь затормаживал тебя, из движений пропадала тревожная резкость, ты оседал, становился размашист, игрив. Вскоре я почувствовала, как твоя нога под столом раздвигает мне коленки.

— Опять хочешь плюнуть в мой бокал, — пошутила я. — Хорошо, что в этот раз я не пью.

— Да, кстати, очень жаль. Давай, может, немного? У них есть приличное вино.

— Нет.

— Анастасия, вы такая зануда! Нет ничего хуже трезвой женщины.

— Есть. Пьющий мужчина.

Ты скривил лицо и передразним мою нравоучительную гримасу.

— В гостиницу ты со мной не поедешь, правильно я понимаю? — спросил ты.

— Правильно, — я невольно, с неосознанным сожалением вздохнула.

— Не грусти, Настька. У тебя еще тридцать минут, чтобы передумать. До тех пор, пока нам не принесут горячее.

— А потом что?

— А потом я напишу другой девушке, не столь принципиальной.

— Пиши сразу. Я не поеду. И вообще, ты знаешь, я хотела тебе сказать, что никогда не любила тебя как мужчину. Моя привязанность к тебе похожа на материнскую. Не знаю, веришь ли ты в прошлые жизни или нет, но если, предположим, они были, то в одной из них, мне кажется, я была тебе мамой.

— Ты всегда отличалась изощренной изобретательностью, когда хотела меня послать.

— Жаль, что ты именно так это видишь.

— Мда… А мне плевать. Знаешь, мой новый, как ты выразилась, психотерапевт, посоветовал мне один прием. Он сказал, что можно избавиться от болезненной привязанности к женщине, если что-то ей подарить. Так что у меня для тебя подарок.

— Как в прошлый раз? Воображаемые трусики в номере? Ну уж нет.

— В этот раз настоящий, — ты достал из портфеля пакет и протянул мне. Я взяла, больше из любопытства, чем действительно собираясь принять. Внутри лежала коробка с последней моделью «Айфона». Должно быть, на лице моем выразилась радость. Я тут же справилась с собой, сделала серьезное лицо и протянула пакет обратно. В руке моей была такая тяжесть, будто она налилась сожалением.

— Я не могу принять. Это слишком дорого. И… Обяжет меня.

— Насть, ты дура. Почему ты такая несовременная?

— Вань, это называется старая.

— Я не про возраст. Ты должна взять. Я дарю не для того, чтобы поиметь тебя. Хотя, я не против. Наоборот, это чтобы избавиться от тебя. Типа, отдаю кармический долг.

И я как бы нехотя, но на самом деле едва сдерживая радость, взяла. Наверное, вела я себя по-идиотски, разрывая ногтями защитную пленку, открывая коробку и вертя в руках это стеклянно-титановое приятно-тяжелое экранное чудо. Я не мечтала никогда об «Айфоне», я даже могла его себе купить, хватило бы одной моей месячной зарплаты, но такое барство претило мне. А теперь, когда «Айфон» свалился, как подарок, я обрадовалась больше, чем ожидала. Как же легко меня купить!

— У тебя был такой дерьмовый телефон, уж прости.

— Спасибо! Правда. Я… Мне так неудобно…

— Да брось ты. Рад, что тебе нравится. Я, конечно, не уверен, что сработает с моими чувствами. Но… — довольно говорил ты. — Если я тебя не забуду, то приеду и отберу.

Я замерла, и, кажется, нахмурилась. Ты рассмеялся.

— Похожа на мою дочь. Она так же себя вела, когда я подарил «Айфон».

Нам принесли еду. Мне — ризотто с грибами и какой-то сложный теплый салат с морепродуктами. Тебе — стейк. С сожалением отложив телефон, я ела и думала, что же теперь делать.

— По-прежнему не поедешь ко мне? — спросил ты.

Я закусила губы и упрямо, по лошадиному, мотнула головой.

— Ладно. Тогда извини, мне надо сделать звонок.

Ты встал и отошел, устало потер глаза и стал пролистывать что-то в бледно-светящемся экране телефона. Кажется, ты был уже изрядно пьян. На меня тоже вдруг навалилась усталость, я подумала: «Зачем я здесь? Неужели, ради этого телефона? Нет… Мне чем-то дорог этот человек, хотя он не друг, не муж и даже не любовник».

Мы еще минут тридцать сидели. Я доела грибы и салат. Ты почти не притронулся к еде, но заказал еще двести грамм виски. Когда ты в третий раз посмотрел на часы, я поняла.

— Мне пора, — сказала я.

Ты пошел проводить меня до гардероба.

— Ваня, привет! — кинулась тебя обниматься юная и курносая блондинка. Она была свежей, с наивным выражением лица и напоминала меня двадцать лет назад. От нее, впрочем, ты тоже отвернулся, едва она потянулась губами. Я вопросительно посмотрела на тебя, ты виновато пожал плечами. Сунув руки в рукава своей дурацкой куртки, на которой именно теперь почему-то обнаружились рваные нитки, не застегивая молнии, я поспешила выйти в предупредительно открытую швейцаром дверь.

Уже стемнело. Минуту я не могла вспомнить, в какой стороне метро. Вдруг захотелось вернуться и забрать тебя, не от этой милой девушки, а от самого себя, от того, как странно и болезненно ты ищешь счастье. Но я пошла, сначала медленно, потом замерзла и ускорила шаг. Вспомнила про букет — его ты, наверное, подарил той девушке. Что же, не пропадать цветам. У меня в сумке лежал пакет с «Айфоном», и нужно было придумать, как его объяснить.

Прошел еще один год. Ты не звонил, я почти не вспоминала тебя. Летом я была проездом в Питере и просто от скуки или, скорее, от любопытства, отправила сообщение. Ты тут же ответил, что рад и сможешь выкроить для меня двадцать минут. Мы сидели на лавке напротив Исаакиевского собора. Было начало лета, цвела сирень. Зелень на газоне казалась такой зеленой, сирень — сиреневой, небо — синим, а от яркости куполов резало глаза. Воздух сверкал, как хрустальный. Солнечный день высвечивал мои морщинки и недостатки, ты же был о молод и красив: в синем костюме и лаковых туфлях, свежий и сияющий. Ты сказывал, что бросил пить и купил дом, и что теперь вы с женой с головой в ремонте. Я была рада за вас. Ни ревности, ни зависти, ни обид. Твое счастье снимало с меня ответственность. Твоя радость казалась и моей. Ты пошел по дорожке к Исаакиевскому собору, где в машине тебя ждал водитель. Оглянулся и, улыбаясь, помахал на прощанье бумажным стаканчиком из-под кофе — стройный, счастливый, пружинящий.. У меня заслезились глаза, в груди завибрировала струна. Я подумала, что больше тебя не увижу. И если это было прощание, оно оказалось прекрасным: ты уходил в синее небо, в котором сиял и переливался Исаакиевский собор.

Осталось совсем немного. Честно признаться, я не хотела бы этого писать, но история была бы неполной. Прошло еще какое-то время, у меня снова был день рождения, который с возрастом все чаще напоминает повинность: надо радоваться, а на меня находит плаксивость, не хочется никого видеть и никуда выходить. Однако соцсети неумолимы — в комментариях сыпались поздравления, многие от незнакомых людей. Одно из них было от JuliaGold. Она пожелала «не спать с чужими мужьями». Аккаунт оказался закрытым, на аватарке — женский затылок с темными волосами. Я удалила комментарий и написала сообщение: «Что Вы имеете в виду?». Ответ не приходил пару дней.

В пустом вагоне перемигивались лампочки. Желтый электрический свет дарил ощущение уюта, будто я ехала в мягких тапочках и пижамных штанах. Листая соцсети, я с удовольствием думала о том, как приятно и устало отяжелело тело от тренировки, что рабочая неделя закончилась, и завтра можно спать до десяти часов. В мессенджере пиликнуло сообщение:

«Я жена Ивана. Вы переспали с моим мужем».

Сцена, уместная в комедийном сериале «Беспринципные» или в мелодраме на «Россия 1», но только не в моей жизни. Я огляделась. Казалось, JuliaGold наблюдала за мной из дальнего конца вагона. В районе диафрагмы возникло жжение. Звуки вдруг показались яркими и громкими. Захотелось укрыться. Вспомнилось, как ты боялся, что жена следит за тобой. В ее короткой фразе ощущалась вся демоническая энергия ваших ссор. Между вами было столько болезненного, что мне стало страшно. Зачем я не проигнорировала комментарий, ведь предполагала же, что это она? Все из-за своего глупого любопытства. Теперь надо как-то успокоить ее. «Я не видела вашего мужа пару лет», — набрала я. Стерла. Почему она пишет сейчас, когда прошло столько времени? Может, ты опять изменяешь ей, а она думает, что со мной?»

«С чего вы взяли?» — написала я в ответ. Но не выдержала, и стала оправдываться, надеясь смягчить предыдущее сообщение: