Бесплатный фрагмент - Артём. Давление на реальность

Глава 1. Сварка и тишина

Электрод упал на бетонный пол и покатился, оставляя за собой пунктирную линию окалины, будто кто-то невидимый чертил мелом дорожку в никуда. Артем смотрел, как он уползает под верстак, и даже не дернулся поднять. Руки висели плетьми. В груди — вакуум.

Цех номер четыре. Промзона Парнас. Восьмой час утра, а уже хочется лечь прямо здесь, на стружку, и закрыть глаза.

Сварщиком он работал второй месяц. Без разряда, без опыта, без нормальных человеческих условий. Просто дали маску, держак и сказали: «Вари, чтоб держалось. Остальное не твоя забота». За это платили тридцать пять тысяч. Из них двадцать уходило на микрозайм, восемь — на комнату в коммуналке на проспекте Просвещения, остальное — на доширак, хлеб, дешевый сыр и пару пачек «Morion» в неделю.

Микрозайм — это отдельная песня.

Он остался от родителей. Два года назад, когда Артему только стукнуло восемнадцать, они разбились на трассе под Тосно. «Фольксваген» отца вмяло в грузовик так, что пришлось вырезать их из салона гидравликой. Хоронить было не на что. Квартира — ипотечная, ее забрал банк. Родственники помогли сколько могли, но основную сумму, которую родители должны были микрофинансовой конторе, пришлось отдавать ему.

Он даже не знал, что они брали эти деньги. Наверное, хотели закрыть какие-то свои дыры. Или просто жили не по средствам, как многие. Теперь это стало его дырами.

За два года проценты сожрали всё. Тридцать тысяч превратились в пятьдесят. Коллекторы звонили каждый день. Не орали, не угрожали — это в кино так. Эти были вежливые, интеллигентные, суки. Сначала спрашивали про самочувствие, интересовались, не случилось ли чего. А потом так, между делом, обещали приехать познакомиться лично. Артем представлял это знакомство и каждый раз думал: «Ну и хуй с ним. Пусть приезжают. Может, хоть что-то произойдет».

Потому что внутри уже два года ничего не происходило.

Сны перестали сниться в ту самую ночь, когда он увидел на стоянке ГИБДД останки отцовской машины. Просто выключили рубильник. Провал в черноту — и сразу сигнал будильника. Ни картинок, ни звуков, ни ощущений. Восемь часов комы, из которой выныриваешь еще более разбитым, чем когда ложился.

Врачи говорили: посттравматический синдром, адаптация, время лечит. Время не лечило. Время просто текло, как вода в унитазе, и смывало остатки того, кем он был раньше.

Он сходил к психиатру. Бесплатно не брали, пришлось платить. Полторы тысячи за сорок пять минут разговора с теткой в очках, от которой пахло валерьянкой и старостью. Она записывала что-то в блокнот, кивала и давала советы.

— Артем, попробуйте вести дневник благодарности. Каждый вечер записывайте три хороших события, которые случились за день. Это перепрограммирует мозг на позитивное мышление.

Он послушно записывал. Первый день: «Купил хлеб, не отравился, коллектор не дозвонился». Второй день: «Дал взаймы до зарплаты, начальник не орал, сварка не убила током». К концу недели он понял, что позитивное мышление — это для людей, у которых есть будущее. У него будущего не было. Было только настоящее, похожее на серую бетономешалку, которая медленно перемалывала его в пыль.

Через месяц он перестал ходить. Смысла не было. Психиатр не лечила душу, она просто делала вид, что ей не всё равно. Артем предпочитал честность. Ему было насрать на себя — и другим пусть будет насрать, без соплей.

Прошел еще месяц.

Тоска стала привычкой, как курение натощак. Он перестал ждать, что однажды проснется другим. Перестал ждать, что выспится. Перестал ждать вообще чего бы то ни было.

И в эту ночь случилось то, чего быть не могло.

Ему приснился сон.

Это было не похоже на воспоминания, которые иногда всплывали в голове днем. Это было пространство. Абсолютно серое, как цех, где он работал, но без стен, без потолка, без пола. Просто бесконечная серая пустота, в которой он стоял, чувствуя под ногами что-то твердое, хотя глаза говорили, что там ничего нет.

Впервые за два года в груди не давило. Не болело. Не ныло. Пустота снаружи встретилась с пустотой внутри, и на секунду ему показалось, что так и должно быть. Что это и есть норма. — Хочешь повеселиться?

Голос раздался сзади. Спокойный, ровный, без эмоций. Как у кассира в супермаркете, когда тот спрашивает про скидочную карту.

Артем обернулся.

Человек стоял в пяти метрах. Обычный мужик, каких тысячи в метро: куртка-бомбер, джинсы, небритость, усталые глаза. Но лицо… лицо плыло. Оно оставалось обычным, но черты будто перетекали друг в друга, менялись местами, и от этого хотелось отвернуться, но нельзя было. Глаза смотрели прямо в душу. Не сканировали, не оценивали — просто смотрели, принимая к сведению всё, что видели.

Артем знал, что это сон. Сознание работало четко, как электронный прибор. Он помнил, кто он, где он, что с ним случилось. Но при этом понимал, что тело спит в комнате на Просвещения, а это — другое измерение. И, наверное, именно от этого понимания, от полной потери страха (потому что чего бояться тому, кто уже всё потерял?), он открыл рот и сказал:

— Да.

Человек кивнул. Чуть улыбнулся — так, что дрогнули только уголки губ. И растворился. Не исчез, не ушел — именно растворился, как кусок сахара в горячем чае, оставляя после себя легкое марево.

Серая пустота вздрогнула, пошла рябью, и…

…зазвенел будильник.

Артем открыл глаза.

Потолок в разводах. Желтые пятна от протечек, черные точки плесени в углу. За окном — серый питерский рассвет, тяжелый, как свинцовая плита. Телефон на тумбочке мигал пропущенным. Коллекторы работают даже ночью.

Ему двадцать лет. Сирота. Должник. Сварщик без опыта.

Он сел, потер лицо ладонями. Вспомнить сон? А был ли сон? В голове пусто, как обычно. Только смутное ощущение, что он на что-то согласился. На что-то важное. Но на что — хоть убей, не вспомнить.

Руки сами нашарили пачку «Morion», зажигалку. Он закурил прямо в комнате, выпуская дым в форточку. Взгляд упал на старые джинсы, брошенные на стуле. Из кармана торчала квитанция микрозайма — розовая бумажка с суммой, от которой сводило зубы.

Пятьдесят две тысячи триста рублей.

Плюс проценты за следующий месяц.

Плюс пени за просрочку.

Плюс вежливое сообщение от коллектора: «Артем, доброе утро! Напоминаем, что сегодня крайний срок оплаты. Ждем вас в личном кабинете. Если не получится — наш сотрудник Иван будет ждать вас у подъезда в 20:00 для личной беседы. Хорошего дня!»

Он сунул телефон в карман, натянул робу, сунул ноги в берцы.

Выходя из подъезда, он машинально полез за сигаретой — и замер. Рука остановилась на полпути к пачке. Курить не хотелось. Впервые за два года ему не нужен был утренний удар никотина, чтобы запустить организм. Он просто шел и смотрел под ноги, пока не споткнулся о трещину в асфальте.

Трещина светилась.

Слабо, едва заметно, будто в бетон зарыли светлячка. Тонкая полоска фосфорного света уходила вглубь, к асфальту, и терялась под слоем грязи.

Артем моргнул.

Свечение исчезло. Обычная трещина, обычный питерский тротуар, обычное утро обычного неудачника.

Он перешагнул и пошел дальше. К метро. К цеху. К электродам и маске. К коллектору Ивану, который придет вечером.

Только в спине поселился холодок. Как будто кто-то смотрел из той самой трещины. И улыбался.

— — Глава 2. Двойник

Домой он приполз без пятнадцати девять. Ноги гудели так, будто он весь день не варил металл, а месил ногами бетон. Спина ныла ровной, тупой болью, к которой он уже привык, как привыкают к шуму поездов, если живёшь у метро.

Подъезд встретил запахом кошачьей мочи и жареной картошки. Лифт не работал — сломался ещё в прошлый вторник, и табличку «Не работает» кто-то уже успел разрисовать корявым маркером, добавив букву «х» в начало.

Шестой этаж. Три пролёта. Обычно он считал ступеньки, чтобы отвлечься, но сегодня мысли путались. Коллектор Иван должен был ждать у подъезда в двадцать ноль-ноль. Артём специально задержался в цеху, перекурил с мужиками, потом ещё полчаса просто сидел на лавочке у проходной, глядя, как темнеет небо.

Иван не пришёл.

В кармане тихо лежал телефон, молчал, не вибрировал, не подавал признаков жизни. Артём проверил — сеть есть, баланс не ноль. Значит, просто не звонят. И это было страннее любой угрозы. Потому что когда коллекторы молчат — они готовят что-то особенное. Что-то, после чего розовая квитанция покажется цветочками.

В комнате было холодно. Батареи в коммуналке топили по расписанию, и к девяти вечера они уже начинали остывать, отдавая последнее тепло сырым стенам. Артём стянул робу, бросил её в угол. Включил чайник — просто чтобы слышать хоть какой-то звук, кроме собственного дыхания и редких шагов соседей за стеной.

На тумбочке лежали часы. Дешёвый пластик, купленный в переходе за пятьсот рублей. Они показывали двадцать один-ноль-три.

Время шло. Иван не шёл.

Артём сел на кровать, упёрся локтями в колени и уставился в пол. В голове было пусто и звонко, как в только что построенном доме без мебели. Он ждал. Чего — он и сам не знал. Может быть, стука в дверь. Может быть, взрыва. Может быть, просто хотелось, чтобы этот день закончился и наступил следующий — такой же серый, но хотя бы без ожидания.

В двадцать один-сорок пять он сдался.

Нашарил в ящике тумбочки блистер. Снотворное. Врач выписывала ещё полгода назад, но он почти не пил — таблетки не помогали, только делали утро ещё более ватным. Сегодня было плевать.

Он выдавил две штуки, запил тёплой водой из-под крана, лёг прямо в футболке и джинсах, накрылся старым пледом с катышками.

Потолок. Пятна. Тишина.

Провал пришёл быстро — без предупреждения, без полуночных мыслей, без попыток устроиться поудобнее. Просто щелчок — и ничего.

— —

Холод пришёл первым.

Ледяной ветер ударил в лицо, рванул ворот футболки, забрался под рёбра. Артём дёрнулся, открыл глаза и чуть не закричал.

Он стоял на улице. Босиком. В одной футболке и джинсах.

Вокруг — ночь. Чёрное небо, в котором не видно ни звёзд, ни просветов. Фонари горели тускло, сквозь слой грязи, будто их не мыли никогда. Дом, из которого он только что вышел (вывалился? выпал? выдернулся?), возвышался справа — всё те же облупленные стены, всё те же тёмные окна, в которых никто не жил или жил, но не включал свет.

Артём выдохнул пар. Холодно было так, что зубы свело. Он поднял ногу, посмотрел на ступню — грязную, в царапинах, с синими прожилками вен. Под пальцами — ледяной асфальт, колкий, как наждачка.

«Наверное, заснул по дороге на работу».

Мысль пришла откуда-то извне, готовая, упакованная в логику. Он вспомнил, что бывало такое с мужиками в цеху — один уснул в маршрутке и проехал до кольца. Другой вообще отключился в раздевалке и проспал до утра.

Наверное, он вышел из дома, пошёл к метро, а ноги сами принесли… куда? Он огляделся. Вот его дом. Значит, он не ушёл далеко. Просто сделал круг и вернулся обратно. Снотворное, мать его, шутки шутит.

Он развернулся и пошёл в сторону промзоны. Ноги ступали по асфальту, оставляя влажные следы. Было тихо. Подозрительно тихо.

Метро «Проспект Просвещения» он прошёл за десять минут. Станция была закрыта, решётка опущена, внутри — ни огонька. Редкие машины стояли на парковке, припорошённые ночной влагой. Но ни одной не проехало мимо. Вообще ни одной.

Он пошёл дальше. Проспект Энгельса, поворот на Суздальский. Пусто. Ни прохожих, ни бомжей, ни собак. Даже светофоры работали вхолостую, переключаясь с красного на зелёный для несуществующих машин.

Спустя пару километров, когда лёгкие уже начали гореть от холодного воздуха, Артём остановился. Что-то было не так. Совсем не так.

Он оглянулся назад — улица уходила в темноту, пустая, как декорация. Впереди — тоже пустота. Тишина стояла такая, что закладывало уши. Ни лая собак, ни гула заводов, ни далёких звуков поездов, которые обычно слышны даже ночью.

— Может, все на работе? — вслух сказал он, и голос прозвучал глухо, будто он говорил в подушку.

Ответа не было. Конечно, не было.

Краем глаза он заметил движение. Дёрнулся — нет, показалось. Просто витрина. Продуктовый магазин на углу, закрытый, тёмный. Но над входом горели электронные часы. Красные цифры, яркие, как угли.

03:17.

Артём смотрел на них и не мог понять, что его смущает. Три часа ночи. Ну да, ночь. Он же проснулся посреди ночи, вышел на улицу, побрёл непонятно куда. Всё логично.

Логично.

Кроме одного.

Он снова посмотрел на дом, из которого вывалился. До него было метров пятьсот, но он всё ещё видел очертания, тёмный прямоугольник на фоне чуть более светлого неба.

Три часа ночи. Снотворное. Две таблетки.

Как он оказался на улице, если пришёл домой в девять, разделся и лёг? Дверь он точно закрыл. Проверил перед тем, как лечь. Замок щёлкнул, он помнил этот звук.

В груди шевельнулся холодок. Тот самый, из трещины в асфальте. Он развернулся и быстро, почти бегом, пошёл обратно. Ноги уже не чувствовали холода — их колотила мелкая дрожь, но не от мороза.

Подъездная дверь была приоткрыта. Он толкнул её плечом, влетел в темноту. Лестница. Шестой этаж. Три пролёта. Он не считал ступеньки, просто летел, хватаясь за перила, сдирая ладони о ржавчину.

Коридор. Дверь. Его дверь.

Закрыта.

Он нашарил в кармане ключи — они были там, холодные, металлические. Руки тряслись так, что он с третьего раза попал в скважину. Щелчок.

Комната встретила его тем же холодом, той же тишиной. Чайник на столе, брошенная роба в углу, раскрытый блистер на тумбочке.

И кровать.

В кровати кто-то лежал.

Артём замер, вцепившись в дверной косяк. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, часто и больно.

Человек лежал на спине, лицом к потолку. Руки вдоль тела. Накрыт пледом с катышками. Дышал — грудь медленно поднималась и опускалась.

Артём сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Свет из коридора падал на кровать, выхватывая из темноты знакомые черты.

Свои черты.

Это был он.

Такой же острый нос, такие же тёмные круги под глазами, такая же небритость, такая же футболка. Тот, кто лежал в кровати, был точной его копией. Спящей копией, с чуть приоткрытым ртом, с расслабленными веками, с руками, которые иногда дёргались, будто во сне он что-то переживал.

Артём смотрел на себя со стороны и чувствовал, как реальность трещит по швам.

В голове билась одна-единственная мысль, глупая, неуместная, но почему-то самая страшная: «Кто из нас спит, а кто — проснулся?»

Человек в кровати вздохнул во сне.

И в этот момент Артём понял, что за спиной у него кто-то стоит.

Человек в кровати вздохнул во сне.

И в этот момент Артём понял, что за спиной у него кто-то стоит.

Привет! Отличный сюжетный поворот с приставкой — добавляет абсурда и в то же время усиливает жуть. Ловите третью главу!

— —

Глава 3. Что можно делать во снах?

Артём обернулся так резко, что хрустнуло в шее.

Коридор был пуст. Только тусклая лампочка мигала в конце, выбивая нервную дробь. Никого. Ни тени, ни звука шагов, ни даже сквозняка, который мог бы объяснить это липкое чувство между лопаток.

— Боже, — выдохнул он одними губами. — Я уже испугался.

Голос прозвучал сипло, чужо. Он медленно повернулся обратно к кровати. Тот, второй, всё так же лежал, размеренно дыша, не подозревая, что его копия стоит в двух метрах и смотрит на собственное спящее тело.

Артём сделал шаг к кровати. Потом ещё один. Протянул руку — сам не зная зачем. Может, хотел дотронуться, проверить, настоящий ли? Может, хотел разбудить?

Рука уже почти коснулась плеча спящего, когда мир вокруг взорвался.

Рывок. Удар. Темнота.

— —

Он сел в кровати так резко, что ударился головой о спинку. В глазах поплыли оранжевые круги, лёгкие раздирал вдох, будто он вынырнул из глубокой воды.

Комната. Знакомая, своя. Потолок в пятнах. Плед с катышками. Телефон на тумбочке, часы на руке.

Артём схватил телефон, трясущимися пальцами разблокировал. 03:47. Та же ночь. То же утро. Та же чертовщина.

Он поднял глаза и замер.

Перед кроватью, там, где секунду назад стоял он сам, сейчас колыхалась тьма. Не просто темнота — субстанция. Чёрная, густая, как выхлопной газ, она висела в воздухе, медленно вращаясь, вытягиваясь к потолку призрачными щупальцами.

Артём не дышал.

Дымка смотрела на него. У неё не было глаз, но он чувствовал взгляд — тяжёлый, спокойный, изучающий. Так смотрят на муравья, который вдруг заговорил.

А потом дымка пошла рябью, истончилась и растаяла, втянувшись в щель между плинтусом и полом. Будто её и не было.

Тишина.

Артём сидел, вцепившись в одеяло, и смотрел на пустой пол. Сердце колотилось где-то в ушах. Разум лихорадочно перебирал варианты: галлюцинация, последствия снотворного, недосып, стресс, сонный паралич, всё сразу.

Он осторожно опустил ноги на пол. Холодный, обычный, бетонный пол. Провёл рукой по плинтусу — ничего. Щель как щель, пыльная, с комками грязи.

Спать.

Он посмотрел на кровать и понял: нет. Ни за что. Он не ляжет в эту кровать до рассвета, даже если рухнет от усталости прямо здесь, на этом холодном полу.

Он включил свет. Все лампы, какие были: верхний, настольную, даже переноску, которую использовал, когда чинил проводку. Комната залилась жёлтым, безжалостным светом, в котором не спрятаться никакой дымке.

Сел на стул, упёрся спиной в стену, достал сигарету. Руки всё ещё тряслись.

За окном медленно, нехотя занимался рассвет.

— —

Цех встретил его привычным грохотом и запахом окалины. Артём взял в руки электрод, и это было почти успокоением — железо, ток, шов, который надо вести ровно. Здесь всё было просто и понятно. Включил — выключил. Приварил — отбил шлак.

Мысли о ночном возвращались рывками, но он отгонял их, как надоедливых мух. Потом разберусь. Сначала смена.

К концу дня он устал настолько, что почти забыл о страхе. Почти. Но когда в раздевалке, переодеваясь, случайно увидел себя в зеркало — мелькнула мысль: «А вдруг тот, второй, тоже сейчас смотрит на меня оттуда?»

Мысль он затолкал поглубже и пошёл домой.

Всё как обычно: метро, толпа, лица, которые не запоминаются, эскалатор, ветер в тоннеле, холодный воздух улицы. Коммуналка. Комната. Чайник. Тишина.

На тумбочке лежал блистер.

Артём взял его, повертел в пальцах. Две таблетки, которые он не допил вчера. Или допил? Он точно помнил, что выдавил две. Или одну? Память плыла, как та дымка.

Он усмехнулся. Глупо. Всё это глупо. Ну приснится же такое — двойник, дымка, собственное тело в кровати. С перепою, с недосыпу, с этой дурацкой жизни.

— Это просто сон, — сказал он вслух, чтобы закрепить. — Сон. Не более.

Выдавил таблетку, запил водой. Лёг, глядя в потолок.

«Если это повторится, — подумал он на грани засыпания, — я сделаю что-нибудь другое. Пойду гулять. Проверю. Докопаюсь».

Провал.

— —

Холод.

Он стоял босиком на асфальте перед своим домом. Те же грязные фонари, то же чёрное небо, те же цифры на часах магазина — 03:11.

Артём выдохнул. Спокойно. Он же сам хотел проверить. Вот она, проверка.

Он поднял ногу, пошевелил пальцами. Холодно. Реально, по-настоящему холодно. Будто он стоит здесь физически, а не спит в тёплой кровати. Но он знал, что спит. Он же только что лёг. Принял таблетку. Закрыл глаза.

Значит, это сон.

— Точно, — прошептал он, и пар вырвался изо рта. — Это всего лишь сон. Просто сон.

Стоп.

Сон?

Он замер, переваривая мысль.

Если это сон, то здесь всё не по-настоящему. И ничего не считается. И можно делать что угодно, потому что утром это исчезнет. Растворится. Как та дымка.

— Ура! — вырвалось у него.

Он подпрыгнул на месте, прямо босиком по ледяному асфальту. Холодно, плевать! Это сон! Значит, можно! Можно всё, что нельзя в реальности!

— Ура! — крикнул он громче, запрокинув голову к чёрному небу.

Тишина проглотила крик, даже эха не родила. Но Артёму было плевать. Он прыгал, разбрызгивая грязь, чувствуя себя впервые за два года почти живым. Свободным. Хотя бы во сне.

Прыжок. Ещё один. Ещё.

Нога зацепилась за что-то, он потерял равновесие, взмахнул руками и всей массой рухнул вперёд, прямо в витрину магазина электроники, мимо которого проходил каждое утро.

Звук бьющегося стекла был оглушительным. Оно посыпалось градом, усыпало асфальт блестящими осколками, в которых отражались тусклые фонари. Артём влетел внутрь, пропахал плечом по стойке и замер, лёжа на куче стекла, грязи и собственных ругательств.

— Твою мать… — просипел он, поднимаясь.

Рука болела. Порезал? Он посмотрел — царапина, но крови нет. Во сне, наверное, не бывает крови. Или бывает?

Вокруг, в свете уличных фонарей, тускло поблёскивали витрины с техникой. Телефоны, ноутбуки, телевизоры. И коробки. Много ярких коробок с игровыми приставками. Они стояли ровными рядами, нетронутые, манящие.

Артём сглотнул.

Он никогда не играл в приставки. В детстве родители не покупали — дорого. Потом стало не до того. А потом родителей не стало, и появились долги, и стало вообще не до чего.

Он протянул руку, взял одну коробку. Тяжёлая. Красивая. На картинке — мужик с арбалетом и робот-динозавр.

— Во сне она никому не нужна, — сказал он тихо. — А я хотя бы узнаю, каково это.

Он сунул приставку под мышку, перелез через осколки и вышел на улицу. Ноги понесли его обратно к дому сами.

Дверь, лестница, комната. В кровати снова лежал он — спящий, безмятежный.

Артём поставил коробку на стол, сел на стул и принялся распаковывать. Подключил к старому телевизору, который достался от соседа, умершего год назад. Воткнул в розетку. Экран засветился.

Он играл всю ночь.

Пальцы привыкали к джойстику, глаза слепли от ярких цветов, в ушах гремели выстрелы и крики монстров. Иногда он поднимал голову и смотрел на себя в кровати — спит, не шевелится. Потом снова втыкал в экран.

Впервые за долгое время он не думал о долгах, о коллекторах, о серости, которая засасывает. Он просто играл. Как ребёнок. Как будто жизнь могла быть другой.

А когда за окном начало сереть, он почувствовал знакомый рывок. Провал. Темнота.

— —

Утренний свет резанул по глазам. Артём дёрнулся, сел, тяжело дыша.

Рука автоматически потянулась к телефону. Потом замерла.

На столе, там, где он её оставил, стояла приставка.

Коробка, провода, джойстик, диск с роботами и мужиком. Всё на месте. Реальное, плотное, осязаемое. Он протянул руку, тронул пластик. Холодный. Настоящий.

— Как… — голос сорвался.

По комнате, от стены к стене, медленно, лениво, развивалась чёрная дымка. Она вилась вокруг люстры, стелилась по полу, касалась ножек стула и таяла в углах.

Артём смотрел на неё, и в голове билась только одна мысль:

«Если приставка из сна стала настоящей… То что ещё может стать настоящим? И кто тот второй, который всё это время спит в моей кровати?»

— — Глава 4. Сегодня десять, завтра двадцать

Приставка не исчезла.

Она стояла на столе, тускло поблескивая пластиком в сером утреннем свете. Коробка, провода, джойстик — всё на месте, всё настоящее, всё тяжелое и осязаемое. Артём протянул руку и тронул пальцем кнопку включения. Холодная. Не нагрелась за ночь, не растаяла, не превратилась обратно в сон.

— Неужели она осталась после сна? — прошептал он одними губами.

Голос прозвучал сипло, будто он не разговаривал неделю. В горле пересохло. Он сглотнул, провел ладонью по коробке, пощупал край, надавил ногтем — пластик поддавался, гнулся, царапался. Самый обычный пластик. Самой обычной приставки, которую он украл из разбитой витрины.

Из сна.

Мысли путались, натыкались друг на друга, разбегались тараканами. Как это возможно? Если приставка из сна стала реальной, значит ли это, что тот мир — не просто сон? Значит ли это, что он не спит, а перемещается? Или что его сны материализуются? Или что он сходит с ума и сейчас сидит в палате, обмотанный простыней, а вокруг санитары с уколами?

— Дурак ты, Артем, — сказал он себе тихо. — Приставку спер. Из сна. Головой подумал?

Ответить он не успел.

Из динамика телефона брызнуло — резко, противно, на одной ноте. Будильник. 07:00. Работа.

Артём подскочил, будто ошпаренный. Метнулся к розетке, выдернул приставку из сети, сунул коробку под кровать, закинул туда же старый плед, задвинул тапками. Сердце колотилось где-то в горле. Зачем он это прячет? От кого? От соседей? От коллектора Ивана, который так и не пришел? От самого себя?

Руки сами нашарили робу, ноги влезли в берцы. Он вылетел из комнаты, даже не умывшись, даже не выкурив утреннюю сигарету. Только на лестнице понял — забыл блистер со снотворным. Ну и ладно. Может, сегодня он не захочет спать. Может, сегодня он вообще не ляжет.

Он бежал к метро, срезая путь через дворы, перепрыгивая через лужи, расталкивая плечами редких прохожих. И только когда проспект раскрылся перед ним широкой серой лентой, он увидел это.

Витрина магазина электроники была разбита.

Не просто треснута, не просто скол — именно разбита. Огромная дыра в стекле, осколки на асфальте, которые уже начали сгребать в кучи дворники. Внутри, за пустым проемом, виднелись стойки с техникой. Ровные ряды коробок. И одна пустота там, где вчера ночью стояла приставка.

Артём замер посреди тротуара. Люди обтекали его, как вода обтекает камень, кто-то толкнул, кто-то выругался, но он не слышал.

Он смотрел на разбитую витрину и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Медленно, тяжело, будто огромный кран поднимает многотонный груз.

Значит, он не спал.

Значит, он действительно был там. Разбил стекло. Взял приставку. Принес домой. И все это — реальность.

Тогда что происходит ночью? И почему он просыпается в кровати, если гуляет по улицам?

Ответов не было. Был только холодный ветер, серое небо и разбитая витрина, в которой отражался он сам — испуганный, растерянный, с трясущимися руками.

— Артем, блин, — выдохнул он и побежал дальше. На работу. В цех. В спасительную обыденность, где ничего не происходит.

— —

В цехе номер четыре было шумно, дымно и привычно. Электроды шипели, металл плавился, мужики перекрикивались через грохот вентиляции. Артём встал к своему столу, надел маску, взял держак.

Руки делали работу сами. Пальцы помнили, куда вести шов, глаза сами находили стыки, мозг отключился и ушел в свободное плавание. Он варил и думал. Вернее, не думал — прокручивал в голове одно и то же: витрина, приставка, дымка, двойник, сон, реальность.

В обед, когда он сидел в раздевалке и жевал резиновый бутерброд с сыром, телефон завибрировал.

На экране высветилось: «Маша».

Он сглотнул, отложил бутерброд, провел пальцем по экрану. Маша. Единственный человек, с которым он еще разговаривал за последние два года. Не потому что хотел — просто она звонила сама. Раз в неделю, иногда реже. Спрашивала, как дела. Рассказывала о своих. Не лезла в душу, не жалела, не пыталась спасать. Просто была рядом. Единственный лучик света в его бетономешалке.

— Алло, — сказал он в трубку.

— Привет, пропащий, — голос у Маши был теплый, чуть хрипловатый, с вечной ноткой усталости. Она работала медсестрой в детской больнице, и усталость стала ее вторым именем. — Как ты там? Не загнулся еще?

Артём хотел рассказать. Честно. Вывалить все: про дымку, про двойника, про приставку из сна, про разбитую витрину, которая оказалась реальной. Хотел спросить: «Маш, я схожу с ума? Или это правда происходит?»

Но вместо этого он услышал свой голос:

— Да как обычно. Работа, дом, сон. А ты как?

Она не заслужила этого. Не заслужила его проблем, его шизы, его черной дымки, которая ползает по комнате. Она была нормальной. Живой. С лучиками света в глазах, которые иногда мелькали даже на фотках в соцсетях. Ей не место в его болоте.

— Нормально, — вздохнула Маша. — Смена через день, дети болеют, начальство бесит. Все как у людей. Слушай, может, встретимся на выходных? Посидим где-нибудь, проветримся? А то ты совсем диким станешь в своем цеху.

— Посмотрим, — ответил Артём. — Надо смены поменять. Я перезвоню.

— Обычные твои отмазки, — беззлобно сказала она. — Ладно, давай. Береги себя.

— Ты тоже.

Он нажал отбой и уставился в стену. Соврал. Опять. Как всегда.

В кармане, рядом с телефоном, лежала розовая квитанция микрозайма. Пятьдесят две тысячи триста рублей. Коллекторы молчали второй день. Это пугало сильнее, чем дымка.

— —

Домой он вернулся затемно. Упал на кровать, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок. Пятна, трещины, черные точки плесени. Все как всегда.

Приставка лежала под кроватью. Он зачем-то достал ее, поставил на стол, просто смотрел. Потом убрал обратно.

Спать не хотелось. Но организм требовал — глаза слипались, мышцы ныли, голова гудела. Он взял блистер, выдавил одну таблетку. Покрутил в пальцах. Потом вторую. Запил теплой водой.

Лег. Закрыл глаза.

«Если это сон, — подумал он на грани, — то что я могу в нем сделать?»

Провал.

— —

Холод. Босые ноги на асфальте. Фонари. Тишина.

Он стоял перед своим домом. Часы на магазине показывали 03:07. Луна тускло светила сквозь облака, выхватывая из темноты облупленные стены, грязные окна, черные провалы подворотен.

Артём посмотрел на свои руки. Провел ладонями по лицу. Щетина кололась. Холодно.

— Итак, — сказал он вслух. — Я здесь. Снова.

Он огляделся. Пустая улица, ни души, ни машины. Тишина, вакуумная, мертвая.

— Если это мой сон, — медленно произнес он, пробуя мысль на вкус, — значит ли это, что я тут бог?

Слово прозвучало глупо. Громко. Неуместно.

Но если подумать… Если это его сон, его мир, его правила — то почему он должен подчиняться гравитации? Почему он должен ходить пешком, как в реальности, если здесь можно все?

— Взлететь, — сказал он.

Ничего не произошло.

Он топтался на месте, сжимал кулаки, напрягался, даже зажмурился — ноги как стояли на асфальте, так и стояли.

— Да ладно, — выдохнул он. — Ну же. Взлететь!

Ноль.

Артём открыл глаза, посмотрел на свои ступни. Грязные, в цыпках, с синими прожилками вен. Обычные человеческие ноги, которые умеют только ходить и бегать. И падать.

— Наверное, это как в осознанных снах, — пробормотал он, вспоминая статьи, которые когда-то читал в интернете. — Надо научиться. Пробовать. Тренироваться.

Он закрыл глаза, представил, что становится легче, что воздух держит его, что он отрывается от земли. Шаг в сторону — мысленно. Еще шаг. Представил, что тело — воздушный шар, наполненный гелием.

Прыгнул.

Нет.

Еще раз.

Нет.

Еще.

И еще.

Он прыгал, как ненормальный, посреди пустой улицы, босиком по ледяному асфальту, и ничего не получалось. Ноги предательски возвращались на землю, притянутые гравитацией, которая, видимо, работала даже в его личном аду.

Час. Два. Три.

Он сбил ноги в кровь, замерз так, что зубы выбивали дробь, но не сдавался. Потому что впервые за два года у него появилась цель. Крошечная, глупая, детская — взлететь. Хотя бы на сантиметр. Хотя бы оторваться от этого проклятого асфальта, который прирос к пяткам, как долги.

И под утро, когда небо уже начало сереть, когда силы почти кончились, а вера в себя истаяла, как дымка на рассвете, это случилось.

Он прыгнул — и не упал сразу.

Он завис.

На секунду. На миг. На выдох.

Ноги оторвались от асфальта сантиметров на десять. Воздух стал плотным, упругим, он держал его, как вода держит пловца. Артём раскинул руки, пытаясь удержать равновесие, и простоял так целую вечность — целых три секунды.

Потом гравитация дернула его вниз, он шлепнулся на асфальт, больно ударившись копчиком, и рассмеялся.

Впервые за два года.

Он сидел посреди пустой улицы, в луже, босиком, с разбитыми ногами, и смеялся. Громко, в голос, запрокинув голову к сереющему небу.

— Получилось, — шептал он между приступами смеха. — Получилось, блин!

Десять сантиметров.

Всего десять сантиметров над землей.

Но он сделал это.

А потом пришел рассвет. Рывок. Темнота.

— —

Он открыл глаза в своей кровати. Потолок в пятнах. Плед с катышками. Телефон на тумбочке. Обычное утро обычного неудачника.

Но на лице — улыбка.

Первая за два года.

Она была кривая, неуклюжая, непривычная, будто мышцы забыли, как это делается. Но она была.

Артём лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как губы сами растягиваются в стороны, а в груди вместо привычного вакуума — тепло. Крошечное, с десять сантиметров, но тепло.

— Десять сантиметров, — сказал он вслух. — Завтра будет двадцать.

В углу комнаты колыхнулась черная дымка. Артём покосился на нее, но страха не было. Просто еще одна странность в списке странностей.

Он встал, подошел к окну, распахнул форточку. Холодный воздух ударил в лицо, разогнал остатки сна. Внизу, на улице, люди спешили по делам, машины стояли в пробках, дворник сгребал в кучи листву.

Обычное утро.

Но он улыбался.

Из-под кровати виднелся край коробки с приставкой. Артём посмотрел на нее, потом на дымку, которая лениво вилась под потолком.

— Ну что, — сказал он тихо, обращаясь то ли к ней, то ли к себе. — Посмотрим, что ты такое. Посмотрим, что я такое.

Дымка не ответила. Она просто таяла в утреннем свете, оставляя после себя легкое марево и вопросов больше, чем ответов.

Но Артём впервые за долгое время знал одно: сегодня ночью он снова попробует взлететь.

Глава 5. Тьма

Цех номер четыре гудел, как улей, в который засунули динамит. Сварка, грохот, мат, лязг металла — обычная симфония промзоны. Но сегодня в этой симфонии появилась новая нота.

Артём улыбался.

Не просто кривил губы в привычной усталой гримасе — именно улыбался, широко, по-дурацки, во все тридцать два зуба, половина из которых давно требовала лечения. Мужики косились, переглядывались, но молчали. Ненормальный он и есть ненормальный. Сирота, должник, сварщик без разряда. Мало ли что у него в голове.

Электрод ложился в шов ровно, чешуйка к чешуйке, будто сама судьба вела руку. Артём работал и думал о ночи. О десяти сантиметрах. О том, как воздух держал его, упругий и плотный, как матрас в дешёвом общежитии. О том, что сегодня он поднимется выше.

К обеду он перевыполнил норму. Бригадир, мужик с красным лицом и вечно злым взглядом, подошёл, посмотрел на гору готовых деталей, почесал затылок.

— Ты чего, Артём? — спросил он подозрительно. — Сдурел? Премии всё равно не будет.

— Знаю, — ответил Артём. — Я так, для себя.

Бригадир посмотрел на него как на больного, махнул рукой и ушёл. А Артём в четыре часа, когда солнце уже начало клониться к закату, затушил электрод, снял маску и пошёл в раздевалку. Раньше на два часа. Впервые за два года.

По дороге домой он купил буханку хлеба, пачку сыра и подумал — может, взять чего покрепче? Но не взял. Снотворное было важнее. Снотворное было дверью.

В комнате было холодно, темно и тихо. Приставка лежала под кроватью, нетронутая со вчерашнего. Артём посмотрел на неё, хмыкнул и достал блистер.

Таблетка. Вода. Кровать. Потолок.

Закрыл глаза.

— —

Холод. Тишина. Фонари.

Он стоял перед подъездом, босой, в футболке и джинсах. Часы на магазине показывали 03:11. Луна висела над крышами, круглая, бледная, как лицо мертвеца.

Артём посмотрел на свои ноги. Холодно, но терпимо. Главное — не думать о реальности. Главное — верить, что здесь всё возможно.

Он закрыл глаза, представил, что становится легче пуха. Прыгнул.

Ничего.

Ещё раз.

Ничего.

Час. Два. Он прыгал, как кузнечик, по пустой улице, разбрызгивая грязь, сбивая пальцы в кровь. Десять сантиметров — максимум. Выше не шло. Воздух держал, но не пускал, будто невидимый потолок давил сверху.

К третьему часу Артём взмок, устал и плюнул на асфальт.

— Надоело, — сказал он вслух. — Давай чего-нибудь другое.

Он огляделся. Пустая улица, закрытые магазины, ни души. Взгляд упал на пустую бутылку из-под пива, валявшуюся у крыльца.

— А ну, иди сюда, — сказал Артём и вытянул руку, глядя на бутылку. — Лети.

Он представил, как бутылка поднимается в воздух, как плывёт к нему, слушаясь приказа. Напрягся, сжал кулак, даже зажмурился.

Ничего.

Он открыл глаза. Бутылка лежала на месте, тускло поблёскивая стеклом в свете фонаря.

— Не хочешь по-хорошему, — пробормотал Артём и шагнул к ней. Поднял, взвесил в руке. — Ладно. Попробуем иначе.

Он швырнул бутылку в воздух, высоко, под фонарь, и, когда она начала падать, вытянул руку и представил, что она висит. Замирает. Не падает.

И бутылка замерла.

Повисла в воздухе в метре от земли, чуть покачиваясь, будто её держала невидимая нить. Артём ахнул, дёрнулся, и бутылка рухнула вниз, разлетевшись осколками.

— Охренеть, — выдохнул он.

Сердце колотилось где-то в горле. Получилось! Не сразу, не с первой попытки, но получилось!

Он подобрал осколок, подбросил, поймал взглядом — осколок завис. Артём повёл рукой в сторону, и осколок послушно поплыл за движением, как привязанный.

— Да! — заорал он на всю улицу. — Да, твою мать!

Он играл, как ребёнок. Гонял осколки по воздуху, заставлял их кружиться, сталкиваться, падать и взлетать. Потом заметил обёртку от жвачки, заставил её танцевать вальс. Потом поднял в воздух целую кучу мусора — фантики, окурки, пыль — и закружил вокруг себя, словно маленький смерч.

Потом он подумал: «А могу ли я стрелять?»

Вытянул указательный палец, прицелился в фонарный столб. Представил, как из пальца вылетает заряд, как он бьёт в металл, высекая искры.

Ничего.

— Наверное, надо представить что-то конкретное, — пробормотал он.

Вспомнил компьютерные игры, которые видел в детстве у друзей. Файерболы. Шары энергии. Магия.

Он сосредоточился, собрал внутри воображаемый комок тепла, провёл его по руке к пальцу — и выдохнул.

Из пальца вылетела искра.

Крошечная, слабая, как от зажигалки. Она пролетела метр и погасла, не долетев до столба.

— Не фонтан, — усмехнулся Артём. — Но для начала сойдёт.

Он стрелял искрами до самого рассвета. В столбы, в стены, в небо. Иногда получалось ярче, иногда — еле тлеющие угольки. Но главное — получалось.

А когда небо начало сереть, он почувствовал знакомый рывок. Провал. Темнота.

— —

Телефон заорал ровно в семь утра.

Артём сел на кровати, потёр лицо. На губах всё ещё держалась улыбка. Ночной успех грел изнутри, как маленькая печка.

Телефон не замолкал. Не будильник — звонок. На экране высветился незнакомый номер, но Артём почему-то сразу понял, кто это.

— Да, — сказал он в трубку.

— Артём? — Голос был вежливый, ровный, без эмоций. — Доброе утро. Беспокоит Иван, коллекторская служба. Мы с вами не связывались несколько дней по техническим причинам, хотим обсудить ваш долг.

Артём молчал. Сердце стучало ровно. Страха не было. Вообще никакого. Странно.

— Артём, вы меня слышите?

— Слышу, — ответил он.

— Прекрасно. Я подъеду к вам сегодня в двадцать один час. Обсудим варианты погашения. Надеюсь на конструктивный диалог. Хорошего дня.

Короткие гудки.

Артём посмотрел на телефон. Розовая квитанция на тумбочке. Пятьдесят две тысячи триста рублей. Иван. Двадцать один час.

Он должен был бояться. Впадать в панику. Искать деньги, которых нет. Думать, куда бежать, где прятаться, как отмазываться.

Вместо этого он улыбнулся.

Посмотрел на блистер снотворного. На коробку с приставкой под кроватью. На чёрную дымку, которая лениво колыхалась в углу, будто ждала чего-то.

— Ну что ж, Иван, — сказал Артём тихо. — Давай встретимся.

— —

День пролетел как одна большая смена. Артём отработал ровно столько, сколько нужно, без рывков, без перевыполнения. Мысли были заняты другим.

В двадцать ноль-ноль он вошёл в свою комнату. Разделся. Сел на кровать. На тумбочке лежал блистер. За окном медленно темнело, фонари зажигались один за другим, выхватывая из темноты куски тротуара, скамейки, припаркованные машины.

Он ждал.

В двадцать пять минут девятого во дворе затормозила машина. Артём выглянул в окно. Чёрная «Лада», тонированная, не новая, но ухоженная. Из неё вышел мужчина в тёмной куртке, огляделся, поправил воротник и направился к подъезду.

Иван.

Артём смотрел, как он скрывается под козырьком. Сердце стучало ровно, спокойно. Как у человека, который знает, что будет дальше.

Он взял блистер, выдавил одну таблетку. Потом, подумав, вторую. Положил в рот, запил водой. Лёг на кровать, глядя в потолок.

Внизу хлопнула дверь подъезда. Шаги на лестнице. Первый этаж, второй, третий…

Артём закрыл глаза.

Провал.

— —

Холод. Тишина. Фонари.

Он стоял перед своим подъездом. Босой, в футболке, в джинсах. Часы на магазине показывали 20:58.

Дверь подъезда открылась.

Из неё вышел мужчина в тёмной куртке. Иван. Тот самый, который только что вошёл в подъезд в реальности. Здесь, во сне, он стоял на крыльце и оглядывался, будто что-то потерял.

Вокруг Артёма клубилась чёрная дымка. Она выходила из него самого — из пор, из пальцев, из глазниц, — густая, живая. Она стелилась по асфальту, поднималась к небу, обвивала фонарные столбы.

Иван обернулся и посмотрел прямо на него.

Глаза Ивана округлились. Он вытаращился на Артёма, потом перевёл взгляд на дымку, потом снова на Артёма. Челюсть медленно поползла вниз.

— Ни хрена себе, — выдохнул он. — Мужик, ты вообще монстр!

Артём нахмурился. О чём он?

— Это же… это же просто пушка! — Иван сделал шаг вперёд, обходя Артёма по кругу, разглядывая дымку, как ребёнок — новогоднюю ёлку. — Я думал, у меня костюм крутой — призрак, весь в чёрном, минимализм, хардкор. А ты… ты из себя эту хрень выпускаешь! Это что, парогенератор в штанах? Или вейп на максималках?

Артём молча смотрел на него, пытаясь понять, о чём вообще речь.

— Слушай, а дымка-то не воняет? — Иван принюхался. — Нет, норм. А как ты её контролируешь? Пульт в кармане? Или голосом? А на фотках будет видно? Мы просто обязаны сделать селфи!

Иван уже доставал телефон, щёлкая камерой направо и налево.

— Организаторы вообще красавчики в этом году, — тараторил он, снимая дымку на видео. — Весь район в тумане, как в фильме ужасов! А ты, кстати, где такую тушку оторвал? Костюм призрака, но не обычного, а будто он сам из тьмы состоит! Глаза настоящие! Ты линзы надевал или это фотошоп в реальности?

Артём молчал. В голове не укладывалось. Какой Хэллоуин? Какой костюм? Какие линзы?

— Ты чего молчишь? — Иван на секунду отвлёкся от телефона. — Стесняешься? Да ладно, тут все свои! Я вообще ради Хэллоуина сюда приехал, говорят, в этом районе каждый год движуха. Друзья уже подтянутся скоро, представляешь, как мы затусим? Ты с нами?

— Иван, — перебил Артём, всё ещё не понимая. — Какая дымка? Какой Хэллоуин?

Но через секунду он замолчал, потому что понял.

Он щёлкнул пальцами, даже не задумываясь — просто представил, и перед ним из пустоты соткалось зеркало. Гладкое, чёрное, будто из обсидиана.

В зеркале отражался не он.

Перед ним стояло абсолютно незнакомое существо. Артём всмотрелся и вдруг вспомнил того человека из своего первого сна. Того, с белыми глазами, что стоял в белом пространстве. Но в отличие от него, у этого глаза были не белыми.

Они были абсолютно чёрными.

Если сравнить с абсолютным ничто, с полной темнотой, которая забивается в углы и пугает больше любого крика, — то это и были его глаза. Без зрачков, без белков, без дна. Две бездны, в которые можно было провалиться навсегда.

Артём смотрел на своё отражение и молчал.

А из чёрных глазниц на него смотрела сама тьма.

Глава 5. Тьма

Цех номер четыре гудел, как улей, в который засунули динамит. Сварка, грохот, мат, лязг металла — обычная симфония промзоны. Но сегодня в этой симфонии появилась новая нота.

Артём улыбался.