Бесплатный фрагмент - Американские трагедии

Первая казнь на электрическом стуле

Некоторые люди входят в историю благодаря необычным обстоятельствам жизни — подвигам, открытиям, достижениям творческого гения и прочим. Другие же ничем подобным не отличаются, но остаются в истории именно как образец бездарности и нелепостью своей смерти. Уильям

Кеммлер (William Kemmler), безусловно, может быть отнесён к лицам второй категории.

О его серой и ничем не примечательной жизни известно совсем немного. Родился он в 1860 году в многочисленной семье немцев-лютеран, эмигрировавших в США. В семье было 11 детей. Родители Уилльяма обосновались в трущобной части Филадельфии, где купили дом под №2531 по Северной-Второй стрит. В этом здании они открыли мясную лавку и поселились всем семейством, в этом доме прошла практически вся жизнь Уилльяма.

Мальчик учился в приходской школе, но курса не окончил, отец решил, что ему пора обучаться ремеслу и не тратить время на евклидову геометрию. Молодой Вилли помогал папочке в его мясном бизнесе, став постарше, купил передвижную палатку и открыл собственную лавку зеленщика — выкатывал передвижной прилавок на улицу и торговал в течение дня, а вечером — закатывал его обратно во двор.

Кеммлер сошёлся с представителями филадельфийского дна — бывшими и будущими тюремными сидельцами. В свободное время он отдыхал в местных борделях и пивнушках, делал ставки на тотализаторе — в общем, жизнь вёл совершенно беспутную, никаких абстрактных интересов вроде чтения книг, изготовления телескопов в сарае или какого-либо рукоделия молодой мужчина не имел. Да и писал он едва-едва, так что о любви к чтению в его случае не могло быть и речи.

Папа с мамой смотрели на это безобразие и, наверное, их сердца обливались кровью. Понятно было, что любовь к барам и борделям до хорошего довести не могла — такой образ жизни привёл бы либо к пьяной драке со смертельным исходом, либо к срамной болезни, от которой проваливаются носы и заживо гниют причинно-следственные органы. Причём большой вопрос заключался в том, отчего было лучше умереть — от сифилиса или пьяной драки. В этом месте напрашивается подходящий анекдот про почётную смерть от сифилиса или дизентерии, но шутить мы не станем, ибо тема серьёзная…

В общем, папа с мамой решили своего оболтуса женить. В городе Кэмден, находящемся от Филадельфии приблизительно в 15 км, на противоположном берегу реки Делавэр, нашли подходящую пару, некую Иду Портер, девушку из протестантской семьи с хорошим приданым. Семье Портер принадлежал магазин мелочной торговли, и по договорённости сторон Кеммлер должен был в этом магазине работать.

В сентябре 1888 года справили свадьбу, не то чтобы нескромно пышную, но приличную, как у людей! И Уилльям стал жить с молодой женой. Ну, как жить… скажем прямо, Уилльям прожил с Идой всего два дня. Два дня! Даже не двадцать два!

И сбежал…

Для последней четверти XIX столетия подобное поведение являлось, безусловно, скандальным. Подобная выходка молодого мужа и сегодня способна вызвать до некоторой степени оторопь, а тогда, во времена церковного венчания, подобное выглядело беспрецедентным оскорблением.

В шоке были обе стороны — и родители мужа, и само собой, родители молодой жены.

Что именно произошло между молодыми, мы в точности не знаем. Из известных нам документов составить какое-либо представление на сей счёт невозможно. По-видимому, семейная жизнь крайне не понравилась Уилльяму, то ли жена потребовала от него многого, то ли он от жены, но конфликт между молодыми вышел непримиримый и закончился полным разрывом.

Уилльям не просто сбежал от жены — он забрал все наличные деньги, до которых смог дотянуться, и скрылся с ними, взяв себе в компанию некую Матильду Цайглер, проживавшую в Кэмдене немку не слишком строгого нрава, широко известную в узких кругах любителей такого сорта дамочек под кличкой «Тилли» («Tillie» Zeigler). Точный возраст Матильды неизвестен — для документов того времени это скорее норма, нежели исключение. Женщине, скорее всего, было 25—26 лет, она являлась матерью 3- или 4-летнего мальчика. Уилльям Кеммлер был знаком с «Тилли» по дням своей загульной молодости, он поддерживал с нею интимные отношения ещё до знакомства с будущей женой. Убежав от Иды, мужчина разыскал бывшую любовницу и увёз её в путешествие.

Ну, а что такого? Деньги на кармане имелись, почему бы не попутешествовать? Любовники вынашивали план объехать полмира, проехать через всю территорию США и посетить Европу.

До Европы, впрочем, они не доехали и остановились в городе Буффало, находившемся на границе с Канадой примерно в 400 км к северо-западу от Кэмдена. Любовники, изображавшие из себя семью, остановились в гостинице и предались излюбленному времяпрепровождению — играм на тотализаторе, питию, обжорству и всяким прочим плотским излишествам. Там-то и разыгралась трагедия, прославившая, если можно так выразиться, Уилльяма Кеммлера.

В какой-то момент, «Тилли» пустилась в совсем уж запредельный загул. Что послужило тому причиной, мы в точности узнать не сможем, поскольку версия Уилльяма Кеммлера могла быть односторонней, а саму «Тилли» выслушать никто не смог в силу причин, которые скоро станут ясны. Но фактом остаётся то, что у женщины появился любовник, возможно, что и не один. Звали этого человека Йеллоу Уэбелла («Yellow» Uebella), и Кеммлер с этим человеком был даже знаком. Американские газеты называли Уэбеллу «испанцем», но на самом деле это был чернокожий мужчина, выходец с острова Куба. Напомним, что до испано-американской войны 1898 года Куба являлась испанской колонией, отсюда и отношение к негру как к иностранному подданному.

Уилльям мирился с интересом его подруги к другим мужчинам. Возможно, причиной тому служила половая слабость, обусловленная непомерным пьянством, возможно, нечто иное. Нельзя исключать того, что Кеммлер в какой-то момент принял на себя функцию сутенёра, «сдававшего» свою любовницу за толику малую для интимных утех любому желающему. В маргинальной среде, представителями которой являлись оба партнёра, это был весьма распространённый способ пополнения «семейного» бюджета. Сам Кеммлер, впрочем, отрицал обвинения в том, будто подталкивал Цайглер к занятию проституцией, но наверняка разобраться в том, что и как там происходило, мы сейчас уже не сможем. Как бы там ни было, соседи по гостинице знали о конфликтах между «мужем» и «женой», но до поры до времени эти стычки выглядели вполне обыденными, то есть, без крайнего ожесточения. Не зря же говорится: милые бранятся — только тешатся.

Именно так всё и выглядело до тех самых пор, пока «Тилли» не покусилась на «святое» — на кошелёк Уилльяма Кеммлера. Вечером 28 марта 1889 года женщина отправилась на очередную встречу с «испанцем» Уэбеллой, прихватив с собою деньги Кеммлера. Последний крепко спал, нагрузившись «бурбоном», поэтому ничего не заметил.

Он ничего не заметил и поутру, когда восстал от похмельного сна и собрался было выйти к завтраку. В это время появилась «Тилли», вернувшаяся с ночной прогулки. Любовники перебросились несколькими фразами, «Тилли», в частности, сказала, что провела ночь с Уэбеллой, но эта новость не вызвала никакой реакции Кеммлера. Но всё моментально изменилось, едва Уилльям засунул руку во внутренний карман. Отсутствие собственного кошелька в сюртуке спровоцировало намного более яркий эмоциональный всплеск.

Как там пел Владимир Высоцкий: «Где деньги, Зин?» Сколько преступлений началось с этой — или ей подобной — сакраментальной фразы! В уголовной статистике преступления такого рода принято зачислять в категорию «совершённых на бытовой почве». Нечто подобное спросил и Кеммлер у «Тилли» и получил ясный ответ, не оставлявший никаких сомнений в судьбе наличности. Женщина сказала, что деньги Уилльяма вовсе не его, а её, ибо заработаны ею непосильным трудом под клиентами. По-видимому, Матильда могла обосновать свою точку зрения, но это никого в ту минуту не интересовало. Разъярённый Кеммлер схватился за топорик, находившийся в комнате и предназначенный для рубки каминных дров…

Сначала Уилльям разбил любовнице топором лицо, затем, явно неудовлетворённый достигнутым результатом, затащил тело в ванную комнату и принялся рубить его на куски. Впрочем, в этом начинании он особенно не преуспел и ограничился лишь тем, что отрубил «Тилли» голову, да нанёс около десятка хаотичных ударов по рукам и торсу. Сын убитой наблюдал за происходившим, забившись в угол ванной комнаты. Его Кеммлер не тронул.

Убийца вовсе и не думал скрывать содеянное. И голову жертве он отрубил вовсе не для того, чтобы избавиться от тела по частям — нет, это была всего лишь эмоциональная разрядка. Покинув ванную комнату, Уилльям Кеммлер вышел в гостиничный коридор и отправился на улицу, рассказывая встречным о том, что только что совершил. По меньшей мере восемь свидетелей заявили впоследствии о том, что Уилльям сообщил им об убийстве любовницы. Его забрызганные кровью лицо и одежда, сильно дрожавшие руки, также запачканные кровью, не оставляли сомнений в правдивости рассказа.

Дальнейшее интереса для нас не представляет. Уже 10 мая Кеммлер был признан виновным в убийстве первой степени, а через три дня судья с говорящей фамилией Чайлдс (Childs переводится на русский как «дети» или «ребячливый») приговорил его к смертной казни. Его проникновенная речь была опубликована местными газетами. В ней были, в частности, такие обращённые к подсудимому слова: «Вы были в значительной степени распутны. Вы боялись, что [„Тилли“ Цайглер] оставит вас и вернётся к брошенному мужу. Вы оставили свою жену, чтобы заполучить „Тилли“ Цайглер. Вы спланировали её преднамеренное убийство и изуверски её казнили. В вынесенном вам вердикте всё однозначно. Суд советует вам провести оставшиеся дни вашего пребывания на земле в попытке заслужить Божественное прощение после должного покаяния. Да помилует Господь Бог вашу душу!» Все присутствовавшие в зале были тронуты суровой и проникновенной речью судьи, но Кеммлер, по словам наблюдавших эту сцену журналистов, остался равнодушен и лишь пренебрежительно зарычал, и кивнул в сторону двери, давая понять, что хочет уйти.

Как видим, всё было очень просто и предельно тривиально. Никаких обстоятельств, способных смягчить вину убийцы, не существовало — он убил и частично расчленил жертву на глазах малолетнего сына последней, а во время суда не выразил ни малейшей толики раскаяния, ну, какие тут могут быть смягчающие обстоятельства?!

Кеммлер интересен нам не тем, как он жил и как совершил преступление, а совсем другим — тем, как он умер. Дело заключалось в том, что город Буффало, на территории которого произошло убийство, находился в штате Нью-Йорк, губернатор которого 4 июня 1888 года подписал закон, согласно которому смертная казнь после 1 января 1890 года должна осуществляться посредством пропуска электрического тока через тело приговорённого, посаженного в специальное кресло и прикреплённого к нему. В этом месте следует пояснить, что смерть в кресле от удара электротоком фигурировала в законе отнюдь не по прихоти законодателей.

Идея убийства человека разрядом электричества ещё в 1881 году пришла в голову дантисту Саутвику, проживавшему в том самом городе Буффало, в котором совершил преступление Кеммлер. Саутвик однажды увидел, сколь стремительно погиб рабочий, прикоснувшийся к работавшему электрогенератору. Зубной врач чрезвычайно впечатлился увиденным и в инициативном порядке стал рассылать письма в парламент штата и канцелярию губернатора, в которых призывал внедрить в практику новый способ высокотехнологичного и «гуманного» умерщвления.

К середине 1888 года Судебно-медицинское общество штата располагало докладом, в котором доказывалась эффективность умерщвления переменным током человека, когда тот находится в сидячем положении. Подобный способ казни считался более эффективным, нежели убийство электрическим током в ванне с водой или же в положении лёжа на столе. Доклад был подготовлен врачом Фредериком Питерсоном (Frederick Peterson) и инженером-электриком Гарольдом Брауном по результатам опытов на собаках.

Питерсона, кстати, можно назвать одним из последних учёных, достигших больших успехов в нескольких областях науки — он много занимался судебной медициной, написал учебник по токсикологии, выдержавший несколько изданий в США и странах Европы, серьёзно изучал психиатрию и достиг в этой области выдающихся результатов. Его учебник по психическим болезням выдержал 9 изданий! Кроме того, Питерсон сочинял стихи и серьёзно изучал китайскую средневековую живопись, его приглашали крупнейшие музеи страны для соответствующих консультаций.

В общем, это был незаурядный исследователь, внёсший на заре своей научной карьеры — во время исследований ударов электротоком ему не исполнилось и 30 лет! — немалый вклад в создание новой отрасли судебной медицины, связанной с изучением так называемых электротравм.

Вернёмся, впрочем, к герою нашей заметки — Уилльяму Кеммлеру. Тот подпал под действие закона от 4 июня 1888 года, что называется, в «чистом виде», без всяких оговорок или возможностей смягчения наказания.

Власти штата Нью-Йорк обратились к признанным изобретателям в области электротехники с просьбой сконструировать машину для приведения в исполнение смертных приговоров. Тесла, Эдисон и Вестингауз отказались от сомнительной чести стать изобретателями машины убийства, объясняя отказ морально-этическими соображениями. Однако затем произошло то, чего никто не мог предвидеть. Томас Эдисон, узнав об отказе Джорджа Вестингауза сконструировать электрический стул, изменил первоначальное мнение на противоположное и решил использовать происходившее в штате Нью-Йорк в своей борьбе против последнего.

Дело заключалось в том, что Эдисон был сторонником использования для производственных и бытовых нужд постоянного электрического тока, а Вестингауз — переменного. Победа того или иного направления сулила создателям и производителям электротехники на многие десятилетия вперёд огромные барыши.

Начиная с 1888 года Эдисон последовательно подал против Вестингауза 11 судебных исков, доказывая воровство последним его технических идей и патентов. Все иски были отклонены, Эдисон понёс большие убытки, но впереди маячила угроза ещё более крупных потерь.

В своём агитационном раже Томас Эдисон дошёл до того, что разработал и лично проверил на практике различные методики умерщвления крупных животных переменным током. Особенно впечатлило современников убийство слона, устроенное при большом стечении народа и в присутствии журналистов. Всем стало ясно, что если переменный ток убивает такое крупное животное, то человека, чей вес в десятки раз меньше, убьёт и подавно!

Упоминавшийся выше инженер Браун, тот самый, что работал с Питерсоном, разработал конструкцию электрического стула и схему его подключения к генератору переменного тока. Плотник и электрик, работавшие в тюрьме в Оберне, в которой содержался Кеммлер, изготовили стул и смонтировали электрическую цепь, посредством которой к стулу подавался переменный ток.

Созданное ими кресло имело две точки подключения: «фаза» подавалась на темя сидящего в кресле смертника, а «ноль» крепился в области копчика. Впоследствии место крепления этого электрода переменного тока перенесли на правую ногу приговорённого. Вестингауз запретил продавать свои генераторы правительству штата Нью-Йорк. Одновременно его адвокаты подали иск, добиваясь запрета на использование электрического тока в качестве орудия убийства.

Они исходили из того, что подобная казнь должна считаться жестокой, негуманной и необычной, а потому противоречит 8-й поправке к Коституции США, которая прямо запрещает «жестокие и необычные» наказания. Поскольку Конституция США и поправки ней написаны с использованием косноязычной лексики средневековых юристов, доказать их бессодержательность не составит особого труда любому демагогу с юридическим образованием. Так что иск Джеймса Вестингауза, разумеется, шансов на успех не имел ни малейших, однако заминка возникла с генератором.

Всем было ясно, что для использования в тюремной практике нужно заполучить мощное, и притом новое, устройство. Однако раздобыть его без доброй воли изготовителя было сложно. И тут подсуетился Эдисон и его банкирский партнёр Джон Пирпонт Морган. Они организовали покупку мощного генератора переменного тока бразильской фирмой, а после того, как генератор прибыл в Бразилию… его отправили обратно в США как якобы перекупленный Департаментом исправительных учреждений штата Нью-Йорк. С юридической точки зрения всё было проделано безукоризненно, Вестингауз никак не мог воспрепятствовать использованию произведённого им оборудования в интересах тюремного учреждения!

Джорджу Вестингаузу оставалось лишь скрипеть зубами в бессильной ярости, наблюдая за тем, как в Оберне с использованием его генератора монтируют первый электрический стул. Газетчики вовсю трубили о новом «передовом» и «прогрессивном» способе казни, который скоро покажет всему миру, насколько далеко зашёл прогресс в США.

Вестингауз предпринял попытку спасти от казни Кеммлера. Дело заключалось в том, что это был единственный смертник на территории штата Нью-Йорк, к которому мог быть применён закон от «4 июня 1888 года». А до появления другого могло пройти много времени, так что определённый резон в действиях талантливого инженера был. Но из этой затеи ничего дельного не вышло, в действиях Кеммлера во время совершения убийства не было ни единой зацепки, способной дать адвокату шанс добиться отмены приговора. О чём можно говорить, если даже во время процесса Кеммлер на вопрос судьи «не раскаивается ли он в содеянном?» простодушно брякнул: «Я рад, что убил её!» («I’m glad I’ve killed her»). Ну, коли рад, так получи…

После того, как оказались исчерпаны все юридически приемлемые способы отложить казнь, пришло время платить по счетам.

Кульминация этой истории наступила 6 августа 1890 года. Накануне полностью собранная «электрическая машина для убийства» была протестирована в «рабочем», так сказать, режиме. Тогда 15-секундным ударом электрического тока под напряжением в 1000 вольт была убита лошадь. Никто не сомневался, что человек будет убит тем более!

Электрический стул был смонтирован в особой пристройке, в просторной комнате размером 17 на 25 футов [5,2 м на 7,6 м]. На высоте 1,2 м от пола имелись два окна. Напротив комнаты, через коридор, находилась такая же точно комната, только без окон — в ней предполагалось смонтировать второй электрический стул, запитываемый тем же генератором. Наличие в тюрьме двух электрических стульев позволяло проводить групповые казни с минимальными затратами времени.

Для наблюдения за первой в истории казнью посредством электрического тока была собрана группа уважаемых граждан, в которую входили политики и репортёры крупнейших газет. Всего же, наряду с наблюдателями, конвоем и двумя врачами, в помещении присутствовали 17 человек.

Смертника ввели в комнату в 06:29 и стали сразу же привязывать к креслу. При этом ему забыли разрезать штаны сзади. Когда выяснилось, что второй электрод невозможно прикрепить к телу, Кеммлера стали отвязывать. Начальник тюрьмы Уорден Дарстон (Warden Durston), отдававший команды присутствующим, явно занервничал, а Кеммлер, увидев его беспокойство, снисходительно произнёс: «Успокойся и сделай всё правильно, я никуда не спешу…» («Take it easy and do it properly, I’m in no hurry…"). Если бы только он знал, что произойдёт с ним через минуту, он бы не был так спокоен!

Наконец смертника вторично зафиксировали в кресле, подвели электроды и немногим позже 06:30 дали ток. Разряд под напряжением в 1000 вольт длился 17 секунд, на 2 секунды больше, чем убивший накануне лошадь!

Доктор Чарльз Спичка (Charles Spitzka) после отключения тока приблизился к телу и послушал его стетоскопом. После чего помпезно провозгласил: «Джентльмены, с этого момента мы живём в новой цивилизации!» Похоже, доктор был преисполнен осознания важности момента, но его пафос моментально сделался гротескным, лишь только присутствовавшие стали кричать: «Он дышит! Он дышит!» Казнённый действительно дышал!

Мы не знаем, что и как выслушивал своим стетоскопом доктор Спичка, но получилось так, что он и в самом деле поспешил объявить мёртвым живого человека. После 17-секундного поражения током под напряжением 1000 вольт Уилльям Кеммлер оставался жив!

Потрясённый происходившим на его глазах доктор Спичка буквально отпрыгнул от привязанного к креслу тела и закричал, чтобы немедленно включили ток с увеличенным напряжением. Замешательство длилось несколько секунд, после чего палач Эдвин Дэвис вновь замкнул цепь. Теперь напряжение было увеличено до 2000 вольт, а продолжительность импульса составила 70 секунд! Уксус, которым была смочена губка на темени, испарился, сама же губка и волосы на голове смертника стали тлеть, кожа на лбу обуглилась, а из капилляров на лице стала выступать кровь. О том, что комната заполнилась клубами дыма и запахом горелого мяса, упоминать особо, по-видимому, нет смысла…

Сцена выглядела чудовищно! Наблюдатели, явившиеся на казнь, как на своеобразное театральное представление — пусть и мрачное, зато необычное! — оказались совершенно не готовы столкнуться с таким отвратительным действом. Присутствующих стало тошнить — что легко понять, физиологию не обманешь! — кто-то бросился вон из помещения. Но не тут-то было, выйти вон оказалось невозможно, поскольку дверь оставалась закрытой на всё время казни! В общем, публика переблевалась, простите мой незатейливый русский, перепачкала пиджаки и брюки, а кроме того, вся одежда присутствующих впитала запах горелой плоти. Жарили когда-нибудь шашлык, дорогие мои читатели, а запах одежды помните? Вот здесь было примерно то же самое, только раз в десять сильнее!

Потрясение оказалось колоссальным. Причём потрясены были все — как непосредственные свидетели казни, так и те, кто услышал их рассказы. 6 августа многие газеты к обеду выдали экстренные выпуски, полностью посвящённые событиям в тюрьме города Оберн.

Томас Эдисон, должно быть, с большим внутренним удовлетворением потирал в тот день ручонки — скандал вышел грандиозным, и в эпицентре этого скандала находился генератор его конкурента Вестингауза! Но радоваться великому изобретателю не следовало, поскольку его хитроумие и находчивость в конечном итоге ничем ему не помогли. Переменный ток проложил себе дорогу в массы, и европейская система бытового электропитания в конечном итоге оказалась построена на принципах Вестингауза. Причём в техническом отношении это было проделано даже более рационально, нежели в самих США (в Европе и России было использовано напряжение выше, чем в США, а частота — ниже, что позволило значительно снизить потери в сетях).

Казни на электрическом стуле вошли в американский обиход, сделавшись чем-то специфически узнаваемым. Нигде в мире такой странный способ казни не прижился, всё-таки любому непредвзятому человеку понятно, что выстрелить в затылок из пистолета или отрубить голову на гильотине много проще и быстрее, нежели городить огород из сложных и опасных электротехнических изделий. Тем не менее самим американцам придуманный в штате Нью-Йорк способ умерщвления не казался ни неудобным по сути, ни дурацким по форме. Эдвин Дэвис, превратившийся по воле случая из обычного элетромонтёра в палача, убил за время своих праведных трудов более 200 человек!

И уже через 11 месяцев — 7 июля 1891 года — в нью-йоркской тюрьме «Синг-Синг» в течение одного утра он отправил на тот свет сразу четверых смертников! Интервал между казнями составил 21—25 минут.

Смертная казнь на электрическом стуле постепенно модифицировалась и приобретала черты более цивилизованной процедуры. Постепенно власти поняли, что наблюдателей следует отделить от электрического стула, дабы они не чувствовали неприятных запахов, да и не слышали лишних звуков. Они стали размещаться в соседнем помещении за толстым стеклом. Второй электрод перенесли с поясницы на ногу смертника, что облегчило и ускорило подготовку казни. Постепенно повысили напряжение разряда до 1,5 тысяч вольт, хотя всё равно вероятность того, что смертник не будет убит при первом включении тока, оставалась довольно большой (по разным оценкам — около 10% казней требовали двукратной подачи тока). Продолжались эксперименты с жидкостями для смачивания губки на голове, в разные годы использовались вода, уксус, щёлочи, глицерин…

С течением времени сами американцы стали понимать, что отвратительная расправа, санкционированная властью, показывает их в весьма невыгодном свете. Начались попытки выработать иной способ казни, более быстрый и эффективный. Так в американских тюрьмах появились газовые камеры — ещё более причудливые и сложные сооружения, нежели электрический стул.

…когда мужчина полностью беззащитен

Чикаго в конце XIX столетия являлся одним из самых бурно развивавшихся городов мира. За три десятилетия со времени Великого пожара 1871 года численность городского населения города увеличилась почти в шесть раз — до 1,7 млн. человек. В Чикаго находился крупнейший мясокомбинат Северной Америки с числом работников более шести тысяч человек, а также один из самых больших в США сталелитейных заводов и фабрика по выпуску сельскохозяйственных машин. Помимо крупнейших производств, в городе концентрировался банковский капитал. Вместе с большими деньгами в город приходили роскошь и удобство городской среды. В Чикаго росли кварталы, застроенные бизнес-центрами, солидными отелями и шикарными резиденциями, появились красивые парки, казавшиеся бесконечными трамвайные пути.

Но отнюдь не весь город менялся к лучшему. Имелось в Чикаго нечто такое, что демонстрировало удивительное постоянство — район, именовавшийся поначалу «Прибрежным», а потом — «Сатанинской милей». Первоначально это был участок города между 18-й и 22-й стрит на берегу озера Мичиган, но в 1880-х и 1890-х годах он раздвинулся к северу и югу и захватил кварталы, отстоящие далеко от воды. «Сатанинская миля» являлась территорией публичных домов и салунов разной степени затрапезности, там процветали беззаконие, секс и насилие в своём самом ярком естестве. Нормальному человеку появляться там было небезопасно во всех смыслах — не только потому, что его там могли убить или избить ради пары долларов, но и потому, что общение с проститутками в то время являлось той ещё рулеткой!

В XIX столетии не существовало антибиотиков, а представления о санитарии и личной гигиене являлись весьма условными. Среди проституток и их клиентов циркулировали тяжелейшие по современным представлениям болезни — сифилис, гепатит, туберкулёз и тому подобные — и никто эти болезни не лечил ввиду того, что в те времена медицина их в принципе лечить не умела.

Но даже в этом царстве порока имелись очаги по-настоящему хтонической мерзости. Речь идёт о борделях для негров, которые располагались в нескольких кварталах, получивших обобщённое название «Негритянская дыра». В этих борделях трудились женщины всех рас, в том числе и белые. Белая проститутка для чёрных — это самое-самое «днище» даже по меркам «Сатанинской мили», падать ниже белой женщине было попросту некуда.

Сия преамбула совершенно необходима для правильного понимания событий, которым посвящён этот очерк.

Происхождение Китти Адамс (Kittie Adams) в точности неизвестно. Ряд косвенных соображений наводят на мысль, что она была из сельских женщин, тех самых, что и коня догонят, и медведя остановят, если в том возникнет необходимость. Родом она была не из Чикаго и появилась в этом городе в первой половине 1880-х годов. Точная дата рождения Китти неизвестна, но известно, что в начале славных дел она была совсем юна, так что дату её рождения можно отнести примерно к 1862 году, разумеется, с поправкой плюс-минус пара годков.

Первоначально Китти фигурировала в статусе жены чикагского вора Джорджа Шайна.

Следует понимать, что статус жены вора в реалиях того времени имеет мало общего с традиционным пониманием семейных отношений. Преступники очень часто [не всегда, но часто!] принуждали своих жён заниматься проституцией и выступали при них в роли сутенёров или сводников. Отношения между Китти и Джорджем строились по такой же схеме, и неудивительно, что примерно через полгода брака женщина задумалась над фундаментальным вопросом бытия: для чего заниматься проституцией и отдавать деньги мужу, если можно заниматься проституцией и оставлять деньги себе? В общем, Китти послала Джорджа куда подальше, а Джордж — весь из себя крутой и резкий! — не согласился с подобным отношением. Он попытался было объявить жене физическое замечание, но… произошло неожиданное — Китти выхватила из бюстгальтера опасную бритву и приставила её лезвие к горлу строптивца. Мужчина решил не обострять ситуацию, здраво рассудив, что женщин много, а собственная шкура — всего одна, и тихо оставил жену наедине с её мыслями. А Китти не без удивления поняла, что её крутой и резкий муж оказался вовсе не крутым и не резким, по крайней мере в сравнении с нею.

Так без фанфар и пафоса Китти в 1884 году рассталась со своим первым и единственным мужем и начала вольную жизнь в Чикаго.

Будучи женщиной не очень-то привлекательной внешне, Китти устроилась в один из борделей к «Негритянской дыре». Туда брали белых женщин любых кондиций, поэтому особых проблем с трудоустройством не возникло.

Жрицы продажной любви во время исполнения служебных обязанностей не разуваются — это такой стандарт безопасности — но Китти его игнорировала. При этом она всегда оставалась в корсете, объясняя это не очень ладной фигурой. На самом деле корсет она носила вовсе не для придания эффектности, а для сокрытия в нём опасной бритвы.

Следующие 1,5—2 года были отмечены серией инцидентов разной степени скандальности, благодаря которым Китти снискала определённого рода славу. Так, одному из клиентов Китти пришлось убегать от неё нагишом по улице. Другой мужчина, чем-то вызвавший её неудовольствие, случайно столкнулся с Китти на торговой площади. Увидев, что женщина выхватила из самого надёжного женского места режущий инструмент, мужчина пришпорил коня, а Китти с досады ударила лезвием лошадку, причинив серьёзный порез. Несколько раз разъярённая женщина пускала в ход бритву против клиентов, допустивших в отношении неё нечто, что она считала недопустимым.

Жертвой Китти стал, в частности, некий «Большой Билли», получивший прозвище «большой» отнюдь не из-за роста. Этот негр отличался жестоким отношением к белым женщинам, многие из которых получали серьёзные травмы из-за несуразных размеров его полового органа. Когда «Большой Билли» столкнулся с Китти Адамс, та зафиксировала его голову ногами и сказала, что собирается «большой» сделать «маленьким», но если клиент готов пожертвовать другой частью тела, то она может рассмотреть его пожелание. Это было бы смешно, если бы Китти шутила, но она не шутила, и «Большой Билли» это понял. Он очень не хотел становиться «Коротким Билли», а потому предложил дамочке отрезать ему ухо. Китти так и поступила — она отрезала «Большому Билли» ухо, потом подумала и… отрезала второе.

Так Билли остался «большим», но безухим.

Другой яркий инцидент, не побоюсь сказать, запоминающийся, оказался связан с неким грубым мужланом, о котором шла молва, будто он разорвал рот нескольким женщинам. Мы не станем обсуждать, что и как он делал с женщинами, нам интересно то, что сделала с ним Китти Адамс. Она разрезала ему рот до коренных зубов и посоветовала отпустить бороду, чтобы не стать посмешищем.

Таких рассказов про Китти водилось множество. Понятно, что их подавляющая часть проверке не подлежала, но довольно быстро Адамс стала эдакой «народной героиней» или «Робин Гудом в юбке». Вряд ли этому следует удивляться, какова эпоха — таковы её герои, но в скором времени у Китти появилось множество различных кличек. Ей самой больше всего нравилась «Боец Китти» («Fighter Kittie»).

Понятно, что готовность женщины идти на резкое обострение любого конфликта с клиентом ничего хорошего не сулила бизнесу «бандерш». И Китти Адамс довольно быстро столкнулась с оборотной стороной своей специфической славы — с ней не хотели иметь дело держательницы публичных домов, даже самых низкопробных и непотребных. Так во второй половине 1886 года Китти вынужденно пришла к тому, что «работать» ей пришлось на улице, и притом без всякого силового или организационного прикрытия. Всё-таки в доме терпимости худо-бедно поддерживался порядок и некоторая безопасность — там всегда был охранник [и даже не один!], держательница борделя («бандерша») решала проблемы с оплатой, если требовалось — привлекала для поддержки полицию. На улице в одиночку выжить проститутке было намного сложнее.

Но Китти Адамс, что называется, закусилась. Она не хотела покидать «Сатанинскую милю», поскольку любой законопослушный образ жизни казался ей слишком пресным и нищенским. Невозможно было представить, чтобы «Боец Китти» отправилась работать в колбасный цех или встала за прилавок!

В том же 1886 году она встретила молодую и очень привлекательную Энни Кларк (Annie Clark), начинающую проститутку, только-только приехавшую в Чикаго из сельской глубинки. Дамочки стали жить вместе — это позволяло экономить на аренде жилья, а кроме того, давало определённую гарантию безопасности.

Именно в том году «Боец Китти» оформила ту бизнес-идею, которой следовала на протяжении более чем 10 следующих лет своей жизни. Сводилась она к нескольким постулатам, каждый из которых сам по себе казался тривиальным, но их реализация в совокупности имела эффект, мягко говоря, потрясающий. Правило Китти Адамс можно в самом общем виде выразить так: а) мужчин грабить можно и нужно, потому что они — скоты; б) мужчину надо грабить в ту минуту, когда он полностью беззащитен, то есть либо во время занятия сексом, либо непосредственно перед этим; в) женщина может ограбить мужчину в одиночку, но лучше это делать вдвоём.

Со второй половины 1886 года полиция Чикаго стала фиксировать поразительные по дерзости ограбления, совершавшиеся в светлое время суток в людных местах на улицах «Сатанинской мили». Схема их была, с одной стороны, чрезвычайно проста, а с другой — необыкновенно эффективна. Юная и очень привлекательная дамочка предлагала почтенному джентльмену «быстрый секс» за символическую плату, никаких отелей снимать не требовалось, далеко идти не надо было — достаточно зайти в проулок и пристроиться где-нибудь в тихом местечке возле чёрного хода. В подобном предложении не было ничего необычного — такую форму отправления интимных услуг практиковали на «Сатанинской миле» многие дамы предосудительного поведения. После того, как парочка проходила в тихий уголок буквально в 10 метрах от улицы, юная соблазнительница присаживалась перед клиентом на корточки, помогала ему расстегнуть штаны и… кто-то сзади брал шею мужчины в захват и приставлял нож либо к его глазу, либо к горлу. Мужчина со спущенными штанами и взятой в захват шеей оказывался не готов противостоять злонамеренным действиям, а нож, приставленный к жизненно важному органу, лишал его борьбу шансов на успех. Парализованный страхом мужчина стоял, боясь пошевелиться, а милая дамочка, до того соблазнявшая его тихой радостью орального секса, принималась сноровисто шарить по карманам. Грабительница забирала не только наличные деньги, но и всё более или менее ценное — часы, кольца, если мужчина был вооружён, то и оружие. Обобрав жертву, дамочки удалялись. Преследовать их никто не пытался, во-первых, потому что делать это со спущенными штанами неудобно, а во-вторых, потому что никто не знал, с каким сюрпризом может столкнуться при попытке побежать следом и поднять шум.

Сообщения о подобных ограблениях поступали довольно редко, примерно раз в месяц, но полицейские не сомневались, что результативность женщин-грабительниц намного выше. Потерпевших явно удерживал от обращений в полицию страх компрометации и насмешек. Всё-таки одно дело, когда мужчину грабит мужчина, и совсем иное, когда это делает женщина!

На первых порах сообщения об ограблениях по описанной выше схеме не привлекли к себе особого внимания «законников». Однако в какой-то момент объём информации превысил критическую величину, и среди детективов полиции Чикаго возникло понимание того, что на территории «Сатанинской мили» действуют очень опасные грабители в юбках. Картину до некоторой степени запутывало то обстоятельство, что приметы подельниц заметно менялись от эпизода к эпизоду. Могло показаться, будто схожие преступления совершаются совершенно разными женщинами, но возможность случайных совпадений представлялась совершенно невероятной. Постепенно полицейские пришли к выводу, что меняется только одна из женщин, та, что выступает в роли «приманки», а вот вторая — та, что принимает на себя работу по запугиванию жертвы — остаётся всегда одна.

Другим важным моментом, также неочевидным поначалу, явилось то обстоятельство, что Китти Адамс отнюдь не всегда прибегала к насильственному изъятию денег и ценностей. Она в совершенстве овладела искусством карманных краж, первые уроки которого ей преподал ещё Джордж Шайн. Потому Китти промышляла и тайным завладением имуществом, то есть демонстрировала различную криминальную специализацию [что нехарактерно для мужчин-преступников].

Тем не менее законы статистики работали против Китти Адамс и Энни Кларк. После нескольких задержаний по различным незначительным поводам детективы догадались предъявить их фотографии ограбленным джентльменам. Преступницы были опознаны, но… это ничего не изменило, поскольку потерпевшие соглашались общаться с полицией, но категорически отказывались идти в суд и давать показания там.

Сложилась в высшей степени странная ситуация — детективы знали преступниц поимённо и в лицо, но ничего не могли с ними поделать. Удачливость Китти, её решительность и успех в делах постепенно превратили её в серьёзного и уважаемого преступника. К ней потянулись другие женщины, искавшие защиту от полиции и криминалитета, в основном это были проститутки, «воровки на доверие», поскольку никто, кроме «Бойца Китти» не решался открыто грабить мужчин на улицах Чикаго. Так вокруг этой дамочки стала складываться самая настоящая женская банда.

Летом 1894 года — то есть на восьмом году активной преступной деятельности Китти! — полиции Чикаго наконец-то улыбнулась удача. Один из ограбленных мужчин согласился дать показания в суде, и в сентябре того года «Боец Китти» присела-таки на четыре года. Опасную дамочку убрали с улиц «Сатанинской мили», и Чикаго стал немного чище.

Радость, впрочем, оказалась кратковременной. Китти подала прошение о помиловании на имя губернатора штата Иллинойс Питера Альтгельда (Altgeld), в котором сообщала о своём глубоком раскаянии и тяжёлом состоянии здоровья. Китти сообщала губернатору, что у неё открытая форма туберкулёза и она умирает, посему просила помиловать её и тем самым предоставить возможность провести последние месяцы и дни жизни в кругу близких.

Когда «Бойца Китти» привезли на заседание комиссии по помилованиям, она едва переставляла ноги и заходилась кашлем. Все члены комиссии видели кровавую слюну, вылетавшую из её рта, и не всегда попадавшую в платок, так что после удаления женщины из зала пришлось вызывать уборщика для мытья пола в том месте, где стоял стул. Образ тяжело больной женщины, заходившейся в кровавом кашле, оказался до такой степени убедителен, что члены комиссии без колебаний единодушно проголосовали за то, чтобы рекомендовать губернатору помиловать бедную Китти.

Тот её и помиловал! Ведь это так великодушно — проявлять милосердие к падшим женщинам!

22 октября «Боец Китти» вышла на свободу, шокировав своим появлением друзей, врагов и полицейских. Смертельно больная Китти моментально выздоровела, и в течение последующих трёх недель полицейские задерживали её восемь раз! Разумеется, возник вопрос, куда же таинственным образом исчез туберкулёз в открытой форме и кровавые слюни?! Подруги Китти раскрыли полицейским маленький секрет — для симуляции чахотки она сделала в дёснах несколько проколов зубочисткой, отсюда и «кровавый» кашель, хе-хе!

Всё случившееся послужило поводом для серьёзного скандала. Полицию Чикаго в те годы часто обвиняли в коррупции, по-видимому, небезосновательно, но теперь руководство полиции с полным правом могло заявить: мы убираем с улиц опасных преступников, и суды отправляют их в тюрьмы, но некомпетентные власти вмешиваются в происходящее и уничтожают плоды нашей работы!

16 ноября 1894 года полиция Чикаго предоставила газетчикам весьма полную информацию как о самой Китти Адамс, так и о возглавляемой ею банде. В частности, был озвучен поимённо состав преступной группы, состоявшей из проституток «Сатанинской мили» — Вио Палмер (Vio Palmer), Мэгги Палмер (Maggie Palmer), Роза Холланд (Rosa Holland), Минни Уилльямс (Minnie Williams), Ада Мартин (Ada Martin), Рэй Шерман (Ray Sherman), Нелли Уилсон (Nellie Wilson), Фэнни Уилсон (Fannie Wilson), Китти Орр (Kittle Orr), Флосси Эдвардс (Flossie Edwards), Энни Фоли (Annie Foley), Дженни Монро (Jennie Monroe), Минни Ди (Minnie Dee), Молли Хэйвуд (Mollie Haywood), Лиллт Яйл (Lillte Yale), Нора Китинг (Nora Keating). Полиция признала, что из поименованных 16 человек только троих удалось задерживать на срок «более нескольких недель» и только одну женщину удалось приговорить к лишению свободы на несколько лет.

Для того, чтобы предостеречь жителей Чикаго и гостей города, полиция сообщила о географической локализации зоны активности банды, были названы улицы и авеню, образовавшие замкнутую область, входить в которую полиция не рекомендовала. Это был своего рода крик отчаяния руководства полиции, не находившего способов борьбы c Китти Адамс и её группировкой.

Между тем с «Бойцом Китти» надо было что-то делать. Даже человеку далёкому от преступного мира было ясно, что безнаказанность порождает вседозволенность. С каждым новым нападением Китти и её подружек риск того, что «что-то может пойти не так» и дело закончится большой кровью, становился всё выше.

Детективы решили сосредоточиться на поиске лиц, способных дать показания против Китти и её товарок в суде. Преодолевая инертность, трусость и страх компрометации потерпевших и свидетелей, полицейские сумели подготовить серьёзную доказательную базу для процесса, который должен был надолго отправить за решётку Энни Кларк. По общему мнению, «выключение» Энни резко усложнило бы жизнь Китти, которой пришлось бы либо отказаться от грабежей, либо вообще покинуть город.

В июле 1896 года Китти и Энни была арестованы за ограбление пожилого мужчины, у которого дамочки «отжали» аж даже 5$! «Боец Китти» была оштрафована на 30$ и отпущена на свободу, а вот Энни пришлось в застенке подзадержаться. Ей выдвинули обвинение по пяти эпизодам, по каждому из которых окружной прокурор располагал не только потерпевшими, опознавшими Энни, но и свидетелями. Впереди у Кларк замаячил неплохой тюремный срок!

Дело досталось судье Джеймсу Гоггину (Goggin), человеку строгому, привередливому и, выражаясь аккуратно, эксцентричному. Чтобы читатель получил некоторое представление о том, как судья решал проблемы, можно привести такой пример: в мае 1895 года судья занимался довольно запутанным бракоразводным процессом, в ходе которого дочь разводившихся супругов была помещена в Академию Святого Ксавьера, католическое учебное заведение для девочек, где она находилась на полном пансионе под соответствующим наблюдением монашек. Родители вздумали оспаривать это решение, рассчитывая тем самым подтолкнуть судью к тому, чтобы тот передал дочь одному из них. Судье Гоггину не понравилось то, как отец и мать девочки стали давить на него, и в крайнем раздражении он приказал девочку из академии забрать и помесить её на жительство… в здании суда под надзор судебных маршалов! Дескать, не нравятся вам школа для девочек и монашки, будут казённый дом и судебные маршалы!

До некоторого момента суд над Энни Кларк шёл в традиционном русле, без каких-то особенных закидонов. Судья быстро рассмотрел четыре из пяти эпизодов и принялся за последний, свидетели обвинения выступали хорошо, обвиняемые вели себя правильно, и Энни явно шла на «посадку» годков, эдак, на четыре-пять.

И в самом конце процесса последний из потерпевших по фамилии Уайтлоу (Whitelaw) вздумал нравоучительно порассуждать о поведении обвиняемой. Потерпевший был пожилым уже человеком и, возможно, полагал, что имеет моральное право изречь пару сентенций на темы морали и нравственности. Судья Гоггин, сидевший в своём кресле до того совершенно индифферентно, неожиданно взорвался бешеным огурцом и принялся орать на потерпевшего.

Присутствовавший в зале журналист успел зафиксировать несколько фраз бесновавшегося судьи. Гоггин в частности заявил Уайтлоу: «Так вам и надо, сэр. Вам следовало бы знать лучше [как себя вести]. Вы старик и выглядите так, как будто вы учитель воскресной школы. Возможно, вы и есть учитель воскресной школы и, как и многие другие, поступали хорошо, когда хотели хорошо провести время. Я хотел бы знать, какие дела у вас были в тот час [в том месте].»

Уайтлоу, обалдевший от такого эмоционального всплеска, подавленно замолчал, а судья живо закончил процесс, полностью оправдав Энни Кларк!

Не довольствуясь этим, он осведомился у обвиняемой: привлекалась ли она в одиночестве или имелись подельники? Узнав, что Энни была арестована вместе с Китти Адамс и последняя приговорена к штрафу, судья объявил, что поскольку Энни Кларк признана невиновной, то невиновна и Китти! А потому приговор к штрафу он отменяет и отдаёт приказ вернуть Китти Адамс заплаченные ею деньги из кассы суда.

Это был, конечно же, фурор! Присутствовавшие в зале полицейские, должно быть, со стульев попадали от неожиданности. Судья в который уже раз подтвердил собственное реноме полнейшего самодура и снова попал на страницы местной прессы в качестве живого образчика непредвзятой американской судебной системы.

Несмотря на удивительную везучесть, которая сопровождала Китти Адамс на протяжении почти 12 лет, жизнь её не могла быть долгой и счастливой. При всей незаурядности этой личности, нельзя не отметить, что она всегда выбирала кривые дорожки, и результат подобного выбора не мог привести к жизненному успеху. В конечном итоге чаша терпения полицейских оказалась переполнена, и даже самая удачливая преступница не смогла противостоять мощи государственного механизма.

В 1898 году «Боец Китти» была-таки убрана с улицы. Её отправили на восемь лет в известную чикагскую тюрьму «Джолиет» («Joliet»). Там она очень быстро заболела туберкулёзом и умерла, не отсидев и двух лет. Несколькими годами ранее она симулировала смертельную болезнь, но оказавшись в настоящей тюрьме, ничего более симулировать не пришлось — болезнь сама отыскала её.

Китти Адамс осталась в мировой истории уголовного сыска ярким примером довольно редкого типа преступника — женщины, совершающей опасные насильственные преступления. В силу многих довольно очевидных факторов, обусловленных, прежде всего, физиологическими особенностями, женщины тяготеют к криминальной активности без применения насилия [воровство, подлог, обман доверия]. Если же им приходится совершать убийства, то обычно они это делают посредством яда или огнестрельного оружия. Колюще-режущий инструментарий — это не про них, такие орудия требуют близкого контакта с противником, определённого бесстрашия, безразличия к виду протяжённых ран и крови — даже не все мужчины способны вынести такое, а уж женщина… Но Китти Адамс не боялась близкого контакта с жертвой и всегда оставалась совершенно равнодушной к виду чужой крови и чужим страданиям.

Ничего не известно об убийствах, совершённых Китти, даже если её и подозревали в их совершении, то никогда формально не обвиняли. Можно не сомневаться в том, что морально она была вполне готова лишить человека жизни. Она прошла суровую школу невзгод и испытаний и была по-настоящему жестока, про таких женщин говорят «делана на парня». Она демонстрировала черты маскулинности, была сильна физически, коротко стриглась, стремилась навязывать и всячески подкреплять собственную доминантность. Безусловно, она была очень опасна, и то, что её опасная сущность скрывалась под женским обликом, объективно делало её сильнее и страшнее. Китти Адамс можно уподобить скорпиону, замаскировавшемуся под бабочку.

Есть довольно тривиальная и известная пословица, гласящая, что самая большая опасность — та, которую не замечаешь. Но, говоря честно, я бы её перефразировал. Даже самым сильным и самым опытным мужчинам следует помнить — и Китти Адамс это доказала собственным примером — что самой большой опасностью является та, с которой столкнёшься в минуту полной беззащитности.

1930 год. Кто убил Мэри Бейкер?

Весна 1930 года в окрестностях Вашингтона, столицы Соединённых Штатов Америки, выдалась яркая, бурная, из разряда тех, что в русском языке обозначаются словосочетанием «дружная весна». Ко второй декаде апреля появилась первая зелень, солнышко стало отчётливо припекать, и даже последние мерзляки облачились в демисезонные пальто и плащи.

Впрочем, рядовым работникам, мужчинам и женщинам, спешившим ранним утром 12 апреля на территорию Арлингтонской экспериментальной фермы, скорее всего, было не до буйства весенних красок. Хотя начинавшийся день был субботой, для работников фермы это не имело ни малейшего значения, поскольку работы впереди было невпроворот. Персонал Арлингтонской экспериментальной фермы работал в интересах федерального правительства и решал важную задачу — пытался адаптировать марихуану для промышленного возделывания. Сама же ферма располагалась вплотную к Арлингтонскому мемориальному кладбищу, строго говоря, их разделяла грунтовая дорога под названием Ридж-роад (Ridge road), которую иногда ещё называли Военной дорогой. В настоящее время экспериментальная ферма стала частью мемориального кладбища, и Ридж-роад исчезла. Хотя до столицы страны Вашингтона было буквально рукой подать — город находился на другом берегу реки Потомак, и на него открывался прекрасный вид с территории фермы — местность, о которой идёт речь, с полным правом могла считаться глухой.

Именно по этой причине внимание всех работников, спешивших на ферму в те утренние часы, привлёк одинокий автомобиль модели «ford A», припаркованный на обочине Военной дороги. Возле машины никого не было видно, её фары были погашены, а двигатель не работал. Кому могло прийти в голову поставить здесь машину? До ближайшего нормального жилья около 1200 метров — это если прямиком идти через кладбище — и хотя южнее есть небольшой жилой район Куин-сити (Qeen city) вряд ли приличный человек мог направиться туда. Ибо Куин-сити — это негритянское гетто, и белому человеку делать там решительно нечего. С одной стороны дороги находилась восточная стена кладбища, с другой — западная ограда фермы, и там и там имелась охрана с собаками… Локация, как можно видеть, была довольно специфической, и потому у всякого видевшего пустой автомобиль рождался обоснованный вопрос: куда можно уйти, бросив в эдаком месте машину?

Машину видели по меньшей мере три десятка человек, направлявшихся на работу на Арлингтонскую экспериментальную ферму. Некоторые из них обсудили увиденное и сошлись во мнении, что машина выглядит угнанной и неплохо бы сообщить о её появлении дорожной полиции или в службу шерифа округа Арлингтон. За некоторое время до 6 часов утра с проходной Арлингтонской экспериментальной фермы по дежурному телефону дорожной полиции штата Вирджиния было сделано несколько телефонных звонков, аналогичный звонок был сделан и дежурному службы шерифа. Звонившие сообщали о подозрительной автомашине в южной части Военной дороги.

Для проверки поступивших сообщений был направлен патруль на двух мотоциклах. В 1930 году ещё не существовало радиофицированных автомашин и мотоциклов, поэтому вне регулярной городской застройки службу несли сдвоенные патрули, которые при необходимости могли разделяться, и пока один полицейский охранял место происшествия, другой мог отправиться на поиск ближайшего телефона. Однако по воле случая патрульных буквально на пару минут опередил помощник шерифа по фамилии Ричардс (Richards), также разъезжавший по дорогам округа Арлингтон на мотоцикле.

Итак, около 06:05 сначала помощник шерифа Ричардс, а затем и сдвоенный патруль дорожной полиции обнаружили в южной части Ридж-роад тёмно-зелёный «ford A» с номерным знаком B-5615. Автомобиль находился неподалёку от развилки — именно там, где и сообщали звонившие по телефону. «Законники» осмотрели автомобиль. Хотя солнце встало получасом ранее, окружающие деревья давали тень и мешали хорошенько рассмотреть обстановку в салоне. Ричардс догадался включить мощный фонарь и только присвистнул — внутри было много крови. Или чего-то, похожего на кровь.

Никаких вещей вроде сумок, пакетов, снятой одежды или чего-то подобного в салоне не было. В замке зажигания ключи отсутствовали. Большие бурые пятна на спинке и сиденье пассажирского кресла могли быть кровавыми, хотя утверждать это наверняка не следовало — коричневая тканевая обивка не позволяла сделать правильный вывод о цвете пролитой жидкости. В принципе, это могла быть и пролитая «пепси-кола», вот только пролили её изрядно!

Для того чтобы проверить автомобиль по базе угнанных транспортных средств, один из патрульных поднял капот и продиктовал напарнику номера двигателя и кузова. Разумеется, назвал и номерной знак на бампере B-5615, но последний можно было легко заменить, поэтому номера двигателя и кузова с точки зрения предстоящей проверки были важнее. Второй полицейский записал услышанные цифры в блокнот и отправился на поиск телефона, который должен был находиться на проходной экспериментальной фермы. Первый же патрульный остался возле автомобиля вместе с Ричардсом.

Так совершенно прозаично и даже буднично началось одно из самых сенсационных и по-настоящему загадочных уголовных расследований первой половины XX столетия. В нём всё оказывалось не тем, чем казалось поначалу, и неожиданные повороты головоломного сюжета оставили далеко позади изощрённые фантазии признанных писателей-детективщиков. Потому кажется воистину удивительным то, что по мотивам этой невыдуманной истории никто не снял кинофильма и не написал книги, а сама эта драма позабылась.

Между тем она стоит того, чтобы её помнили потомки…

Сообщённые по телефону номерной знак обнаруженного на Военной дороге брошенного «форда» и номера его кузова и двигателя были проверены по базе находящихся в розыске транспортных средств, и эта проверка показала, что машина в угоне не числится. Это не значило, что её не угнали, вполне возможно, что полиция отыскала автомобиль ещё до того, как владелец узнал об угоне. Такое случается сплошь и рядом, а поэтому непременно следовало отыскать владельца.

Машина принадлежала некоей Мэри Бейкер (Mary Baker), 30-летней женщине, проживавшей в доме №217 по Бич-стрит (Beech street) в районе Лайон-Парк (Lyon Park), находившемся сравнительно недалеко от места обнаружения машины [~3 км]. Туда немедленно отправился патрульный службы шерифа.

Встретили его две женщины средних лет — Милдред Сперри (Mildred Sperry) и Ольга Скиннер (Olga Skinner) — арендовавшие в складчину просторный дом в тихом, малонаселённом районе. Они сообщили, что автомашина с названным номерным знаком находится в совместном владении Милдред Сперри и Мэри Бейкер, их соседки. Все три женщины работают в Министерстве военно-морского флота [это американский аналог Главного штаба ВМФ в России] в городе Вашингтоне. Милдред и Мэри купили автомобиль в складчину, но поскольку водительских прав у Милдред нет, то Мэри выступает в роли эдакого извозчика или таксиста, если угодно. Обычно по утрам Мэри отвозит Милдред и Ольгу на работу и частенько забирает обратно, но это случается не всегда, время от времени они добираются до дома самостоятельно.

Вчера вечером Мэри с работы не возвратилась, и её автомобиль возле дома не появлялся. Она не предупреждала о задержке или отъезде, а потому её отсутствие вызывает определённую тревогу.

После того, как сотрудник службы шерифа сообщил об обнаружении брошенного автомобиля Мэри на Военной дороге, беспокойство женщин только возросло. Они сообщили патрульному, что отец Мэри проживает неподалёку в городке Оак-Гроув (Oak Grove), он священник, и там находится его приход, а потому, возможно, полиции имеет смысл установить с ним контакт. Услыхав о том, что служба шерифа, скорее всего, предпримет поисковую операцию в районе Военной дороги, женщины выразили желание принять в ней участие, а также пообещали привлечь к этому других добровольцев.

Патрульный воспользовался домашним телефоном и передал краткое содержание услышанного от Скиннер и Сперри. Заодно он уточнил время начала прочёсывания местности — 9 или самое позднее 10 часов утра, и с тем уехал. А женщины немедленно стали обзванивать соседей и знакомых, рассказывая последние новости и предлагая подключиться к предстоящим поискам Мэри Бейкер.

Поиск человека относился к прерогативе службы шерифа округа Арлингтон, на территории которого разворачивались описанные выше события. Однако шериф Говард Филдс (Howard B. Fields), узнав о том, что пропавшая женщина служила в Военно-морском министерстве, посчитал необходимым немедленно связаться как со столичной полицией, так и с Управлением военно-морской разведки (сокращённо ONI — Office of Naval Intelligence). В те времена расследования по уголовным делам, связанным с объектами военно-морского флота или его личным составом, относились к компетенции разведывательного ведомства. Разделение разведывательной и криминальной служб произошло лишь в 1966 году — тогда была создана Служба криминальных расследований военно-морского флота США (United States Naval Criminal Investigative Service). Военные проявили чудеса координации и к 10 часам утра, то есть ко времени начала поисковой операции, прислали для помощи службе шерифа взвод из состава комендантской роты базы Форт-Майер, крупного военного арсенала, примыкавшего к Арлингтонскому мемориальному кладбищу с запада.

К 10 часам были собраны две группы, которым предстояло пройти навстречу друг другу с противоположных концов участка Ридж-роад, зажатого между мемориальным кладбищем и экспериментальной фермой. Общая длина участка, который предполагалось осмотреть, составляла ~1,3 км при ширине около 50 метров. С севера от населённого пункта Росслин (Rosslyn) в южном направлении должна была двигаться группа военнослужащих численностью 30 человек, навстречу ей с юга должна была шагать группа из 10 сотрудников службы шерифа и 12 добровольцев, собравшихся к тому времени.

Ко времени начала движения этих групп шериф уже знал, что в автомашине Мэри Бейкер была обнаружена свежая человеческая кровь. Свежая — это значит пролитая около 12 часов назад. Время её истечения определялось, конечно же, весьма условно, но кровь не высохла и не потеряла способности пачкать и переноситься при касании. Инструктируя поисковиков, шериф сообщил об обнаружении в автомашине крови и предположил, что владелица машины ранена и может быть обнаружена поблизости от дороги — её-то и надлежало искать в первую очередь. Разумеется, поисковикам следовало обращать внимание на предметы, способные оказаться уликами, например, предметы окровавленной одежды, оружие, патроны и прочее.

Примерно на полпути группы встретились и продолжили движение далее, теперь уже удаляясь, то есть каждая группа проверяла работу другой. Эта проверка принесла желаемый результат — приблизительно в 11:50 поисковики обнаружили частично обнажённое женское тело в большой водопропускной трубе, уложенной под полотном Ридж-роад (Военной дороги). Ранее мимо этой трубы прошли военнослужащие, двигавшиеся с севера, но они не догадались заглянуть внутрь трубы, и потому тела не увидели.

Водопропускная труба находилась приблизительно в 50 метрах севернее так называемых «Ворот Шеридана» — внушительной монументальной постройки у входа на территорию Арлингтонского мемориального кладбища в виде четырёх колонн, возведённой в 1879 году [за несколько лет до открытия самого кладбища]. «Ворота Шеридана» являлись отличным ориентиром, хотя никакого тайного смысла в сокрытии тела именно в том месте не существовало. Преступник просто хотел спрятать тело в труднодоступном месте, и присутствие ориентира его вряд ли интересовало — по крайней мере так решили сотрудники службы шерифа в те минуты и часы.

Убитая была облачена в тёмно-коричневое платье с короткими рукавами, полностью закрытое, без декольте. На ткани можно было видеть разрывы в области ворота, левого рукава и подола. Платье было сильно запачкано кровью, визуально определялись два входных пулевых отверстия — слева примерно в 10 см ниже подмышечной впадины и на спине. Кровь всё ещё оставалась влажной и при касании пачкала. Чулки были сорваны с застёжек и сползли в область лодыжек. От соскальзывания с ноги их удержали шнурованные полуботинки, узлы их шнурков остались завязаны. Также в область лодыжек сползли частично разорванные трусики — их повреждение указывало на сексуальный характер посягательства.

Итак, получилось, что угон в действительности оказался убийством!

Платье убитой было сильно разорвано, и вовсе не по причине волочения тела по земле. Платье рвали как сверху, так и снизу, кроме того, разрывы присутствовали и на тонкой хлопчатобумажной комбинации, надетой под платье. Одежда, лицо, торс и ноги женщины оказались запачканы кровью. На спине была хорошо заметно входное пулевое отверстие, вокруг него расплылось кровавое пятно во всю спину.

Сообщение об обнаружении тела пропавшей женщины, служащей в аппарате Военно-морского министерства, сразу же попало на стол прокурора округа Арлингтон Уилльяма Конрада Глоза (William C. Gloth). Именно этот человек определял генеральную линию расследования, и результат оного является прямым следствием его ума и воли. Глоз относился к той категории людей, о которых всегда есть что сказать. Практически всю свою сознательную жизнь он посвятил американскому футболу, в который поначалу играл сам, а затем тренировал спортсменов. Помните русскую пословицу «были у деда с бабкой три внука — один нормальный, второй инвалид, а третий футболист»? Она про Уилльяма Глоза! Футбол — это игра, вообще не отягощённая работой мозга, а уж американский футбол в этом отношении позволяет игроку не задействовать когнитивные способности в принципе. Игры в «очко», «пристенок» или «в Чапаева» на фоне американского футбола кажутся глубоко интеллектуальным и интеллигентным времяпрепровождением. До 32 лет Глоз играл и обучал других играть в американский футбол, а затем вспомнил, что некогда учился на юриста и даже получил соответствующий диплом. Сначала он стал судьёй полицейского суда, рассматривавшим незначительные правонарушения из числа тех, что мы сейчас считает административными, а в 1924 году в возрасте 40 лет избрался на должность прокурора округа Арлингтон.

Это была серьёзная должность, поскольку округ находился в непосредственной близости от столицы страны, но Глоз совершенно ей не соответствовал. Несомненно, его появление на этом посту стало результатом некого закулисного соглашения региональных политиков, решивших поставить на чувствительную для себя позицию человека общительного, деятельного и совершенно бестолкового. Очень часто бывает так, что в условиях острой политической борьбы дураки устраивают всех и потому делают прекрасную карьеру. История с назначением Уилльяма Глоза, судя по всему, как раз из числа такого рода сделок.

Глоз был совершенно некомпетентен в вопросах оперативно-следственной работы, болтлив — любил общаться с представителями прессы и в ходе такого общения говорил много лишнего — и при всём том очень энергичен. Вот только энергия его была без вектора, если пользоваться выражением отечественного юмориста Михаила Задорнова.

В своей работе Глоз, являвшийся скорее футболистом, нежели юристом и уж точно не детективом, пытался опираться на суждения людей, имевших опыт оперативной работы. Вернее, имевших таковой опыт по всеобщему мнению. В числе таковых следует назвать прежде всего Эдварда Келли (Edward J. Kelly), занимавшего весной 1930 года должность начальника Отдела расследований убийств Департамента полиции города Вашингтона (сокр. WHS — Washington Homicide Squad, иногда для краткости автор будет использовать именно эту аббревиатуру). Другим бриллиантом в короне окружного прокурора, если можно так выразиться, стал Уилльям Шелби (William S. Shelby), инспектор столичной полиции, формально называвшийся «начальником детективов», а по сути являвшийся руководителем американского аналога отечественного уголовного розыска. Келли являлся подчинённым Шелби, который, помимо расследований убийств, курировал также работу детективов, занимавшихся поиском пропавших без вести, борьбой с банковскими грабежами, уличными ограблениями, незаконной торговлей спиртными напитками и так далее.

Нельзя не отметить того, что ближайшие сподвижники прокурора Глоза хотя и знали толк в детективной работе, тем не менее оказались людьми, мягко говоря, с изрядно подмоченной репутацией. Менее чем за год до описываемых событий Шелби и Келли оказались в эпицентре грандиозного скандала, грозившего не только разрушить их собственные карьеры, но и спровоцировать самый настоящий политический кризис.

Началось всё с информации о грубых нарушениях, допущенных детективами столичной полиции при расследовании убийства медсестры Вирджинии МакФерсон (Virginia McPherson). Поначалу претензии можно было квалифицировать как небрежность в работе, дескать, с места преступления вещи пропали не потому, что их похитили, а просто в силу путаницы при ведении протокола, а важные свидетели не были допрошены не из злого умысла, а лишь в силу ненадлежащей координации между детективными группами… И сие не грозило какими-либо потрясениями, поскольку такого рода недочёты и накладки происходят постоянно.

Но всё резко осложнилось, когда в конце сентября 1929 года появился некий Джон Марагон (John F. Maragon), банковский работник из Чикаго, рассказавший прессе об убийстве его друга Артура Скривенера (Arthur B. Scrivener), детектива-сержанта Департамента полиции города Вашингтона. Скривенер, работавший в Отделе внутренних расследований, в 1926 году получил информацию о коррумпированности некоего высокопоставленного полицейского и… неожиданно погиб при выстреле из собственного пистолета. То ли покончил с собой, то ли небрежно проводил чистку оружия — такое случается иногда! Проверка показала, что пистолет не являлся служебным, и, вообще, его путь к детективу проследить не удалось, но в ходе проверки было решено считать, что Скривенер не вполне законным образом заполучил оружие и сохранил его для личного, так сказать, использования. Детективы грешат такого рода проделками, всё-таки удобно иметь для своих тихих дел и делишек такое оружие, которое с тобой никак не связано, но всегда находится под рукой!

В общем, детектива-сержанта похоронили с почестями, дали салют над могилой, да и на три года напрочь позабыли о нём. Мало ли их таких, застрелившихся при чистке оружия, правда?! Но вот осенью 1929 года выскочил как чёртик из табакерки Джон Марагон и рассказал по секрету всему свету, что проводивший расследование убийства Скривенера лейтенант Эдвард Келли вовсе не был заинтересован в установлении истины. Келли грубо давил на мисс Паркер, любовницу погибшего детектива, добиваясь, чтобы та дала следствию строго определённые показания. Так, например, она должна была заявить в ходе допроса, что видела пистолет, из которого был произведён фатальный выстрел, не менее трёх раз во время поездок с Артуром Скривенером на пикники. Также она должна была изменить свою историю знакомства с погибшим полицейским и ни в коем случае не называть имена неких двух полицейских [эти имена Марагон также не назвал].

Чтобы надлежащим образом подготовить мисс Паркер к допросу, лейтенант Келли приехал к ней домой в компании с одним из своих подчинённых. Марагон знал, о чём говорил, поскольку осенью 1929 года бывшая мисс Паркер стала его женой. Она пребывала в добром здравии и была готова дать официальные показания. Следует уточнить, что и сам Марагон являлся другом Скривенера и в целом имел представление о делах последнего.

Появление такого необычного, и притом хорошо осведомлённого свидетеля поставило руководство столичной полиции в крайне двусмысленное положение. Что им надлежало делать в той обстановке? Прежде всего, действуя по принципу «сам дурак», скомпрометировать свидетеля. Для этого некие высокопоставленные полицейские чины связались с руководством банка, в котором работал Марагон, и сообщили, будто тот подозревался в финансовых махинациях, дескать, будьте осторожны — это вор! Номер не прошёл, Марагона никто не уволил, а напротив, предупредили, что столичная полиция попыталась оказать давление на банк.

О чём Марагон тут же сообщил прессе.

Хочешь не хочешь, а начальнику полиции города Вашингтона майору Генри Пратту (Henry G. Pratt) пришлось имитировать борьбу по очищению рядов. 1 октября 1929 года он снял со своих должностей как инспектора Шелби, так и лейтенанта Келли. Нет, он не вывел их за штат и не отправил в отпуск, а перевёл на малозначительные должности, так, например, Келли возглавил Отдел работы с обращениями частных лиц. В Департаменте полиции началось внутреннее расследование. Своё расследование начала и прокуратура округа Колумбия.

Джон Марагон приезжал из Чикаго в Вашингтон и давал показания как следователю из прокуратуры, так и Большому жюри, которое было собрано в ноябре. Он прямо обвинил столичных полицейских в убийстве детектива-сержанта Артура Скривенера и для обнаружения убийцы предложил дактилоскопировать всех сотрудников Департамента полиции города Вашингтона. Он предположил, что столичные полицейские обязательно постараются «перевести стрелки» на него самого, и дабы продемонстрировать готовность к сотрудничеству, передал собственные отпечатки пальцев в редакцию газеты «The Washington times».

Инициатива эта интереса должностных лиц не вызвала, что вряд ли должно удивлять. Однако шум наделала преизрядный и убедила жителей столицы в том, что в рядах полиции творится большой непорядок и Марагон говорит дело.

Большое жюри признало убедительность и достаточность собранного окружной прокуратурой в отношении Шелби и Келли обвинительного материала и постановило, что оба высокопоставленных полицейских чина должны быть преданы специальному Дисциплинарному суду. Следует иметь в виду, что Большое жюри при вынесении вердикта опиралось не только на показания Джона Марагона, но и на свидетельства иных лиц, в том числе и сотрудников столичной полиции.

Работа специального Дисциплинарного суда, занимавшегося рассмотрением обвинений в отношении сотрудников полиции, началась 18 декабря 1929 года и продлилась 14 рабочих дней. На тот момент времени это был самый длительный уголовный процесс, обвиняемыми на котором проходили сотрудники полиции.

Как несложно догадаться, завершился он полным оправданием инспектора Шелби и его подчинённого лейтенанта Келли. Все свидетели полицейские, дававшие показания в суде, дружно отказались от всего, сказанного перед Большим жюри, разумеется, это случилось само собой, безо всякого давления на свидетелей! Просто полицейские напрягли слабую память и наконец-то вспомнили, как всё происходило на самом деле. Когда же одна из женщин-свидетелей, никак не связанная с полицией, повторила свои показания в первоначальной форме, лейтенант Келли без лишних экивоков обратился к судье с просьбой обвинить женщину в лжесвидетельстве.

Обвиняемый, подсказывающий судье, как надлежит обойтись с неудобным свидетелем — это не просто верх наглости, это скорее символ торжествующей безнаказанности. Подобная выходка была возможна лишь в том случае, если Келли получил надёжнейшие из всех возможных гарантии того, что обвинительный приговор ему не грозит. И пусть читатель сам подумает немного над тем, кто именно мог дать ему такую гарантию.

В общем, 6 января 1930 года инспектор и лейтенант были вчистую оправданы и с настоящим триумфом прибыли в штаб-квартиру столичной полиции, где их принял майор Генри Пратт. Начальник полиции был готов немедленно подписать приказ о возвращении Шелби и Келли на прежние должности, но узнав, что Шелби на следующий день исполняется 55 лет, собственноручно исправил дату с 6 января на 7. Дескать, это мой подарок к вашему юбилею, дорогой друг!

Итак, с 7 января 1930 года Шелби вновь стал «начальником детективов», а Келли опять возглавил WHS (Отдел расследования убийств).

Положа руку на сердце, не подлежит сомнению, что упомянутые персонажи были коррумпированы и действительно несли ответственность за то, в чём их обвиняли. Разумеется, они не убивали лично детектива-сержанта Артура Скривенера, но они покрывали убийцу и старательно «отмазывали» заказчика этого преступления. А такое поведение было возможно лишь при условии полной вовлечённости обоих — имеются в виду Шелби и Келли — в тот административный и коррупционный беспредел, что царил тогда в Департаменте полиции города Вашингтона.

История отстранения упомянутых детективов от работы и последующего победного возвращения к этой самой работе должна была быть рассказа в этом месте. И Уилльям Шелби, и Эдвард Келли самым деятельным образом поучаствовали в расследовании убийства Мэри Бейкер. Прокурор-футболист и продажные полицейские образовали потрясающий тандем, и именно их коллективный разум придал всему течению расследования тот воистину причудливый и даже неповторимый вид, который в конечном итоге это расследование приобрело. И результат упомянутого расследования всецело на совести этих людей.

Плотный тандем прокурора Глоза с руководящими работниками столичной уголовной полиции вызывает до некоторой степени удивление, поскольку их юрисдикции не пересекались даже географически — вашингтонские полицейские делали своё дело на левом берегу реки Потомак, а прокурор — на правом. Теоретически Глоз должен был лучше всего взаимодействовать с шерифом Филдсом, поскольку они оба должны были работать на территории округа Арлингтон, но, как станет ясно из последовавших вскоре событий, прокурор и шериф слишком часто будут иметь разные мнения по важным вопросам. Никаких острых конфликтов между ними никогда не возникало, но определённая антипатия, безусловно, присутствовала, что, конечно же, препятствовало установлению рабочих отношений.

Впрочем, обо всём по порядку.

Прокурор Глоз ещё не успел испачкать свои ботинки пылью Военной дороги, как шериф получил первую «наводку», требовавшую тщательной проработки. Ольга Скиннер и Милдред Сперри, те самые женщины, что снимали дом вместе с Мэри Бейкер, узнав об обнаружении её трупа, пожелали поговорить с шерифом с глазу на глаз. Шериф, разумеется, не отказал и услышал весьма примечательную историю.

Оказалась, что убитая женщина хотя и была не замужем, тем не менее имела весьма романтическую связь с очень достойным и уважаемым человеком, главным архитектором и ландшафтным дизайнером парка Такома в штате Вашингтон Фредом Уилсоном (Fred S. Wilson). Тот периодические приезжал в Вашингтон в командировки, и Мэри с ним встречалась, разумеется, в глубокой тайне ото всех, в том числе и от родителей.

Неожиданный поворот, верно? Но это было не всё, что пожелали сообщить соседки и подруги убитой женщины. По их словам, Уилсон буквально за три дня до гибели Мэри приехал в очередную командировку и поселился в Лайон-Парке буквально в доме напротив того, где проживали Мэри Бейкер, Ольга Скиннер и Милдред Сперри. И Мэри, разумеется, уходила к нему на ночь. Вечером 11 апреля он несколько раз звонил в дом №217 по Бич-стрит, рассчитывая поговорить с Мэри и, очевидно, снова пригласить её к себе, но разговор не состоялся ввиду того, что Мэри дома не появилась.

Скиннер и Сперри, узнав около 7 часов утра от появившегося у них на пороге патрульного службы шерифа об обнаружении пустой автомашины Мэри на Военной дороге, сразу же позвонили Фреду Уилсону, и тот выразил желание принять участие в поисковой операции. Ну, и принял… Так что господин шериф имел возможность лично лицезреть Фреда Уилсона в числе прочих поисковиков-добровольцев, не зная того, кто именно перед ним находится.

Что должен был подумать шериф, услыхав такой захватывающий рассказ? История про солидного любовника и требовательную любовницу, настаивавшую на юридическом оформлении отношений, отлично объясняла возможный конфликт интересов. И если у Уилсона нет надёжного alibi, то с большой вероятностью дело можно будет раскрыть в течение ближайших часов!

Не прошло и часа со времени обнаружения тела Мэри Бейкер, а Фред Уилсон уже сидел в кабинете шерифа и отвечал на вопросы, которые ему безостановочно задавали как сам шериф Филдс, так и его детективы Джон Барк (John R. Burk), Рэй Кобин (Ray Cobean) и помощник шерифа Гарри Вудьярд (Harry L. Woodyard). Допрашиваемый не пытался запираться и говорил, казалось, искренне.

Он признался, что женат и является отцом двоих детей. Брак его несчастлив, жену он не любит, изменяет ей при всяком удобном случае. С Мэри Бейкер он действительно поддерживал интимные отношения, которые продлились два года. Никаких обязательств любовники не принимали и никаких особых планов на будущее не имели, Мэри была женщиной раскрепощённой и вела свободный образ жизни, если можно так выразиться. Уилсон не сомневался в том, что во время его отсутствия она встречалась с другими мужчинами, но ревновать в его положении было бы глупо. И он никогда не ревновал…

Чем же занимался Фред Уилсон накануне? Он рассказал, что до конца рабочего дня находился в здании Службы национальных парков США (сокр. NPS — U.S. National Park Service) в Вашингтоне, после чего присутствовал на ужине, куда был приглашён с группой руководящих работников этого ведомства. Ужин был деловым, в ходе него обсуждались важные вопросы, связанные с развитием парковых территорий в штате Вашингтон. По словам Уилсона, он всё время находился в обществе других людей, и это может быть легко проверено.

В Лайон-Парк он возвратился около 23 часов, может быть, пятью минутами раньше или позже. Уилсон сразу же позвонил по домашнему телефону Мэри, рассчитывая пригласить её в арендованный дом на ночь — именно так они провели две предыдущие ночи. Однако соседка по имени Ольга ответила, что Мэри нет дома — она не возвратилась со службы, и им неизвестно, где она может находиться. Выждав четверть часа, Уилсон позвонил вторично — на этот раз ему ответила другая девушка по имени Милдред, которая в точности повторила ответ, данный ранее Ольгой. Более Уилсон, по его словам, не звонил, поскольку время было совсем уж позднее. Он решил, что Мэри решила отдохнуть от него некоторое время и потому просто уклонилась от встречи.

Утром соседки позвонили ему и сообщили о появлении патрульного службы шерифа, который рассказал, что автомобиль Мэри найден пустым на Военной дороге и через несколько часов начнётся поисковая операция. Уилсон пожелал принять в ней участие и… и это всё!

Шериф Филдс не нашёл оснований для задержания Уилсона под стражей, но попросил того не покидать территорию округа Арлингтон в ближайшие дни, поскольку архитектор мог понадобиться для уточнения некоторых деталей. Тем не менее шериф пришёл к выводу, что Уилсон вряд ли имеет отношение к убийству любовницы — это был солидный и рассудительный человек, да к тому же с прекрасным alibi. Хотя точное время наступления смерти ещё не было установлено, представлялось довольно очевидным, что преступление произошло намного ранее 23 часов. Это следовало из того, что рабочий день Мэри Бейкер в пятницу заканчивался в 17 часов, и женщина успела бы заехать домой, если бы не повстречалась на своём пути с убийцей.

Разумеется, alibi Фреда Уилсона требовало проверки, но таковую можно было провести довольно быстро, буквально в течение суток. Подозреваемый назвал имена и фамилии свидетелей числом девять человек, и полиция Вашингтона без проблем смогла бы отыскать и опросить если не всех упомянутых лиц, то их большинство.

Во второй половине дня 12 апреля люди шерифа приступили к поискам свидетелей, которые могли бы видеть или слышать нечто, связанное с убийством Мэри Бейкер. В течение нескольких часов удалось отыскать людей, которые вполне годились на роль таковых свидетелей, по крайней мере в первом приближении.

Некая Бетти Коллинз (Bettie L. Collins), пожилая дама, проживавшая в доме №1500 по Александер-авеню в районе Форт-Майер-Хайтс, сообщила, что около 21:30 слышала перебранку между находившимися в автомашине мужчиной и женщиной. Имеет смысл процитировать слова миссис Коллинз, поскольку её прямая речь позволяет составить до некоторой степени представление о ней самой: «Шум оказался настолько громким, а ругательства настолько отвратительными, что я подошла к окну. Я увидела машину, припаркованную перед моим домом. Мужчина, должно быть, это был настоящий зверь, ужасно ругался, и в ту самую минуту боковая дверь машины внезапно открылась, девушка выскочила и, перебежав улицу, спряталась за деревом. Затем я услышала, как она сказала: „Нет, я не сяду обратно в эту машину. Ты плохо со мной обошёлся. Не сяду. Не сяду. Слышишь?“ После этих слов мужчина проговорил: „Чёрт тебя побери, я поговорю с Барком, и он тебя изобьёт, и я тоже. Садись обратно в эту машину, и поскорее!“ После того, как он уговорил её сесть обратно в машину, они поехали по дороге, потом свернули на повороте. Я уверена. Потом он её убил, это известно. Это был тёмный „Ford“, а девушка была одета в тёмное платье. Было слишком темно, чтобы его разглядеть, но я бы узнала этот голос снова. Я уверена, что это была та же самая машина, та же девушка и тот мужчина, который её убил.»

Казалось бы, какое отношение имеет перебранка некоей парочки за окном к убийству, совершённому с использованием огнестрельного оружия, ведь звуков стрельбы свидетельница не слышала? Бетти Коллинз действительно стрельбы не слышала, но зато выстрелы слышали другие люди.

Так, например, некий Роберт Ховард (Robert Howard), сторож компании «Penn Oil Company», чей склад был расположен на самой границе небольшого посёлка Росслин (Rosslyn), сообщил опрашивавшим его сотрудникам службы шерифа о том, что в пятницу вечером слышал три выстрела, последовавших с небольшим интервалом. Произошло это в интервале между 22:30 и 23 часами. Ховард, проживавший в оплачиваемой фирмой-работодателем квартире, случайно подошёл в кухонному окну и стал свидетелем перебранки между мужчиной и женщиной, которые находились в машине, припаркованной рядом с окном. Мужчина и женщина разговаривали очень громко, но свидетель не обращал на их присутствие внимания, пока не раздался первый выстрел. После этого взревел мотор и сразу же последовал второй выстрел. Ховард слышал крик, исполненный ужаса, но не мог сказать, кто именно кричал — мужчина или женщина. Эта деталь, кстати, очень интересна, поскольку в момент опроса свидетель не знал, чей именно труп найден на Военной дороге — мужчины или женщины… Подстраховался, так сказать!

Итак, автомашина быстро набрала скорость и проехала вдоль длинного забора топливного склада «Penn Oil Company». При этом раздался третий по счёту выстрел. Интервал между первым и третьим выстрелами составил по оценке Роберта Ховарда 6—8 секунд, в любом случае, менее 10 секунд.

Кроме того, люди шерифа отыскали и третьего по счёту свидетеля, некого Альбина Андерсона (Albin Anderson), квартировавшего в доме на Гринлесс-авеню (Greenless Avenue) в Рослине, который слышал примерно то же самое, что и Бетти Коллинз и Роберт Ховард. То есть спор между мужчиной и женщиной в автомашине, припаркованной в нескольких метрах от его дома, какие-то раздражённые интонации в голосах говоривших… после этого автомашина начала движение и раздались два выстрела… а после поворота автомашины на Военную дорогу последовал третий выстрел. Временной интервал между первым и последним, то есть третьим по счёту, выстрелом составил 25—30 секунд.

Время инцидента свидетель отнёс к 23 часам 11 апреля или чуть позже.

О типе автомобиля, в котором находилась спорившая парочка, более или менее определённо высказался только Роберт Ховард, второй из трёх поименованных выше свидетелей. По его мнению, парочка сидела в каком-то недорогом «ford» -е. Бетти Коллинз заявила, что в машинах ничего не понимает и в принципе не может определить тип легкового автомобиля, а Альбин Андерсон отговорился тем, что к автомашине не присматривался и, вообще, она стояла в совершенно чёрной тени от деревьев на неосвещённой улице. В этом месте нужно сразу же сделать два важных уточнения — во-первых, в ночь на 12 апреля над Вашингтоном стояла почти полная луна [астрономическое полнолуние пришлось на следующую ночь] и деревья, и постройки действительно отбрасывали заметную тень, а во-вторых, Мэри Бейкер разъезжала на модели «ford A», запущенной в серийное производство в 1927 году. То есть Ховард, упоминая о дешёвом «ford» -е, в общем-то, как будто бы попадал «в десятку».

В этом месте имеет смысл посмотреть на географическую локализацию тех инцидентов, о которых рассказывали свидетели. Картина получалась презанятнейшая!

Сначала Бетти Коллинз наблюдает в 21:30 завязку конфликта в районе Форт-Майер-Хайтс, но без стрельбы и крайнего ожесточения. Затем конфликтующая парочка перемещается на границу Росслина и устраивает скандал со стрельбой там, после чего проезжает через всё поселение и сворачивает на Военную дорогу, где раздаётся последний выстрел. А потом на этой самой дороге обнаруживают спрятанный в водопропускной трубе труп и брошенный автомобиль. Посмотрите, какая красота получается, если всё это изобразить на карте — всё очень даже наглядно, интуитивно понятно и практически без вопросов.

Шериф остался очень доволен работой своих подчинённых и уже вечером 12 апреля доложил прокурору Глозу о полученных свидетельских показаниях. Тот чрезвычайно воодушевился рассказами о скандале и стрельбе в автомашине и воспринял услышанное совершенно некритично. Между тем внимательный анализ показаний Бетти Коллинз, Роберта Говарда и Альбина Андерсона рождал определённые сомнения в том, что услышанное ими действительно имело связь с убийством Мэри Бейкер. Прежде всего, вызывала недоумение растянутость во времени конфликта между парочкой в автомобиле — Бетти Коллинз утверждала, что услышанная ею сцена разыгралась в 21:30, а Альбин Андерсон говорил о 23 часах или даже позже. Полтора часа на склоку и препирательства, причём в обстановке, мало способствовавшей выяснению отношений — это выглядит не очень достоверно. Одно дело ссориться дома за закрытыми дверями, и другое — в стоящей рядом с жилым домом автомашине, люди, услыхав крики, могут вызвать полицию, и тогда разговор по душам закончится в кутузке…

Другой момент, также рождавший определённые сомнения в том, что свидетели описывали конфликт одной и той же пары, связан с тем, где и как велась стрельба. Роберт Ховард назвал определённое место [ограда возле топливного хранилища «Penn Oil Company»], время [между 22:30 и 23 часами] и продолжительность стрельбы [три выстрела уложились в 6—8 секунд]. Андерсон говорил о другом месте, времени и темпе стрельбы. Последнее представлялось особенно важным, по его словам, третий выстрел был произведён после двух первых с заметной задержкой [15—20 секунд].

Свидетели, скорее всего, не врали и рассказывали то, что видели, но трудно отделаться от ощущения, что описанные ими инциденты, во-первых, не связаны между собой, а во-вторых, не имеют отношения к убийству Мэри Бейкер. Быстрый секс в автомашине получил широкое распространение в Америке одновременно с распространением автомобилей. В конце трудовой недели миллионы молодых и не очень американцев усаживались в свои гремящие повозки и отправлялись на поиск романтических впечатлений в женском обществе. И для уединения они выбирали по возможности тихие и малоосвещённые места — как раз такие, как Росслин или Форт-Майер-Хайтс.

Отдельный вопрос связан с тем, действительно ли Ховард и Андерсон слышали звуки стрельбы из огнестрельного оружия, или же они приняли за стрельбу «чихание» неотрегулированного автомобильного двигателя. Если рассуждать общо, то звук «чихающего» мотора не похож на пистолетный выстрел, однако существует ряд нюансов, которые при оценке достоверности свидетельских показаний следует принять во внимание. Прежде всего, следует иметь в виду, что звуки выстрелов на открытой местности и внутри салона автомашины с закрытыми дверями и поднятыми стёклами будут сильно различаться. Стрельба внутри салона автомашины может привести к контузии стреляющего, поэтому огнестрельное оружие надлежит использовать таким образом, чтобы его дульный срез находился вне салона. Если стрелок осведомлён о подобном нюансе, но ему необходимо произвести выстрел именно внутри машины, то он постарается плотно прижать дульный срез к какому-либо предмету [телу противника, спинке кресла и прочему]. Прижатие дульного среза к преграде ещё более исказит восприятие звука выстрела человеком, находящимся вне автомашины.

Следует иметь в виду, что и звук «хлопка» или «чих» двигателя с неотрегулированной системой вспрыска топлива также может быть очень разным. В самом общем виде он зависит от объёма двигателя.

Нельзя также не обратить внимание на то, что ни Ховард, ни Андерсон ничего не сказали о вспышках пламени, которые производили услышанные ими выстрелы.

Подводя итог сказанному выше, можно утверждать, что несмотря на занимательность показаний Бетти Коллинз, Роберта Ховарда и Альбина Андерсена, не следовало априори считать их имеющими отношение к случившемуся с Мэри Бейкер. Прокурору Глозу имело бы смысл предпринять попытку проверить точность рассказов свидетелей. Для этого можно было бы провести незамысловатый следственный эксперимент, в ходе которого Ховард и Андерсон должны были бы продемонстрировать способность отличать выстрелы из пистолета от других громких звуков вроде хлопков петард или неотрегулированных двигателей внутреннего сгорания.

Прокурор, однако, не стал обременять себя такими пустяками и моментально поверил в то, что поименованные выше свидетели наблюдали расправу над Мэри Бейкер и ничто иное.

В то самое время, когда люди шерифа проводили опрос жителей округа Арлингтон в надежде отыскать свидетелей преступления, своим чередом развивались события в Вашингтоне. Не прошло и часа с момента получения сообщения об обнаружении трупа Мэри Бейкер, как к её рабочему месту прибыла группа сотрудников ONI (Военно-морской разведки), которым предстояло принять участие в предстоящем расследовании. В здание были срочно вызваны начальники убитой женщины, в частности начальник Отдела аэронавтики (Department of Aeronautics) Джеймс Мэйс (J. B. Mays) и начальник сектора Ева Холт (Eva J. Holt), непосредственно руководившая Мэри Бейкер. Помимо них, были вызваны и коллеги убитой женщины по отделу и сотрудники охраны здания, работавшие накануне.

Общее число людей, прибывших в те часы в здание Военно-морского министерства для дачи показаний следственной группе, превысило 60 человек.

Выяснить удалось следующее. Мэри родилась в 1900 году в семье баптистского священника, кроме неё в семье росли братья Чарльз (Charles), Уилльям (William), Томас (Thomas) и сестра Вирджиния (Virginia). После окончания школы она окончила курсы секретарей, где выучилась скорописи и машинописи и в 1921 году по конкурсу прошла в штат Военно-морского министерства. Её направили в формировавшийся в те дни и недели Отдел аэронавтики, Мэри стала одним из первых его работников. Отдел занимался широким спектром вопросов, связанных с использованием в интересах военно-морского флота летательных аппаратов (самолётов, гидросамолётов и дирижаблей).

В период с 1927 по начало 1930 года Мэри Бейкер проживала в так называемой «женской гостинице» «Evangeline» («Эванджелин») в доме №1313 по L-стрит в северо-западной части города Вашингтона. До середины 1920-х это была обычная гостиница на 130 номеров, носившая название «Dewey» («Дьюи»), однако затем заведение сменило формат, провело ребрендинг и внутреннюю реконструкцию, открыв апарт-комплекс исключительно для длительного проживания женщин. Местечко оказалось довольно своеобразным — там селились преимущественно сотрудницы государственных учреждений, таких как Государственный департамент, федеральное казначейство, ФБР и тому подобные — и в целом жизнь там была безопасной, тихой и очень комфортной. Более двух лет Мэри прожила в «Evangeline», но в марте 1930 года ей пришлось оттуда съехать по причине весьма банальной — администрация заведения с началом «Великой депрессии» дважды поднимала цены на проживание. Поэтому когда в начале марта Ольга Скиннер и Милдред Сперри озаботились поиском съёмного жилья, Мэри попросилась в их компанию.

Именно так три подруги и коллеги по работе в Военно-морском министерстве оказались в Лайон-Парке. 15 марта арендованный дом перешёл в их распоряжение, и они стали перевозить туда вещи, а 29 марта, в субботу, устроили вечеринку, на которую оказались приглашены около 15 человек. Среди них были мужчины, которые, разумеется, подлежали проверке в первую очередь.

Мэри имела допуск к работе с совершенно секретными документами. Числилась она в Общем секторе, отвечавшим за учёт входящей и исходящей корреспонденции, движение документов внутри отдела, ведение картотеки отдела и архива. Ева Холт охарактеризовала Мэри Бейкер как ответственного и хорошо подготовленного работника, не допускавшего ошибок или задержек при исполнении поручений. Говоря о её человеческих качествах, Ева подчеркнула скромность Мэри, её сдержанность и бесхитростность. В отличие от некоторых иных женщин, склонных к двуличию и интригам, Мэри Бейкер была проста и дружелюбна. Для того чтобы лучше передать её бесхитростность и простодушие, Ева Холт сравнила Мэри с открытой книгой. Комплимент звучал немного двусмысленно, но Еве он очень понравился, и она несколько раз его повторяла.

Начальник отдела Мэйс высоко оценил деловые качества Бейкер и заявил, что эту женщину с полным правом можно было назвать одной из лучших или даже лучшей женщиной-работницей подчинённого ему подразделения.

Как прошёл последний рабочий день убитой женщины?

По словам коллег, 11 апреля оказалось во всех отношениях рядовым днём, разумеется, за тем исключением, что работники отдела получили свои пятничные чеки. Никаких эксцессов, связанных с Мэри Бейкер, никто из работников не запомнил. Рабочий день закончился в 17 часов, и Мэри в обществе подруги Инес Эйр (Inas Eyre) вышла из главной проходной на В-стрит. Но направились женщины отнюдь не по домам — их путь лежал в Церковь крещения (Church of the Epiphany) на Джи-стрит (G street) буквально в 400-х метрах от Белого дома.

Там шла служба, и Мэри вместе с Инес некоторое время понаблюдали за её ходом. Впрочем, не очень долго, уже в 17:30 они покинули храм и направились в сторону «Эллипса» — протяжённой дороги, имевшей форму эллипса, которая использовалась жителями Вашингтона как бесплатная парковка. Там Мэри Бейкер припарковала утром свой автомобиль.

Попрощавшись с Инес Эйр, Мэри уселась в свой автомобиль, произошло это приблизительно в 17:40 — 17:45. На этом, казалось бы, цепочка свидетельских показаний должна была оборваться, но оперативникам ONI повезло — им удалось отыскать человека, видевшего убитую женщину уже в автомобиле.

Примерно в 17:50 принадлежавший Мэри «ford A», повинуясь сигналу светофора, остановился на пересечении В и 17-стрит. Если посмотреть на карту Вашингтона, приведённую в тексте, то можно увидеть, что к этому перекрёстку одним своим углом выходит здание Военно-морского министерства. Именно у самого этого угла стояла, дожидаясь нужного сигнала светофора, супружеская пара — Хью Р. Вуд (Hugh R. Wood) с женой. Они обратили внимание на машину Мэри Бейкер, находившуюся по диагонали от них на другой стороне перекрёстка. Их внимание привлекло происходившее в автомашине Бейкер.

Женщина сидела за рулём, а рядом с ней на пассажирском сиденье находился некий мужчина в тёмной кепке, надвинутой на глаза. Парочка как будто бы ругалась, во всяком случае Вуды видели энергичные движения женской рукой и резкие движения головы, женщина как будто бы упрекала сидевшего подле неё мужчину. Тот тоже жестикулировал и что-то говорил… Увиденное походило скорее на спор или выяснение отношений, нежели на борьбу или драку. По мнению супругов Вуд, женщина при необходимости вполне могла выскочить из автомашины и спасаться бегством — вокруг было много людей и других автомашин, так что защиту она отыскала бы без затруднений.

Однако ничего такого она не сделала, просто спорила или ругалась со своим спутником без каких-либо попыток обратиться за помощью к окружающим. А это означало, что никакой угрозы Мэри Бейкер, если, конечно же, именно её видели супруги Вуд, в ту минуту не ощущала.

Забегая немного вперёд, можно добавить, что в течение нескольких последующих дней полиция Вашингтона отыскала ещё одного человека, видевшего мужчину и женщину, конфликтовавших в автомашине «ford A» примерно в то же время и на том же месте. Этим свидетелем оказался адвокат Фрэнсис Райс (Francis Rice), утверждавший, будто парочка боролась.

Сотрудники ONI неплохо поработали со свидетелями, но самый интересный и неожиданный результат оказался связан вовсе не с ними. Открыв сейф Мэри Бейкер, оперативники обнаружили там не только служебные документы, но и кое-что такое, что не должно было там находиться. На нижней полке, подальше от случайных глаз, находилась обувная коробка, заполненная… письмами, адресованными Мэри Бейкер и написанными явно мужской рукой. Вернее, руками, поскольку письма эти писали явно разные люди!

Самый проницательный читатель без труда догадается, что обнаруженная переписка носила романтический характер. И будет прав! Мэри хранила письма многочисленных любовников на рабочем месте — там, где эти письма не могли увидеть ни соседки, ни подруги, ни тем более родственники. Тихая, богобоязненная, скромная дочь священника, воспитанная в строгих христианских понятиях, «открытая книга», по словам Евы Холт, внезапно оказалась сексуальной хищницей, менявшей мужчин как перчатки. Следует иметь в виду, что описываемые события происходили в 1930 году, до пресловутой сексуальной революции оставалось ещё более 30 лет!

Тот образ жизни, который вела Мэри Бейкер, выходил за рамки всех приличий того времени. Так вести себя с мужчинами могла проститутка, но Мэри не была проституткой — так, по крайней мере, думали те, кто знал эту женщину при жизни.

Правоохранительные органы никогда не называли точное число найденных писем и количество мужчин, с которыми Мэри поддерживала когда-либо интимные отношения. Однако после изучения содержимого коробки сотрудники ONI установили, что ко времени убийства у неё имелись два партнёра, с которыми она регулярно встречалась. Переписка как раз и нужна была для организации встреч. Один из партнёров подписывал свои послания буквой «S», а второй именем «Jerry».

Обоих надлежало отыскать как можно скорее.

Поскольку Инес Эйр являлась одной из последних, видевших Мэри Бейкер живой, ей были заданы вопросы об одежде Мэри. Инес перечислила предметы одежды и сообщила довольно полное их описание — пальто, жакет, платье, дамская шляпка, сумочка, шнурованные полуботинки. Эту информацию следовало признать очень важной, поскольку верхней одежды, сумочки и шляпки возле трупа не оказалось. Как, впрочем, и в пустой автомашине.

Информация об отсутствующей одежде Мэри Бейкер вечером 12 апреля была передана прокурору Глозу, который распорядился принять меры по розыску похищенных вещей.

В тот же самый день — речь идёт по-прежнему о 12 апреля — судебные медики службы коронера произвели вскрытие тела Мэри Бейкер. Результат их работы следует признать ожидаемым в том смысле, что ни само вскрытие, ни последующие судебно-химическое и гистологическое исследования каких-то неожиданных загадок не загадали. Физическое состояние Мэри Бейкер к моменту смерти характеризовалось фразой «функционально здоровая женщина, без хронических заболеваний или аномалий развития».

Причиной смерти явились три слепых огнестрельных ранения, одно спереди от живота к спине в область желудка и печени, второе — в торс слева между 8-м и 9-м рёбрами, третье — в левую сторону спины между 7-м и 8-м рёбрами. Пули задели жизненно важные органы — оба лёгких, сердце, печень и желудок. Каждое из ранений являлось прижизненным и смертельным. Все выстрелы производились с близкого расстояния, равного приблизительно 30 см [1 фут]. Если считать, что стрельба явилась единовременным актом или велась с минимальными перерывами между выстрелами, то возможность активных действий потерпевшей после получения всех трёх ранений была крайне ограничена и не превышала одной минуты.

Из тела были извлечены три свинцовые безоболочечные пули калибра 7,65 мм, состояние по крайней мере 2-х из них не исключало возможность проведения баллистической экспертизы, то есть экспертизы для установления конкретного оружия, из которого они были выпущены.

Помимо огнестрельных ран, на теле присутствовали многочисленные гематомы и обдиры кожи, свидетельствовавшие об ожесточённой и продолжительной борьбе с нападавшим. На боковых поверхностях шеи легко определялись следы сдавления пальцами, имевшими длинные ногти. Последние оставили около трёх десятков обдиров кожи на шее и нижней челюсти. По-видимому, Мэри Бейкер опускала голову вниз, защищая горло, а нападавший старался просунуть пальцы под нижнюю челюсть.

Преступник нанёс потерпевшей несколько сильных ударов в левую скуловую кость и нижнюю челюсть слева, в результате чего оказались выбиты четыре зуба, был прокушен язык и разбиты обе губы. Удары наносились за некоторое время до убийства, возможно за четверть часа или чуть более, о чём свидетельствовал заметный отёк левой стороны лица и губ.

Кроме того, протяжённые гематомы (так называемые «разлитые») присутствовали на бёдрах как с внутренней их стороны, так и с внешней. Размер самой большой из них достигала 12 см на 7 см. По мнению врачей, эти повреждения указывали на грубые попытки раздвинуть бёдра активно сопротивлявшейся женщине.

На обеих руках — как выше локтевых сгибов, так и ниже — было отмечено большое количество гематом, характеризовавшихся как однозначно защитные повреждения. Мэри Бейкер энергично боролась с нападавшим, и борьба эта была довольно продолжительной, преступнику явно потребовалось некоторое время на преодоление этого сопротивления.

Повреждения половых органов не оставляли сомнений в осуществлении неких манипуляций сексуального характера. Невозможно было определить, был ли это завершённый половой акт или же некие суррогатные действия, его имитировавшие [введение пальцев или неких посторонних предметов в вагину с целью имитации мужского полового органа]. Эксперты посчитали, что обнаружили следы спермы, но в этом месте необходимо сразу же внести уточнение — развитие науки в то время не позволяло сделать однозначный вывод на этот счёт.

Судебные медики в 1930 году пользовались такими приёмами и методами исследования биоматериалов, являющихся предположительно эякулятом, которые в настоящее время считаются неспецифическими. То есть заявленный результат мог быть получен совсем не тем путём, как его появление объяснял эксперт. Это не означало, что эксперт ошибся, это означало, что предложенное им объяснение результата исследования не являлось единственным. По этой причине с точки зрения современных представлений будет правильно написать так: по результатам вскрытия были сделаны обоснованные предположения о возможном изнасиловании потерпевшей и имевшем место семяизвержении насильника.

Время наступления смерти было отнесено к интервалу от 20 до 24 часов до момента проведения вскрытия. Поскольку работа судебных медиков продолжалась около полутора часов и была закончена к 19 часам, получалось, что Мэри была убита после 19 часов 11 апреля, но ранее 23-х часов того же дня. Подобная точность может быть оспорена, но рассуждать на эту тему здесь и сейчас совершенно незачем, поскольку скоро мы увидим, что время совершения преступления будет уточнено без привлечения судебно-медицинской аргументации.

Самым любопытным моментом судебно-медицинского вскрытия, безусловно заслуживающим сейчас упоминания, оказалась реакция шерифа Говарда Филдса на осмотр врачом следов сдавления шеи. Подойдя к секционному столу, шериф приблизил свою левую руку к шее убитой женщины и многозначительно проговорил: «Обратите внимание, её душила женщина, слишком маленькие пальчики и слишком длинные ногти!»

Эти слова шерифа не попали в протокол, но, разумеется, были услышаны находившимися рядом лицами, в том числе и прокурором Глозом, который почтил своим присутствием эту весьма малоприятную процедуру. Наблюдение шерифа легло в основу его собственной версии, согласно которой в автомашине Мэри Бейкер находилась женщина, прокурор же такого рода предположения игнорировал как совершенно ни на чём не основанные домыслы.

Остаётся добавить, что судебно-химическая экспертиза не выявила в крови Мэри Бейкер следов употребления алкоголя, наркотиков, снотворных веществ или минеральных ядов.

Утро следующего дня — речь идёт о 13 апреля 1930 года — принесло неожиданные новости. Прежде всего, сотрудники службы шерифа, продолжившие опрос населения округа Арлингтон, получили сообщение о подозрительном человеке, появившемся в Лайон-Парке около полуночи. Мужчина управлял двухместным «родстером» с брезентовой крышей и без боковых стёкол. Он некоторое время разъезжал по пустым улицам, и шум мощного мотора слышали многие жители этого района, пока в конце концов не наткнулся на парочку молодых людей, гулявшую по ночному посёлку. Мужчина спросил гулявших, как проехать к дому №217 по Бич-стрит — тому самому, где проживала Мэри Бейкер. Девушка объяснила, как это сделать — проехать немного вперёд и повернуть направо, поскольку Бич-стрит находилась буквально в полусотне метров по направлению движения «родстера».

Мужчина поблагодарил, резко тронул машину и… проехал прямо, не сворачивая на интересовавшую его улицу. Более в районе Лайон-Парк он так и не появился, точнее, местные жители не слышали более его автомашины. Оставалось лишь гадать, что это был за человек, для чего он искал дом убитой женщины и почему не пожелал к нему приблизиться.

Парочка, разговаривавшая с неизвестным, описала его как белого мужчину средних лет, плотного сложения, без головного убора. Ранее в этом районе свидетели его не видели, как, впрочем, не видели и его автомобиля.

Другое известие оказалось связано с задержанием в районе Куин-сити ((Queen сity) двух чернокожих мужчин, пытавших продать небольшую бархатную подушечку и дамский кошелёк с аккуратной металлической накладкой в виде букв «M.B.». Куин-ситу — это небольшое поселение чернокожих, состоящее буквально из четырёх улиц и двух десятков зданий, расположенное немногим южнее Арлингтонского мемориального кладбища. Расстояние от Куин-сити до того места на Военной дороге, где была найдена автомашина Мэри Бейкер, составляло около 600 метров (приведённая в тексте чуть ниже схема даёт представление о взаимном расположение объектов, о которых идёт речь).

Итак, около 10 часов утра к сотрудникам службы шерифа, как раз собиравшимся у южной оконечности Военной дороги для повторного осмотра местности, приблизился некий чернокожий мужчина — имя его в силу понятных причин никогда не называлось — и сообщил, что в Куин-ситу бродят два каких-то подозрительных молодчика и предлагают явно ворованные вещи — красивый дамский кошелёк и маленькую подушечку. Люди шерифа, разумеется, заинтересовались сообщением и уже через четверть часа два чернокожих парня хныкали на заднем сиденье автомобиля службы шерифа. Одного из них звали Джеймс Воллин (James Vollin), а другого Фрэнк Смит (Frank Smith).

Ребятки действительно пытались сбыть небольшую подушку в чехле из чёрного бархата и кошелёк, инициалы на котором совпадали с инициалами убитой менее двух суток назад женщины. Без долгого запирательства мужчины признались в том, что вечером 11 апреля обнаружили на Военной дороге брошенный автомобиль «ford A», заглянули внутрь, ничего подозрительного не увидели и взяли с заднего сиденья подушечку. А кошелёк лежал на панели возле руля — его они тоже взяли. Кошелёк был пуст — задержанные настаивали на этом. Они честно признавали, что если бы в кошельке были деньги, то они обязательно бы их забрали, но… денег в кошельке не оказалось!

А была ли в машине кровь? Воллин и Смит настаивали на том, что крови не было, или, говоря точнее, они её не заметили. На них самих и их одежде кровавые помарки отсутствовали. Пассажирского сиденья возле водителя они не касались и дверь со стороны пассажира не открывали [только со стороны водителя]. К утру 13 апреля криминалисты уже осмотрели автомашину Мэри Бейкер и зафиксировали все отпечатки пальцев и ладоней, пригодные для идентификации [таковых оказалось немногим менее 50]. Самым интригующим казался качественный и почти полный отпечаток левой ладони и трёх пальцев, оставленный на лобовом стекле слева возле дверцы. Судя по его расположению, он был оставлен человеком, заглядывавшим внутрь салона и неосторожно опёршимся левой рукой на стекло. И этим человеком не была Мэри Бейкер, соответствующая проверка была проведена в числе первых. Но может быть, на лобовое стекло опёрся кто-то из чернокожих любителей влезать в чужие автомашины?

Задержание Джеймса Воллина и Фрэнка Смита явилось большой удачей правоохранительных органов и дало богатую пищу для размышлений. О чём идёт речь?

Во-первых, по словам чернокожих биндюжников, автомобиль Мэри Бейкер они увидели задолго до полуночи. Часов молодые люди не имели, но знали, что произошло это не в 23 часа и не в 22, а гораздо ранее, может быть, в 9 часов вечера или даже ранее. А это означало, что рассказы Бетти Коллинз, Роберта Ховарда и Альбина Андерсона о ссорах некоей парочки в автомобиле и последующей стрельбе отношения к делу не имеют.

Во-вторых, Воллин и Смит настаивали на том, что никакой одежды и мелких вещей в салоне машины во время осмотра не было. Строго говоря, все мелкие вещи, какие им удалось отыскать, воры забрали с собой. При этом кошелёк с буковками «M.B.» был уже пуст, что свидетельствовало об обыске, проведённом кем-то ранее. Кто бы ни занимался обыском — убийца или иной воришка, подобный Воллину и Смиту — этот человек обобрал автомобиль дочиста и бросил пустой кошелёк лишь по причине наличия на нём бросающейся в глаза накладки с инициалами владелицы. Преступнику хватило ума забрать деньги, но оставить пустой кошелёк, являвшийся уликой, способной отправить его на электрический стул. А вот великовозрастным чернокожим придуркам подобного здравого смысла явно не хватало.

В-третьих, нельзя было исключать того, что Воллин и Смит на самом деле отнюдь не откровенны и целенаправленно путают следствие. То есть автомашину в действительности «обчистили» именно они, а не убийца или иной вор, но похищенное они где-то спрятали в надежде возвратиться за вещами позже. Следствию очень важно было добиться полной ясности в этом вопросе, поскольку исчезновение верхней одежды, денег и мелких вещей убитой женщины ставило под сомнение версию «романтического убийства» и заставляло подозревать убийство с целью ограбления. Между тем версия «романтического убийства» после получения результатов обыска сейфа Мэри Бейкер по месту её работы представлялась приоритетной.

В-четвёртых, сравнение отпечатков ладоней Джеймса Воллина и Фрэнка Смита со следом левой ладони и трёх пальцев, обнаруженных на лобовом стекле автомобиля Мэри Бейкер, совпадений не выявило. Это укрепляло уверенность в том, что указанный след на стекле оставлен убийцей, действовавшим, по-видимому, в чрезвычайном волнении и спешке.

Как несложно догадаться, чернокожие бедолаги заехали в окружную тюрьму всерьёз и надолго. Следует отдать должное окружному прокурору Глозу и шерифу Филдсу — оба с самого начала не верили в причастность Джеймса Воллина и Фрэнка Смита к убийству Мэри Бейкер, и в пользу невиновности чернокожих биндюжников имелось довольно много соображений, хотя и косвенных. Хотя бы то, что они не имели огнестрельного оружия в момент задержания, и никто никогда не видел и не слышал, что такое оружие у них было. Поэтому никто из детективов шерифа не собирался всерьёз «подводить» чернокожих воришек под смертный приговор, но вот полной ясности в деталях их действий вечером 11 апреля и на следующий день от Воллина и Смита добивались всерьёз и очень энергично. На протяжении следующей за 13 апреля недели они подверглись жёсткому прессингу, речь идёт об интенсивном допросе с минимальными перерывами на сон и приём пищи.

В конечном итоге следствие пришло к тому выводу, что Джеймс Воллин и Фрэнк Смит не лгали и сообщили правоохранительным органам правдивую информацию. Они не убивали Мэри Бейкер, и автомашина последней к моменту их появления уже была пуста. Молодые люди в последующем отправились под суд по обвинению в мелком хищении и недонесении о совершённом преступлении, получили приговоры к одному году работ на тюремной ферме и бесповоротно исчезли из настоящего повествования.

Однако события 13 апреля не закончились задержанием упомянутых чернокожих молодых людей. Около полудня дежурному службы шерифа поступило сообщение, согласно которому вечером 11 апреля некий мужчина продал женские часики и жакет рабочему земснаряда, пришвартованному на реке Потомак возле моста «Хайвей-бридж» («Highway bridge»). Проверка этого сообщения подтвердила его точность.

Действительно, примерно в 22 часа или несколько ранее к группе рабочих земснаряда, куривших на берегу, подошёл молодой человек и поинтересовался, не желает ли кто-то из них купить «за недорого» кое-какое барахлишко. Мужчина объяснил, что остался без работы и вынужден продавать вещи жены, чтобы получить хоть немного денег на еду. Объяснение вопросов не вызвало — «Великая депрессия», внезапно разразившаяся осенью минувшего года, оставила без работы миллионы американцев и грозила безработицей миллионам других. Поэтому объяснение неизвестного мужчины вызывало скорее сочувствие, нежели подозрения. Один из рабочих, звали его Чарльз Квартермаус (Charles Quertermous), приценился к жакету и женским часикам в стальном корпусе, анодированном золотом. Договорившись о цене — 5 долларов за обе вещи — Квартермаус поднялся на борт земснаряда, чтобы взять в каюте свои деньги.

Продавец, терпеливо дожидавшийся Чарльза, заговорил с приятелем последнего Алонзо Ллойдом (Alonzo Lloyd). Разговор носил самый общий характер и касался обстановки на рынке труда и повсеместном снижении расценок для промышленных рабочих. Ллойд считал, что разговор с неизвестным продлился «минут 15», но Квартермаус настаивал на том, что на самом деле он вернулся с деньгами гораздо быстрее и Ллойд не мог так долго беседовать.

Как бы там ни было, Квартермаус передал деньги продавцу и получил жакет и часики. На следующий день вечером они узнали об убийстве женщины на Военной дороге и испытали вполне понятное беспокойство. К полудню 13 апреля они услышали от водителя грузовика, что Военная дорога между Арлингтонским мемориальным кладбищем и экспериментальной фермой второй день закрыта — люди шерифа и военные из Форт- Майера занимаются там поисками, ищут пропавшие вещи убитой женщины. Обсудив складывавшуюся ситуацию, Квартермаус и Ллойд решили сообщить о событиях вечера 11 апреля «законникам» и тем самым исполнить свой гражданский долг.

Вещи, попавшие в руки службы шерифа в утренние часы 13 апреля — бархатная подушечка, кошелёк с металлической накладкой «M.B.», жакет и дамские часики в золочёном корпусе — были в тот же день предъявлены для опознания Милдред Сперри и Ольге Скиннер, соседкам убитой. Те их опознали как принадлежавшие убитой.

В этой связи особый интерес представляло описание внешности белого мужчины, продавшего жакет и дамские часики. Ведь с большой вероятностью это мог быть убийца… Квартермаус и Ллойд сообщили довольно неплохое, и притом непротиворечивое, описание внешности продавца часов и жакета. По их словам, это был мужчина в возрасте немного старше 30 лет, ростом 175—178 см, в свободном тёмном костюме и небрежно застёгнутом тёмно-коричневом плаще без пояса. Под мышкой левой руки он держал головной убор — это была то ли кепка, то ли фуражка — продаваемые вещи он извлёк из бумажного пакета, который затем отдал Квартермаусу. Усов и бороды продавец не имел, тёмно-русые волосы зачёсывал назад. В целом он выглядел довольно презентабельно, говорил спокойно и убедительно и менее всего походил на преступника. В этом месте следует сделать акцент на том, что оба свидетеля являлись рабочими, то есть людьми простыми и не слишком образованными, и они сошлись в том, что виденный ими человек довольно интеллигентен, то есть явно не их круга.

Вещи из автомашины исчезли до 22 часов, то есть к тому времени убийство уже было совершено и преступник покинул место расправы, причём покинул заведомо раньше, ибо от места обнаружения автомашины на Военной дороге до моста «Хайвей-бридж» расстояние довольно велико — приблизительно 2,5 км — и эту дистанцию преступник преодолел пешком в тёмное время суток, на что нужно было затратить ~25—30 минут. Данный вывод обнулял ценность показаний Роберта Ховарда и Альбина Андерсона — услышанная этими свидетелями стрельба, даже если таковая и происходила в действительности, явно не имела отношения к убийству Мэри Бейкер.

Тем не менее и Ховард, и Андерсон на протяжении нескольких последующих дней активно общались с представителями прессы, наводнившими Росслин, Форт-Майер-Хайтс и Лайон-Парк. Их рассказы были детальны и довольно живописны — как раз то, что надо для сенсационной заметки. За свою болтовню тот и другой получали неплохие деньги. Прошло примерно четверо или даже пятеро суток, прежде чем кому-то из журналистов пришла в голову довольно очевидная мысль, что показания Квартермауса и Ллойда о встрече с возможным убийцей ранее 22 часов полностью обесценивают показания Ховарда и Андерсона. Этому стечению обстоятельств можно было только улыбнуться и порадоваться за «свидетелей», которые ни о чём не свидетельствовали, но легко и почти без обмана заработали несколько десятков долларов.

Можно даже сказать, с земли подняли…

В течение 13 апреля военнослужащие из Форт-Майер провели повторное прочёсывание местности по обе стороны Военной дороги на всём протяжении от её южного окончания до её поворота на запад в пределах городской черты Росслина. Размеры осмотренного участка составили приблизительно 2,8 км на 120 метров. Ничего найти не удалось, и это представлялось до некоторой степени странным, ведь из автомобиля пропало довольно много вещей, и притом крупных, а таинственный мужчина и чернокожие воры имели при себе совсем немного.

Прокурор Глоз не особенно ломал голову над отмеченным противоречием и в тот день сосредоточился на допросе бедолаги Фреда Уилсона, тот самого архитектора из штата Вашингтон, с которым шериф Филдс уже разговаривал накануне. Прокурор не удовлетворился докладом шерифа и решил лично побеседовать с любовником убитой женщины. По результату этого разговора Уилсон сумел доказать прокурору собственную непричастность к убийству Мэри Бейкер и убедил его в том, что никаких предположений о личности преступника не имеет. По словам Уилсона, женщина уверяла его в том, будто не поддерживает связей с другими мужчинами, хотя он и не верил заверениям такого рода, во всяком случае, он никогда никаких имён или фамилий возможных любовников от Мэри не слышал.

Уилсон явно хотел дистанцироваться от расследования и поскорее уехать в свой штат. Журналисты преследовали его несколько дней, пытаясь добиться развёрнутого интервью, но Уилсон буквально убегал от них, отделываясь односложными фразами. Его состояние можно понять — для семейного мужчины разглашение информации о тайном романе означало в те годы большие репутационные потери.

После того, как во второй половине дня 13 апреля закончилась поисковая операция, в район Военной дороги между Арлингтонским мемориальным кладбищем и Арлингтонской экспериментальной фермой потянулись зеваки. Воистину нечем было заняться взрослым людям воскресным вечером! Мы сейчас можем лишь гадать о целеполагании подобных поездок. Может быть, люди хотели прикоснуться к мрачной ауре жестокого убийства, якобы ощущавшейся в том месте, а может быть, они рассчитывали отыскать нечто важное — такое, что пропустили военнослужащие и люди шерифа при двукратном прочёсывании? Бог весть!

Но факт остаётся фактом — в район «Ворот Шеридана» потянулись люди и с каждым днём всё более и более. После 15 числа счёт шёл уже на многие десятки зевак. Они приезжали на автомашинах и отправлялись бродить в самых разных направлениях — кто вдоль Военной дороги, кто отправлялся вглубь фермы, ну, а кто-то уходил на территорию Арлингтонского мемориального кладбища. Это нашествие имело ряд весьма серьёзных последствий, и о них в своём месте будет ещё не раз сказано, но первое такое следствие имело место прямо вечером 13 апреля.

Около 19 часов группа зевак, приехавшая поглазеть на те места, о которых уже вовсю писали местные газеты, стала свидетелем довольно необычной сценки. Некий мужчина, подъехавший на автомашине прямо к тому месту Военной дороги, под которым проходила водопропускная труба, вылез из кабины и живо спустился вниз. Он не оглядывался и не колебался, а действовал как человек, хорошо знающий, что и для чего совершает. Он словно бы что-то искал, причём старался провести свой поиск максимально быстро и незаметно. Его поведение настолько отличалось от того, как вели себя прочие любопытствующие, что невольно рождало не очень-то хорошие подозрения. Неужели на место сброса трупа вернулся сам убийца?

Люди, стоявшие у «Ворот Шеридана» и ставшие свидетелями появления подозрительного человека, решили приблизиться для того, чтобы… они сами не знали, для чего… может быть, хотели просто поболтать, познакомиться, спросить, что приехавший хочет отыскать… Поговорить, однако, с ним не получилось. Мужчина, услыхав голоса приближавшейся компании, моментально вылез из водопропускной трубы, едва ли не бегом метнулся к автомобилю, дал по газам и был таков.

Его поведение выглядело настолько необъяснимым и настораживающим, что все видевшие этого человека сошлись в том, что надо бы связаться со службой шерифа и сообщить о произошедшем. Быстро нашлись добровольцы, отправившиеся на поиск телефона, и уже через четверть часа к «Воротам Шеридана» прибыл сначала один патруль службы шерифа, а затем и второй. Хотя водопропускная труба под Военной дорогой уже была неоднократно осмотрена, патрульные, включив фонари, ещё раз проверили как саму трубу, так и участок местности с обеих её сторон.

Ничего необычного обнаружено не было. Свидетели не смогли дать сколько-нибудь подробное описание внешности увиденного подозрительного мужчины — хотя в небе висела полная луна, всё-таки было довольно темно! — однако все отметили серую фуражку на голове незнакомца. Именно фуражку с околышем, а не кепку.

О случившемся было немедленно доложено как шерифу Филдсу, так и окружному прокурору Глозу.

Последний утром следующего дня — то есть 14 апреля — заявил представителям прессы, дежурившим перед зданием прокуратуры, что имеются основания считать убийцей мужчину в серой фуражке. Не довольствуясь этим в высшей степени интригующим утверждением, Глоз многозначительно обмолвился о впечатляющих успехах обыска в здании Военно-морского министерства. В частности, он упомянул об обнаружении многочисленных писем, адресованных убитой женщине, проливающих свет на тайну убийства.

Из этой каши ничего толком невозможно было понять, но Глоз, судя по всему, умышленно напускал тумана и пытался говорить иносказательно. Вообще же, с того дня окружной прокурор открыл сезон кратких брифингов, позволяя себе без всякой осмысленной цели и без малейшей пользы для дела разглагольствовать о ходе расследования и тех успехах, которые уже достигнуты под его чутким руководством либо будут достигнуты в ближайшие дни. Эти соловьиные трели раздавались на всём протяжении расследования, которое, как вскоре станет ясно, оказалось совсем непростым. Окружной прокурор, однако, бодрого расположения духа никогда не терял, лучезарно улыбался и всякий раз обещал неминуемый и скорый успех. Вот-вот… ещё чуть-чуть…

Ну, а детективы столичной полиции в тот же самый день занимались намного более конкретным и важным делом. Они пытались установить тех самых любовников Мэри Бейкер, что подписывали свои послания «Jimmy» и «S». Сделать это они попытались разными путями. Первый заключался в попытке проследить путь почтовых корреспонденций назад к их отправителю. Поскольку письма хранились в конвертах, а на конвертах были указаны прямой и обратный адреса, а кроме того, на штемпелях можно было прочесть дату и место попадания конверта в почтовую систему, то гипотетически можно было выйти на автора.

Другое направление поисков было связано с попыткой отыскать места интимных встреч Мэри Бейкер и уже там попытаться навести справки о мужчинах, с которыми встречалась убитая. Милдред Сперри и Ольга Скиннер, соседки Мэри, настаивали на том, что последняя не приводила мужчин в дом, стало быть, для интимных уединений убитая находила иные места.

Какие именно? Мэри Бейкер вряд ли стала бы заниматься сексом в автомашине или в неких случайных и неподходящих местах. То, что она проживала более двух лет в отеле «Evangeline», характеризовало её как женщину разборчивую и привыкшую к определённому уровню комфорта. Очевидно, что романтические встречи такой женщины должны были проходить в более или менее приличных отелях, в таких, где всегда застелено чистое бельё и имеется исправный душ.

Быстро выяснилось, что разыскиваемые «Jimmy» и «S» явно не хотели, чтобы их отыскали, и предпринимали для этого определённые меры. Указанные на конвертах обратные адреса никуда не вели — таких домов и улиц попросту не существовало. Однако штемпели свидетельствовали о том, что письма попадали в почтовую систему всего из четырёх почтовых ящиков. Разумно было предположить, что человек, намеревающийся сохранить своё инкогнито, будет опускать письма в почтовые ящики, расположенные отнюдь не рядом с домом, но в данном случае все почтовые ящики находились на территории округа Ричмонд, одного из самых малонаселённых и депрессивных на территории штата Вирджиния. Округ Ричмонд находился на удалении около 150 км к юго-востоку от округа Арлингтон и имел площадь менее 500 кв. км, а по числу жителей он уступал Арлингтону примерно в 30 раз.

Неужели два разных человека независимо друг от друга приезжали в такую глухомань для того, чтобы бросить в почтовый ящик письма любовнице? Такое предположение казалось совершенно невероятным — так могли вести себя какие-нибудь шпионы Коминтерна, но не женатые джентльмены, скрывающие свой адюльтер от любимых жён. Те люди, кто опускали письма в почтовые ящики в округе Ричмонд, должны были там жить!

Эта догадка представлялась весьма вероятной, и она довольно скоро получила косвенное подтверждение. Детективы, обходившие отели Вашингтона, буквально в течение суток отыскали три адреса, где Мэри Бейкер появлялась в обществе симпатичного мужчины в возрасте 30—35 лет. Все встречи происходили в выходные дни и происходили в период с конца октября 1929 года по первую половину марта 1930 года. Номера снимались на три часа, и цель поселения парочки особых вопросов персонала не вызывала.

Но самое главное заключалось в том, что персонал гостиниц видел не только друга Мэри Бейкер, но и его автомобиль, который специальный работник отгонял от входа в отель на парковку. Список паркуемых автомобилей нигде не вёлся — эта бюрократия никому не была нужна — но перегонявшие машины работники имели фотографическую память, выработке которой способствовала специфика их труда. Во всех трёх гостиницах детективам рассказали о том, что парочка приезжала в автомашине мужчины — это был «ford A», имевшей корпус тёмно-синего цвета и номерной знак, выданный в штате Вирджиния. Это деталь представлялась очень важной — автомобиль Мэри Бейкер имел номер, выданный в округе Колумбия.

Кроме того, округ Ричмонд — тот самый, где любовники опускали свои письма в почтовые ящики — также находился в Вирджинии. И эта деталь косвенно свидетельствовала о том, что следствие идёт по верному следу. Ведь если рассуждать гипотетически, то не следовало отвергать вероятность того, что любовник мог проживать на территории иных штатов, расположенных поблизости от Вашингтона, например, Мэриленда, Делавэра, Пенсильвании или Западной Вирджинии. Но нет — этот парень, вернее, даже оба! — проживали именно в Вирджинии.

Примерно так выглядела ситуация по состоянию на конец 14 апреля 1930 года. Следствие считало, что взяло верный след, и продвигалось по нему, разумеется, не забывая рассказывать о собственных успехах всем, кто был готов слушать и повторять бодрые рапорты на страницах газет и в радиоэфире. Упоминание радиоэфира в данном контексте представляет собой вовсе не красивый лексический оборот и не означает попытку автора изобразить некую многозначительность — нет! — это именно то понятие, которое следует воспринимать буквально.

Чуть ниже приведён список 50 (!) самых популярных длинноволновых радиостанций, покрывавших в 1930 году своим вещанием не только Северную Америку, но и всё западное полушарие. Открывает список станция в Торонто, в Канаде, остальные 49 точек вещания находились на территории США.

После 14 апреля все эти станции стали давать в эфир либо новости, связанные с расследованием убийства Мэри Бейкер, либо комментарии к этим новостям. Информационная «движуха» вокруг пока что нераскрытого преступления нарастала с каждым днём.

Между тем на подходе были важные события. Нет, не так! На подходе были ОЧЕНЬ важные события…

Следующий день — речь идёт о 15 апреля 1930 года — оказался богат на всевозможные новости. Утром внимание пишущей и говорящей в микрофоны братии было приковано к городку Оак-Гроув (Oak Grove), где в 11 часов началось отпевание Мэри Бейкер. Службу проводил её отец — преподобный Томас Бейкер (Thomas F. Baker), присутствовали многочисленные родственники и коллеги убитой по работе в Военно-морском министерстве. Присутствовали на похоронах и Ольга Скиннер и Милдред Сперри.

После окончания церемонии они сели в один автомобиль и… в дом на Бич-стрит не вернулись. В Лайон-Парк дежурила толпа журналистов, намеревавшихся поговорить с соседками убитой женщины, но сделать это оказалось невозможно. Вечером того же дня репортёры сообщили прокурору Глозу, что важнейшие свидетельницы не появляются по месту проживания. А располагает ли следствие информацией о месте их пребывания? Глоз этого не знал, в чём простодушно и признался репортёрам, после чего позвонил шерифу и распорядился как можно скорее разыскать Скиннер и Сперри.

Вот уж воистину, нечем было детективам заняться! Теперь им пришлось озаботиться розыском свидетелей, которые потому и сбежали от репортёров, что место их проживания разболтал главный следователь, так и не научившийся на четвёртом году своей работы окружным прокурором держать язык за зубами…

Между тем шериф Филдс в те самые часы 15 апреля, когда прокурор Глоз вёл малоосмысленные беседы с журналистами, занимался намного более важным делом. Около 15 часов дежурному сотруднику его ведомства позвонила некая женщина, работавшая на Арлингтонской экспериментальной ферме, и заявила, что хотела бы сообщить информацию, возможно, имеющую значение для следствия, но категорически настаивает на том, чтобы её имя и фамилия не разглашались. Если шериф может дать такую гарантию, то она продолжит разговор, если нет — то положит телефонную трубку.

Дежурный перевёл звонок на Говарда Филдса, и шериф гарантировал, что имя и фамилия информатора будут известны только ему и он не назовёт их ни одному репортёру. Этого джентльменского обещания оказалось достаточно, и женщина поинтересовалась: найдены ли ключи от автомашины Мэри Бейкер? Шериф ответил отрицательно, ключей действительно не оказалось ни в машине, ни возле трупа убитой. Звонившая сообщила, что по её мнению, она знает, где находятся эти ключи, по крайней мере, некоторые из них, и готова указать это место.

Шериф, взял с собой всех относительно свободных в ту минуту подчинённых, прыгнул в автомашину и отправился на встречу с женщиной. Всего в поездку отправилось шесть человек, включая самого Филдса. В условленном месте у ворот на ферму их встретила звонившая женщина, которая повела группу вглубь территории. На удалении около 130—150 метров от ворот женщина указала на возделанный участок, на котором с интервалом 3—4 метра на удалении около 5 метров от грунтовой дороги лежали ключи. Лежали они по одному, их общее число составляло 9 штук. Выглядело это так, словно кто-то шёл по дороге, направляясь вглубь фермы, снимал ключи с кольца и выбрасывал. Причём не особенно напрягался, ведь понятно же, что при желании металлический ключ можно было забросить куда дальше!

Люди шерифа собрали ключи. Никто в точности не знал, сколько именно ключей должно было быть в исчезнувшей связке Мэри Бейкер, но по всем прикидкам получалось, что найдены именно они. Поскольку Мэри носила с собой ключи от дома, в котором проживала, от дома отца в Оак-Гроув, от автомашины, от рабочего стола и сейфа.

Находка в глубине Арлингтонской экспериментальной фермы заставляла «законников» совершенно иначе проложить предполагаемый путь убийцы после оставления им автомашины жертвы у южной оконечности дороги. Поскольку его затем видели у моста «Хайвей-бридж», казалось, что именно туда он и направился, но теперь стало ясно, что преступник двигался по намного более заковыристому маршруту. Покинув автомобиль, он сначала отправился на север, в направлении «Ворот Шеридана», возле которых был спрятан труп убитой женщины, потом повернул направо, углубился на территорию фермы, выбросил там ключи, не поленившись предварительно расцепить связку, и только после этого отправился к мосту. Добраться туда он мог разными путями, что хорошо видно из приведённой в тексте карты местности, но суммарная длина пройденного убийцей пути никак не могла быть менее 3,7 км, а реально, по-видимому, значительно более.

Этот вывод заставлял «передвинуть» время совершения убийства на ещё более ранний час, нежели предполагалось до того.

Но этот вывод был не единственным. Теперь, когда с маршрутом отхода преступника появилась некоторая определённость, имело смысл ещё раз осмотреть местность, сделав необходимую поправку на движение убийцы по территории фермы. Шериф приказал подчинённым осмотреть территорию вдоль грунтовой дороги, по которой убийца должен был двигаться, и буквально через четверть часа Гарри Вудьярд (Harry Woodyard), сотрудник службы шерифа, работавший в окружной тюрьме, обнаружил носовой платок с синей каймой и скомканный клочок жёлтой бумаги.

После того, как найденную бумажку аккуратно расправили, выяснилось, что это счёт на оплату приёма у гинеколога, выписанный на имя Мэри Бейкер. После этого все сомнения в точности сделанных ранее выводов отпали — убийца действительно прошёл этой дорогой, выбрасывая некоторые мелкие вещи, принадлежавшие жертве. Остаётся добавить, что впоследствии найденные ключи и носовой платок с синей каймой были опознаны как принадлежавшие Мэри.

Остаётся добавить, что прокурор Глоз несколько раз подступал к шерифу с вопросами о личности информатора, сообщившего о находке ключей, но Филдс сдержал обещание и имя позвонившей работницы не назвал. Более того, он долгое время утверждал, будто информация поступила от мужчины, и лишь по прошествии года уточнил, что в действительности находку сделала женщина. Шериф не позволил прокурору попиариться на этой истории, и в последующие дни Глоз весьма кратко и косноязычно рассказывал репортёрам о сделанных 15 апреля находках. Впрочем, важных событий в те дни происходило очень много, поэтому никто не обратил внимание на лаконичность объяснений главного следователя по данному вопросу.

Вечером 15 апреля произошло ещё одно событие, казавшееся поначалу чрезвычайно важным для последующего хода расследования. Патрульный 3-го участка столичной полиции Блок обратил внимание на сравнительно молодого мужчину, усаживавшегося в автомашину рядом с пересечением 22-й стрит Нордвест и Р-стрит. Лицо мужчины покрывали немного поджившие, но хорошо заметные царапины, а на светло-серой куртке были заметны следы, походившие на кровавые брызги. Блок заговорил с мужчиной, попросил показать водительское удостоверение, которое оказалось выдано на имя некоего Эрла Клинтона Шаттлворта (Earl Clinton Shuttleworth) в городе Силвер-Спринг, штат Мэриленд. Город этот находился к северу от Вашингтона и имел со столицей страны общую границу, так что его можно было назвать пригородом. В принципе, не было ничего необычного в том, что житель Силвер-Спринг оставил свою автомашину в северной части Вашингтона, а теперь решил её забрать, но патрульный Блок посчитал необходимым доставить мужчину в участок и передать в руки детективам. Пусть они потолкуют!

Мужчина имел в руках саквояж, с которым и прибыл в полицейский участок. Когда саквояж открыли, то в нём, помимо вполне невинных вещей вроде бритвенных принадлежностей и одеколона, оказалась белая мужская рубашка со следами крови. И окровавленный галстук.

Шаттлворт, объясняя происхождение крови, заявил, что 12 апреля попал в дорожно-транспортное происшествие, упал головой в кусты и получил многочисленные порезы, царапины и ушибы. Пятна на рубашке, галстуке и куртке — это его кровь, но никакого криминала в их происхождении нет.

Услышанное детективов не удовлетворило. Они посчитали очень подозрительной близость дат 11 и 12 апреля, то есть времени убийства Мэри Бейкер и попадания Шаттлворта в ДТП. Один из детективов, проводивших допрос задержанного, не удержался от того, чтобы рассказать репортёрам, дежурившим в участке в ожидании криминальных новостей, о возможном разоблачении в ближайшие часы убийцы Мэри Бейкер.

Новость тут же пошла в радиоэфир. В этом месте нельзя не сообщить о том, что 3-й полицейский участок, где разворачивались описываемые события, был хорошо известен тогда всей Америке. Именно на его территории и с его сотрудниками оказалась связана скандальная история расследования в сентябре — октябре предыдущего года убийства [или самоубийства — это как посмотреть] Вирджинии МакФерсон. Эта криминальная драма уже упоминалась в этом очерке, в той его части, где рассказывалось о жизненном пути и профессиональных заслугах инспектора Шелби и лейтенанта Келли [напомню, этой криминальной драме посвящён мой очерк «1929 год. Кто убил Вирджинию МакФерсон?»]. Так вот бдительный и наблюдательный патрульный Блок, задержавший Эрла Шаттлворта, также отметился в расследовании обстоятельств смерти Вирджинии МакФерсон. И тоже, разумеется, продемонстрировал бдительность и наблюдательность… Правда, в отличие от своего приятеля Роберта Аллена, он вовремя отказался от собственных разоблачительных показаний и сохранил место в полиции.

Бедолагу Шаттлворта оставили на ночь в полиции, а его автомобиль перегнали на полицейскую стоянку, где без долгих проволочек и церемоний, связанных с оформлением ордера, осмотрели. Детективы питали надежду обнаружить в машине пропавшие вещи убитой женщины, а также иные ценные улики вроде пистолета, патронов, следов крови… Однако ничего, что хоть как-то можно было связать с трагическими событиями 11 апреля, найти не удалось.

А уже утром пришли ответы на запросы, связанные с дорожно-транспортным происшествием и обращением Шаттлворта в больницу. Выяснилось, что утром 12 апреля его действительно ударила автомашина, водитель которой оказал Эрлу первую помощь и доставил в больницу. Инцидент, не повлёкший, к счастью, тяжёлых последствий, попал в сводку происшествий дорожной полиции, то есть Шаттлворт, рассказывая о нём, ничего не выдумывал. После непродолжительного обмена мнениями, полицейские склонились к мысли о необходимости освободить мужчину из-под стражи. Его попросили не покидать Силвер-Спринг в течение ближайшей недели без уведомления местного полицейского подразделения, после чего выпустили на свободу.

Информация о том, что с задержанного накануне Эрла Шаттлворта сняты подозрения и он отпущен домой, была сообщена репортёрам. О чём газеты немедленно и оповестили своих читателей. Таким образом сенсация, неожиданно начавшаяся вечером 15 апреля, лопнула как мыльный пузырь уже к полудню следующего дня.

Нельзя не упомянуть и о том, что вечером 15 апреля произошло ещё одно примечательное событие, имевшее непосредственное отношение к расследованию убийства Мэри Бейкер. Томас Бейкер, отец Мэри, обратился к одному из сотрудников ONI, проводившему ранее его опрос и оставившему контактный телефон, с весьма необычным сообщением. Преподобный рассказал контрразведчику о том, что Мэри несколько раз жаловалась на преследования со стороны некоего коллеги-мужчины, крайне навязчивого и неприятного человека, пытавшегося склонить её к интимной близости. Бейкер настаивал на том, что ему неизвестны имя и фамилия этого мужчины, но найти его, по-видимому, труда не составит, поскольку Мэри работала преимущественно в женском коллективе.

Представлялось очевидным, что на самом деле Мэри не вела подобных разговоров с отцом и Томас Бейкер в своём телефонном заявлении, мягко говоря, лукавил. Преподобный ранее встречался как с сотрудниками ONI, проводившими расследование в Военно-морском министерстве, так и с детективами службы шерифа округа Арлингтон, более того, он даже встречался с прокурором Глозом, но никому прежде не сообщал о преследованиях дочери по месту работы. Осведомлённость в этом весьма деликатном вопросе появилась у Томаса Бейкера лишь 15 апреля, то есть после похорон дочери и встречи с её коллегами из Военно-морского министерства. Кто-то из них рассказал преподобному нечто такое, что побудило того поднять телефонную трубку и сделать соответствующее заявление сотруднику военно-морской разведки. При этом сам информатор не пожелал связаться с представителем ONI напрямую, более того, он попросил преподобного никогда не ссылаться на него…

Почему этот человек решил действовать через Томаса Бейкера? Ответов могло быть несколько. Самый очевидный заключался в том, что этот человек опасался за своё собственное положение на работе и допускал возможность мести того лица, кто преследовал Мэри Бейкер. Но право на существование имело также объяснение иного рода — рассказ о домогательствах неизвестного мужчины-коллеги выдуман от начала до конца, и его истинной целью является сведение неких личных счётов. Многие доносчики делают клеветнические заявления именно с этой целью.

Сотрудники военно-морской разведки приняли заявление Томаса Бейкера в работу и в течение нескольких последующих дней уверенно идентифицировали того человека, который вёл себя с Мэри неподобающим образом. Этим малопочтенным гражданином оказался Джозеф Мэйс (J. B. Mays), начальник Отдела аэронавтики, женатый мужчина, являвшийся отцом троих детей. В ходе допроса он признал домогательства в отношении Мэри Бейкер, хотя и настаивал на том, что его поведение стало следствием провокационного заигрывания самой Мэри.

Эта вполне ожидаемая отговорка вряд ли могла обмануть сотрудников разведки, абсолютное большинство сексуальных преступников, да и вообще распущенных в сексуальном отношении мужчин, для объяснения своего неподобающего поведения ссылаются на якобы провокативное поведение пострадавших. Однако в данном случае имело значение не этические оценки поведения распоясавшегося командира-мачо, а совершение вечером 11 апреля вполне конкретного преступного деяния. Сотрудники контрразведки быстро проверили alibi Мэйса и удостоверились в том, что последний никак не мог быть убийцей Мэри Бейкер. В то самое время, когда на Военной дороге совершалось преступление, Мэйс в обществе любимой супруги объезжал мебельные салоны, обсуждая возможность приобретения в кредит спального гарнитура. Эту пару видели и запомнили работники трёх мебельных магазинов, а потому alibi Мэйса можно было считать вполне надёжным.

Надо сказать, что начальник отдела подкинул допрашивавшим его сотрудникам разведки довольно неожиданную мысль, связанную с возможным супружеством Мэри Бейкер. По словам Мэйса, во время одного из последних конфликтных разговоров с ним Мэри пригрозила, что расскажет о его приставаниях мужу, и вот тогда ему [то есть Мэйсу] сильно не поздоровится. Эта угроза поначалу не произвела на последнего особенного впечатления, поскольку он знал, что Мэри фамилии не меняла и замуж, соответственно, не выходила. Он стал высмеивать эту неудачную выдумку, но Бейкер в ответ предложила ему поразмыслить над тем, что ей незачем менять фамилию в том случае, если фамилия мужа совпадала с её. И добавила, что её муж военнослужащий, сержант, и имеет полное право обратиться к Военно-морскому министру с жалобой на нарушение Мэйсом устава. И после подобного обращения Мэйс вряд ли останется на воинской службе. Женщина была в ту минуту очень убедительна, и Мэйс отчасти поверил в то, что она могла тайно выйти замуж за человека с фамилией Бейкер. В конце концов, муж и жена могут быть однофамильцами и до брака!

Сотрудники ONI ничего не знали о замужестве Мэри Бейкер. Ничего об этом не знали её подруги, соседки и коллеги. Однако возможность тайного брака отвергать без проверки не следовало, и сотрудники военной разведки потратили некоторое время на отработку этого направления. Был составлен список всех сержантов Бейкеров, проходивших в начале 1930 года службу во всех видах вооружённых сил. Один из них, кстати, служил в том же самом здании Военно-морского министерства, куда приходила на работу Мэри. Именно с этого сержанта и начались допросы однофамильцев.

Все они отвергали не только возможное бракосочетание с Мэри, но и само знакомство. Проведению проверки помогло то обстоятельство, что общее количество сержантов Бейкеров, проходивших службу в Вашингтоне и его окрестностях, оказалось сравнительно невелико — всего четыре человека. В конечном итоге бракосочетание Мэри подтвердить так и не удалось, «законники» пришли к выводу, что её рассказ о муже, который может явиться на приём к Военно-морскому министру, является мистификацией, призванной урезонить не в меру активного начальника и тем самым оградить женщину от домогательств со стороны последнего.

На следующий день газета «Washington Times», уделявшая расследованию убийства Мэри Бейкер много места на своих страницах, не без помпы сообщила читателям, что ранее исчезнувшие Милдред Сперри и Ольга Скиннер обнаружены. Обе уехали на жительство в город Фредериксбург (Fredericksburg), штат Вирджиния, удалённый от Лайон-Парка на 85 км. Прокурор Глоз потребовал от обеих женщин, чтобы они немедленно возвратились в арендованный дом на Бич-стрит и не уклонялись от допросов, что прозвучало, конечно же, очень странно. Как женщины могли уклоняться от допросов, ежели ежедневно они ездили на работу в Военно-морское министерство и, строго говоря, вообще не скрывались?

Женщины, разумеется, подчинились требованию окружного прокурора и утром 17 апреля возвратились в дом №217 по Бич-стрит, где их радостно встретила толпа зевак и репортёров, дневавшая и ночевавшая поблизости. О какой-либо приватности можно было позабыть, журналисты и рядовые обыватели заглядывали в окна, названивали по телефону, подсовывали записки под двери и досаждали самыми неожиданными и нелепыми способами. Любое появление Скиннер или Сперри на улице сопровождалось шквалом вопросов, за ними следом неотступно ходила пара дюжин зевак, желавших… да Бог знает, чего именно эти люди желали! Наверное, они сами толком не понимали, на что тратят время.

Движуху вокруг Милдред Сперри и Ольги Скиннер сложно назвать хоть немного осмысленной, а между тем в тот же самый день 16 апреля произошло по-настоящему интересное и совсем неоднозначное событие. В тот день в службу шерифа округа Арлингтон обратился некий Уилльям Дэвис (William Davies), водитель автобуса, рассказавший о необычном пассажире, которого ему довелось подвезти вечером 11 апреля [то есть в день убийства Мэри Бейкер]. Довольно протяжённый маршрут Дэвиса пролегал по территории округа Арлингтон таким образом, что широкой дугой охватывал Форт-Майер, Арлингтонское мемориальное кладбище и экспериментальную ферму, приближался к мосту «Хайвей-бридж», а затем резко сворачивал на юг к городу Александрия. Если посмотреть на карту местности, приведённую в тексте, то можно заметить, что автобус как бы описывал большую дугу вокруг упомянутых объектов.

Примерно в 21:05 Дэвис увидел мужчину, голосовавшего в поисках попутки на обочине дороги под названием «Columbia pike». Дорога эта пролегала южнее Арлингтонского мемориального кладбища и экспериментальной фермы, рядом с ней располагалось негритянское гетто Куин-сити, уже упоминавшееся в настоящем очерке. В тот момент Дэвис уже проехал Куин-сити и приближался к мосту «Хайвей-бридж». Увидев голосовавшегося, водитель остановил автобус и подобрал его. Это был белый сравнительно молодой человек — лет 30 или около того — появление которого в таком месте в такое время следовало признать необычным. Это был район преимущественно негритянский, и белые в тёмное время суток здесь не гуляли.

Дэвис простодушно сообщил об этом неизвестному мужчине, и тот поспешил объяснить, какая же нелёгкая занесла его в арлингтонские буераки. Он не без юмора рассказал, что купил на автобусном вокзале билет до Александрии — там ему нужно было сесть на поезд — но во время поездки он ошибся и вышел из автобуса раньше времени — в восточном Арлингтоне. Куин-сити — это как раз часть восточного Арлингтона. Так неожиданно для себя он оказался на ночь глядя в негритянском гетто — это, конечно же, было не очень страшно, но неприятно. Непонятно, как бы он оттуда выбирался, но появился автобус Дэвиса и спас его.

Мужчина оказался не лишён чувства юмора, подшучивал над самим собой и чернокожей публикой и в целом производил очень располагающее впечатление. Он даже показал Дэвису автобусный билет до Александрии, хотя водитель этого не требовал и не ставил под сомнение услышанное. Непринуждённо болтая, они доехали до Александрии — это заняло приблизительно четверть часа — где и распрощались. Как будто бы ничего опасного или подозрительного в этой встрече не было, но узнав об убийстве Мэри Бейкер, Уилльям Дэвис стал думать. И подумав несколько дней, решил рассказать о необычном пассажире людям шерифа.

Выслушав его, люди шерифа задумались тоже. Настораживали существенные детали, сообщённые водителем автобуса. Прежде всего описание внешности странного пассажира, которое отлично соответствовало описанию человека, разговаривавшего с Чарльзом Квартермаусом и Алонзо Ллойдом у моста «Хайвей-бридж». Совпадала даже такая мелочь, как тёмно-коричневый плащ бед пояса! Дэвис взял в автобус голосовавшего мужчину на удалении всего 400 метров от моста «Хайвей-бридж». Мог ли человек, продавший Квартермаусу жакет и часики Мэри Бейкер, отойти от моста на несколько сот метров и сесть в автобус Дэвиса?

Представлялась любопытной и другая необычная деталь — отсутствие багажа у человека, который якобы направлялся на железнодорожную станцию, чтобы сесть в поезд. Вообще-то, люди так не путешествуют! Даже минимальный мужской багаж для поездки на один-два дня предполагал в те годы наличие чистого полотенца, чистой пары белья, бритвенных принадлежностей, мыла, зубного порошка и щётки. И это при том, что презервативы, одеколон и полдюжины носовых платков джентльмен мог не брать с собой в короткую поездку. Конечно же, все перечисленные вещи можно считать мелкими, но по карманам их не рассуёшь, а потому джентльмену нужен хотя бы маленький саквояжик.

Ещё один нюанс, наводивший на определённые размышления, был связан с головным убором таинственного пассажира. Точнее, с его отсутствием. Гардероб приличного человека не мог считаться законченным без головного убора — шляпы, кепки, форменной фуражки. Человек, продававший жакет и часы Квартермаусу, почему-то держал головной убор под мышкой левой руки, а пассажир автобуса вообще не имел головного убора. В обоих случаях окружающие не видели головного убора незнакомца. Почему? Для этого, скорее всего, существовала некая весомая причина. То, что продавец вещей Мэри Бейкер у моста и пассажир автобуса Дэвиса имели непокрытые головы, также служило косвенным свидетельством того, что в обоих случаях свидетели видели одного и того же человека.

Конечно, существовали и кое-какие противоречия, дававшие повод усомниться в истинности такого предположения. Квартермаус и Ллойд утверждали, что их встреча с незнакомцем произошла в 22 часа или несколько ранее, а водитель автобуса Дэвис называл точное время 21:05. С этого момента таинственный пассажир только отдалялся от моста «Хайвей-бридж», поскольку автобус двигался на юг, в Александрию. Кроме того, незнакомец из автобуса не имел при себе бумажного пакета, в котором должны были лежать жакет и часики. Это противоречие казалось на первый взгляд довольно серьёзным, однако шериф Филдс нашёл ему объяснение. По мнению шерифа, Квартермаус и Ллойд не имели часов и при оценке времени попросту ошиблись на час. Да-да, вот так просто… В действительности продавец подошёл к ним несколько раньше 21 часа, примерно в 20:45. За 10—15 минут он договорился с Квартермаусом о продаже вещей и примерно в 21 час уже ушёл прочь от моста в сторону негритянских кварталов Куин-сити. Навстречу ему попался автобус, управляемый Уилльямом Дэвисом, неизвестный «голоснул» и… поехал в Александрию. А вот управлявший автобусом Дэвис знал точное время, поскольку часы находились у него перед глазами на приборной доске, кроме того, хронометраж маршрута был ему известен с высокой точностью.

По этой причине шериф посчитал, что показания Дэвиса не только заслуживают внимания и доверия, но и являются более точными, нежели всё то, о чём говорили Квартермаус и Ллойд. И привязку ко времени, сообщённую Дэвисом, ставить под сомнение не следует. Данный вывод отодвигал время совершения преступления к 20 часам или даже ранее. Таким образом, если считать, что в 17:50 Мэри Бейкер несомненно находилась в своём автомобиле на пересечении B и 17-й стрит, а в 20 часов убийца уже покинул место совершения преступления с вещами жертвы, интервал времени, в течение которого последовала расправа, ограничивался всего-то двумя часами. Что тут сказать — очень даже неплохой результат.

То, что последовало далее, достойно большого кинематографа. И это не метафора, не шутка и не авторское преувеличение — события 18 апреля оказались воистину поразительны! Причём развивались они по двум направлениям, не связанным между собой, и оба направления стали очень важны для последующего движения следствия.

Прежде всего, столичные детективы задумались о возможном расширении района поиска. Если Мэри Бейкер встречалась с интимным другом в Вашингтоне, то что могло помешать подобным встречам в Балтиморе? Это был крупный город с числом жителей более 800 тысяч человек [в столице страны, городе Вашингтоне, тогда проживало чуть более 480 тысяч], причём расстояние между Балтимором и Вашингтоном при проезде автомобилем составляло 60 км. Идея расширить зону поиска на Балтимор оказалась чрезвычайно продуктивной, едва только детективы из Вашингтона в сопровождении балтиморских коллег стали ходить по тамошним отелям и демонстрировать фотографии Мэри Бейкер, начались опознания. И причём какие!

В третьем по счёту отеле полицейским не только заявили об опознании Мэри Бейкер, но и сообщили номера автомобилей, на которых приезжала как сама Мэри, так и сопровождавшие её лица. Оказалось, что в субботу 22 марта весёлая компания из четырёх человек — две женщины и двое мужчин! — поселилась в отеле, зарегистрировавшись как муж, жена, дочь и друг семьи. Эта легенда не обманула работников гостиницы, которые поняли, что имеют дело с компанией, намеревающейся весело провести несколько часов, и именно поэтому номера автомобилей были зафиксированы. Причина такой предусмотрительности диктовалась житейским опытом — весёлые оргии в гостиницах часто заканчиваются разного рода эксцессами вроде разбитой посуды, повреждённой мебели, залитыми кровью постельными принадлежностями и прочим, кроме того, нельзя было исключать и брутального криминала. Всё это побуждает работников отелей внимательнее следить за шумными компаниями, потенциально сулящими неприятности, и переписать номера их автомашин с целью последующих розысков весельчаков — это разумная мера.

В общем, работники отеля сообщили полицейским как номера машин, на которых приехали две весёлых парочки, так и описания внешности мужчин. Один из них — тот, что был помоложе — отзывался на имя Мервин, ко второму все обращались как к «Джусу» (Juice). Это сокращение происходило, возможно, от имени Джулиус (Julius) или Джастин (Justin), но кроме того, подобное обращение вообще могло не указывать на имя, а выражать почтение [в американском просторечии той поры прозвище «Джус» обозначало человека уважаемого и влиятельного]. Кроме того, обращение «Джус» рождало обоснованную аналогию с именем «Джимми», которым подписывал письма один из любовников Мэри Бейкер.

Номерные знаки обеих машин, на которых 22 марта приехали две весёлых пары, были выданы в Вирджинии. Именно поэтому детективы сообщили их дорожной полиции этого штата. В течение буквально получаса были получены справки, из которых следовало, что автомобили принадлежат Мервину Сиссону (Mervin Sisson) и Джулиану Галлахеру (Julian Gallagher), проживавшим в городке Варшава (Warsaw) на территории округа Ричмонд. На то, что след взят верно, косвенно указывала связь обоих мужчин с округом Ричмонд — тем самым, из которого приходили любовные письма Мэри Бейкер.

Никто не сомневался в том, что в ближайшие часы должен будет последовать прорыв в расследовании. Лейтенант Келли и его шеф инспектор Шелби решили немедленно выехать в Варшаву для задержания Сиссона и Галлахера и последующего их допроса. Прокурор Глоз также бросил все дела и изъявил желание лично присутствовать в эпицентре событий. Ну, в самом деле, о невиданном успехе он впоследствии мог бы рассказывать весь остаток жизни…

Связавшись со службой шерифа округа Ричмонд, Глоз навёл кое-какие справки, попросил установить местонахождение Сиссона и Галлахера, но подчеркнул, что их задержание производить не следует. Прокурор, в частности, выяснил, что подозреваемые работают в фирме «David B. Taylor Co.», производящей и торгующей кое-какими инструментами для ремонта, а также лаками и красками. Это была довольно крупная фирма, распространившая свою деятельность на штаты Восточного побережья США, её головной офис находился в городе Балтиморе, штат Мэриленд, а Галлахер руководил отделением в округе Ричмонд, штат Вирджиния. Сиссон являлся разъездным торговцем, эдаким коммивояжёром, катавшимся как по Вирджинии, так и по соседним штатам с образцами продукции, предлагаемой к реализации. Галлахер и Сиссон, насколько можно было судить по рассказам соседей, отлично ладили и считались друзьями. Галлахер проживал вне пределов Варшавы — его дом находится в лесу на удалении приблизительно 3,5 км от городской черты. Вообще же, Варшаву следовало называть городом весьма условно, в этом поселении проживало всего-то 400 человек, хотя оно считалось и считается ныне административным центром округа. Расстояние между Варшавой и Арлингтоном составляло 160 км, так что поездка туда, задержание подозреваемых, их допрос и возвращение грозили затянуться.