Бесплатный фрагмент - 43 заката и один рассвет

43 ЗАКАТА И ОДИН РАССВЕТ

Однажды за день я видел сорок три заката…

Потому что когда очень грустно, хочется, чтобы солнце скорее уходило спать © Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц»

АННОТАЦИЯ

«43 заката и один рассвет»

Эта книга — не о громких подвигах, а о тихих, незримых ранах:

о том, как мучительно быть «нужным» всем, когда сам на грани;

о том, каково быть лидером, за которым идут сотни, но с кем некому идти рядом;

о детях, оставшихся без ангела-хранителя, мечтающих о материнских руках;

о потерях, невидимых со стороны, но разрывающих душу изнутри.

Каждый из 43 закатов — это история, пронизанная мягкой грустью.

Но после самых тёмных вечеров всё же наступает рассвет.

1. Так себе денёк

Утро было офигенным. Выспался от души, горячую воду так и не дали, ледяная вода смыла остатки сна. Зашёл на кухню. В клетке зашебуршала Ссаня, крыса, которая второй год скрашивает мое одиночество. Она совсем уже старушка, еле-еле передвигаясь, цепляясь маленькими розовыми лапками, подтянулась вверх по решетке, оперлась на нее и зашевелила усиками.

— Ну что же ты, кашу за ночь так и не съела. Капусту будешь?

Крыска потянулась лапкой, как будто хотела сказать: «Давай, давай». Поделившись своим завтраком с любимым питомцем, я с чувством исполненного долга перекусил и пошел в кабинет. Нужно было перебрать кучу бумаг, рассортировать или хотя бы попытаться запомнить, в каком углу шкафа их искать. Это для меня все равно, что ударом молотка передвигать фарфоровую тарелку. Через три часа я сидел возле кучи из бумаг А4, на которых были таблицы, графики, буквы, картинки. Все что угодно, только не то, что я могу понять. Я начал жалеть, что так тупо испортил свой выходной. Решил попить кофе и отвлечься. Пока булькала и фыркала кофеварка, Ссаня снова вскарабкалась по прутьям и приняла свою обычную стойку «попрошайки», просунув нос сквозь решетку. Капусту она так и не поела. Первый раз вижу, чтобы у нее было такое равнодушие к пище. Крыса тянулась и махала мне лапкой, упала и снова, еле-еле вскарабкиваясь по решетке передними лапками, подтянула себя и как будто что-то хотела сказать. Видно, что ей очень тяжело это делать.

— Эх, когда же ты уже сдохнешь, может, хлеба тебе дать?

Я протянул к мордочке руку с кусочком черного хлеба. Ссаня испуганно пискнула и упала на спину, вытянула все четыре лапки и распрямила хвост. Глаза смотрели в никуда, и какая-то волна прошла справа налево. Я увидел, как они стали другими.

Я снова один. А когда буду таким же слабым и беспомощным, кто-то рядом, то ли шутя, то ли всерьез скажет:

— Когда же ты сдохнешь?

2. …К 12 часам приеду…

— Переночуете у бабушки. К 12 часам приеду и пойдем на Масленицу.

Классно. На улице так здорово, мягкий пушистый снег легко кружился в свете уличных фонарей. Чувствуется, как весна становится полноправной хозяйкой сезона. В прошлом году было гораздо холоднее. Но все равно было весело. На площади играла музыка и стоял запах шашлыков. По скверу возле ДК катались на упряжках оленей и ездовых собак. Со сцены приглашали детей поучаствовать в забавных конкурсах и состязаниях. Раздетые по пояс мужчины, под шутки-прибаутки зевак, пытались забраться на столб, на вершине которого висели несколько больших коробок с призами для самых ловких. В этом году обещали, будет ещё веселее. А главное — мы весь день будем с мамой. Она работает на двух работах, по сменам, и очень редко получается куда-то сходить. Последний раз мы вместе ходили в кино на январских каникулах. А после этого только по вечерам виделись, и то не часто. Скорее бы завтра.

Я проснулась рано, ещё семи не было. Какое-то беспокойство и тревога, как будто проспала что-то. Было слышно, как за стеной на кухне громко закипал чайник, а бабушка с кем-то разговаривала по телефону. Ладно, чё валяться, надо вставать. Вот почему так? Когда в школу идти, спать хочется, а как выходные — так вот, пожалуйста. Семь часов и ни в одном глазу. Что пять часов делать-то?

Через пять минут я уже почистила зубы и довольная шла на кухню. Бабушка сидела спиной к двери, и я увидела, как её плечи трясутся, как будто она плачет.

— Что такое, бабуль?

Бабушка обернулась и крепко обняла меня.

— Ой, милая ты моя…

И заплакала во всю силу.

— Мама твоя умерла, инфаркт…

3. Сначала от богов ничего не ждут…

Сначала от богов ничего не ждут и не просят. Выполняют все заповеди, молятся. Всех всё устраивает. Потом вдруг понимают, что им никто и не нужен. Сами с усами.

Пронзительный, бесшумный, сухой треск перед глазами и вдруг опустевшая ячейка «Контакт» и « {{❗}}» в графе «Безопасность», где-то подкоркой. Без предательства, ссор, без всякого воздействия извне. Ты просто понимаешь… Все кончилось. И ты уже не знаешь этого человека, он такой же, но совсем другой. Чужой. Ты не помнишь о нем ничего, кроме пары скучных случаев из его жизни. Ты не знаешь, что его увлекает. Вообще ничего, только то, что не ест мучное… И смотрит тикток, вполуха слушая твои оксимороны. Ты уже не бог.

4. Существует легенда…

Существует легенда. Когда новорожденному пришла пора появиться на свет, он обратился к Богу:

— Господи, мне страшно! Что я буду делать один в огромном мире? Кто меня защитит?

— Не бойся, — ответил Господь. — Я дам тебе ангела-хранителя.

— А как его зовут?

— Мама!

Я знаю одну девочку, хорошо учится, активная жизнь, друзья. Она очень добрая, она хотела бы подарить свою любовь и заботу щеночку или котёнку, но это запрещено. И несмотря на то, что в комнате их живёт трое, каждый вечер она одна. У неё нет ангела-хранителя, но есть мечта. «Быть дочкой».

5. Искорка в пустоте

Максим прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как дождь рисует на окне причудливые узоры. В голове, как заезженная пластинка, крутилось: «Просто жить. Есть, пить, спать. Не ждать. Не жалеть». Он скинул на пол, в кучу, бумаги с рабочего стола, документы, письма из шкафа. Сгребая в мусорку то, что недавно он называл «делом жизни». А теперь жалел, как о самой большой ошибке.

Зазвонил телефон.

— Привет! — голос Елены прозвучал бодро, но Максим знал — за этим скрывается другое. Это был первый звонок за 45 дней.

Их переписка давно превратилась в монологи: он изливал душу, она отвечала с опозданием в сутки, как будто расшифровывала.

Он вспомнил, как месяц назад попросил её помочь написать резюме. Она согласилась, но забыла, как забывала купить хлеб по пути домой. «Личная жизнь? И да и нет, просто вместо нашего проекта теперь у неё театральный кружок», — подумал он, разглядывая её статусы и сторис. Елена в блестящем костюме на репетиции, Елена с чужими цветами, Елена, которая…

— Привет. Я люблю тебя…

— Я тебя тоже люблю, но… не… сейчас всё не так, как раньше… — добавила она, словно чувствуя его замешательство.

Он сбросил. И горько засмеялся, смахивая предательскую слезу. Френдзона. Даже здесь она ставит точки над i.

Вспомнилось, как три года назад они вдвоём мастерили декорации для их первого спектакля. Она, перепачканная краской, кричала: «Макс, держи кисточку!», а он ловил, думая, что счастье — это липкие пальцы и её смех.

Теперь её ответ на предложение возобновить тот проект был краток: «У меня баннеры для фестиваля». Максим потянулся к верхнему ящику стола, где лежал листок, на котором было всего одно предложение из четырёх слов, «больше не хочу писать» и qr-code с ссылкой на ТГ канал. В котором, как в дневнике, записывал все свои мысли.

«Пусть прочитает, поймет тогда всё, сама. Хотя зачем? Нет! Я не стану её призраком».

Пока в пепельнице остывал свежий пепел, на кухне зашипела кофеварка. Максим выключил конфорку, наблюдая, как пар из носика растворяется в воздухе. «Как я» — мелькнуло в голове. Он открыл холодильник, в двери на полочке лежали таблетки, прописанные от бессонницы. Тридцать штук точно хватит, — машинально прикинул, но вместо этого достал сливки для позднего кофе.

Завтра нужно было вести занятия в художке. Хотя бы они заметят, если я исчезну?

В три часа ночи он всё ещё сидел, набирая и стирая сообщение: «Почему ты никогда… Я всегда…» Появилась иконка входящего звонка. Мелодия не успела начаться, а большой палец уже смахнул зелёную кнопку.

— Макс, — голос Елены дрожал, — я… увидела ты онлайн. Че не спишь?

Он молчал, сжимая телефон так, что костяшки побелели, и до крови прикусил губы.

— Сегодня репетировали финал. Там герой стоит на краю крыши, и… — она замолчала, — Макс, я люблю тебя, но я хочу… Стать такой, какой хочу я, а не ты.

Максим закрыл глаза. Где-то в груди дрогнула та самая искорка, которую он считал давно погасшей.

— Твой спектакль… — он присел возле кучи бумаг и начал рассортировку, — я приду завтра. Если, конечно, твои новые друзья не против.

Тишина в трубке затянулась, но теперь она была тёплой, живой.

— Приходи, — наконец сказала она, — я… мы… будем ждать.

Завтра. Всего одно слово, но в нём уместилась целая вселенная надежды.

6. Телефон уже бесит…

Телефон уже бесит за все эти семь дней ожидания. Вчерашний смайлик долго висел в чате одиноким жёлтым шариком. Ответ задержался на пару часов: «Не дома. Решили покататься немного». Я тупил на диване и каждые десять минут тыкал в чёрный, как и настроение, экран. За окном включили фонари, а я всё ждал, что вспыхнет зелёный кружочек, и строка согреет словом «Дома».

Проводил ночь и встретил утро.

Я ещё колеблюсь, но решение почти принято. Достал рюкзак: вещей немного, он стоит полупустой, с откинутым клапаном, словно ждёт последнего шанса. Нет. Пора.

«Если вам не ответили — вам ответили».

Всё понятно. Ты тоже устала от такой жизни. Хочешь просто пожить в своё удовольствие. Ты стремишься к этому. А я — старый чемодан без ручки. Хочешь выбросить, но без рисков и чтобы наверняка. Это непросто, и этот тайм-аут за мой счёт — возможность принять решение, подобрать правильные слова. Игра началась: проиграет тот, кто любит…

Я знаю, что ты любишь меня, но не любишь проигрывать.

Помнишь, ты спрашивала, что такое «гамбит»? Это про сейчас.

Ты читаешь и плачешь, ищешь выход. Я хочу тебе помочь и прошу: «Теперь ты отпусти меня!!!»

А пока — жду билет на самолёт. Заберу с собой только недоказанное «люблю».

7. Самолёт вибрирует…

Самолёт вибрирует, как стиральная машина, а я смотрю на качающееся крыло с белым лого на ярко салатовом фоне. Вспоминаю последние дни, пролетавшие, как короткие встречи с любимой. Казалось, что они бесконечны, и в то же время я понимал. Я не успеваю так много…

Стюардесса разносит яблочный сок. Я пью мелкими глотками, пытаясь растянуть момент — там, внизу, остался такой же яблочный, но со своей историей. В иллюминаторе блестят капельки конденсата — одинокие, как последний пассажир этого самолёта.

Я вернусь, когда дни станут длиннее.

От кого-то слышал: «Они длятся ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: свет — это не только то, что видишь». Может, и с вечерами тоже нужно что-то понять? Или пусть остаются прежними? Впервые я не хочу возвращаться…

Я люблю свой город, люблю его жителей. Но каждый день дома становится короче, а вечера даются тяжелее. Я устал делить свою жизнь. Здесь, сейчас, тогда, потом… после вечера, утро. Оно крадётся за секундной стрелкой на часах, с опозданием на всю ночь. Новый день приносит новую жизнь. И билет в один конец не греет сердце. Наверное, поэтому я не спешил подняться на борт. Никакой стабильности, кроме вечно опаздывающего утра.

8. Сегодня Радоница…

Сегодня Радоница, я проснулся рано и долго лежал, глядя в потолок, раздумывая.

Я думал, что они всегда будут.

Не замечал их усталости от меня, не слышал «Так нельзя».

А сейчас — хоть разбейся, хоть кричи — ничего не изменить.

Живу, будто они смотрят. Стараюсь, падаю, снова встаю — может, хоть так докажу, что не зря… Но уже… Никто не скажет: «Хватит, сынок, мы и так тобой гордимся».

Просто больно. И всё, что остаётся — тихо выдохнуть: я опоздал.

9. Иногда мне хочется просто уйти…

Иногда мне хочется просто уйти и остаться наедине с тишиной. Не потому, что мне все надоели, а потому, что в этой суете я перестаю слышать себя. Но даже в такие моменты где-то внутри щемит: а что, если это «побыть одному» станет слишком тяжелым?

И тогда я ловлю себя на мысли, что на самом деле мне нужно не полное одиночество, а кто-то, кто сядет рядом, не требуя разговоров. Кто не станет спрашивать, что случилось, а просто протянет руку или тихо улыбнется. Чтобы тишина вокруг не давила, а обволакивала, как плед.

Говорю тебе: «Пойдем со мной» — и это не про прогулку. Это про то, чтобы кто-то был рядом, даже когда мне невыносимо. Чтобы я мог молчать. Чтобы одиночество не превратилось в одинокость, а стало просто тихим уголком, где никого нет.

10. Курск, новая страница жизни…

Курск, новая страница жизни. Времени хватило, чтобы стало ещё непонятнее с тобой. Я приехал и ждал почти неделю тебя. И с момента встречи, в первые же секунды, почувствовал. Обнимай, но не более. Потом вечер, как обычно. Разговаривали, но как-то странно. Механически. Я задумывался, что говорить. Ты как обычно, ничего особо не рассказывала. Мягкая стена между нами стала неприступной. Не надо было возвращаться.

Я стою на балконе, облокотившись о холодные перила. Калининградский ветер треплет волосы, внизу шорох колес. Девять. Всего девять вечера. Губы горят — снова грызу их, пока не появляется привкус железа. Катя… Её имя теперь звучит как эхо.

Мы встретились пять лет назад, когда она, студентка с горящими глазами, пришла в мой клуб помогать с детьми. «Ты как факел», — сказала она тогда, и я впервые поверил, что моё пламя может кого-то согреть.

Теперь от факела остались лишь угли.

— Ты хороший, — её голос звучал так, будто она читала инструкцию.

— Но с тобой тяжело, я… — Она не договорила, но я всё понял по тому, как избегала моего взгляда, будто боялась увидеть в нём флэшбэки нашей любви.

Раньше мы строили планы до рассвета, а теперь она засыпает раньше, укрывшись одеялом, как щитом. Вчера на ней была та чёрная футболка с логотипом «ОН» — её новый мир. Моя толстовка с эмблемой клуба висит где-то на балконе, как памятник ушедшей эпохи.

— Ты променяла нас на них, — пробормотал я, глядя, как она раскладывает материалы для очередного тренинга.

— Не «променяла». Я двигаюсь вперёд, Егор. Ты же сам учил не цепляться за то, что больше не горит.

Она права. Я превратил наш клуб в алтарь, забыв, что есть обычная жизнь. Теперь она — тренер, лидер, голос для десятков. А я… Я всё тот же упрямец, который не смог удержать даже себя.

Я вспомнил клуб, дети рисуют мелками на специально окрашенных стенах — моя идея. Катя права: я всё ещё могу зажигать искры, даже если мой собственный свет давно стал тусклым.

— Друг, — она целует меня в щёку у двери, и я чувствую, как её пальцы слегка дрожат.

— Солдат, — поправляю я, показывая конверт.

Она замирает, и в её взгляде мелькает что-то похожее на боль. Или страх. Или прощание.

— Ты с ума сошёл! Там же…

— Там легче, чем здесь, — выдавил я, показывая на грудь.

Сестра звонила вчера: «Убьют — домой не приходи». Смеялась, конечно. Но я знаю — за смехом прячется страх. Мы оба мастера маскировки.

— Возвращайся, — Катя стоит в дверях, держа в руках фотографию, на которой стояли сорок с лишним счастливых одноклубников, — хотя бы ради них.

— Ради них… без тебя? — спрашиваю, не ожидая ответа.

Она молчит. Мы оба знаем — её «ОН» уже набрал обороты, а мой клуб держится на скотче и фанатизме. Год. Достаточно, чтобы перестать грызть губы. Или навсегда затеряться в дыме. Достаточно, чтобы не осталось ничего после меня.

Любовь — это не вечный огонь. Иногда это дым, который остаётся, чтобы напомнить, что даже он когда-то был пламенем, и пепел — осколки надежды.

11. Уже забыл, когда ложился…

Уже забыл, когда ложился раньше 12 часов, даже раньше 3 не помню. Вчера только получилось. В поезде всегда хорошо засыпаю. Выспался. Но кажется, не отдохнул. Впереди ещё долгий путь до Тюмени. Снова это настроение-грустное. Как будто отобрали любимую игрушку, а вместо неё дали тарелку супа. Почему? Учения — это тоже хорошо. Новые знания, новые знакомства. Но в глубине души свербит. А зачем? Да, конечно, это возможность закрепить профессиональные навыки, освоить новые методики и обменяться опытом с коллегами. Но кому это нужно? Может, это потому что сейчас в «Семи слонах» осталось всего четыре человека? И снова это чувство, когда бросаешь друзей. Они, конечно, справятся. У них выбора не остаётся. Но я знаю, какой ценой это дается. В аэропорту мы шутим: «Может, опоздать на рейс и вернуться в Курск?!» Все поймут. Наверное. Но, конечно, мы так не поступим. Сейчас акцент долга сместился с реальной помощи на то, как помогать лучше, но потом, не сейчас.

12. Зона турбулентности…

Зона турбулентности, пристегните ремни!

Иногда бывает так грустно, что даже грустить больно. Каждая мысль словно уголёк падает на руку, и ты каждый раз пытаешься её отдернуть, убрать. Но уже некуда, и приходится терпеть. Становится всё равно, будь что будет. И никто не замечает этой грусти, только ты знаешь, как тяжело улыбаться и говорить:

— Всё нормально. Тебе кажется.

И даже верный Лис не может тебе помочь. Конечно, он друг, но у него свои баобабы и розы, и своя грусть, которую никто не видит. Хотя, конечно, все видят. Не зря же, когда кому-то грустно, у него спрашивают: «Что с тобой?», как будто могут помочь. Но помочь не может даже Лис.

Самолёт рывками снижается над землёй, проваливаясь в облаках, похожих на маленьких барашков и больших сытых драконов, свернувшихся в клубок. Как будто нельзя просто лететь. И так хочется, чтобы Лис не грустил. Я спрашиваю: «Чем я могу помочь?»

— Всё хорошо, ничего не надо…

И мы оба делаем вид, что нам весело.

13. Не хочу домой

Раньше я любил свой дом. После школы, после футбола с пацанами, даже если просто гулял — зайти в квартиру было круто. Тут мой компьютер, мои вещи, моя комната. Тут папа. Он всегда был нормальный, мог и с уроками помочь, и фильм посмотреть.

А теперь… Теперь я ненавижу сюда возвращаться. Потому что там она. Тетя Лена. Сестра папы. Она живет с нами. Как только открываю дверь — воняет. Сильно. Как будто прокисшим компотом и чем-то еще гадким. Это она пьет. Почти каждый день. Вечером точно. И орет свою любимую песню. Пьяным голосом, громко. Даже если закрываю дверь в комнату, доносится: «Ну и чтооо… мне плевааать, ну и пусть говоряаат, что хотяаат».

«Надо продать эту дыру!» — кричит она папе. «Я не хочу тут жить! Здесь всё мне опротивело!»

А папа злится. Раньше он так не злился. Говорит: «Заткнись! Это моя квартира! Здесь живёт мой ребенок».

Мне страшно, когда они так ругаются. Я стараюсь не заходить на кухню. Там она сидит с какими-то своими подругами или одна. Они громко смеются, орут глупости, бутылки звенят. Потом плачут. Мерзко.

Я стал отпрашиваться у папы и ночевать у друга Сашки. У него тихо. Его мама печет пирожки. У нас дома теперь грязно. Тетя Лена не убирает, папа тоже перестал. Везде крошки, пепел, пустые бутылки из-под дешевого пива стоят в углу. Запах вонючий въелся в стены. Как в подъезде, только хуже.

Папа хотел сделать ремонт в коридоре. Старые обои содрал. И все. Голые стены стоят уже несколько месяцев. Говорит: «Да кому это надо теперь? Руки опускаются». Я вижу, он просто устал. Ходит, как будто старик. Ничего не хочет. Даже телевизор смотреть.

Мне жалко папу. И страшно. Он как-то сказал, что у него был брат, мой дядя. Тоже пил. Папа его когда-то выгнал. И дядя через пару дней… умер. Нашел его кто-то на улице. Папа об этом не говорит, но я знаю. Он боится, что и с тетей Леной так же. Она ведь единственная у него из родных осталась.

Но я ничего не могу сделать. Я не знаю, как помочь. Папа не слушает, если я начинаю про тетю. Говорит: «Не твое дело, сынок». Тетя Лена, если трезвая (а это редко), вообще не разговаривает. А пьяная только орет свою песню.

Я чувствую себя чужим в своей квартире. Как будто я здесь гость. Хочется, чтобы это все закончилось. Просто взяло и исчезло. Но я не знаю как. Иногда думаю — может, лучше вообще не приходить домой? Просто уйти и не возвращаться. Но куда? Мне только 13.

Я сижу в своей комнате, в наушниках, громко включаю музыку. Но сквозь нее все равно слышно пьяные голоса на кухне и этот противный запах. И очень страшно. Просто тихо и очень страшно.

14. Телефон лежит, как огромный, дохлый жук…

Телефон лежит, как огромный, дохлый жук. Третий день. Ни звонков, ни сообщений. Бесполезность давит на затылок. И кажется: исчезни я сейчас, никто не заметит. Земля будет крутиться дальше, мое место просто опустеет. Это даже не одиночество. Хуже. Люди за окном, ходят, смеются, живут. А здесь, со мной, никого. Стены просто слушают, не замечая меня. Я как призрак в своей неуютной квартире.

Время тянется. Каждая минута плюс к бесполезности. Накатывает: холодок по спине, ком в горле. И вот снова она — одинокость. Ощущение, что связь с миром мертва. Что я вакуум.

Беру телефон. Экран показывает уведомления об обновлениях. Больше ничего. Швыряю его на диван. Грохот в тишине заглушает мой безмолвный крик.

Закрываю глаза. Гул с улицы заполняет комнату. А внутри — пустота, которая обязательно будет заполнена. Льдом, который будет нарастать, пока не остановит сердце.

15. Крик

Я любил людей с детства.

Любил помогать им. Не ради славы, не денег для.

«Не за что!» в ответ на «спасибо» и лёгкая эйфория согревает душу, теплее камина.

А этот блеск, в благодарных глазах!?

Такой легкий и свежий, как апрельский дождик на даче.

Да! Люди умеют быть благодарными!

Я был рад, когда оказывался в нужном месте, в нужное время и мог:

подать руку, донести тяжелую сумку, купить лекарства, починить замок, перевести через дорогу.

Будучи ребёнком я ходил по берегу речки, вдруг кто-то тонет?

Уходил в глубь тайги, вдруг заблудился грибник?

Я всегда находил тех, кому нужно помочь, я находил слова, чтобы успокоить и поддержать.

Мне было мучительно больно, когда я не справлялся.

Я светился от счастья, когда услышал «Спасибо, я теперь снова верю в людей».

Это бесценные мнгновения их не вернуть, можно только повторить. Но никогда заранее не знаешь, что ты услышишь? Спасибо или какие то другие слова, а может и крепкие объятия, мелкая дрожь и слезы на плечо, без всяких слов. Не суть.

Помогая другим, я наполнялся энергией, мне хотелось жить.

Жить ярко и солнечно, по доброму.

Это были самые лучшие, самые прекрасные времена.

А потом меня заметили. Люди потянулись ко мне, предлагали помочь. Я не понимал.

Мне помочь? Зачем? Вокруг столько тех, кто нуждается, давайте помогать им вместе!

Десятки людей поддержали меня.

Я повел их за собой по пути добра, но для многих он стал путем разочарований. Остались немногие. А я вместо благодарностей, стал чаще слышать упрёки команды:

— Ты нас не ценишь…

— Мы для тебя стараемся, помогаем тебе, а ты…

— Мы же говорили, как надо было…

— Ты только о себе думаешь…

— Ты на нас молиться должен.

— Дай нам отдохнуть.

— Я хочу жить не только помогая другим, но и для себя…

Я пытался найти решение, какой-то компромисс, но становилось только хуже. Отношения натягивались, мои жалкие попытки позаботиться о соратниках больше были похожи на заискивания и подхалимство. Я стал слабым, зависим от их мнения.